Book: Естественное убийство. Подозреваемые



Татьяна Соломатина

Естественное убийство – 2

Подозреваемые

Купить книгу "Естественное убийство. Подозреваемые" Соломатина Татьяна

The people, places, and events in this book are, of course, fictions and fabrications.

John Steinbeck

Люди, места и события в этой книге, конечно же, мираж и выдумка.

Джон Стейнбек

Глава первая

– Прости, Сев. Нужна твоя помощь. Срочно…

Всеволод Алексеевич даже рад был Сениному звонку. Младший друг – это не только постоянная радость общения с тем, чьё восприятие жизни ещё не так цинично, но и отличный повод время от времени выплеснуть раздражение в бездонный колодец всепрощения искренне любящего тебя щенка.

– Ну, чего тебе надобно, собака?! – рявкнул Северный, окончательно скинув с себя образ умненького, всё понимающего дяденьки.

Не образ, конечно же. Таким он, Всеволод Алексеевич Северный, судебно-медицинский эксперт пятидесяти годов от роду, и был. Умным, всё понимающим дядькой. Просто ему внове были разговоры со взрослыми дочерьми любимых женщин. Он и так-то не в своей тарелке, чего с ним давненько не случалось, а тут ещё Сеня так грубо прерывает беседу. Первую беседу с дочерью любимой женщины!.. Не было у Северного до сих пор любимых женщин. И даже любовниц не было… В смысле – со взрослыми дочерьми. Нет, может, они и были у тех любовниц – дочери. Да только кто дочерьми любовниц интересуется?! Интересуются только дочерьми любимых женщин. Всеволоду Алексеевичу одного-единственного коротенького телефонного разговора с дочерью любимой женщины хватило, чтобы его солнечное сплетение вдруг затопило чем-то тёплым, вроде привязанности, а сердце наполнилось чем-то горячим… Любовью, что ли?.. Как он может любить ни разу не виденную им вполне уже великовозрастную особу? Как он может любить девочку, о которой ничего не знает? Только имя. Алина… Но то, что она дочь этой коварной бестолочи Алёны Дмитриевны Соловецкой, так резко, без предупреждения взявшей да и сорвавшейся в Калифорнию, давало девочке Алине огромную власть над Всеволодом Алексеевичем. Он внезапно так чётко это осознал и принял, что ничего другого, как разозлиться на ни в чём не повинного Соколова, ему не оставалось. Не сердиться же на Алёну и на её дочь Алину, в самом деле! И уж тем более не злиться же на себя самого… На себя-то за что? Он всё делал правильно. Или не всё? Если всё правильно, то почему она улетела? Если неправильно, то почему её дочь была с ним по телефону вежлива?

– Алёна на край земли унеслась устрицы жрать, а ты на мне зло срываешь? – обиделся Сеня в трубку.

– Никто на тебе зло не срывает, – солгал Северный. – Что там у тебя снова-здорово срочно?..

– Давай я лучше приеду!

– Соколов, когда ты говоришь «давай я лучше приеду!», то это, как правило, означает, что ты мне хочешь подсунуть какое-нибудь совершенно идиотское занятие. А я сейчас не в самом подходящем для идиотских занятий настроении. И к тому же что у нас сегодня, вторник? По вторникам я навещаю матушку.

– Сев, Маргариту Пименовну ты осчастливливаешь визитами не по графику, а по своему собственному желанию. Ну пожа-а-а-алуйста! Ну, можно я приеду? Ну, очень надо! И очень срочно, буквально на послепослезавтра! На кону моя репутация и репутация моего старшего сына! – заканючил Сеня.

– Репутация сопливого мальчишки? Хм… Ладно. Заезжай. Что может быть важнее репутации твоего старшего сына, в самом деле!

– А можно я его возьму с собой? – робко и вкрадчиво проблеял Сеня, пропустив мимо ушей иронию старшего друга.

– Можно. Если он обязуется стоять столбом в углу, молчать и дышать через раз и неглубоко.

– Он будет тише воды, ниже травы! Клянусь!

– Ты так и не снял с пуза крест, а с прикроватной тумбочки Библию? – усмехнулся Северный, но товарищ уже нажал отбой.

– Ну да, ну да… Что ещё так может скрасить вечер, как не визит сумасшедшего друга-гусара с восьмилетней к каждой бочке затычкой, – пробубнил Северный. Хотя недавно пообещал себе избавиться от привычки разговаривать с самим собой. Но Алёна, мерзавка, улетела не попрощавшись. Остаётся только надеяться, что у неё для этого были веские причины. Иначе он не простит… Что не простит? Не надо обманывать себя. Ей он простит всё. Всё, что она наделала, делает сейчас и даже то, что она наделает в их общем будущем!.. Размечтался, старый козёл. Не будет у тебя с ней никакого будущего. Тебе – полтинник. Ей – сороковка. У тебя на шее Рита Бензопила. У неё – взрослая дочь. Вы слишком долго были одиночками. Ничего не выйдет. Чтобы вышло, надо как Сеня. Жениться на пусть не слишком красивой, но зато надёжной. На такой, что не улетит в Калифорнию вот так, с кондачка, за здорово живёшь. На такой, что нарожает тебе подряд четверых детей. И жениться на такой надо не на закате, а хотя бы ближе к обеду. С другой стороны, кто сказал, что пятьдесят – это уже закат? Особенно учитывая то обстоятельство, что его, Северного, физическая форма такова, что любой тридцатилетний пацан позавидует. Не говоря уже о без пяти минут сорокалетних. Семён Петрович, вон, на двенадцать лет его моложе, а уже сердцебиение, одышка… Чёрт! Он же сейчас заявится сюда со своим старшим отпрыском! Сюда! В идеально выдраенную обитель старого холостяка, где всё на своих местах. Припрётся! С малолетним убийцей порядка! С особо опасным шалопаем-недомеркой! Со страшным носителем кретинского имени Дарий! Ну, какого этого самого Сеня не мог притащиться сюда – если ему вообще надо было так срочно сюда сегодня тащиться – с прекрасной девочкой Дашей, его следующим после Дария плодом чресел? Та хотя бы выглядит по-человечески и не носится оголтелым терьером, сметая всё на своём пути. Даша так благоговеет перед дядей Севой, что замерла бы за кухонной колонной немым изваянием, да так там и простояла весь папин с дядей разговор. Или пусть, пусть бы Сеня притащился с Георгиной. Георгише всего ничего – несколько месяцев от роду. А Соколов нынче, после совсем недавних событий, – почётный слингоносец. Так что была бы его плоть и кровь плотно к нему примотана и разве что навоняла бы. Так проветрить проще, чем из руин восстанавливать. В любом случае остаётся радоваться тому, что Сеня не приведёт в Севину обитель Георгия по прозвищу Жорыч – предпоследнего Семёновича. Тот вообще на всю голову долбанутый и ни стыда, ни слова «нет!» – не имеет. Георгия даже любящие мама с папой всё чаще называют не Жорычем, а Кошмар Кошмарычем. Господи, если они с Олесей родят пятого, то как его-то назовут? После Дариев с Дашами и Георгиев с Георгинами надо выдавать в мир нечто уж совсем неудобоваримое. Двойню. Кондуита и Швамбранию. Геркулеса и Лилипуту. Гаргантюа и Пантагрюэлину… В черепной коробке пятидесятилетнего интеллектуала всегда есть место для ментального мусора. И время для перебирания этого мусора. А как ещё не сойти с ума, если Алёна на другой стороне глобуса? Что ей там, в этой Калифорнии?.. Всё это выдумка, нет никакой Калифорнии, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще, последний город – это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана.[1]

Северный невесело усмехнулся, поднялся, наконец, из кресла и, подойдя к сплошному книжному стеллажу, достал труд Александра Дмитриевича Вентцеля«И. Ильф, Е. Петров. Двенадцать стульев. Золотой телёнок. Ю. К. Щеглов. Комментарии. Москва, «Панорама», 1995. Комментарии к комментариям, комментарии, примечания к комментариям, примечания к комментариям к комментариям и комментарии к примечаниям А. Д. Вентцеля».Лет пять назад он купил её в книжной лавке на Кузнецком Мосту. Просто потому, что знал, кто такой Александр Дмитриевич Вентцель. А ещё потому, что на обложке книги, изданной всего двухтысячным тиражом, был напечатан отзыв Александры Ильф:«Будучи «дочерью Ильфа и Петрова» или, во всяком случае, только Ильфа, я очень болезненно отношусь к стремлению некоторых авторов подогнать их творчество и их жизнь к своим идеям и тезисам. В комментариях А. Д. Вентцеля я чувствую себя тепло и уютно».

Всеволод Алексеевич, относясь к Ильфу и Петрову или, во всяком случае, к Ильфу, очень уважительно, не менее болезненно относился к стремлению некоторых авторов выискать блох в текстах «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка». Кроме того, математику и лингвисту-полиглоту Вентцелю доверял безоговорочно – и потому не раздумывая приобрёл книгу. И не раз уже прочтя её от корки до корки, каждый раз приятно удивлялся органичному сочетанию въедливой методичности аналитика и искренней любви филолога к исследуемому тексту, которого Александру Дмитриевичу, сыну известной русской писательницы И. Грековой – Елены Сергеевны Вентцель, – удалось добиться в этом воистину научном и поистине литературном труде. Не говоря уже об исторической его ценности.

Северный прилёг на софу и раскрыл книгу на случайной странице:

«Стр. 326: «Я старый профессор, бежавший из московской Чека». Для меня было неожиданностью, когда я прочёл в издании 1934 года: «Я старый профессор, бежавший изполуподваловмосковской Чека». Как замечательно! Вывернутый и сниженный антисоветский стереотип: «подвалы Чека» (и как это тогдашняя цензура допускала упоминание, хотя бы и высмеивающее, антисоветских стереотипов!). Но в последующие десятилетия цензура сделала своё дело: удалила соблазн и немного, в меру своих сил, ухудшила литературное качество текста».

Всеволод Алексеевич вздохнул. Ох, как давно он алкал неподцензурного издания «Золотого телёнка», выпущенного издательством имени Чехова, или хотя бы этого, упомянутого у Вентцеля, выпущенного в 1934 году. В общем, такого издания, где был первоначальный текст Ильфа и Петрова:«Вот наделали деловэти бандиты Маркс и Энгельс!»в том пассаже, что после «соавторства» цензуры ещё советской даже сейчас, в издании, например, 2004 года в возрождённой серии «Библиотека всемирной литературы», выглядит так:«Слышали новость? Меня вычистили по второй категории». И некоторые знакомые сочувственно отвечали: «Вот наделали деловэти Маркс и Энгельс!»А некоторые ничего не отвечали, косили на Побирухина огненным глазом и проносились мимо, тряся портфелями».Почему бы нынешним редакторам не озаботиться переизданием оригинального текста? И почему американского гражданина, математика Вентцеля, живущего в Новом Орлеане, сохранность и неприкосновенность авторского слова тревожит больше, чем нынешних русских издателей, граждан РФ, живущих в Москве? Переквалифицироваться, что ли, на старости лет в редакторы? Так вроде и судебно-медицинский эксперт из Северного вышел отличный!

– Не надо оваций![2]

Вместо оваций раздался звонок. Северный встал и нажал кнопку домофона.

– Дарий, ты помнишь, что должен стоять изваянием в углу, пока твой папа будет морочить мне голову?

– Да, дядя Сева!!! Клянусь!!! – заорал ретивый мальчишеский голосок.

– Ещё один, не знающий «не клянись!», ещё одно поколение клятых, – проворчал Северный, но его уже никто не слушал.

Через несколько минут в незапертую дверь внёсся всклокоченный симпатичный мальчуган и завизжал:

– Как я рад тебя видеть, дядя Сева!!! Смотри, как я умею!!! Нас в лагере тренер научил!!!

– Дарий, скотина, не смей!!! – истошно выкрикнул Семён Петрович сыну. Но не успел он ещё закончить фразы, как пацан уже прошёлся колесом. Причём – в направлении той самой стены, что была заставлена книгами до потолка. Обожаемыми книгами годами скрупулёзно собираемой библиотеки. «Колесом» – это, конечно, громко сказано. Он тупым кулём шлёпнулся на пол, по касательной задев ногами книжные полки. Сверху на него свалилась груда синих томиков. Всеволод Алексеевич состроил скептическую мину, Сеня ошарашенно застыл, видимо, ожидая кары. Дарий заревел.

– Соколов, скажи мне, как старый чекист старому чекисту, ты уверен, что эту репутацию надо спасать? – Северный поднял с пола одну из книг, не обращая внимания на рыдающего мальчишку. – Ты смотри, на нужной странице раскрылось!«Но когда страдание обретает голос и заставляет трепетать наши нервы, тогда душу переполняет жалость…»Дарий, во-первых, немедленно прекрати орать! На меня твои слёзы не действуют. Я твоему папе зачем-то сегодня очень нужен, так что при мне он не будет с тобой сюсюкать. К тому же ты совсем не больно ушибся. Во-вторых…

– Мне не больно! У меня не вышло колесо-о-о!!! – затянул парнишка.

– Во-вторых, читал ли ты, о маленький звероподобный человечишко, «Остров доктора Моро»? – не обращая внимания, продолжил Северный.

– Нет! Я читал только про Гарри Поттера.

– Неандерталец!

– Дарий, немедленно извинись перед дядей Севой! – грозно произнёс отмерший Семён Петрович, поняв, что Северный не намерен делать из его старшего сынишки котлету.

– Дядя Сева, извини меня, пожалуйста! – протокольно-заученно пискнул ушедший от справедливого возмездия бандит и поднялся на ноги.

– Осторожней, вандал! – Северный скривился, глядя, как книги вновь осыпались. – Это же Герберт Уэллс! Собрание сочинений в пятнадцати томах 1964 года издания! Даже твоего папы ещё в проекте не было, когда люди получали удовольствие от прочтения этих книг!

– Кто такой Герберт Уэллс? – деловито уточнил Дарий, хватая с пола книги и пытаясь запихать их обратно на полку абы как.

– Оставь! – лицо Всеволода Алексеевича перекосила мученическая гримаса. – Только не твоими немытыми корявыми лапами.

Семён Петрович бросился сыну на помощь.

– И ты оставь, чудовище! Только у такого бестолкового создания, как ты, мог взрасти сын, понятия не имеющий, кто такой Герберт Уэллс!

Оба – и папа, и сын – в ужасе бросили книги обратно на пол.

– О боги! – взвыл Северный. – Да что же это за наказание такое, а?!! Оба руки по швам – и сделали по пять шагов назад! Быстро!

Взрослый мужчина и маленький мальчик послушно прижали руки к корпусам и отступили на указанное количество шагов. Дарий даже считал вслух:

– Раз, два, три, четыре, пять!

– Нет такой цифры: «раз», – рассмеялся Всеволод Алексеевич, глядя на слаженные действия своих гостей. И, немного помолчав, процитировал:

«Постепенно я настолько привык к зверолюдям, что тысячи вещей, раньше казавшихся мне дикими и отталкивающими, скоро сделались обыкновенными и естественными. Вероятно, окружающая обстановка на всё накладывает свой отпечаток…»Или, по-русски говоря: «С волками жить – по-волчьи выть». До тесного знакомства с тобой, Соколов, я мог бы и убить за подобное обращение с книгами. Ну, не убить. Это – гипербола, – уточнил он, обращаясь к Дарию. – Но от дома отказать на раз-два-три!

– Нет такой цифры: «раз»! – выпалил Дарий и спрятался за папу.

– Умный, поганец! – восхищённо присвистнул Сеня.

– Не свисти в моём доме! Тем более, если ты помнишь, то у меня ещё незаконченные финансовые дела в Лондоне. Куда я на выходные и улетаю. Так что быстро говори, что тебе от меня нужно, я быстро аргументированно тебе откажу – и мы тут же расходимся, недовольные друг другом, до следующих малоприятных нескорых встреч.

– Кто такой Герберт Уэллс?! – нетерпеливо притопнул ногой Дарий.

– У папы потом узнаешь. Или в Интернете уточнишь, раз твой папа утверждает, что ты умный.

– Ну, дядя Сева, ну пожа-а-алуйста! – заныл Дарий.

– Писатель. Англичанин.

– Как та, что написала про Гарри Поттера? Дай почитать!

– Ни за что! Ни за что не дам тебе почитать. Но если ты пообещаешь пятнадцать минут молчания, то я куплю тебе тот самый «Остров доктора Моро». Современное издание – в обложке, но на туалетной бумаге, – калечь на здоровье. И ещё, пожалуй, «Волшебную лавку». С неё тебе и стоит начать. Но при одном условии…

– Я буду молчать пятнадцать минут!

– Отлично. Тогда при двух условиях. Первое – четвертьчасовое молчание. Второе – напишешь мне, что ты думаешь по поводу прочитанного. Идёт?

– Идёт. А что мне за это будет?

– Живой отсюда уйдёшь, понял?! – грозно, с хрипотцой, прорычал Северный. – Это только твой папка воспитывает детей по системе взаимозачётов. Я предпочитаю систему: «ты мне должен, я тебе – нет!»

– Но у тебя же нет детей!

– Именно поэтому. Не желаю становиться ничьим заложником. Всё, хватит! Беседа затянулась. А ты что молчишь, как рыба об лёд?

Семён Петрович действительно был как-то нехарактерно для него немногословен. И застывшее выражение его обыкновенно мимически подвижного лица выражало крайнюю озабоченность.

– Давай уже, проси мою срочную помощь.

– Сева, понимаешь, какое дело… Я тут Дария сдал в блатной, типа, лагерь. Летний, оздоровительный… Но учебный, учебный! – замахал руками Соколов, заметив, как изменилось выражение лица Северного. – И даже воспитательный. Для всяких там хороших деток из приличных семей. Их там, типа, тренируют по-всякому, языкам учат. Развивают, в общем. Утром привёз недоразвитого, вечером забрал уже слегка мозгом и телом окрепшего – красота. Да ещё и за городом. Бассейн, лужайки, воспитатели. Никаких люмпенских детишек…

– Понятно. Спесьевато.

– Что?

– Прости. Я забыл, что ты у нас не любитель классической литературы. Всё больше прайсы, спецификации да списки «Форбса» – для духовного развития – почитываешь. «Спесьевато» – это у Гоголя Николая Васильевича. В «Женитьбе». Или, говоря современным языком, – снобски. Итак, ты сдал своего дубиноголового сынишку в снобское летнее учебно-типа-как-бы-воспитательное заведение, – перекривлял Северный друга. – Мне до этого какое дело?



– Сева, там у них в пятницу день интересных профессий. Предполагалось, что выступать будут родители. Но, как выяснилось, почти у всех детей родители занимаются, типа, бизнесом. У кого свой, кто управленец. Короче, все поголовно – счастливые владельцы полного собрания сочинений Филипа Котлера[3]… А директор этого летнего лагеря хотела, чтобы детям рассказали о космонавтике там… О полярниках. О капитанах дальнего плавания. Понимаешь?

– Неужто детишки не хотят слушать о бизнес-аналитике, о льготах для мелких собственников, а также о четырёхстах сравнительно честных способах ухода от налогов? Куда смотрит олигархическая верхушка?! – притворно ужаснулся Северный и по-бабьи всплеснул руками.

– Тебе бы только издеваться!.. В общем, директор сказала, что родители, раз уж они сами не могут поведать детям ничего интересного, должны разыскать кого-то типа… – Сеня запнулся.

– Специалистов Центра управления полётами с Байконура, доблестных разработчиков вакцин против разнообразных чум двадцать первого века или, на худой конец, ассенизатора? – услужливо продолжил старший товарищ ехидным тоном.

– Можно ещё судебного медика! Типа, начальника бюро сложных экспертиз! Папа сам предложил! – услужливой скороговоркой протараторил Дарий.

– Пятнадцать минут!.. – нахмурился Северный. – А вообще-то ты не только несдержанный и глупый мальчишка, но ещё и Павлик Морозов. То, что твой папка трепло – это одно. А вот то, что ты предаёшь родного отца – совсем другое.

– Никого я не предавал! И никакой я не Павлик Морозов. Я – Дарий Соколов. Я просто помог, чтобы он не мучился, – насупился Дарий.

Северный махнул рукой.

– Прекрасное семейство. Вы меня когда-нибудь с ума сведёте.

– Придёшь? – Семён Петрович искательно заглянул другу в глаза. – Там одна тётка, такая, типа, сильно крутая, в пятницу приволочёт шеф-повара крутого блатного ресторана, где она заправляет, и он даже устроит детишкам мастер-класс…

– Детки средне-богатых буратин буду готовить фуа-гра и запекать гусей в трюфельном соусе?

– Сева, ну тебе что, сложно?

– Соколов, ты идиот или прикидываешься? Что я могу рассказать детишкам из снобского частного лагеря? Да и любым детишкам, если разобраться…

– Ну, у тебя же интересная профессия!

– Ага. Сразу после шеф-повара и перед светским обозревателем. «А теперь, детки, дядя Сева расскажет вам методику препарирования «подснежника». Может, ещё и мастер-класс провести? Для более наглядной агитации, так сказать. Чем я хуже шеф-повара? – Северный скривился и, посмотрев в сторону друга более чем выразительно, покрутил пальцем у виска.

– Там будет не только шеф-повар, а ещё и профессор кристаллографии.

– О господи! Так себе это и вижу, как детки, раскрыв рот, слушают о показателях преломления и пытают несчастного старика на предмет, почему стразики Сваровски не добывают в шахтах где-нибудь за Уралом. Слушай, предложи директору этого вашего заведения организовать отпрыскам самолётную экскурсию в Natural History Museum. Познавательно. Статусно. Да и языки, ты говоришь, они учат. Что правда, понятия не имеют, кто такой Герберт Уэллс, но языки-то учат! Дарий, временно отменяю запрет на молчание! Скажи мне по-английски: «Зачем мой папа сдал меня в этот идиотский лагерь?»

– Я столько не могу сказать. Я знаю только, как будет «зачем» и «папа». Why, Dad?! – гордо выпалил Дарий.

– Молодец, этого достаточно. Можешь смело молчать дальше.

– Сева, я его сдал туда, потому что там зелень, чистый воздух и приличные дети.

– Не-ет! Ты примазываешься к среде. И делаешь это за счёт ребёнка! И он, так ничего и не узнав, станет самым что ни на есть сатирическим персонажем – знаний и умений ноль, а форсу – выше неба. Не пойду я к детишкам снобов. Не пойду! Причём не из-за отсутствия жалости к детишкам, а из наличия жалости к себе. Не той я фактуры дядя, чтобы перед зажравшимися маленькими глупцами паясничать.

– Севка, я уже пообещал! – взвыл Сеня.

– Так будет тебе наука впредь – не обещать того, что ты не в силах выполнить.

– Ну, хочешь, на колени упаду?!

– Соколов, прекрати! Что за глупый фарс!

Семён Петрович призывам друга не внял и фарс не прекратил, а натурально шлёпнулся на колени, стукнулся лбом оземь – точнее, о толстый ковёр – и, протянув руки к Северному, хитро проворковал:

– А я сдам тебе Алёнкин номер телефона в Америке. И её электронный адрес, чего уж там. Ты ведь придёшь к Дарию в летний лагерь, правда?!

– О! Так это у вас семейное? Так оно у вас в крови, предательство?!

– Дядя Сева, а папа ещё дома маме говорил, что если ты не согласишься, он тебе предложит номер телефона Алёны и её почту. А мама говорила, что он так предаёт Алёну.

– Павлик Морозов!!! – Пухлый Соколов достаточно бодро восстал с колен и отвесил своему наследнику подзатыльник.

– К чёртовой матери вас всех! И тебя, и твоего сына, и вашу Алёну! – не на шутку разозлился Северный и, махнув рукой, отправился в кухонный отсек своей обители. Сварить себе кофе.

– Сев, ты придёшь?

– Приду. Давай адрес этого лагерного беспредела для глупых детишек очередного новорусского снобья и примазывающихся вроде тебя.

Соколов ловко выудил из кармана пиджака листок из блокнота с адресом и схемой проезда. И положил на столешницу. Мельком глянув, Северный заметил там же имя-отчество его внезапно исчезнувшей возлюбленной, номер её «американского» телефона и электронный адрес.

– Дешёвый шантажист. Копеечная манипуляция.

– Но сработало же! Главное – эффективность! – виновато заулыбался Семён Петрович.

– Бизнес испортит любого хорошего парня. И даже дружить он станет с прицелом на эффективность.

– Зачем ты так?! Детям же действительно интересно!

– Что? Работа судебного медика?.. Разве что эти дети выросли в семейке Аддамсов. И не изображай обиженного. У тебя плохо получается. К тому же мне всё можно. Потому что тут собака именно я. А ты пока щенок. Кофе будешь?..

– Сева, я тебя люблю! – расплылся Соколов.

– Только никаких объятий и поцелуев, – пробурчал Северный. – Последний раз спрашиваю: кофе будешь?

– Буду!

– Так, значит, есть такая цифра – раз? – тихо и деловито уточнил Дарий непонятно у кого.

– Да. Раз – первая цифра. И она же – последняя, – проворчал дядя Сева, занимаясь пресловутым напитком из коричневых зёрен.

Северный разлил свежесваренный ароматный кофе по маленьким фарфоровым чашечкам.

– Что-то твой Дарий подозрительно затих. Пятнадцать минут уже истекли.

– Уже истекли, да?!! – не замедлил подать голос мальчишка. – Дядя Сева! Я хочу у вас жить! У вас тут так хорошо! Просторно! Есть где колесо сделать. Не то что в нашем хлеву, где шагу ни ступить, чтобы ноги не поломать! – последнее он высказал явно с интонациями мамы Леси.

– А ты когда свои игрушки последний раз на место убирал?! – рявкнул на сынишку Соколов.

– Спасибо, Дарий, я в курсе, что у меня хорошо и просторно. И поэтому ни ты, ни тебе подобные никогда здесь жить не будут. Потому что дядя Сева отлично знает, как такое хорошо за пару дней превращается в унылое воспоминание и приравнивается к конфискации имущества.

– Да я просто хотел колесо показать, – опять надул губы Дарий.

– Ладно, посмотрим. Вот годков через несколько достанете вы своего папку, бросит он вас, вот тогда, может, и приючу.

– Не бросит! – чуть не взвизгнул парнишка и встал у отца за спиной.

Соколов прихлёбывал кофе, довольно урча.

– А Алёнка мне письмо прислала… – кинул он в пространство.

– Судя по твоему наигранно-безразличному тону, я сейчас должен был обжечь себе язык, поперхнувшись кипятком, не так ли?

– Мне показалось, что ты влюбился…

– Дядя Сева влюбился, дядя Сева влюбился! Бе-бе-бе!!! А надо мной смеялся, гарантофилом называл! – Дарий запрыгал в опасной близости от стола с кофейными чашками.

– Геронтофилом! – поправил сынишку Семён Петрович.

Северный прикурил сигарету, медленно затянулся и глубокомысленно выпустил дым:

– Зря ты его в этот летний лагерь отдал. Об элементарных вещах понятия не имеет, а «гарантофилия» – уже на слуху. Опасный признак. Хотя забавное словечко. Любовь к гаранту. Исток культа личности… Это я, прости, записных книжек Ильфа и копаний Вентцеля начитался.

– Влюбился, влюбился!!! – не успокаивался Дарий.

– Если ты ошпаришься, то зарыдаешь по-честному, – серьёзно предупредил мальчонку Всеволод Алексеевич. – А в моём доме нет средств первой помощи от ожогов, соплей, поносов, порезов и прочих хворей малолетних гадёнышей. Это прерогатива безобразно перенаселённых детишками домов. Так что если ты успокоишься, я скажу тебе правду.

Дарий немедленно застыл сусликом.

– Я, друг мой Дарий, действительно влюбился в Алёну Дмитриевну. Не стану отрицать.

– Не станешь чего?

– Отрицать. Отрицать – это, малыш, означает говорить «горько!» – когда сладко, или хныкать, что у тебя болит живот, чтобы не пойти в школу. То есть отрицать – попросту врать. Потому я предпочитаю отрицать отрицание. И потому скажу честно: я влюбился. И даже полюбил. Полюбил эту самую вашу Алёну Дмитриевну, папину давнюю подругу, на которой ты хочешь жениться, когда вырастешь. И на которой, как папка твой, помнится, проговорился в темноте захламлённого преддверья вашей берлоги, он сам хотел жениться в незапамятные времена. Но тот факт, что я полюбил Алёну Дмитриевну, не отрицает существующего положения вещей: она не ответила мне взаимностью и улетела в Калифорнию.

– То есть этот факт не врёт существующему положению вещей? – уточнил Дарий.

– Сеня, если ты сейчас заорёшь, какой твой сынишка умный, – я тресну тебя по печени.

– Молчу-молчу! – примирительно поднял руки вверх уже открывший было рот Соколов.

– Именно так, мой малолетний дружище. Именно так. Ни этот факт не врёт существующему положению вещей. Ни существующее положение вещей не врёт этому факту. И, таким образом, не обманывая друг друга, факт моей любви к Алёне Дмитриевне и существующее в Калифорнии положение вещей честно сосуществуют, совершенно не пересекаясь.

– И что делать? – ахнул Дарий. – Когда меня не захотела полюбить Наташка из второго подъезда, я запихал её в сугроб, да ещё и за шиворот снега насыпал.

– Помогло? – прищурился Всеволод Алексеевич.

– Да! Она заплакала!

– Я не хочу, чтобы Алёна Дмитриевна плакала.

– Ну-у-у… Значит, ты её не любишь! – уверенно констатировал Дарий. – Когда мальчик любит девочку, а девочка его не любит – мальчик всегда хочет, чтобы девочка плакала.

– Ты, Дарий, путаешь страсть с любовью…

– Тебе что, не интересно, что мне написала Алёна?! – не выдержал Соколов.

– Сеня, будь ты чуть мудрее ночного горшка, ты дал бы мне договорить с твоим сыном о важном. А теперь он так и будет путать страсть с любовью, тёплое с мягким, а зелёное с турбулентностью.

– С чем? – удивился Дарий.

– Сынок! Дядя Сева нас просто забалтывает. Потому что на самом деле он с ума сходит от любопытства и просто мечтает узнать, что мне написала Алёна.

– Угадал! Попал точно в цель! Именно это немолодой уже мужчина и желает узнать: что же там написала нашему другу Семёну Петровичу его давняя подружка Алёна Дмитриевна. Нет-нет, не говори! Дай сам попробую! Итак, она написала… Она написала… – Северный закрыл глаза и задрал голову вверх: – Тсс!!! Ни звука! Я считываю из мирового эфира! Алёна Дмитриевна написала: «Сеня, привет! Долетела нормально, у меня всё хорошо!» – Он открыл глаза, опустил голову и затушил бычок в пепельнице. – Ну, или что-нибудь ещё, не менее оригинальное, в таком роде.

– Да. Почти дословно. Только ты не дочитал там ещё, в своём эфире. Ещё она написала: «Как там Северный? Дай ему мой e-mail. А то у меня нет его адреса и вообще, как-то всё скомканно. Наверное, я некрасиво всё-таки поступила».

– Засранка! – проворчал Северный. – Мне она не могла позвонить, оставить адрес… А вот Сенечке Соколову…

– Не сердись на неё. Я для Алёны больше двадцати лет как подружка, не более того. Наперсник, когда ей хочется. И никто – когда ей не хочется дружить. И если бы ты знал её чуть дольше, а о ней – чуть больше, то ты бы понял, что для Алёны значит просто поинтересоваться «как там Северный?» – и уж тем более чего ей стоило попросить меня дать тебе её e-mail.

– Тоже мне, гордячка из села Кукуево!

– Сев, не бурчи! – Соколов посмотрел на сына. – А ты чего уши развесил?! Вырастут в ослиные!

– Странные вы все какие-то, взрослые, – по-старушечьи вздохнул Дарий. – Чего мне тут подслушивать? Всё и так понятно. Дядя Сева любит Алёну, а она – засранка. И ей просто надо за шиворот снега запихать, чтобы она заплакала. И тогда всё будет хорошо, вы поженитесь и нарожаете четверых детей. И будет у тебя, дядя Сева, тоже не квартира, а сарай.

– Твоя правда! – рассмеялся Северный. – Только одна проблема, брат Дарий, – ни снега в Калифорнии нет, ни меня… Ладно, друзья. Хорош свистом пространство сотрясать. Папа твой с меня вытянул, чего хотел. Только за последствия я не отвечаю. А вот за то, что он использовал для этого козырь, и так мне законно выпавший, – так за это он ещё ответит! Идёмте, я вас провожу до ближайшего книжного. Ты же всё-таки пятнадцать минут почти честно отмолчал? Ну так и я своё слово сдержу – получишь ты «Волшебную лавку» и «Остров доктора Моро». Но если, получив, не прочитаешь – пеняй на себя!

– А что ты сделаешь, если не прочитаю? Я же уже уйду отсюда живой! – нахально-кокетливо, как это умеют все слегка перебалованные дети, уставился на него Дарий.

– У меня на работе есть трупный яд. Не прочитаешь – гарантированно отравлю всю вашу безумную семейку! И маму, и папу, и… – зловещим шёпотом обещал дядя Сева.

– Не надо!!! – завыл Дарий. – Я прочитаю!!!

– Вот так-то лучше! И чтобы через неделю у меня тут на столе лежала писулька с мыслями о прочитанном, понял?!

– Дядя Сева шутит про трупный яд, – примирительно сказал Соколов.

– Дарий, у дяди Севы нет чувства юмора. И уж про что-что, но про трупный яд он никогда не шутит! Слово судмедэксперта!

И суровой мужской компанией друзья отправились в ближайший книжный магазин.

Глава вторая

Прикупив обещанное Дарию, Северный отправил друзей восвояси, а сам ещё немного прогулялся. Ему надо было прийти в себя. Его обуревали противоречивые чувства. Как бы это ни было избито, но чувства Всеволода Алексеевича обуревали именно что противоречивые. Вовсе не из-за того, что он согласился выступать перед детишками, расхваливая профессию судебно-медицинского эксперта. Мало ли сколько раз за свою долгую жизнь он делал то, чего не хотел… Из-за Алёны, мать её, Дмитриевны! Он перед ней душу раскрывает, как малолетний пацан. Замуж ей предлагает. Рыбу ей запекает. Счастлив тем, что она нежится в его ванне, а в ответ?! Ни слова, ни полслова – в Калифорнию! Могла бы сказать что-нибудь вроде: «Севка, эта поездка была давно запланирована. Я же не знала, что встречу тебя! Хочешь, я всё отменю? Хочешь, полетим вместе?»

У него, между прочим, и виза американская есть… Ерунда! Не в визе дело. Дело не в том, что у него есть или чего у него нет – включая чувства. Дело в том, что мало-мальски воспитанные девушки так не делают. Трахнула, поела, погуляла – улетела. Так даже мало-мальски воспитанные парни не поступают. Всегда есть время для вежливого звонка, для прощальной sms-ки, в конце концов…



Немного поразмыслив, Северный признал, что не получить от Алёны Дмитриевны Соловецкой ничего было куда лучше, чем получить от неё прощальную записку по мобильному телефону какого-нибудь однозначно-идиотского содержания, типа: «Прости, наша встреча была ошибкой!» Этого он бы точно не перенёс. При его-то гордости, которую матушка Рита Бензопила ошибочно именует «гордыней», Всеволод Алексеевич после сообщения подобного содержания скорее бы перегрыз себе руку, чем смог написать или позвонить… Когда говорят: «вон!» – ничего не остаётся, как выйти вон. Алёна не сообщила ему ничего. Да, пусть это было невежливо, но не фатально. Остаётся только надеяться, что, несмотря на всю бабью дурь, она достаточно умна – и поняла, что с Северным можно всё. Кроме прямого указания выйти вон. В любом случае она ему теперь должна! Одно объяснение. И одно извинение. А он сможет получить по счёту, получив её! Или наоборот? Хм…

Всеволод Алексеевич присел на скамейку и раскрыл яркую детскую книжку. Да-да, не смог удержаться от искушения и не только Дарию, но и себе прикупил экземпляр «Волшебной лавки» Уэллса современного издания. Перед качественной полиграфией Северный был бессилен. Хорошая бумага, запечатанный форзац, яркие, прекрасные, талантливые, полноцветные иллюстрации… Красивая книга – как красивая женщина – не обязательно любить, но непременно – восхищаться!

Тираж всего три тысячи… Ну да, книжонка недешёвая. Можно даже сказать – дороговата. Но она того стоит! Как можно получать удовольствие от книги, распухшей из-за отвратительной газетной бумаги, как тухлый бычок, и у которой края обрезаны – как обглоданы?! Ладно ещё, если ложился с красавицей, а проснулся с крокодилом! Сам виноват. Пить надо меньше. Но на трезвую голову лечь с крокодилом – это, я вам доложу, надо обладать!

Обнюхав, как спаниель, корешок и пропустив страницы веером через пальцы, Северный прочитал лишь последний абзац этой странной-странной сказки:



«Остаётся только денежный вопрос. У меня есть неизлечимая привычка всегда платить по счетам. Я проходил Риджент-стрит несколько раз вверх и вниз в надежде найти Волшебную лавку. Тем не менее я думаю, что если эти люди из Волшебной лавки знают имя и адрес Джипа, то они всегда могут прийти и получить по счёту».

Он захлопнул книгу. Северному было интересно, что подумает об этой сказке маленький Дарий. Что-то же он должен подумать? Даже самые любящие родители не могут избавить ребёнка от этой вредной привычки – думать.

Ещё немного прогулявшись, он отправился домой. Наблюдать закат с высоты своего последнего этажа прекрасной просторной холостяцкой обители. Как ему хотелось, чтобы Алёна сейчас была с ним, на этой лоджии, как в ту ночь…

– Я знаю её имя, и у меня есть её адрес! – сказал он небесам. Вернулся в комнату, сел за письменный стол и открыл лэптоп. Вошёл в почту, кликнул на «написать письмо», вбил в окошко Алёнин e-mail и торжественно воздел кисти рук над клавиатурой…

– Так! Так-так-так! – он пошевелил пальцами.

Надо сказать, что коммуникативных проблем у господина Северного практически никогда не приключалось. Особенно с представительницами противоположного пола. Ни в устном, ни в письменном виде. За пару-тройку затяжек вполне мог написать эдакую изящную штучку:

Отниму от жизни кроху

Брошу ласточке-голубке

Поцелую нежно в губки

Полетай ещё немного

Чему страстно завидовал его друг Сеня, любитель рифмованных строк, с трудом изрыгающий из себя посвящения жене типа:

Ты в жизнь мою входила туго.

Спасибо, верная подруга,

Что всё-таки в неё вошла,

Иначе мне пришлось бы туго!

Бодливой корове бог, как общеизвестно, рогов не даёт. Вот так и Соколову, жаждущему быть пиитом, господь такого таланта не отвесил. Зато Семён Петрович наделён многим другим. Например – быть хорошим другом. Отменным отцом. И умением создавать проблемы на ровном месте. Северный же, отлично владеющий даром стихо– и вообще – словосложения, – никогда эту свою способность не выпячивал. Читать любил куда больше, чем писать. Но если уж брался – у него получалось складно, красиво и без напрягов.

– Так-так-так! – повторил Всеволод Алексеевич и, опустив руки, прикурил сигарету.

– Чёрт знает что такое! – возмутился он, глядя в пустое поле письма.

Глубоко затянувшись, он решительной дробью моментально впечатал туда:

Здравствуйте, разлюбезная Алёна Дмитриевна…

Угу, угу… Не хватает для завершённости сакраментального: «Во первых строках моего письма…»!

Он удалил предложение.

Привет, Алёнка!

– Так может начинаться sms-ка от прыщавого гормонально-озабоченного подростка, но никак не… – и Северный снова нажал на клавишу Backspace.

Hi! How are you, Alena?!

– А это что за развязная иноязыкая бравада? Что такое, сто тысяч чертей?! Бабе письмо написать не могу!

Всеволод Алексеевич вскочил, походил туда-сюда, вышел на лоджию, посмотрел на ночную Москву…

Сколько там времени, в этой Калифорнии? Одиннадцать часов разницы. Одиннадцать часов куда? Туда или сюда? Что-то Северный совсем отупел. Где там Солнце встаёт? На западе или на востоке? А садится куда? В Тихий океан или в Атлантический? Солнце вообще не встаёт, балда! И тем более не садится! Оно же Солнце, кто его посадит?! Да что с ним такое?! Не с Солнцем, а с Северным? Где его признанная реакция на элементарные задачки? Это ж не астрофизика, в конце концов! Он что, ни к чему, кроме парафразов на старые советские комедии, не способен? Похоже. Во всяком случае, когда думает о Соловецкой. Почему с теми, кто нам действительно интересен и дорог, мы становимся невнятны и скомканны, в то время как с теми, кто нам безразличен, – остроумны, искромётны и хоть сейчас в капитаны высшей лиги «КВН» или «Что? Где? Когда?»?

Северный вздохнул и подошёл к книжным полкам. Это было где-то во втором томе. Карта поясного времени. Он достал толстый жёлтый фолиант. Детская энциклопедия, 1959–1960 года издания. У него были все десять томов. Приобрёл у всё того же пройдохи букиниста – бессменного поставщика книг в библиотеку Северного. Детская энциклопедия была в отменном состоянии. В отчем доме была такая же, но благочестивая матушка Рита Бензопила ни за что не хотела расставаться с некогда зачитанным маленьким Севой до дыр собранием. Кричала, что будет внукам её читать. Каким внукам? Откуда у неё внуки, если он, Всеволод Алексеевич Северный, – единственный сын ныне здравствующей Маргариты Пименовны и давно уже упокоенного Алексея Всеволодовича – четы докторов Северных. Педиатра и хирурга. Дались им эти внуки? Были бы внуки – были бы хлопоты. И Рита бы пилила сына на предмет каких-нибудь аденоидов наследника и о том, что ей некогда с ним посидеть. К тому же именно маменька не одобряла ни одну из тех редких особей женского пола, коих Сева имел неосторожность приводить домой. Слава богу, это всё в далёком прошлом… Да? А как же Алёна?.. В общем, к тому времени, как Рита отчаялась дождаться внуков, у Северного уже была своя собственная Детская энциклопедия. Зачем она ему? А затем, чтобы вот именно сегодня, именно сейчас посмотреть карту поясного времени.

Северный полистал том «Земная кора и недра Земли. Мир небесных тел». Так… Страница 448:

«Условная линия начала даты и дня установлена не случайно, а сложилась исторически. В XVIII в. русские мореходы и зверобои открыли Америку с запада и, продвигаясь в глубь Аляски, встретились с английскими колонизаторами, проникшими в Америку с востока. Англичане считали тот день субботой, а русские – воскресеньем, и обе стороны были совершенно убеждены в своей правоте.

Подобные недоразумения были известны ещё со времён кругосветного путешествия экспедиции Магеллана в 1519–1522 гг. Чтобы не было путаницы в счёте дней недели и календарных чисел, моряки установили правило: корабль, пересекающий Тихий океан в направлении с востока на запад (от Америки к Азии), пропускает в календарном счёте один день и считает, например, после понедельника 31 декабря сразу среду 2 января. Корабль, пересекающий Тихий океан в противоположном направлении, наоборот, дважды считает один и тот же день.

Эта международная граница перемены чисел проходит по 180-му меридиану…»

Северный оторвался от текста и долго смотрел в карту поясного времени на сто восьмидесятый меридиан.

– И что это тебе дало, дубина? – пробурчал он себе под нос. – Алёна никаких океанов не пересекает, а торчит где-то в Калифорнии. Ты даже понятия не имеешь где! Вот если у меня одиннадцать часов вечера вторника, то, например, в Сан-Франциско сколько?

Всеволод Алексеевич прикрыл глаза и сделал пару каких-то странных вращательных движений руками вокруг своей головы. Видимо, эти пассы символизировали вращение Земли вокруг Солнца. Хорошо, что его в этот момент никто не видел. Особенно родная мать. Вот уж кто бы не удержался от ехидных комментариев и саркастичных замечаний типа: «Что, Севушка, седеет кора головного мозга-то? Патиной покрывается? Дубильными веществами пропитывается? А был бы у тебя сынишка смышлёный или дочурка сообразительная, они бы быстро папе Севе глобус принесли и рассказали бы старому маразматику, сколько сейчас времени во Фриско… А так тебе остаётся только коротать свой бобылий век в компании веществ, стимулирующих мозговое кровообращение. Пока гадить под себя не начнёшь. А потом уже всё – сенильное отделение дурки!»

К чёрту Риту!.. Вот глобус – это тема!

Северный подошёл к полке с глобусом, купленным когда-то в Копенгагене… Крутанул его.

– Полдень сейчас в том Сан-Франциско. Полдень сегодняшнего вторника!.. И всё ты врёшь, матушка! Тебе уж… Ну, не будем цифрами кидаться. Чтобы не нарваться. Но ты же, мать, под себя не гадишь, и кора головного мозга функционирует – дай бог каждому тридцатилетнему!

Зазвонил домашний телефон. Всеволод Алексеевич опрометчиво взял трубку, не удосужившись глянуть на определитель номера.

– Какого лысого ты неделю не отвечаешь на мои звонки, сообщения и письма?! – раздалось гневное контральто.

– Здравствуй, мама, – нежнейше и тишайше промолвил Северный. – Я давно подозревал, что у тебя могучие телепатические способности. Стоило мне о тебе подумать…

– Ах, так ты обо мне думаешь?! Какое счастье, скажите на милость! Это очень любезно с твоей стороны – послать со мной в театр какого-то занюханного аспирантика, ни черта не разбирающегося ни в музыке, ни в манерах! Я, как бездомный пёс, хожу в оперу с каким-то посторонним человеком, не умеющим ни слушать, ни программку даме купить!

– Бездомные псы, мама, в оперу не ходят. Что до программки – надо было ему просто сказать, что она тебе нужна. Ну, не заточены нынешние аспиранты под дам твоего класса. Но они на господские звания и не претендуют.

– Ты мне зубы не заговаривай, старый дурак! Если ты не появишься у меня в ближайшее время и не расскажешь, что это было за представление с этой девкой, претендующей на брак с тобой, то у тебя больше нет матери! И вот ещё что…

Северный отодвинул трубку подальше от уха. Всю неделю он действительно не реагировал на разрываемую «Раммштайном» мобилку. И действительно отослал вместо себя аспиранта – не оставлять же леди совсем уж без джентльмена, такого Рита не перенесла бы. Это было, разумеется, не очень красиво. Совсем даже некрасиво. Потому как поход в театр был запланирован заранее. Так что матушка права по всем пунктам – и ей необходимо дать возможность выговориться.

– Сева!.. Ты тут? – Рита заговорила человеческим голосом. Его матушка была очень хороша, когда говорила человеческим голосом. Сказать по правде, Маргарита Пименовна была очень хороша. И не только внешне, не только физической формой. Рита была очень хорошим человеком. И прекрасной матерью.

– Я тут.

– Севка, она очень красивая, эта девка. Честное слово. Я давно не наблюдала таких красивых женщин. Хотя она и нахалка! – Рита хихикнула.

– Это не она нахалка, мама. Это я старый дурак, ты права.

– Ты когда заедешь? Я ужасно по тебе скучаю.

– Завтра заеду, мам. После работы.

– Ты на ней правда женишься?

– Я бы на ней правда женился. Но она улетела в Калифорнию. А я понятия не имею, как жениться на женщине, которой нет под руками. Поэтому собираюсь послать ей предложение руки и сердца по электронной почте.

– Совсем спятил от одинокой старости?! – Рита резко завелась и перешла в звуковой режим бензопилы. – Предложение руки и сердца надо делать по всем правилам! В приличном ресторане, с роскошным букетом и дорогущим обручальным кольцом! Совсем измельчало мужицкое племя!..

Очень хорошо, что матушка вернулась в свой привычно-театральный режим. Ещё немного его любимой нормальной мамы – и он расклеится и начнёт рыдать в телефонную трубку, в Ритин ласковый голос, как рыдал он когда-то в её тёплые нежные руки о несчастном собако-человеке, о том мёртвом сенбернаре из «Острова доктора Моро». И как после, много позже, взрослым, рыдал в одиночестве, вспоминая её судорожные сухие всхлипы в его крепкие мужские руки после похорон отца… Вот, кажется, только дважды в жизни Северный и плакал. Ещё Севой – и потом Всеволодом Алексеевичем. Ещё не хватало завыть в полтинник белугой о том, что какая-то Алёна Дмитриевна улетела к херам собачьим в Калифорнию, не сказав ему даже «мяу» на прощанье! Снега ей за шиворот, в натуре! И пусть сама рыдает!

– Марго! – Северный прервал матушкины гневные поучения. – Тебе пора баиньки. В твоём возрасте надо себя беречь. Целую. Завтра заеду!

– Ты мне ещё будешь про возраст говорить?! В свой-то паспорт давно смотрел, паршивец?..

Всеволод Алексеевич аккуратно нажал отбой и поставил трубку в гнездо. Сейчас минут десять-пятнадцать трелей – и мать успокоится. А он пока сварит себе кофе, нальёт вискарика на три пальца и… И почитает «Остров доктора Моро». Но сначала…

Он подошёл к лэптопу, оживил экран, посмотрел на пустое поле письма, сел и мягко-мягко, и presto-presto сыграл на клавишах этюд:

Алёна, здравствуй!

Ты, конечно, распоследняя мерзавка после всего этого, но тебя оправдывает то, что я тебя люблю! Прости меня, старого дурака, за то, что не встретил тебя раньше. За то, что я не знал, как зовут твою дочь. И за ведро с грязной водой. Прости меня за все вёдра грязной воды и за мою самонадеянную спесьеватость. Когда ты вернёшься, я выдеру тебя самым эффективным инструментом прикладной педагогики – ремнём, прямо по твоей прекрасной заднице. Если с тобой что-то случится – пеняй на себя: с того света достану, не будь я судмедэксперт. Упаси тебя бог выйти ненароком замуж: опорочу, оскандалю, разведу. Спать с мужиками до свадьбы – сколько угодно, хер с тобой (надеюсь, сейчас ты не в койке? На той стороне планеты уже/ещё полдень)… И ты же не замуж выходить туда улетела?.. Хотя надо быть совсем идиоткой, чтобы за замужем в Калифорнию лететь! Да ещё, например, в Сан-Франциско! А ты у меня вроде ничего, с головой…

За моё предыдущее предложение руки и сердца Рита меня уже распилила. Так что на следующий же день после приезда я приглашаю тебя в приличный ресторан (роскошный букет и дорогущее обручальное кольцо прилагаются). Я от тебя не отстану, дрянь ты такая!

Целую.

И, не перечитывая, кликнул на «отправить». После чего немедленно захлопнул лэптоп и, удовлетворённо вздохнув, сказал:

Эх, а ведь всё то же самое можно было сказать короче. Например:Напиши, когда прилетаешь. Встречу. (Станиславский.)Ёмко, со вкусом, по-мужски. А я как пацан… Ну и бог с ним. Успею ещё. Зато теперь можно кофе, виски и старую добрую сказку про отрицание Бога, – Северный усмехнулся. – Хотя не такая уж она и старая – 1896-й всего лишь. И, по правде сказать, совсем не добрая. А про отрицание я вообще промолчу…

Всё приготовив и обустроив на своём любимом подносе «под Прованс», Северный взял с полки первый том чуть не пострадавшего сегодня от Дариевой эквилибристики Уэллса, уселся в кресло на лоджии, где ещё не так давно сидела у него на коленях Алёна Дмитриевна, и открыл на странице 145:

«1 февраля 1887 года «Леди Вейн» погибла, наскочив на мель около 1º южной широты и 107º западной долготы…»

Глава третья

Прекрасным пятничным утром Северный подъезжал к летнему подмосковному лагерю для детишек небедных людей. Сказать: «для детей богатых» – было бы некорректно. Дети нынешних богатых русских людей проводят время или с боннами на юге Франции, или в закрытых пансионах где-нибудь в лондонских предместьях. Самые-самые из везунчиков – прямо сейчас с мамами и папами причаливают к Сардинии или, на худой конец, торчат с чопорной бабушкой где-нибудь в окрестностях Лос-Анджелеса (вот далась эта Калифорния!). Так что лагерь в буйно поросшем зеленью ближнем Подмосковье можно было назвать приютом для именно что небедных людей. Таких, что уже кое-что заработали и стремятся к большему, несправедливо полагая, что статус хоть что-нибудь значит в этом совершенно нестатусном подлунном мире, где сегодня ты – пан, завтра – пропал и твой ребёнок – только твоя забота. По крайней мере, до определённого этапа развития. И никто, кроме тебя, не объяснит ему, что такое хорошо, а что такое плохо. Ни Маяковский, ни озлобленные учителя, вынужденные летом подрабатывать на хлеб свой насущный с капелькой масла, занимая и развлекая «купеческих деток», напоминающих им большей частью Проню Прокоповну в разнообразных её вариациях.

– Куда? – спросил у Всеволода Алексеевича ленивый пузатый охранник, выкатившийся из затрапезной пришлагбаумной будки.

– Туда! – строго ответил колобку Северный.

– А-а-а! – сонно протянул страж порядка, подумавший, что, видимо, это один из папашек нынешних митрофанушек. И не требуя ничего, подтверждающего личность или разрешение на пребывание в сём оазисе счастливого детства, вернулся в свою фанерную обитель, открыв кордон.

«Строгое и значительное выражение лица в этой стране всё ещё является пропуском куда угодно. Куда угодно туда, где всё ещё что-то можно исправить, где всё ещё происходит если уж не что-то важное, то хотя бы хоть что-то ещё происходит! В любом случае в нашей стране ни в Министерство обороны, ни в здание наискосок от реконструированного «Детского мира» так просто ещё не проникнешь. Хотя именно в этих застывших в безвременье заведениях не происходит ничего нового!.. Хм… «Реконструкция детского мира» – зловеще звучит. И вполне в духе времени», – подумал Всеволод Алексеевич, выруливая по дорожкам в соответствии с расписанной Сеней схемой.

А вот и он, главный корпус прежде какого-то мелкого санатория не то Союза писателей, не то работников крупно-рогатой промышленности. По верху трёхэтажного здания реял огромный плакат:

РОССИИ НУЖНЫ ТВОИ ДЕТИ!

«Не отдам! – моментально аукнулось в голове у пятидесятилетнего судмедэксперта. – Зачем России нужны мои дети? То есть – их дети. У меня, слава богам, детей нет. И значит, они не нужны, как минимум, России. Впрочем, бедной России ничего не нужно. Тем более – дети. Дети нужны новым правителям. Очередной гитлерюгенд, прости хоть кто-нибудь меня, грешного!»

Припарковав «Дефендер», Северный набрал Сенин мобильный.

– Привет, олух царя небесного. Пацан сказал – пацан сделал. Я стою под зловещим слоганом о том, что Молоху в очередной раз нужны твои дети. Выходи на плац, строиться!

– Севка, сейчас буду!

Через две минуты из здания выскочил встрепёхнутый Соколов. Он был в полуделовой форме – чёрные брюки и белая рубашка. Брюки трещали по швам. Белая рубашка прилипла к его пухлому торсу. В Москве и Подмосковье этим летом царила жуткая жара. Не такая, как прошлым, когда самовозгоралась вечная мерзлота под вечными же торфяниками, но тоже весьма нечеловеческая жара крутых континентальных лет.

«Этой заразе, поди, комфортно в тихоокеанском-то климате!» – подумалось Всеволоду Алексеевичу помимо воли.

Не думать об «этой заразе» он не мог, хотя очень старался.

Не мог не думать о ней во вторник, когда отослал ей идиотское письмо.

Не мог не думать о ней в среду утром, когда первое, что сделал – до традиционной пробежки! – как пацан, прискакал к лэптопу, ещё не умывшись, – и не нашёл в почте ответа.

Не мог не думать о ней в среду вечером, когда пил с Ритой Бензопилой её вечный коньяк и даже – какой позор! – сдался маменьке на предмет своих чувств. И эта старая карга вместо того, чтобы бросить ему спасательный круг своего матёрого сарказма, взяла да и посочувствовала, проклятая старуха!

Не мог не думать о ней в четверг и даже сегодня ранним утром. Потому что, как глупый юноша, кидался к почте каждые полчаса… четверть часа… к лэптопу, к компьютеру на работе, к мобильному телефону… И там ничего не было от этой гадины, Алёны Дмитриевны Соловецкой. Смешно. В его возрасте – и вовсе обхохочешься. Никакого достоинства! Хорошо, что никто ничего не знает. Но какая разница, если достоинство – это не когда кто-то что-то знает о недостойном. Достоинство – это когда ты чувствуешь, что достоин сам себя. А это дурацкое поведение Всеволод Алексеевич считал совершенно недостойным. Ему было стыдно перед самим собой. И ещё было бесконечно тревожно за эту дуру Алёну.

– Я так рад, что ты приехал!

– Я тебя хоть раз обманывал?

– Нет. Ни разу. Не припоминаю… Но всё равно страшно рад, потому что знаю, как ты терпеть не можешь детей.

– Сеня… С Алёной всё в порядке?

– Да. Наверное. Не знаю… Она девочка взрослая. Звонит только Алине. Письма пишет, когда захочет или посчитает нужным. Но если Алина мне не звонила – значит, всё в порядке. А что? – Сеня прищурился.

– Ничего, – ответил Северный. –«Я этой негодяйке послал из Москвы на триста пятьдесят рублей телеграмм и не получил ответа даже на полтинник. Это я-то, которого любили домашние хозяйки, домашние работницы, вдовы и даже одна женщина – зубной техник…»[4]продолжил он с мрачной иронией.

– Чего?! – уставился на него Соколов.

– Ничего!.. Ну ладно, книг ты, пещерный человек, не читаешь. Но хоть кино ты смотришь? Движущиеся картинки…

– А-а-а… – на всякий случай сказал Сеня.

– Мир сегодня не балует меня разнообразием ораторских приёмов, – вздохнул Северный. – Ладно, пошли рассказывать детишкам, как это круто – быть царём на горе трупов.

– Ты это… Текст подготовил? – аккуратно поинтересовался у друга Семён Петрович.

– Мои тексты всегда при мне.

– Но ты… главное, помни – это дети!

– Ну вот… Сначала: «О приди, приди!..» А как только – так начинается. Условия, недоверие, опасения за честь… Сеня, ты напоминаешь мне девицу, жаждущую замужества, но рассчитывающую обойти стороной вопросы секса! Дети. Скажешь тоже! Разгильдяи наверняка, как всегда. Хлебом не корми, дай лягушек через соломинку понадувать да кузнечиков в банках морить сотнями!

– Не, ну, я просто, чтобы... Чисто так… Как бы, чтобы ты…

– Не блей, Цицерон! Солдат ребёнка не обидит, веришь?

– Да! – без малейшей запинки тут же выпалил Семён Петрович и утёр обильный блестящий пот с верхней губы.

– Тут сразу расстреливают, что ли, если что не так? – елейно уточнил Северный. – Какое милое детское учебно-воспитательное заведение. Папок, отваливших немалые бабки, бросает в пот.

– Просто жарко! – пробурчал Сеня. – Хорош уже издеваться, пошли!

– Пошли. Сейчас только докурю. Полагаю, что во время прочтения милым детишкам лекции о чудесном-чудесном мире судебно-медицинской экспертизы мне этого не позволят. Чашечку кофе-то хоть предложат?..

– Там есть кофейный автомат, в холле! Сейчас я тебе притащу! Ты какой хочешь?

– Горячий. – И Соколов тут же унёсся внутрь здания, как всегда почуяв настроение своего старого товарища. – Пара минут наедине с собой не повредят, – удовлетворённо констатировал Северный. – Равно как и две сигареты вместо одной.

После дозы кофеина с никотином Северному было не так тоскливо идти коридорами административного здания образцово-показательного летнего лагеря. Устроители не слишком утруждали себя за родительские денежки – интерьер не блистал буржуазностью. Весёленькие цвета дешёвенькой краски, лютики-цветочки. Типичная детская поликлиника Четвёртого управления, не более. Стереотипы, стереотипы, стереотипы…

– Легче выкрасить, чем выбросить. Иду – и содрогаюсь. Счастливое детство как оно есть – только теперь ещё и за деньги. Жуть. Надеюсь, хоть азбуки здесь в кожаных переплётах?

– Всеволод Алексеевич, познакомьтесь! – Сеня со значительным нажимом на имя-отчество прервал монолог Северного. – Это Анжела Степановна, директор!

На Северного смотрела весьма молодая особа, более уместная где-нибудь в ночном клубе, нежели в воспитательном учреждении. Ей было около тридцати, не больше. Блузочка, юбочка, туфельки. Вроде бы всё соблюдено, но… блузочка чуть фривольнее. Юбочка чуть короче, чем выдержит психика бронеподростка. Туфельки с завязочками под Древнюю Грецию походили скорее на аксессуар для вовлечённых по недоумию в БДСМ[5]. А судя по макияжу, насыщенностью не уступавшему театральному гриму, дети её интересовали далеко не в первую очередь.

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич! – любезно расплылась Анжела Степановна всем своим нарочито огромным ртом и протянула Северному руку, кою он смиренно пожал. – Семён Петрович о вас много хорошего рассказывал! Мы очень рады, что вы согласились принять участие в нашем дне интересных профессий! Сейчас закончится мастер-класс известного шеф-повара, и после небольшого перерыва – ваше выступление. Могу я предложить вам чаю? – и она ещё раз зловеще оскалилась и стала окончательно похожа на в пух и прах разодетую рыбу дораду. – Пожалуйста, в нашу комнату отдыха! – директриса развернулась к друзьям соблазнительной задницей и, покачивая бёдрами, поплыла по коридору. Северный развёл руками. Сева показал ему кулак.

– Ну же, мужчины, не отставайте! – призывно пропела Анжела Степановна.

Ничего не оставалось, как проследовать за её выдающейся кормой, туго обтянутой полоской чёрного и неуместного в такую жару трикотажа. Северный и Соколов были из поколения хорошо воспитанных мужчин – они шли молча, не присвистывая, не хмыкая, а лишь стыдливо-целомудренно потупив очи долу.

В комнате отдыха, последовав приглашению, друзья устроились в кожаных креслах. Как раз напротив портретов президента и премьер-министра. Сама Анжела Степановна ухнулась на диван, издавший при этом протяжный звук, похожий на шипение газоотводной трубки. В двери тут же заглянула молоденькая девчушка.

– Три чая, Леночка! С лимоном. Мне – без сахара! – царственно бросила директриса.

– Да, Анжела Степановна! – подобострастно выдохнула Леночка.

– Вот это и называется, по меткой оговорке твоего отрока, гарантофилией! – нашёптывал Всеволод Алексеевич Сене, подбородком тыча в миловидно отфотошопленные портреты, пока местная владычица отдавала распоряжения.

– Что, простите, Всеволод Алексеевич? – соблазнительно протянула в Северного Анжела Степановна и захлопала развесистыми ресницами.

– Я, любезная Анжела Степановна, как раз говорил Семёну Петровичу о роли оговорок в воспитании подрастающего поколения.

– Поговорок? Да, мы уделяем внимание русскому фольклору. Мы стараемся давать разносторонние знания нашим воспитанникам. У нашего пансиона отличная репутация, и если у вас есть дети…

– О! У меня нет детей, – перебил даму Северный. – А если бы были, то я бы предпочёл, чтобы их воспитывала стая волков.

– Вы сторонник всего естественного? – вполне серьёзно уточнила Анжела Степановна.

– Скажем так: я не сторонник всего искусственного, – Всеволод Алексеевич улыбнулся. – И к тому же рассудите сами, Анжела Степановна, будь я сторонником всего естественного, как вы изволили выразиться, то у меня уже давно была бы куча детишек, как у нашего замечательного Семёна Петровича.

– Да… Стране нужны ваши рекорды, – печально пробормотала директриса. – Вы знаете, Всеволод Алексеевич, у меня тоже пока нет детей. Но я их очень люблю. Потому и стала педагогом. Я очень серьёзно отношусь к своему будущему ребёнку и рожать его лишь бы от кого…

В этот момент в двери вошла Леночка с подносом, и Соколов кинулся помогать девушке расставлять чайник, чашки, блюдечко с лимоном, потому как чувствовал себя немного не в своей тарелке. Из-за друга. Возможно, Анжела Степановна и не самая умная женщина на свете, но какого дьявола? Мало ли дураков на свете?

Сеня поймал взгляд своего старшего товарища. И будь он проклят, но во взгляде Северного читалось: «Да, дураков на свете много. Ничуть не меньше, чем дур. Но если ты сам умный, то какого дьявола доверять собственного сына учреждению, руководимому дурой, живущей по принципу: больше папиков – хороших и разных. Может, и попадётся какой – состоятельный и незаразный?»

– Да, так вот… – Анжела Степановна слегка раскраснелась. Как любая женщина – сто раз умница или трижды дура, – она понимала, что брякнула что-то не то. Не к месту, во всяком случае. Особенно интуитивные способности любой женщины обостряются в присутствии яркого самца. Равно как и способность действовать вопреки своей интуиции. Ей бы молча выпить чай, надув щёки, но Анжелу Степановну несло. – Так вот… Мы развиваем в наших воспитанниках всё самое лучшее. Любовь к родине, любовь к родителям, любовь к…

– Партии и правительству!

– Природе и географии! – хором рявкнули мужчины. Причём последняя реплика принадлежала Семёну Петровичу – и, судя по громкости, он явно хотел заглушить текст Северного.

– …к жизни, – вдруг неожиданно тихо пролепетала Анжела Степановна.

– Ну, извините, извините меня! – Всеволод Алексеевич поднялся с кресла и подошёл к Анжеле Степановне. – Я был непростительно язвителен. Я не имел на это никакого права. Позвольте вашу руку!

Директриса протянула руку, и Северный почтительно прикоснулся губами. Анжела Степановна разалелась, как маков цвет. Семён Петрович осуждающе покачал головой и бросил на друга испепеляющий взгляд. «Вот на это ты точно не имел никакого права!» – семафорил Сеня. Возможно, он был недоволен таковым поведением товарища из-за Алёны Дмитриевны. Или – что скорее – из-за самой Анжелы Степановны. Потому что она уже попала под обаяние господина судмедэксперта, а если это для кого-то и закончится плохо – то вовсе не для Северного, кобеля поганого!

В этот момент в двери комнаты отдыха опять просунулась Леночка.

– Анжела Степановна, шеф-повар закончил.

– Ведите его сюда! – вскочила с дивана Анжела Степановна.

Диван снова издал противный звук. Всё-таки есть что-то ужасно отвратительное в кожаной мебели. Северный понимал детишек Соколова, изрешетивших папенькино приобретение в гостиную – близнецов гарнитура комнаты отдыха этого лагеря – перочинными ножичками и прочими подручными средствами. Больше отверстий – лучше аэродинамика… Или эргономика? Лучше, короче.

Через две минуты Леночка привела в комнату отдыха запыхавшегося человека в белом фартуке и накрахмаленном колпаке.

– Это есть ужасные дети! – с порога начал высокий, стройный, элегантный повар. – Никакая культура поведения. Я уже не говорить о кулинарный культура! – он обессиленно упал на «музыкальный» диван. – Они не уметь слушать! Они не хотеть слышать! Они не иметь ничего святого, эти дети! Они не знать, что такое кухня! Они не знать, что такое еда. Они мочь только грубить и жрать! Я больше никогда не ходить к детям!

– Вы, скорее всего, не нашли к ним подход! – возмутилась Анжела Степановна и даже яростно щёлкнула каблуками. – У нас прекрасные воспитанные дети! И, кроме того, я вам предлагала свою помощь! Вы же сами отказались, мотивируя это тем, что можете наладить контакт с любой аудиторией и даже как-то раз устраивали мастер-класс в зоне!

– О-о-о!!! – мечтательно закатил глаза шеф-повар. – Как там меня слушали!

– Их можно понять, – отпустил реплику Северный.

– Да. Да! – радостно возопил со стонущего дивана шеф-повар. – С кем имею честь? – шеф-повар вскочил с дивана и протянул Северному руку.

– Северный Всеволод Алексеевич. Судебно-медицинский эксперт, – он дружелюбно потряс мощную пятерню.

– Джон Стейнбек. Шеф-повар ресторана «Пожарская котлета», – кулинар схватился за Севину длань двумя руками.

– Джон Стейнбек?! Ну надо же!

– Yes! Oh, yes! – Шеф-повар закрыл глаза и экстатически продекламировал: – «Cannery Row in Monterey in California is a poem, a stink, a grating noise, a quality of light, a tone, a habit, a nostalgia, a dream…»[6]I know, I know it! I have no choice! I know «Cannery Row»!

– Как приятно познакомиться с начитанным человеком! – искренне удивился Северный.

– Me too! – чуть не прослезился повар. – Но я не то чтобы есть сильно начитан, но из-за my name, вы понимать, я выучить пару первых предложений. Тем более я есть родиться в Калифорния. И тут я не только главный повар ресторана, но и веду кулинарное телешоу «Консервный ряд: тысяча и одно блюдо из рыбных консервов», – шеф изобразил мучительную гримасу. Северный тоже состроил страдальческую мину. Ещё бы – уже дважды произнесено название ненавистного ему ныне штата! А название замечательной книги использовано на потребу маркетингу.

– Меня перетянули в вашу страну, соблазнив гонорарами, – продолжал калифорнийский повар Джон Стейнбек. – Слаб есть человек! А сюда, в этот… – мужчина наморщил высокий красивый лоб, – грьобаный ад, – и он, не отрываясь от рукопожатия, гневно ткнул подбородком в сторону багровеющей Анжелы Степановны, – меня попросила прийти наша менеджер. Наша управляющий! Я нажалуюсь на неё оунеру! Я думал, мы с менеджером есть друзья, а она мне подложить, как это у вас, у русских, говорят, – свинья. И её дочь тоже тут ест! Я имею шок!

– Что есть, то есть! Слаб есть человек, ваша правда. И у русских подлог свиньи давно вошёл в поговорку, – Северный деликатно высвободился из захвата повара со слишком литературными именем-фамилией. Ещё немного – и рукопожатие грозило перерасти в объятие. – Мне вот даже пожаловаться некому. Я тут по горячей просьбе моего друга, Семёна Петровича Соколова, – Всеволод Алексеевич сделал широкий жест в сторону бедного Сени. – Его сын тоже тут ест, как вы изволили метко заметить. Так что мы с вами, Джон, в некотором роде коллеги по несчастью.

– О да! Несчастье! Дети – это есть несчастье!

– Не надо так говорить! Дети – наше будущее! – возмутилась Анжела Степановна.

В дверь снова вскочила неугомонная Леночка и сказала, обращаясь к директору:

– Анжела Степановна, они сейчас презентационный зал разнесут. Уже швыряются остатками лобстеров.

– О май гад!!! – испустил вопль шеф-повар Джон и обессиленно упал на диван. «Пшшшшшшшшшш…» – нежно закачал на звуковых волнах диван отдавшегося ему кулинара.

– Я сейчас к вам вернусь! – строго наказала ему Анжела Степановна. – Идёмте, Всеволод Алексеевич!

– Я с вами! Мне интересно! – скороговоркой выпалил Семён Петрович, опасливо косясь на Джона Стейнбека, гневно изрыгающего что-то не слишком культурное на английском.

Глава четвёртая

– А сейчас вам о своей профессии расскажет судебно-медицинский эксперт Всеволод Алексеевич Северный! – торжественно объявила толпе детишек Анжела Степановна после того, как некое подобие порядка было восстановлено и останки лобстеров, пучки петрушки и лужицы соуса бешамель были ликвидированы. И торжественно забила в ладоши.

Детки её бурный порыв не подхватили.

«Презентационный зал», а точнее сказать – большая классная комната, был наполнен детишками в возрасте от восьми до четырнадцати. На мордахах малолеток застыли выражения от радостных до хулиганских. Причём в большинстве случаев это была хулиганская радость. Или радость хулиганства. На прыщавых ликах тинейджеров прописались в основном презрительно-недоверчивые мины. «Ну чего, будет весело?!» – сияли малолетки. «Ну, давай-ка, спляши-ка нам, очередной клоун! Посмотрим…» – пялились на Северного сквозь высокомерную поволоку странные существа возраста teen.

Клоунаду Всеволод Алексеевич уважал, считая её удивительным и сложным искусством. Клоунада – это балансирование на тонкой грани между трагизмом и самоиронией. На очень тонкой грани. Себя к клоунаде он считал не способным. Педагогических талантов априори не имел.

– Какого чёрта лысого я здесь делаю? – негромко проговорил он.

Аудитория насторожилась. Анжела Степановна, стоящая рядом с Всеволодом Алексеевичем, напряглась. Семён Петрович, сидящий на задней парте, запустил руки в волосы.

– Ну ладно. Здравствуйте, дети! – медленно начал Северный. – Я действительно судебно-медицинский эксперт. И я сразу хочу вам сказать, что профессия эта довольно-таки неинтересная. Я занимаюсь в основном мёртвыми телами. Я вскрываю трупы, если так понятнее. И я, простите, понятия не имею, что и как вам рассказывать. Думаю, нам всем будет легче, если вы будете задавать мне вопросы. Ну, кто смелый? Или хотя бы любознательный?

В классе воцарилась тишина.

– Если так страшно встать и спросить – можно выкрикнуть с места и тут же упасть под парту, – скептически подбодрил детишек Северный. – Я понимаю, что думать – это не лобстерами кидаться.

– Вы что, с детства мечтали вскрывать трупы? – вложив в вопрос всё возможное для его возраста ехидство, уточнил у Северного юнец, покачивающий ногой в проходе.

– Юноша, выкрикивание с места предполагает последующее падение на пол. Вы не ринулись под парту с головой, так что вам придётся встать, представиться и повторить свой вопрос. Вежливым тоном. Или же немедленно шлёпнуться на пол и заложить руки за голову. Какой вариант вы изберёте?

Что-то в тоне Северного было такое, что разношёрстный класс затих окончательно, а юнец медленно поднялся.

– Ну, я Еремеев.

Северный молчал, глядя прямо Еремееву в глаза.

– Пётр Еремеев. Пётр Петрович Еремеев. Вы что, с детства мечтали стать судебно-медицинским экспертом? – Еремеев выпрямился. И даже вынул изо рта жвачку.

Северный продолжал молчать, неотрывно глядя подростку в глаза.

– Всеволод Алексеевич, вы с детства мечтали стать судебно-медицинским экспертом? – вконец смутившись, отчеканил Еремеев.



– Вы неглупый парень, Еремеев. И шутовство вам совершенно не к лицу. Как минимум потому, что вы к нему абсолютно не способны. Вы не против постоять, пока я буду отвечать на ваш вопрос? Вот и славно… Нет, Еремеев. Не с детства. В детстве я мечтал стать космонавтом. Затем – врачом при отряде космонавтов. Позже – хирургом. Потому что такова была мечта моего отца. А потом я получил по голове от отморозков, полагающих, что им всё можно – в том числе ударить человека по голове. Меня спасли маленькая собачка и её маленькая старушка-хозяйка. И врачи. Затем я годик путал верх с низом, право с лево и браваду с клоунадой. К примеру, как вы минуту назад. И только после этого я захотел стать судебно-медицинским экспертом. Неисповедимы пути мутаций наших детских мечтаний, Еремеев. А кем хотите быть вы, Пётр Петрович? – Северный снова уставился пареньку в глаза.

– Я? – Еремеев смутился. – Я как-то пока не думал…

– Сколько вам лет? Тринадцать? Четырнадцать?

– Тринадцать.

– И вы ещё пока не думали? То есть в детстве вы никем не хотели стать?

– Нет, я хотел… Я хотел…

– Смелее, Пётр Петрович! Счастье шута, когда над ним потешается толпа. Вы так хотели развеселить своих товарищей, а теперь, когда вам представилась такая счастливая возможность, вы хотите её упустить? Ну, кем? Кем же вы хотели быть в детстве? Я не знаю ни одного человека, который в детстве не хотел быть хоть кем-то!

– Я хотел быть… В детстве я хотел быть олигархом! – выпалил Еремеев и покраснел.

По классу прокатился смешок.

– Над кем смеётесь? – обрезал детишек Северный.

Все быстренько заткнулись и обратили взоры на распинаемого Еремеева.

– Похвально, Пётр Петрович. Похвально! И что вы в детстве представляли себе, мечтая стать олигархом? Я – подсказываю вам, – мечтая стать космонавтом, представлял, как иду по красной ковровой дорожке к космическому кораблю, поднимаюсь по трапу, белозубо улыбаюсь в телекамеры, сосредоточенно смотрю из иллюминатора на голубую прекрасную Землю… А вы что представляли, Пётр Петрович, мечтая стать олигархом? – Северный сделал жест ладонью, мол, не стесняйся, парень, все свои!

– Ну-у-у… – протянул подросток. – Я представлял себе, что живу в доме у моря. В большом доме у красивого моря. И ещё, что я еду на красивом мотоцикле, в штанах из лосиной кожи и…

– Смелее, смелее! Я от вас не отстану! Такая у судмедэксперта планида – не отставать от изучаемого объекта.

– И что меня любят красивые женщины, а на дне рождения поёт Филипп Киркоров! – выпалил пытаемый Еремеев и покраснел.

Северного еле заметно передёрнуло.

– Так, с представлениями понятно. А теперь вернёмся в мою детскую мечту. Желая стать космонавтом, я отдавал себе отчёт в том, что для осуществления своей мечты я должен быть крепким, – Северный поиграл бицепсом. – И умным. Потому что дураков в космонавты не брали, даже если наличествовала белозубая улыбка. То есть я занимался физической культурой и где-то даже спортом. А ещё я каждый божий день, точнее – вечер, прочитывал по главе Детской энциклопедии и приставал к отцу с расспросами, если чего-то не понимал. Ваша очередь, Пётр Петрович. Что делали вы для осуществления вашей детской мечты? Или делаете, – поправился Всеволод Алексеевич, – раз уж детская мечта не скончалась вместе с детством и переползла, мерзавка такая, в возраст незамутнённой самоуверенности.

– Ну я… Ну я, это… Чтобы быть олигархом, надо иметь много денег! И потому я думаю о том, как я буду их зарабатывать!

– Верно. И как же? – не желал отставать бессовестный Северный от употевшего переростка, в коем не осталось ни следа первоначальной нахальной бравады. – Как же вы собираетесь их зарабатывать?

– Ну, я буду работать… Много работать.

– И как именно? Кем именно? Подадитесь путём переселенцев на golden rush[7]? Станете биржевым брокером? Будете ловить удачу? Производить или перепродавать? И что именно производить или кому продавать?

– Я… Об этом я не думал… – чуть не плача, признался Еремеев.

– Замечательно! Подумайте на досуге. Садитесь.

Еремеев тут же с нескрываемым облегчением шлёпнулся в стул. Первоначально приняв ту же расхлябанную позу, в которой был распластан до эпизода пыток детскими мечтами. Но, поймав на себе взгляд Северного, тут же сел, как прилежный первоклашка.

– Другое дело! – одобрил его действия Всеволод Алексеевич. – Итак! – обратился он к аудитории. – Если все уже поняли, что я не с детства мечтал вскрывать трупы, то, быть может, у кого-то есть более предметные вопросы?

Красивая девочка лет восьми, сидящая за первой партой, подняла руку.

– Пожалуйста! – пригласил её Северный.

– Я – Анна Сергеевна Толоконникова! – чистым голосочком произнесла красотка. – И я с детства мечтаю стать кочегаром! Точнее, в совсем детстве я хотела стать фотомоделью, а потом уже и до сих пор – кочегаром. Но мама и папа против. И даже бабушка против. Они надо мною смеются, вот! – надула она губки и села. Но тут же снова подняла руку и, не дожидаясь разрешения, встала: – А ещё я люблю пюре с котлетой и солёным огурцом. А лобстеры – не люблю.

– Лобстеров, – автоматически поправил Северный маленькую смелую девочку.

– Анечка, – обратилась к ней Анжела Степановна, – Всеволод Алексеевич нам сегодня должен рассказывать о своей профессии. И вопросы ему надо задавать по теме. Ему вовсе не интересно, что ты любишь.

– Я не Анечка! Я – Анна Сергеевна! – притопнула ножкой Толоконникова.

– Почему не интересно? – обратился Северный к директрисе. – Судебно-медицинскому эксперту как раз всё-всё интересно. Именно в этом – интересе ко всему – и лежит основополагающая черта любого судмедэксперта. И не только судмедэксперта. Интерес ко всему – основополагающая черта любого человека. Человек – это тоже своего рода профессия. И профессия «человек» – она пожизненная. До самой-самой-самой… – он обратился к маленькой Анне Сергеевне Толоконниковой.

– До самой пенсии? – неуверенно сказала голубоглазая Анна Сергеевна.

– Можно и так сказать, – улыбнулся ей Северный. – Если называть пенсией профессии человек смерть человека. Или не пенсией, а уходом человека на, так сказать, заслуженный отдых. Согласны?

Дети и даже подростки смотрели на Северного с искренним любопытством. И немного испуганно. Никто не соглашался, но и не оспаривал.

– Как-то вы слишком, Всеволод Алексеевич, – тихонько прошептала Анжела Степановна.

– Отчего же слишком, дорогая директор? Оттого, что с детьми не принято говорить о смерти? Я всё чаще замечаю, что с детьми вообще не принято говорить. Ни о чём. Даже о пюре с котлетой и солёным огурцом. Кстати, – обратился он к уже севшей Ане, – сам обожаю их куда больше этих странных лобстеров. Ну, лобстер и лобстер. Краб заморский. Не будешь же его каждый день есть, в конце концов? Это ж мучение какое-то! Другое дело – правильная котлета с правильным пюре! Я уж не говорю о правильном солёном огурце! Где родился – там и подкрепился, как говорят…

– Пригодился.

– Что?

– Где родился – там и пригодился. Так правильно, – маленькая смелая Анечка смотрела на него с ясным недоумением.

– Конечно. Я лишь позволил себе перефразировать известную поговорку на кулинарный манер. И хочу заметить, что неправильной она от этого не стала. А ну-ка, поднимите руки те, кто не отказался бы сейчас от горячей домашней котлетки с пюре, с укропчиком и сливочным маслицем? Поднагуляли, поди, аппетит в боях с заморскими крабами, а? – Чуть ли не вся аудитория дружно вздёрнула вверх руки. – Вот об этом я и говорю. Сегодняшние лобстеры – это такая взрослая игра, преподнесённая вам как то, что «должно быть». Взрослые подумали и решили, что вам это должно быть интересно. Только никому не пришло в голову, что вам это будет интересно не как аспект кулинарного искусства, а скорее как что-то близкое к театру, к комедии. И так со многими вещами. Такая же чехарда случается, когда взрослые пытаются преподнести вам смерть. А между тем все вы прекрасно знаете, что такое смерть. Наверняка у кого-то из вас уже умирал любимый хомяк или попугайчик, или даже любимая бабушка, умевшая правильно солить огурцы. А кто-то уже и сам убивал! – Северный сделал паузу. – Например, муху, таракана или покрупнее кого. Где по дурости, где по неосторожности. Живое ведь так хрупко, если разобраться. Так что вы все уже так или иначе понимаете, что жизнь – конечна. Просто пока ещё не примерили это на себя. Потому что в вашем возрасте ещё кажется, что жизнь – бесконечна. И смерть – это с кем угодно. С любимой бабушкой, вместе с которой куда-то подевались правильные солёные огурцы. С хомяком, которого жалко до слёз. С тараканом, которого ни капельки не жалко. Но никак не с тобой. Потому что ты мечтаешь стать олигархом или кочегаром. Когда-нибудь потом, не сейчас… И вы все живёте, ни на мгновение не задумываясь о том, что этого «потом» может и вовсе не быть. Потому что, например, Еремеев, может упасть замертво. Прямо здесь, прямо сейчас. Потому что в его мозгу разорвалась аневризма, о наличии которой ни он, ни его родители не подозревали. Или мне прямо сейчас на голову упадёт фрагмент потолка этой комнаты. Потому что ремонтникам достался сильно обкусанный бюджет, а у них у самих семьи. И меня в одночасье не станет. Со всеми моими мыслями, чувствами, желаниями… – Всеволод Алексеевич замолчал.

Аудитория смотрела на него во все глаза.

– Кажется, Пётр Петрович был бы не против такого развития событий! – хохотнул Северный.

– Нет-нет, мне очень интересно! – заверил Еремеев, вскочив с места.

– Ну, если интересно, то тогда предлагаю отпустить Анжелу Степановну, дабы она достойно проводила умученного вами шеф-повара скорбеть о безвременно и, увы, бесцельно и безобразно погибших лобстерах, и продолжить беседу о смерти. Есть возражения?

– Не-е-ет! – стройным хором весело проблеяли дети и подростки.

– А вы… – недоверчиво начала было директриса.

– Однажды, – прервал её Северный, – я уговорил четырёх одичавших волкодавов прервать трапезу. И лучше не спрашивайте меня, что у них было на обед, Анжела Степановна… Сохранность имущества, детской и моей психики я вам гарантирую.

Анжела Степановна, состроив своим значительным ртом значительную же куриную гузку, издала какой-то странный звук и потопала к двери. Северный дождался, пока она выйдет и закроет дверь, мельком бросил взгляд на побледневшего Соколова и обратился к своим юным слушателям:

– Думаю, будет гораздо удобнее, если вы не станете грузить меня своими именами-отчествами-фамилиями. А, например, напишете интересующие вас вопросы на бумажках. Мой ассистент, Семён Петрович, сидящий на задней парте, соберёт эти бумажки, и я отвечу на те вопросы, на которые успею. С учётом того, что время нашей с вами встречи ограничено. А мы уже и так его потратили на организационно-вдохновительные моменты. Даю вам пять минут на вопросы. Точнее – на вопрос! Один вопрос – на один нос! А сам пока, пожалуй, выйду перекурю. Душновато у вас здесь. Оставляю за главного Семёна Петровича. Семён Петрович, прошу вас! – Северный сделал вид, что в упор не замечает отчаянной Сениной жестикуляции. – Прошу, прошу! Сюда, на лобное место!

Сеня нехотя встал и медленно пошёл.

– Не стесняйтесь, Семён Петрович. Это всего лишь дети! – улыбнулся Северный широко-широко, дружелюбно-дружелюбно. – Посплетничайте, пока я перекурю. Большинству из них уже до чесотки интересно, что было на обед у тех волкодавов, правда, детки? Вот ты им быстренько и расскажешь.

– Я тебе, Северный, этого никогда не прощу! – прошипел Соколов сквозь зубы.

– Мы многого друг другу никогда не простим, дорогой мой. Что не помешает нам нежно дружить и впредь. Надеюсь, за пять минут милые детки не сделают из тебя пожарскую котлету!

Вернулся Всеволод Алексеевич как раз вовремя – уровень децибелов нарастал и угрожал достигнуть слуха Анжелы Степановны, успокаивающей шеф-повара Джона Стейнбека в комнате отдыха, находящейся этажом выше «презентационного зала».

Семён Петрович собрал тщательно, секретно свёрнутые листочки в какую-то симпатичную коробочку, стоявшую на столе. Северный подошёл к ней и, перемешав бумажки, извлёк одну, развернул и прочитал аккуратно выведенное нарочито крупным детским почерком:

«Скажите, а после смерти человек попадает на тот свет? А там, на том свете, есть ад и рай?»– Всеволод Алексеевич выдержал паузу. – Во-первых, это уже два вопроса. И это уже нарушение правил. Во-вторых, я не могу ответить ни на один из них. Потому что я ещё не умер. Я – живой. А куда попадает человек после смерти, любой человек – даже такой умный человек, как я, – может выяснить только после, собственно говоря, смерти. И в этом мы все равны. Что олигархи, что кочегары. Я не знаю, что вам несут попы на уроках основ православной жизнедеятельности. Но в любом случае хочу заметить, что если они по этому поводу что-то несут, то это полнейшая чушь. Или, если вам угодно, сказки. Выдумывать сказки – не грех. Грех преподносить их как документальное кино. Или, говоря проще, врать – грешно. Я не хочу вам врать и потому честно говорю: я не знаю ответов на эти вопросы.

Анечка Толоконникова прилежно тянула ручку, лукаво глядя Северному прямо в глаза.

– Я знаю, Анна Сергеевна, что у вас есть что нам сказать по данному вопросу. И уверен, что любому из здесь присутствующих есть что сказать, но, увы, у нас нет времени на дискуссию. И, говоря совсем уж откровенно, у меня нет ни малейшего желания дискутировать со столь неподготовленной аудиторией на столь бессмысленную тему. Мысли и речи о бессмысленном – прерогатива исключительно образованных взрослых людей. Потому, Анна Сергеевна, не тяните зря вашу милую ручку. Спасибо.

Девочка надула губки. Северный, порывшись в коробочке, извлёк следующую бумажку:

«Судмедэксперт он какой врач? Вот наша соседка она ухогорлонос. И лечит уши горла и носы». Хороший вопрос, хотя почерк препоганый и стиль тот ещё, – констатировал Всеволод Алексеевич. – Судмедэксперт – он врач-универсал. Как хороший надёжный джип. Судебно-медицинский эксперт набит знаниями, как голова вашего, дети, Петра Петровича Еремеева – мечтами. Судебно-медицинский эксперт умён, как отменный кардиолог, ловок и силён, как отличный травматолог, хитёр, как психиатр. Он манипулирует людьми, как толковый педиатр – детьми. А уж что судмедэксперт может проделать с ушами, горлами и носами – так то ни одному оториноларингологу в страшных снах не может присниться. Судмедэксперт хладнокровен, как патологоанатом, и нежен, как пластический хирург. Судмедэксперт проницателен, как отменная гадалка, и красноречиво остроумен, как виртуозный софист. Для судмедэксперта нет тайн не только медицинских, но и юридических. Потому как хороший судмедэксперт знает назубок не только Большую медицинскую энциклопедию, но и Уголовный кодекс Российской Федерации. Равно как и Гражданский. Судмедэксперт – умный врач. И чтобы стать судебно-медицинским экспертом, необходимо много учиться. Много. Много-много-много. И никогда-никогда судебно-медицинскому эксперту не стать олигархом. Так что, Еремеев, вам не стоит и начинать.

– А чего сразу Еремеев?! – обиделся парнишка.

– Цыц!

– А чего сразу «цыц»?! Я вам тоже, между прочим, написал очень важный для меня вопрос, а вы цыкаете.

– Если тебе повезёт – и на твой вопрос отвечу. Заодно проверим твою удачу. Удача для мечтающего стать олигархом – самое оно, поверь.

– Сами спросили, а сами издеваетесь! – Еремеев даже отвернулся, так обиделся.

– А ты думал?! Во все времена, Еремеев, люди страдали за правду. И от правды. Поэтому умные люди врут. А мудрые – помалкивают.

Анечка Толоконникова снова начала тянуть руку. И даже ею трясти.

– Ну? – строго посмотрел на неё Северный.

– А почему ему можно говорить без руки, а мне нельзя?!

– Потому что он – расхлябанный и нелюбознательный мальчишка. А вы, Анна Сергеевна, – красивая и послушная девочка. Чем выгодно от Петра Петровича отличаетесь.

Тут вдруг поднял руку Дарий Соколов. Хотя отец и заставил его дать клятву на картинке обещанного ему нового мобильного телефона, что он не будет мешать дяде Севе и вообще не признается, что с ним знаком. Мало ли…

– Да, Дарий Семёнович, прошу вас. В конце концов, для чего ещё нужен блат и прочее кумовство?

– Дядя Се… Всеволод Алексеевич, если вы вдруг не вытащите мой вопрос, то ответьте мне сразу и сейчас: вы отрубали трупам головы?

– Вот, Еремеев, учись! Ждать удачи может каждый. А нагло вырвать у жизни первую очередь – на это способны немногие. Но – буду справедлив. И не отвечу Дарию на его вопрос. Как минимум для того, чтобы избежать хаоса. Ответь я сейчас этому маленькому неуклюжему хитрецу вне очереди – на меня обрушится шквал вопросов, и наши интересные упорядоченные посиделки накроет волной выкриков с места. Садитесь, Дарий Семёнович. А в наказание за неуместный внеочередной выпад я не отвечу на ваш вопрос, даже если он мне попадётся. Хуже нетерпения может быть только наглое нетерпение.

– И чем же мне помог блат и это… кумовство? – возмущённо воскликнул Дарий.

– В том-то и дело, брат Дарий Семёнович, что ничем. Они вам не только не помогли, но даже помешали. Но, признайтесь, ваш вопрос, правду говоря, ужасно глуп. Садитесь!

Дарий сел и расстроенно посмотрел на папу. Соколов делал вид, что не замечает взглядов наследника. Но про себя поклялся на сей раз наказать клятвопреступника и не покупать ему новый мобильный телефон. Ни за что!

Северный извлёк на свет очередную бумажку:

«А какая разница между судебно-медицинским экспертом и патологоанатомом?»Вот! – наигранно-радостно воскликнул Всеволод Алексеевич. – Наконец-то умный вопрос. Наверное, его задала девушка, – он пристально осмотрел девиц подросткового возраста. Одна из них выглядела смущённой. – И наверняка, – произнёс Северный, обращаясь уже только к зардевшейся, – эта умная девушка хочет стать врачом. Похвально, похвально! Отвечаю. Патологоанатом и судмедэксперт – профессии смежные, не путать со «схожими». Патологоанатом работает с трупами людей, умерших в больнице. Патологоанатому проще – у него на руках какой-никакой диагноз, история болезни и прочий вспомогательный материал. Перед тем, как приступить к вскрытию, патологоанатом все эти документы детально изучает. И хотя бы в первом приближении представляет себе, что его ожидает. Для судебно-медицинского эксперта труп – это задачка со слишком многими неизвестными. Ребус. Загадка. Иногда – ловушка. И при этом судмедэксперт, как и патологоанатом, обязан установить причину смерти. Что легче? Патологоанатому во всём легче. – Северный вздохнул. – Патологоанатом не освидетельствует живых людей. Чего никак не может избежать судмедэксперт. Патологоанатом куда меньше общается с представителями органов юстиции, а также с людьми, которыми органы юстиции активно интересуются. В общем, женщине профессия патологоанатома подходит куда больше профессии судмедэксперта. Хотя и куда меньше, например, терапевта. Толковый терапевт никогда без куска хлеба не останется, – Всеволод Алексеевич ещё раз посмотрел на девушку-подростка.

– «А бывало, что вы вскрывали живых людей? Вот на вид он такой мёртвый-мёртвый, мертвее не бывает, а тут вы его ножом так – раз! – а он такой: «А-а-а!!!»– вопрошала следующая бумажка.

– Ни разу за четверть века практики. Это кто-то из вас фильмов насмотрелся. Кто-то, судя по почерку и грамотности, уже достаточно взрослый. Но недостаточно для того, чтобы понять, что комичные, как правило, киношные сцены ничего общего с жизнью не имеют. Их суть – фарс. Цель – развлечение публики. А в действительности, – Северный изобразил «страшные глаза», – если я кого такого ножом – раз! – то он, такой, уже ничего не закричит. Даже если до того и был жив… Ну, что там ещё? – Северный достал бумажку, замотанную в цветную резинку для волос.

– Это мой вопрос! – счастливо взвизгнула маленькая Анечка Толоконникова.

– Анна Сергеевна, вы лишили себя анонимности, а это против правил. Потому на ваш вопрос я отвечу после, – Северный положил Анину записку в карман брюк. И достал из симпатичной коробочки следующий вопрос.

«Как легче убить себя? То есть я хотел спросить, как небольнее всего себя убить? Из пистолета не так больно, как повеситься? Или легче всего ядом? А если под рукой нет пистолета и яда, а верёвкой пользоваться не умеешь, тогда что?»Так… – Всеволод Алексеевич внезапно сменил свой вечно немного ироничный высокомерно-дружеский тон на очень серьёзный – и внимательно осмотрел класс. Примерно тридцать детишек. Примерно треть из тридцати как раз вошли в тот возраст, когда впервые режут вены из-за неразделённой любви, из-за неосторожно брошенного в сердцах родителями и из-за прочей подобной чепухи. Увы, иногда кое-кому из таких удаётся добраться до секционного стола.

Северный ещё раз очень пристально всмотрелся в лица именно подростков. Почерк, скорее всего, мальчишеский. Ломаный, отрывистый, нервный… Да и род: «…я хотел…»

Он подошёл к флипчарту, имевшемуся в этом «презентационном зале», взял маркер и разделил поле листа на несколько колонок. Вверху провёл горизонтальную линию. Чётким каллиграфическим почерком он подписал первый из образовавшихся столбцов.

«Фантомасы»

И обернулся к аудитории. Ни искорки веселья не было у него во взгляде. Ни тени иронии.

– Так называют работники морга тех, кто застрелился, – ткнул он маркером в колонку. – Выстрел в голову не похож на то, что показывают в кино. От выстрела в упор голова раскалывается, как спелый арбуз. Сносит полчерепа, отрывается челюсть, вышибает глаза, – всё сказанное Северный аккуратно и разборчиво записал в столбик. – Для приличия и за большие бабки санитары будут набивать череп «самострельца» ватой, конструировать голову из проволоки, подстраивать недостающее. Делать посмертную маску. Поэтому простим им их незатейливый юморок. Как ещё таких назвать, как не «фантомасами». Улавливаете?

Не дожидаясь реакции, в следующей колонке Северный вывел:

«Засранцы»

Этих не любят ещё больше, чем «фантомасов». Повешенные. Вынутые мёртвыми из петли. Дежурные санитары обычно бросают жребий, кому раздевать и отмывать загаженный труп висельника. При удушении расслабляются сфинктеры прямой кишки и мочевого пузыря. Содержимое и запах унитаза ни у кого не вызывает жалости. Особенно у санитаров морга. Впрочем, если родители повесившегося сынишки-подростка хорошо заплатят, то санитары будут бороться за право вытереть зад такому парню. Затем с лица ещё надо убирать гематомы – жуткие синие пятна – и забивать в глотку распухший язык. Чтобы покойник прилично выглядел в гробу и его маменька и папенька могли его выставить на достойное погребение. Жуткие синие пятна до конца, как правило, не убираются… Да и язык заколачивается не полностью. Так что если любимая бабушка или любимая девушка захотят поцеловать покойного перед его окончательной отгрузкой под землю или в печь крематория, то рвотный рефлекс – самое милое из того набора физиологических реакций, что их ожидает.

Тридцать пар детских и юношеских глаз смотрели на Северного с ужасом.

– Если кому-то плохо… Из детей! – уточнил Всеволод Алексеевич. – Он может покинуть помещение. Подростки остаются на своих местах. Понятно? – рявкнул он. – Аня, – уже куда нежнее и мягче обратился он к маленькой Толоконниковой, – ты как себя чувствуешь? Не хочешь выйти из класса?

– Нет! Мне жутко интересно, хотя и жутко страшно! – сделала польщённая личным вниманием девчушка большие глаза.

– Вот и хорошо. Внимательно смотрим и слушаем дальше:

«Соньки»

Озаглавил Северный следующую колонку.

– Так на жаргоне всё тех же циничных санитаров морга называются травящиеся снотворными и психотропными таблетками. А какие ещё «яды» под рукой у несчастного подростка? Перекошенные в последней бессознательной судороге лица напоминают кошмар. Уму непостижимо, какие красавицы и красавцы при этом превращаются в чудовищ! Вы даже представить себе не можете. Разминать и ставить на место одеревеневшие лицевые мускулы – работа санитарам до седьмого пота. Поэтому её никто не торопится делать без крутой, сами понимаете, мзды. Ну, да у вас у всех небедные родители – заплатят, если что. Но главное, даже перекошенной «сонькой» стать не так-то просто! Дело в том, что и «недобор» таблеток, и «передоз» вызывают однозначную реакцию организма – рвоту. Обильную, некрасивую, отвратительную рвоту. По загаженному уже полу «сонька» кидается в ванную комнату или в туалет. Поскальзывается, ударяется головой об унитаз или край ванны, теряет сознание и захлёбывается в рвотных массах. Так «соньку» и находят – в блевотине, с разбитым лицом… И никакой антураж типа оставленной романтической записки под свечой и лепестков роз на одеяле уже не сделает смерть «соньки» красивой… Следующие клиенты называются… – Всеволод Алексеевич вывел:

«Боксёры»

– А это – ласковое прозвище самосожженцев. Если им повезло – то есть они не скончались в страшных мучениях от ожогов, а сразу потеряли сознание и дали огню доделать своё дело, – мышцы укорачиваются и навеки оставляют руки и ноги полусогнутыми. Причём руки выставлены вперёд именно что в боксёрской стойке, а колени подтянуты к животу. Распрямить всё это возможно только насильно. А именно – посмертной расчленёнкой, чтобы хоть в гроб было что уложить любящей родне. Если не совсем понятно – объясняю: санитары рубят такой труп на куски. О запахе горелой плоти я промолчу. Вы, слава богу, не способны это оценить. Дополнительно сообщу моему юному анонимному интересанту не упомянутые им способы поквитаться с жестокой жизнью. – Северный снова заскрипел маркером:

«Нафаршированные»

– Совершенно верно было замечено у мало кому из вас, неандертальцев, известного Александра Островского в забавной пьесе про семейные отношения и утопленницу «Гроза». Люди не летают, как птицы. Люди шмякаются об асфальт с ускорением девять целых и восемь десятых метра в секунду, как и положено учебником физики. Шмякаются и… растекаются внутри одёжек. Кости и мышцы превращаются в фарш. «Нафаршированный» – ещё одно словечко из морга. Простите санитаров, но такие самоубийцы тоже прибавляют лишней работы. Сперва упаковывают то, что от них осталось, в целлофановый комбинезон, затем окутывают прослойкой из ваты и ветоши и лишь потом одевают и укладывают в гроб. И всё равно кое-что просачивается. Жуткое зрелище, поверьте на слово. И ещё… – Северный вывел в последней колонке:

«Огарок»

– Так ласково называют отравившихся едкими жидкостями, потёки которых страшно обезображивают лицо. Но главное, если ты, как тебе показалось – мужественно! – глотнул уксусной кислоты, мгновенно сжигается слизистая рта, пищевод и желудок. Ты умрёшь, непременно умрёшь. Но через пару суток. И будешь постоянно рвать. И изо рта у тебя будет идти пена. А боль, испытываемая тобой, будет кошмарна. Умрёшь обязательно. И обязательно – в страшных муках. В морге бедные санитары ломают голову, как замазать обугленные следы от кислоты. И в конце концов родственники видят в гробу белую алебастровую маску. Мать родная испугается, не то что пришедший уронить покаянную слезу любимый человек… Достаточно примеров? Но знаете, что главное, детки и подростки? Главное вот что… – Северный огромными размашистыми заглавными буквами написал под названиями колонок поперёк:

САМОУБИЙЦЫ – ТРУСЛИВЫЕ ДУРАКИ!

Потому что умный и смелый человек всегда найдёт решение, совместимое с жизнью собственного тела. Пользуясь собственным интеллектом и собственной душой. Смерть ничего не решает. Смерть – это даже не бегство. Потому что бегут куда-то. А смерть – это ничто. Тот, кто решает убить себя, потому что его не любят, потому что его не понимают или, например, не купили кожаную куртку, – законченный глупец. Не любят? Добивайся или смирись. Не понимают? Объясни или уходи. Не устраивает мир, в котором живёшь? Построй свой собственный и живи в нём. Или, на худой конец, поговори… С мамой. С папой. С другом. Хоть с кем-нибудь… Со мной.

Класс молчал. Северный смотрел на детей и подростков. Дети и подростки смотрели на Северного. Сеня смотрел на Дария с невыразимой любовью, и, кажется, пацану сегодня грозил папин душещипательный трёп до седьмых петухов. Бедный Дарий!

В дверь энергично внеслась Анжела Степановна, таща за собой сухопарого старичка.

– Всеволод Алексеевич, вы закончили? – строго уставилась она на Северного.

– О да. На сегодня, я полагаю, деткам более чем достаточно судебно-медицинской экспертизы, – он взял губку и быстро стёр всё написанное на флипчарте.

Дети и подростки открыты миру в большей степени образного мышления. Тем и защищены. А вот тридцатилетнюю классную даму – законсервированную неумёху – очень даже может случиться, что и не очень обрадует подобная «наглядная агитация». Точнее, антиагитация.

– Тогда после небольшого перерыва вам расскажет о своей профессии учёный-кристаллограф! – обратилась директриса к классу.

– Мы не хотим кристаллографа! – пискнула раскрасневшаяся девушка, явно мечтающая стать врачом.

– И перерыва не хотим! – снова расхлябанно с места заявил Еремеев.

– Мы хотим ещё про смерть! – притопнула ножкой маленькая красотка Толоконникова.

– Про смерть?! – чуть не присела на пол директриса.

– Не пугайтесь, Анжела Степановна, эти юные правдоискатели переполнены жизнью, что бабушкина крынка молоком. А со смерти что за навар – ни бабушки, ни молока. И похоже, что все эти сорвиголовы вполне отдают себе в этом отчёт, не правда ли, дамы и господа? Вопрос риторический. Я в этом уверен. А посему, позвольте мне не подписываться сегодня под дедушку вашего разношёрстного полка. Спасибо за внимание. Если у кого-нибудь, – он ещё раз внимательно оглядел подростков, – возникнут вопросы – я ещё некоторое время буду в комнате отдыха пить чай с Анжелой Степановной.

– Конечно-конечно! – вдруг неожиданно мило заворковала раскрашенная директриса.

– И Семёном Петровичем, – Северный махнул другу рукой.

– Ну да, и с ним, разумеется! – зарделась под тональным кремом директриса. – Идёмте!

Друзьям снова ничего не оставалось, как проследовать за её выдающейся, туго обтянутой чёрным трикотажем кормой. Северный и Соколов были из поколения хорошо воспитанных мужчин – они шли молча, не присвистывая, не хмыкая, а лишь стыдливо-целомудренно потупив очи долу.

Глава пятая

– Зачем вы оставили милого старичка-кристаллографа деткам на растерзание? – язвительно поинтересовался Всеволод Алексеевич у Анжелы Степановны.

– Ах, если бы вы знали, как он меня утомил! Пришёл слишком рано, я ещё не распрощалась с шеф-поваром. А этот Стейнбек, наглец, так возмущался, требовал извинений, как будто не сам виноват в том, что не нашёл к детям подход! Я тут рассыпаюсь, а на пороге уже это чудо стоит…

– Анжела Степановна, ни повар, ни старичок-профессор ни в чём не виноваты. Точнее – виноваты только в том, что согласились на эту авантюру: нести доброе и светлое порождениям мрака – вашим деткам.

– Это не мои детки! А вот их! – указующий перст впился в Семёна Петровича.

– Сев, может, уже поедем? – жалобно проблеял Соколов, глядя на Северного с выражением лица едва обретшего папку беспризорника.

– Скоро поедем, мой сладкий, скоро поедем, – нежным дядюшкой обратился к другу Всеволод Алексеевич.

Анжела Степановна подозрительно покосилась на старых товарищей.

– О, нет-нет! Не беспокойтесь, глубокоуважаемая директор! Это не то, что вы думаете. Мы не два старых гомосексуалиста, а Дарий – не продукт слияния моих или Сениных сперматозоидов с донорской яйцеклеткой, извергнутый из инкубаторского лона суррогатной матери. Мы парни вполне традиционных ориентаций – слава богу, не в содомском Сан-Франциско обитаем, чтоб ему со всей той клятой Калифорнией! А в суровом православном русском стольном граде нашей правильной Родины. Нежность же у нас ещё не отнесена к категории смертных грехов? Я просто нежен с моим другом. И скажите спасибо, что ему с детства вдолбили в голову, что мужчины не плачут. Не то бы он сейчас заплакал.

– Ничего бы я не заплакал! Что ты мелешь чушь, Северный?! – пробурчал Сеня. – Чего мне плакать?

– Да, действительно. Тебе плакать совершенно не из-за чего. А вот тут, в этом богоугодном заведении, скоро будут литься слёзы. И я – совершенно серьёзен.

– Что такое? – Анжела Степановна насторожилась.

– Скажите мне, дорогая, детки проходят медицинский осмотр перед тем, как получить право на счастливое лето в вашем учебно-воспитательном учреждении, или довольно квитанции об оплате?

– Разумеется, Всеволод Алексеевич, дети проходят медицинский осмотр! – Анжела Степановна встала с шумного дивана, где сидела, закинув ногу на ногу, давая возможность господину судмедэксперту оценить по достоинству своё нижнее бельё, и нервно прогарцевала к окну.

– Где? Как именно? – не отставал этот упрямец, не обративший должного внимания на педагогические кружева.

– Родители приносят справки о состоянии здоровья детей из поликлиник по месту жительства. Или из поликлиник, в которых они обслуживаются.

– И какие именно специалисты их осматривают? Что именно предполагает эта справка?

– Стандартная форма, – Анжела Степановна пожала плечами. – Терапевт, окулист, хирург, инфекционист, прививки…

– Понятно. – Северный отпил из чашки прохладный чай и поморщился.

Чай в пакетиках гораздо хуже резиновой женщины. К услугам последней, что правда, Всеволод Алексеевич ни разу не прибегал, так что аналогия так себе… Чай в пакетиках гораздо хуже чугунных рыл проводниц РЖД, с коими Северный дело неоднократно имел. Особенно раньше, когда частенько катался в командировки за казённый кошт. Эти проводницы-то и в СВ – сплошные держиморды. Что уж говорить о купе или плацкартных вагонах, в коих нередко приходилось трястись в не такие уж и незапамятные времена. Почему-то Анжела Степановна вызывала у эстета-сибарита-циника Всеволода Алексеевича Северного ассоциации именно с этими служительницами сферы обслуживания. Хотя, если её отмыть, нормально одеть и немного разморозить здоровым сексом – она могла бы походить на стюардессу. Не Люфтганзы, разумеется, но на Аэрофлот вполне бы потянула. А этот ужасный желтоватый чай с синтетическим душком, напоминающим скорее одеколон «Свежесть», чем запах лимона…

– Кстати, об инфекционистах, – Северный тряхнул головой, отгоняя облачко неуместных мыслей, – девушка, сидевшая за последней партой в ряду у окна, здорова?

– За последней партой в ряду у окна? – удивлённо воззрилась на судмедэксперта директриса. – А кто там сидит?

– Вам лучше знать, Анжела Степановна.

– А как она выглядит?

– Как девушка лет тринадцати-четырнадцати. Невысокая, рыжеватая пампушка. Возможно, она крашеная, потому что у натуральных рыжих глаза голубые или серовато-зелёные. Коллагеновый тип радужки, что называется. А у этой – глаза тёмно-карие. Склеры – подозрительно желтоватые. Да и кожные покровы не вызывают тициановского восторга. Если она не от природы рыжая и кожа у неё не сияет белизной, то и тогда такого уклона оттенка покровов в охру в норме даже у брюнеток не встречается. Есть два варианта. Первый – девочка с утра до ночи питается только сырой морковью, запивая её морковным же соком, щедро смешанным с оливковым маслом. Второй – у неё желтуха. Какого генеза эта желтуха – инфекционного или механического, – я понятия не имею. Но то, что у неё желтуха – ставлю свою профессиональную репутацию. Если бы не эта самая репутация, то я не пил бы тут с вами чай, а сразу же после окончания своего странного выступления перед детишками сел бы в машину и укатил по куда более важным делам. Но разве есть что-нибудь важнее профессиональной репутации, Анжела Степановна, не правда ли? Как профессионал профессионала вы должны меня понять. Так что, может быть, вы напряжётесь, вспомните, что это за девочка на последней парте в ряду у окна, вызовете сюда вашего штатного лекаря и вместе изучите медицинские справки этой девочки, как только врач осмотрит саму девочку. До госпитализации ей остались считаные дни.

Вдруг в дверь внёсся с неожиданной для его возраста и почтенного звания прытью старичок-кристаллограф и, задыхаясь, прощебетал:

– Там одной вашей девочке плохо! Она лишилась чувств! То есть сперва ей стало душно, затем её вырвало и стало колоть вот здесь! – старичок потыкал себя в правое подреберье. – А затем она лишилась чувств. – Повторив эту старомодную конструкцию, старичок достал из кармана видавший виды платок и начал вытирать лоб, покрытый испариной. – Мы с детками её положили на пол…

– Я ошибся! – резюмировал Северный, резко поднимаясь. – Считаные часы! Сеня, я в класс, а ты мухой тащи мне мой саквояж с заднего сиденья. – Всеволод Алексеевич стремительно вышел из комнаты отдыха, вынув телефон и по дороге набирая номер центральной диспетчерской: – Срочно сюда реанимационную бригаду с ближайшей подстанции. Речь идёт о жизни подростка. И о материнской смертности. Осознали серьёзность? Отлично, – он продиктовал адрес, свои имя-фамилию и регалии.

Анжела Степановна трусила за ним с неожиданной для высоты её каблуков прытью.

– Почему реанимационную? И почему о…

– На всякий случай! – грубо перебил её судмедэксперт.

– А они приедут?

– По личному вызову начальника бюро сложных экспертиз? Разумеется, Анжела Степановна.

Когда они влетели в класс, девочка лежала в проходе, изо рта у неё шла ярко-розовая пена, ноги и руки дёргались, а затылок выбивал крупную дробь по новёхонькому линолеуму, постеленному прямо поверх старого добротного паркета.

– Чёрт бы вас всех побрал! – рявкнул Северный. – Так я и думал. Разойдись, малышня!

Он быстро подошёл к девушке, всунул ей в рот оказавшуюся у него в руках чайную ложку и скомандовал забежавшему в «презентационный зал» Сене:

– Набери две ампулы этоксидола[8]!.. Анжела Степановна, что вы стоите, как пугало огородное?! Отомрите и выведите отсюда детей. Быстро! И где ваш лагерный доктор?! Приведите его сюда немедленно! – Застывшая с открытым ртом директриса пошевелилась. – И скажите мне, наконец, имя-фамилию и возраст этой девочки!

– Её зовут Аня, как и меня! Фамилия её – Румянцева. Ей четырнадцать, и она дочка мамы из того ресторана, откуда к нам сегодня приходил смешно говорящий повар с заморскими крабами, – ответила вместо директрисы маленькая сообразительная Толоконникова.

– Спасибо, Анна Сергеевна. Вы мне очень помогли! – торжественно и серьёзно поблагодарил Северный восьмилетнюю козявку, вводя в вену бьющегося на полу в судорогах подростка содержимое шприца, поданного ему слегка дрожащей Сениной рукой.



Анжела Степановна наконец встрепенулась и кое-как, применяя где слово доброе, где вполне себе команды лагерной охраны, а где и подзатыльники, эвакуировала из помещения немного испуганных, но как всегда более чем любопытных детей.

К моменту, когда она вернулась в класс, девушку уже укладывали на носилки и подключали капельницу. А Северный говорил врачу «Скорой»:

– Я ввёл ей противосудорожное, магнезии и так, по мелочи – кортикостероиды, эуфиллин, физраствора ампулу – больше у меня ничего нет. В машине интубируйте. Переводите на ИВЛ, ставьте подключичку и лейте всё, что у вас есть типа плазмы. И накачайте её фраксипарином.

– В инфекционку везти? – поинтересовался доктор.

– Вы в себе?! Какая инфекционка? В ближайший роддом её госпитализируйте немедленно, на всех парах, со всеми проблесковыми маячками и звуковым сопровождением. Здесь так ургентно, что ургентнее не бывает!

– Понял, – кратко ответил врач. – А с каким диагнозом?

– Беременность 34–35 недель. Может, чуть меньше. Эклампсия. Предположительно HELLP-синдром[9]. Запишите без «предположительно». И вот вам моя визитка. Перезвоните, скажете, куда приняли. Спасибо за оперативность.

Мужчины быстро пожали друг другу руки, и молодой красивый доктор в зелёной пижаме с фармацевтическими лейбаками вернулся к исполнению своих непосредственных обязанностей. Всё было споро и ладно. Северный невольно залюбовался работой реанимационной бригады.

– Где, вашу мать, ваш штатный лекарь?!! – заорал он на Анжелу Степановну, когда машина реанимационной бригады с подвываниями вынеслась с территории зелёного, тихого, летнего лагеря.

– Я… Я… Я его… её… отпустила. Ну, то есть она к нам не каждый день ходит… Дети же все здоровые. Да и к тому же у нас только дневной лагерь. В семь, максимум – в девять, детей разбирают по домам. А кто и сам уже уезжает, кто постарше, с письменного разрешения родителей, конечно. Зачем нам врач? – лепетала потрясённая произошедшим директриса.

На неё было жалко смотреть. Но Всеволод Алексеевич в данный момент не был склонен к милосердию.

– Ну да, конечно! Зачем врач в месте скопления детей и подростков?! Совершенно ни к чему! С детьми же никогда и ничего не случается! Разве может хоть что-нибудь произойти там, где с утра до вечера находятся дети от семи-восьми до четырнадцати-пятнадцати лет?! Нет-нет, что вы! Ничего, совершенно ничего не может с этими детьми произойти! Никто не напорется на гвоздь, никому не трепанируют череп железякой в драке и никто не свалится с судорожным припадком! Да вы, Анжела Степановна, считайте, уже пошли под суд! – Северный вытащил пачку сигарет и закурил прямо в помещении класса. – Надеюсь, вы не возражаете, дорогая моя? – язвительно поинтересовался он. – Я, знаете ли, немного разнервничался. В мои пятьдесят это очень вредно для здоровья. Куда вреднее, чем курить. Да и деткам мой дым вряд ли навредит больше, чем вредят им безразличные родители и безответственные педагоги! – Завершив обличительную тираду, он глубоко затянулся.

– Всеволод Алексеевич, – голосом, похожим на нормальный человеческий, обратилась к нему Анжела Степановна.

– Да? – устало буркнул судмедэксперт.

– А почему вы сказали везти эту девочку в родильный дом?

– Потому что она, Анжела Степановна, не так осмотрительна, как вы. Вы в ваши под тридцать всё ещё ждёте птицу счастья завтрашнего дня, а она в свои четырнадцать – глубоко беременная. Пытается выдавать стране рекорды, как умеет. Мне же остаётся только удивляться – а меня, поверьте, удивить трудно! – как её родители и лично вы, уважаемая педагог, не заметили такого сущего пустячка.

Директриса не выдержала и разрыдалась.

– Ага. Ну да, ну да… – Северный подошёл к окну, открыл фрамугу и выкинул недокуренную сигарету. – Всё, хватит! – гаркнул он на Анжелу Степановну. И тут же тихо, почти ласково добавил: – Сырости нам только здесь не хватало к духоте.

Как и любой нормальный мужчина, он терпеть не мог женских слёз. И совершенно не знал, что в такие моменты делать. Особенно он не мог терпеть женских слёз, сопровождаемых потоками чёрной туши, размазыванием соплей по тональному крему, и видеть без содрогания не мог всего того, что получалось в результате смешения красок и субстанций на палитре хорошенького на самом-то деле женского личика. Как будто в чистое горное озеро внезапно слили цистерну мазута, и оно всё пошло неестественными в своей неприродной, неатмосферной радужности разводами.

– А где… Семён Петрович?! – всхлипывала Анжела Степановна.

– Ну да, это, прям-таки, главный вопрос сейчас, – хмыкнул Северный. – Вы не только ничего не знаете о детях, но и понятия не имеете о характерах их родителей. Вам важно что? Чтобы оплатили. И, быть может, кем работает. То, что у Соколова своя фирма, торгующая медицинской техникой, – вы наверняка знаете. И то, что жена его, Олеся Александровна, ударно трудится топ-менеджером куда более крупной, чем соколовская контора, транснациональной компании – вы тоже, поди, в курсе. А вот то, что Семён Петрович – друг, товарищ и брат, и что с ним в разведку ходить – одно удовольствие, вы и понятия не имеете. Сеня сейчас занимается тем, чем должны заниматься вы – успокаивает детей. Занимает их, брошенных вами, шутками-прибаутками и доступными разъяснениями. Чтобы они, со страху и от природной склонности к энергической дури, не разбежались по лесопарку и не вытоптали своими копытцами клумбы, и не обожрали молодые веточки чахлых яблонек.

– Ой! Действительно… Я его бросила с ними!

– За него не волнуйтесь. Он только с виду невразумительный. Да и профессор-кристаллограф поможет. Старый солдат, не смотри, что снаружи хлипкий. Вы пойдите, умойтесь, приведите себя в порядок. Не нужно детям наблюдать вас в таком непрезентабельном виде. Это у них не состыкуется с длиной вашей юбки, точнее сказать – с её отсутствием, – не отказал себе в удовольствии Северный. – Я поднимусь к ним. И вы подходите. Решим, что делать. И ещё, Анжела Степановна, перед тем, как решать, что делать, известите рестораторшу из «Пожарских котлет» о случившемся с её дочерью.

– Как же я ей это скажу? – испугалась директриса.

– Словами, Анжела Степановна, словами. Как всё и говорят друг другу люди. Наберёте номер и сообщите, мол, Матильда Ивановна…

– Евгения Васильевна…

– …Евгения Васильевна, ваша дочь в крайне тяжёлом состоянии увезена реанимационной бригадой «Скорой» в родильный дом. Позвонив диспетчеру и назвав имя-фамилию своей дочери, вы сможете узнать – в какой именно.

– И всё?

– Пока да.

– Она меня убьёт.

– Человечество, несмотря на геометрическую прогрессию прогресса, простите за тавтологию, пока не научилось убивать по телефону. Во всяком случае, я таких способов умерщвления плоти не знаю. А раз не знаю я, то и рестораторша, будь она трижды топ, тоже не в теме. Потому что переплюнуть меня по части знаний всевозможных методик отправления на никому не известный тот свет практически невозможно.

– Но она же начнёт спрашивать: «Почему в роддом?!»

– Я уверен, что прежде всего её будут интересовать слово «дочь» и словосочетания «в крайне тяжёлом состоянии», «реанимационная бригада» и так далее. Я вообще не обязан возиться с вами, Анжела Степановна, как с малолетней девчушкой, заблудившейся на перроне огромного вокзала. Вы – директор, педагог – вам и карты в руки. Меня вообще могло тут сегодня не оказаться. Если бы не мой уникальный талант попадать в ситуации. Вернее – дар моего друга втягивать меня во что-то, мне совершенно ненужное.

Северный уже было развернулся, чтобы оставить Анжелу Степановну наедине со своим долгом, как зазвонил его мобильный.

– Да?.. Хорошо. Спасибо, ребята. – Он нажал отбой. – Ну вот, госпожа директор, и номер родильного дома известен. – Он назвал ей ближайшее к этому загородному направлению родовспомогательное учреждение. – Умывайтесь, звоните и приходите!

Зайдя в уже порядком надоевшую ему комнату отдыха сильно обрыдшего ему детского учебно-воспитательного лагеря, Всеволод Алексеевич застал удивительную картину: его друг Сеня восседал на диване, по нему скакали малолетки, явно соревнуясь с Дарием за право влезть Соколову на голову. Подростки сбились в кучку около окна и выглядели немного придавленными. А старичок-кристаллограф рассказывал непонятно кому, но с огромным энтузиазмом, о белемнитах, сталактитах и сталагмитах, а также об искусственно выращенных алмазах.

– Снимаете стресс, любезнейший? – дружелюбно обратился к вещающему в никуда старичку Северный. – Позволю себе дать вам совет на будущее, уважаемый профессор: если кому-то в скоплении детей плохо, то за неподалёку базирующимися взрослыми посылают детей. А сам взрослый остаётся при том ребёнке, которому стало плохо.

– Никогда! Никогда больше я не соглашусь пойти к детям! Я их терпеть не могу!

– Я тоже, дорогой мой профессор, я тоже… Ну что ж, я думаю, что ваша миссия на сегодня завершена – и вы можете с чистой совестью отправляться восвояси. Нам же с моим дорогим другом и Анжелой Степановной предстоит отправить детишек по домам. Теперь вы, дамы и господа! – обратился он к подросткам. – Кто-то дружил с этой девочкой? Кто-то был в курсе её состояния?

Тинейджеры как по команде отрицательно затрясли головами.

– Еремеев?

– А чего сразу Еремеев?

– Как особа, приближённая к императору.

– Чё?

– Ничё! Классику сатирического жанра надо читать, раз уж к шутовству склонность имеете, Пётр Петрович. Вам есть что мне сообщить?

– Нечего мне сообщать. Я с ней не дружил. Она ни с кем не дружила. Вся такая загадочная ходила, задрав нос выше крыши. Если что и говорила, то очень редко. И так… Всё намёками, типа, она сильно взрослая, а её родители сюда заперли. Можно подумать, хоть кто-то из нас в это заведение для малышни хотел. Я лично хотел на станции техобслуживания всё лето торчать, мотоциклы помогать ремонтировать, да как же. Отпустят они!

– Она как-то хвасталась, что от неё без ума взрослый мужчина, – перебила Еремеева та девочка, что сильно краснела в классе, – и что она тоже его любит. А маму ненавидит. Но скоро всё у них – ну, с мужчиной, – будет хорошо. И она маме ещё покажет. Мы ей не поверили. Понятно же, что всё выдумывает!

– Показала маме, нечего сказать, – печально констатировал Всеволод Алексеевич. – Впрочем, фантазия про взрослого мужчину вполне стандартна для вашего возраста, девушки. Сами, небось, такое частенько подружкам по ушам развешиваете? Ну да, кому же интересен несчастный Еремеев.

Девчонки хихикнули.

– А чего сразу Еремеев?! – совсем надулся пацан.

– Так я как раз и говорю, что ты – не сразу. Просто твои ровесницы не понимают пока, что ты, может быть, новым Генри Фордом станешь. Со временем… И уж точно – повзрослеешь. Куда ж без этого. А пока тебе в их фантазиях места нет, смирись. Работай над собой! Отжимайся, холодный душ по утрам, учебник физики… – мысли судмедэксперта были явно далеко от несчастного Еремеева. Но подростки перестали выглядеть, как напуганные щенки. И то хорошо.

Спустя пару часов Северный чувствовал себя совершенно опустошённым. Пришлось сперва приводить в чувство Анжелу Степановну. Он слишком обеспокоился её долгим отсутствием – и ему пришлось посетить женский туалет и вытаскивать оттуда рыдающую директрису.

– Какого чёрта вы стали работать с детьми, не имея к этому ни малейшей склонности?! – вопрошал он её, сперва вколов ей успокоительного, затем – напоив горячей кофейной бурдой из автомата.

– Я люблю-у-у-у дете-е-ей, – невнятно подвывала Анжела Степановна, похожая уже скорее на подростка-недоразумение, чем на тридцатилетнюю женщину. Впрочем, ей оказалось всего двадцать пять. Просто её очень старил неумелый макияж. И рот, лишённый карандаша с помадой, оказался вполне удобоваримых человеческих размеров.

– Кроме того, я не прошла по конкурсу на романо-германский факультет университета, а в педагогический институт брали и с моим проходным баллом! – всхлипывала она в широкую грудь Северного. Точнее – в его окончательно загубленную рубашку. Как ему надоели слюнявые бабы, начиная с соколовской дочурки Дашки, ранее питавшей склонность к запихиванию предметов его туалета себе в рот. И теперь вот ещё и эта не знает, куда кинуться, кроме как ему в высококачественный и не дешёвый, между прочим, текстиль! И только засранка Соловецкая сидит в своей Калифорнии и горя не знает! Если бы она рыдала в его рубашку – он был бы счастлив. Прав Дарий со своей теорией «плача в сугробе».

– Ну и потом, я совсем не работала по специальности! – продолжала свою историю окончательно расклеившаяся Анжела Степановна. – Я работала офис-менеджером, а потом переводчиком – в одной и той же фирме. И наш хозяин недавно купил эту территорию и сделал тут пансион. Такой у него бизнес. Педагогический. Он организовывает учебные туры, подыскивает богатеньким деткам школы за границей, чаще всего в Великобритании или США, нанимает гувернанток и всё такое. Этот лагерь – его новое начинание. Он хочет расширять поле деятельности. Говорит, что чем массовее потребитель и чем дешевле продукт – тем больше доходы. Вовлекает в процесс нижний мидл-класс. Так он говорит. А меня он поставил во главе, потому что пока не нашёл нужного человека, и вообще, сказал: «Посмотрим, может, у тебя получится!» Нечего сказать – получи-и-илось! – снова завыла уже было почти успокоившаяся Анжела Степановна.

– Анжела! – Северный впервые обратился к ней по имени, без отчества. – Да что же вы ведёте себя, как глупая капризная девчонка! – он начал выходить из себя. – Вы меня уже достали, честное слово! Да вы не в слезах меня купать и не соплями обмазывать должны, а в ножки поклониться за то, что я вообще здесь сегодня оказался. И, между прочим, не вы в конечном итоге, а я звонил госпоже Румянцевой, сообщить, где её дочь. Это уже ни в какие ворота! Посторонний мужик, а не вы – человек, ответственный за эту Аню Румянцеву, как минимум в момент нахождения в вашем дурацком лагере-пансионе. Прекратите истерику!

Пока он вёл с никчёмной Анжелой Степановной беседы, Семён Петрович обзванивал родителей. Потому что, кроме директрисы и ненамного её младшей Леночки, в учебно-воспитательном летнем лагере не оказалось никого. Ни доктора, ни медсестры, ни тренера, так и не научившего Дария делать колесо. Никого. Если, конечно же, не считать пузатого охранника при затрапезном шлагбауме – те работают посменно. А пятница у нас в стране уже давно негласно присоединена к выходным.

Детей, разумеется, вывели во двор. Старшим Северный ещё раз объяснил, что всякое бывает. Младшим рассказал какую-то забавную страшилку. У Соколова с детьми в условиях свежего воздуха всё отлично получалось – даже лучше, чем в комнате отдыха. И куда лучше, чем в том страшном «презентационном зале», где Сеня потел и чувствовал себя идиотом. Куда спокойнее он себя чувствовал бы, проходи там заседание совета директоров или обсуждение предстоящего министерского тендера. Но на поросшей чертополохом площадке с периметром из вечных, крашенных ещё при царе Горохе в «весёленькие» цвета скатов Семён Петрович отлично чувствовал себя в окружении малышни. И даже умудрился как-то объясниться почти со всеми родителями. Разумеется, когда за питомцами приезжали то мамочки, то нянечки, а то и редкие папочки, детишки неслись к ним со всех ног, радостно визжа на бегу:

– А у нас сегодня беременная девочка чуть не умерла прямо сразу после того, как судмедэксперт рассказывал нам про фантомасов и боксёров!

Реакция взрослых, надо сказать, каждый раз была примерно одинаковой, как примерно одинаковыми по содержанию были вопли малышни. Взрослые ахали, охали, говорили своим чадам назидательным тоном: «Что ты мелешь ерунду!» И пытались выяснить у Семёна Петровича, что тут произошло на самом деле? Кто-то отравился не слишком свежими лобстерами? И кто это тут беременный?

Удивительна детская способность улавливать из пространства всё.

– Слушай, с чего ты взял, что эта девица беременная? Может, действительно, типа, траванулась, а? Не, ну когда ещё ты начал говорить про желтуху, я уже дал себе слово забрать отсюда Дария. Но, с другой стороны – желтуха и желтуха. Если те, что передаются говняно-ротовым способом – так и бог с ними, не страшные. А гепатит С, он только половым и парентеральным – это даже я помню, хотя ни дня после интернатуры врачом не работал. Но я жутко обозлился на эту Анжелу Степановну и всю эту учебно-воспитательно трихомудию. Оздоровительный, блин, лагерь!.. А тут ты такой, типа, забегаешь, видишь девку в корчах и – фигак! – беременная! Эклампсия. Этот, как его?.. Забыл. Синдром помощи, во!

– Ох, Сеня, ну и поганый же у тебя язык. Только такая черноротая особь, как ты, могла переиначить на русский старый добрый латинский фекально-оральный путь. А HELLP-синдром никакого отношения к английскому слову help не имеет. HELLP – это сокращённое название. H – hemolysis. Или, доступно для «чайников» говоря, разрушение клеток крови. EL – elevated liver enzymes – повышение активности печёночных ферментов. LP – low platelet count, или попросту – тромбоцитопения. И меня больше волнует не твоя склонность к загрязнению речи и не твоя необразованность, мой дорогой друг, в далёком прошлом студент-медик. Меня волнует, как это никто, кроме меня, не обратил прежде внимания на то, что девочка беременная. Да и я, старый мудак, на это не сразу внимание обратил. А только когда увидел её лежащей на полу в тех самых корчах. Один взгляд на живот, одна лёгкая пальпация и… И головка плода уже над входом в малый таз, да. Её что, мама-рестораторша никогда не обнимает, эту девочку? Никогда и ни о чём с ней не беседует под вечерние плюшки? Понятия не имеет, что четырнадцатилетний ребёнок уже недель тридцать пять назад зажил половой жизнью во весь рост и последствия так и прут, несмотря на достаточно ёмкий таз, могущий скрыть живот от безразличного прохожего, но не от матери же? Не от учителя! Зачем вы заводите детей, если они вам не интересны? Все, что ли, вот так нежеланно и случайно получаются?

– Мои дети мне интересны. Я желанно и неслучайно! – тут же открестился от обобщений Сеня. – Сегодня же расскажу Даше, как предохраняться от нежелательной беременности!

– Ага. Ещё и Георгишу не забудь в ходунки поставить на время столь увлекательной беседы, умник стоеросовый! – улыбнулся Северный, представив удивлённое, мягко говоря, выражение Дашкиной красивенькой семилетней мордашки, когда папа очень серьёзно начнёт ей рассказывать, откуда берутся дети и как делать, чтобы они оттуда не брались как можно дольше. – В общем так, Соколов. Я сегодня очень устал. И тут я оказался, напоминаю, с твоей подачи. Знать не хочу, что там с этой девочкой, отчего и почему. Слышать не желаю, что я прав и что мой диагноз, поставленный скорее по наитию, – подтвердился. Потому что если это так, то её или уже прокесарили и она в палате интенсивной терапии, или… – Северный тяжело вздохнул.

– Что «или»?

– Или её уже прокесарили – и она в коме. Или её уже прокесарили – и она в морге. Ни один вариант развития событий мне не интересен. Мне в этой жизни уже мало что интересно. Завтра в Лондон лететь. Денег за работу взять. Прогуляться. Вернуться обратно. Дождаться Алёну. Или хотя бы письма от неё для начала… А всё остальное мне не интересно. «Я слишком стар для всего этого!» – как говорил в одном славном кино один чёрный полицейский, никак не могущий уйти на свою дурацкую пенсию.

– «Смертельное оружие», ага, – хихикнул Сеня. – Дело было в Лос-Анджелесе.

– Опять Калифорния?! Как ты думаешь, она в Лос-Анджелесе или в Сан-Франциско? – спросил Северный у друга.

– Не знаю. Алёна бывает очень непредсказуема.

– Я хотел бы, чтобы она была в Сан-Франциско. Раз уж она в Калифорнии, дрянь такая. Мне кажется, что Сан-Франциско ей больше к лицу… Я был и в Сан-Франциско, и в Лос-Анджелесе. Сан-Франциско больше Алёне подходит. Её интерьер.

– Не знаю, не был. Я был только в Нью-Йорке. И ещё кое-где на Восточном побережье. У меня там были дела. Ты же помнишь – мы с Леськой вместе. Я по делам, а она – просто посмотреть. Мы когда улетели – так сразу Жорыч заболел. Он всегда заболевает, как только мама Леся улетает-уезжает. И Леська сразу же начинает, где бы ни была, биться головой об стенки. С размаху. Вот реально, типа, только что стояла, а потом – бац! – с размаху об стенку гостиничного номера. Правда, ни разу себе ещё ничего не разбила.

– Это у вас семейное. Этим вы похожи! – рассмеялся Всеволод Алексеевич и одной рукой обнял Соколова за плечи. – Ты вспомни, сколько раз ты сам, на моих глазах, бился головой то об ковёр, то об диван. И ни разу, что характерно, ничего себе не разбил! Так что это у вас семейное. Я, правда, и предположить не мог, что наша умница-разумница Олеся Александровна иногда позволяет себе чуточку эпатированного театрального отчаяния вроде ударов головой об стену с разбега. Но, неплохо зная её, подозреваю, что она так поступает потому, что где-то в умной книге вычитала, что нельзя сдерживать эмоции, что любые эмоции надо отрабатывать. Ладно… Ты давай езжай. Дарий, вон, уже вымотался и в машине спит. Столько всего за один день. И тебе лобстеры под соусом из терминального состояния. И любимый папка – кумир малышни.

– А ты?

– А я поднимусь к этой несчастной девчонке, Анжеле Степановне. Поинтересуюсь настроением, предложу домой отвезти. Что-то подсказывает мне, что машины у неё нет и персональный водитель не положен.

– Ох, Сева…

– Соколов! Только тебе могли прийти в голову такие скотские мысли. Дядя Сева уже слишком стар, чтобы всё, что шевелится, даже если оно расхаживает в кружевных трусах. И к тому же слишком влюблён в твою старую подругу. Я благороден, Семён Петрович. Я слишком благороден, мой дорогой друг. – Он притянул шалопая Сеню к себе и поцеловал его в висок.

– Я тебя тоже люблю, Севка! – облапил его Соколов. – Я тебя тоже люблю.

– Хорошо, что нас никто не видит! – ехидно прошептал другу Всеволод Алексеевич.

– Тьфу ты, старый идиот! – отстал от него с объятиями Соколов. – Я к нему со всей душой, а он… – делано обиделся Сеня. – Ладно, поехал я домой!

– Давай, дуй! – Северный пружинисто вскочил со ската, на котором сидел, и слегка подтолкнул Сеню в направлении машины.

– Ты это… Как из Лондона прилетишь, заедь к нам, а?

– Может, звонка будет достаточно? Или ты решил, что меня мало достаёт Рита в качестве маменьки, и хочешь заделаться мне назойливым любящим сынишкой? Я взрослый дядя, Семён Петрович. Не переживай. И пореже являйся ко мне с просьбами!

– Чёрт, чуть не забыл. Севка, та девочка, с первой парты…

– Толоконникова.

– Ага. Просила передать тебе записку. – Соколов вынул из кармана аккуратно сложенную записку, обведённую завитушками и цветочками.

– Господи, ещё одна малолетняя влюблённая, покоя мне нет! – проворчал Северный. – А ты чего стал? Меньше знаешь – меньше шансов свидетельствовать против меня на процессе по обвинению в сексуальном преступлении против несовершеннолетней. Вон, вон отсюда! Жена и детки ждут!

Сеня улыбнулся и пошёл к машине.

Всеволод Алексеевич развернул записку. Круглым почерком отличницы на бумажке было выведено:

Дорогой Всеволод Алексеевич, вы не ответили на мой вопрос, потому что у вас не было времени. Я понимаю и не обижаюсь. Я даже понимаю, что вы могли потерять мой вопрос – взрослые всё время что-то теряют, не могут найти, но и признаться в том, что потеряли, тоже не могут. Поэтому я лучше спрошу вас ещё раз. Вопрос мой вот какой: у вас есть любимая девушка? Ответьте мне, пожалуйста. Я – это Анна Сергеевна Толоконникова, если вы забыли и не можете признаться, что забыли, как все забывающие взрослые… Ответить можете по телефону. Только звоните не сильно поздно, чтобы бабушка не злилась, потому что я рано ложусь. Мой домашний телефон…

Дальше шёл телефон Анечки Толоконниковой, обведённый в рамочку и жирно разукрашенный завитушками. Разноцветными гелевыми ручками.

– Ох, грехи мои тяжкие!.. – простонал Северный и пошёл наверх – быть окончательным джентльменом с Анжелой Степановной.

Глава шестая

– У вас есть машина? Или друг с машиной, который мог бы вас отвезти домой? – спросил Северный у директрисы, уже успевшей снова нарисовать на лице жуткую цветную маску.

– Никого у меня нет! – злобно огрызнулась она. – Я дозвонилась до своего босса. Он сейчас в Нью-Йорке. Сказал пока работать дальше и молиться, чтобы эта девка выжила. Вернётся – разберётся, – продолжила она уже менее зло. – А с кем работать, если больше половины родителей сказали, что завтра они детей сюда не привезут, – совсем жалобно закончила директриса.

– Я отвезу вас домой. Сегодня вам тут делать нечего. Вам надо успокоиться и подумать. Завтра с утра вызовите всех сотрудников – от вашего штатного врача до ночного сторожа – и подчищайте перья. И действительно молитесь, чтобы Анна Румянцева выжила. Просто потому, что молиться за здравие кого бы то ни было – полезно. Как минимум для того, кто молится. При любом раскладе никто вас не посадит, разумеется. Не за что. Но потрясут основательно – будет вам наука.

– Пригласите меня на чашечку нормального кофе, а? – просительно-робко заглянула Всеволоду Алексеевичу в глаза Анжела Степановна.

– Чёрт с вами, приглашаю! Поехали отсюда…

Северный мрачно рулил, размышляя на весьма глупую для полувекового уже мужика тему: измена ли это – пригласить в ресторан размалёванную девицу, если твоя любимая на другой стороне глобуса? С другой стороны… Ха! «С другой стороны», да. Неизвестно, чем сейчас занимается твоя любимая на другой стороне глобуса. К тому же на основании имеющихся фактов можно сделать выводы, что твоя любимая любима тобой. А вот любим ли ты твоей любимой – тут бабушка надвое сказала, и это предположение требует повторных экспертиз. Вот она, профдеформация, договорился ты, Всеволод Алексеевич… Договорился сам с собой не считать приглашение в ресторан косвенно потерпевшей (или скорее подозреваемой в профнепригодности и глупости) несчастной девицы изменой любимой. Тем более что Анжела Степановна сама напросилась, а лекарь не вправе отказать нуждающемуся в помощи. Как минимум – в неотложной. Всё, что сверх чашки кофе и пожрать, – увольте. Он не чувствует сейчас себя настолько свободным, чтобы уестествлять всё, что напросилось, как это было прежде. Даже если любимая его не любит, то до окончания следствия по делу о взаимности их чувств он даёт самому себе подписку о половом воздержании от кого бы то ни было. Потому что половой акт – это вам даже не лобстер… Вот прицепились, крабы заморские!

Анжела Степановна всю дорогу щебетала без умолку каким-то ненатуральным голосочком форменной птички-психа. Стресс выбалтывала, простительно.

Ужин нельзя было назвать томным. Директора учебно-воспитательного учреждения от ста граммов коньяка срубило так, как Алёну Дмитриевну и от литра не повело бы. Анжела Степановна излила на Северного всю свою недолгую и не слишком интересную жизнь, а под занавес – вернее, под десерт – стала напрашиваться на мужскую ласку. Он проявил себя истинным рыцарем – оттранспортировал по указанному адресу и, с трудом оторвав от своей напрочь изгвазданной рубашки, сумел закрыть за собой дерматиновую дверь. Со стороны подъезда, разумеется. Возможно, не очень любезно, зато честно и благородно.

Вернувшись, наконец, домой после слишком долгого, совершенно разрушившего рабочие планы малоприятного дня, Северный с удовольствием выбросил дорогой текстиль в мусорную корзину, сходил в душ, сварил себе кофе, налил стакан односолодового виски и раскрыл лэптоп, не питая особых надежд. Скорее, уже по привычке.

Какова же была его радость, когда посреди обыкновенных деловых коротких записок, спама и потока эпистол от матушки он обнаружил письмо с темой «Соловецкая» от этой мерзавки, Алёны Дмитриевны. Он вскочил, подкурил и прошёлся… Пройтись колесом, как давеча Дарий, мешала прикуренная сигарета и стакан. И лицемерное приобретение всех взрослых – взрослость, собственно. Ещё хотелось закружиться тем самым гипотетическим их с Алёной терьером, имя которому он так и не придумал. Видимо, потому, что у гипотез нет имени собственного. Гипотеза – имя всех гипотез. Глупое имя. Глупые мысли. Глупое поведение.

Северный раздавил едва прикуренную сигарету в пепельнице. Поставил непочатый стакан на стол. И прошёлся колесом. Отменным, правильным, каноническим колесом. Не задев ничего в пространстве. Благо оно – пространство его квартиры – позволяло подобные кульбиты.

– Аккуратная продуманная детскость ещё безобразнее взрослости! – строго сказал он сам себе, а рот, помимо воли, растянуло в улыбке до ушей. – Чего ты радуешься, кретин?! – вопросил он сам себя. – Очень даже может быть, что там, в письме, что-нибудь вроде: «Извини, Сева, я выхожу замуж за Джона Джейкобса!» или «Простите, Всеволод Алексеевич, я полюбила Джейка Джонсона!» – или что-нибудь в этом роде. – Он скривился. – Северный, перестань вести себя именно что как кретин и открой уже, наконец, письмо.

Он сел за стол, снова прикурил сигарету, отпил чуть виски и кликнул на жирной строчке непрочитанного сообщения:

Северный, привет!

Так приятно получить от тебя письмо! Не думала, что ты напишешь. Думала, что ты поведёшь себя, как старый бурдюк с прокисшим вином, и затаишь обидушку.

Ну, уехала и уехала. Да, прости, я засранка. Но мне в моих идеально-глупых мечтах об идеальном мужчине всегда казалось, что идеальный мужчина не обижается на женщину, которую любит. Возможно, у меня слишком детские представления о мужчинах. Хотя именно детских представлений о мужчине у меня никогда и не было, учитывая особенности моего анамнеза. Впрочем, ты всё ещё не в курсе… Рассказываю: матушка родила меня от неведомо кого и со мною не жила. Воспитывала меня бабушка. У матушки, между тем, были прекрасные мужчины, которые почему-то всё время спивались и умирали. Причём один из моих несостоявшихся пап повесился, а другой – сгорел. Но они были добры ко мне, когда были рядом. Что бывало достаточно редко. Алину я родила от мужчины, казавшегося мне идеалом. Идеалом он мне казался недолго – идеалы вообще хрупки. Алина тоже понятия не имеет, от кого я её родила. Но она очень умная девочка и вполне довольствуется (или делает вид, что довольствуется) тем, что я её родила. Так что, несмотря на то, что мужчин в моей жизни было, не стану скрывать, вполне достаточно, но ни с одним из них у меня так и не случилось того, что нормальные люди называют любовью или хотя бы отношениями. Потому у меня в сердце есть образ, коему весьма сложно соответствовать. Согласись, Севка, что это очень сложно – соответствовать сферическому коню в вакууме. Потому что его попросту не существует. Или, если тебе угодно, красному коню Петрова-Водкина. Потому что красного коня тоже не существует в природе. Можно, конечно, коня раскрасить в презентационных целях, но он будет красным лишь до окончания мероприятия или до первого дождя. Я пишу чушь, да? Терпи… Если бы ты знал, в каких муках я набираю это письмо! Я же не взяла с собой лэптопа, на айпады тупо жадничаю (хотя Apple’ми тут всё засыпано, как подмосковные овраги дичком по осени), а у них тут, у буржуинов, хотя и есть русская раскладка на клавиатуре, но она такая, знаешь ли, дефектная. Фонетическая, если можно так выразиться. (Последнее предложение набирала полчаса. И ещё пятнадцать минут – предложение о последнем предложении.) В общем, я хотела сказать тебе банальность о том, что, встретив тебя, сильно испугалась. Можешь себе представить того самого Петрова-Водкина, обнаружившего поутру у своего порога красного коня с восседающим на нём голым подростком мужского пола? Вот так и я испугалась. Потому что наши фантазии оживают только в белой горячке, а на существование в реальности не имеют права. Как правило… Забавно. «Как правило, не имеют права…» (Я всё быстрее справляюсь с фонетической раскладкой, чем незамедлительно тебе хвастаюсь!) Короче, я сильно боялась, что с тебя смоется презентационная краска и ты окажешься самым обыкновенным конём. А они если на что и способны, так только на плюс-минус качественный секс, на плюс-минус джентльменское поведение и на подаренный на расставание «Вранглер» вместо букетика пожухших фиалок. (Кстати, рада, что ты не стал фыркать, а всё правильно понял).

Я до сих пор не знаю, идеальный ли ты мужчина. Но мне сорок – и на меньшее, чем идеал, я уже не согласна. По-любому. И не потому, что двадцать лет я искала идеального – я вообще никого не искала, они сами меня находили. (Попытки найти Алининого биологического отца, исчезнувшего сразу после эпизода моей тошноты, не в счёт – я тебе как-нибудь расскажу, вместе посмеёмся.) Если ты скажешь мне, что даже во сне под одеялом не пукаешь – я выйду за тебя замуж. Потому что главный критерий идеальности мужчины – не пукать во сне под одеялом.

Калифорния прекрасна! Я живу в окрестностях Сан-Франциско у моей подруги. У неё двое детей, слава богу, взрослых. И совсем нет мужа. Так что она тоже ничего не знает об идеальных мужчинах, хотя неидеальных у неё было даже больше, чем у меня. Я ей рассказала о тебе, и именно она мне сказала, что, судя по моим восторженным описаниям, ты именно что материализовавшийся в вакууме сферический конь, а такого не бывает. И значит, это всё мои фантазии. Отговаривает, короче. Утверждает, что самое меньшее удовольствие в этой жизни мы получаем от разочарований. А я тобой – очарована. Это тоже говорит моя подруга из окрестностей Сан-Франциско, так что с меня взятки гладки.

«Остапа понесло. Он почувствовал прилив новых сил и шахматных идей… Остап со вчерашнего дня ещё ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно»[10].

Мне нравится твоя библиотека.

Красноречие (или косноязычие – как посмотреть, хотя, по сути, разные стороны одной и той же медали) моё необыкновенно не потому, что я голодна. Меня пичкают тут с утра до ночи. Но я голодна по тебе. Мне нравится не только твоя библиотека, но и твоё пространство – ты умеешь правильно расставить всё по местам (боюсь, это касается и меня… очень боюсь. Я не умею вставать на правильное место, увы). Ещё мне нравится твоё тело и вообще – твоя внешность. Ты очень хорош собою и даже красив, и отлично это знаешь. Ещё мне нравится, как ты долог и заботлив в постели. Так что я голодна. Ты умеешь слушать, слышать, варить кофе, приносить плед и подушку и вовремя наполнять опорожнившийся стакан. Ты так прекрасен, что просто не имеешь права на существование. В сорок лет невозможно так же глупо влюбиться, как и двадцать лет назад, поэтому срочно сообщи мне, что пукаешь под одеялом во сне – и я немедленно выйду за тебя замуж. Нет, постой… Это противоречит предыдущему моему заявлению. Потому срочно сообщи мне, что пукаешь под одеялом во сне, и я немедленно развлюблюсь в тебя. (Кажется, несмотря на фонетическую раскладку русской клавиатуры, я уже вполне могу печатать «слепым» методом.) Кроме того, я сильно выпила и мне всё простительно. Прямо сейчас мне всё прощает один старый еврей, любезно предоставивший свой лэптоп для написания тебе этого длинного, бредового, бессмысленного письма. Он живёт непосредственно в Сан-Франциско с видом на непосредственно Тихий океан. Хотя вот прямо сейчас он мне кричит из кухни, что это вид не на Тихий океан, а на какой-то там залив Тихого океана. Им, формалистам, виднее. Мне, идеалистке, проще. Залив Тихого океана – это же тоже океан? Если ты со мной согласен по этому пункту, я немедленно соглашусь выйти за тебя замуж в том ресторане, с тем букетом, который с кольцом.

Не такой он уж и старый, этот русскоговорящий еврей. Ему всего пятьдесят пять, и он отлично выглядит, потому что не программист. С ним меня познакомила моя подруга из тутошних окрестностей. Сегодня я ночую у него. У него забавный картонный трёхэтажный домик. В этом их фрисканом ПГТ у всех картонные домики. Даже в районах «old money». Забавный, милый, уютный городок. Не то Неаполь, не то Одесса. Не волнуйся, я у него, старого еврея от подруги, только ночую. Если я и выйду замуж в Сан-Франциско, то только за «old money». А это априори невозможно, потому что «old money» выходят замуж только за «old money». И женятся тоже только на них. Потому уже ужасно генетически дефективные. Я вот над чем размышляю, Северный: ведь когда-то эти «old money» наверняка были young money и понятия не имели, что такое вилочка для фруктов. Ты знаешь, Северный, что такое вилочка для фруктов? Это, как выразился бы наш общий друг Сеня, такая хуйня, которой надо есть фрукты. А я фрукты вполне могу есть руками. И ртом. А тут старый (который вполне себе ничего) еврей уже нарубил мне гору ни в чём не повинных фруктов и даже притащил к ним вилочку. Я его обсмеяла. Он мне налил ещё…

Северный, ты идеальный мужчина?

Это письмо я писала почти два часа.

Очень удобно, что люди изобрели письменность, ты не находишь?

Я тебя хочу. Но ты далеко, а старый (нестарый) еврей близко, и у него всё на месте. Всё по местам. Включая просторы интерьера с видом на какой-то там залив Тихого океана. И как мне поступить? Вид с балкона трёхэтажного домишки в Russian Hills на залив Тихого океана лучше, чем вид на Гребной канал с твоей чудесной лоджии кондоминиума на Рублёвке. Но в целом ты мне куда более люб.

Горячий привет Маргарите Пименовне. Опрокину за её и без того железное здравие севастопольскую стопку. Если у них, у супостатов, найдётся севастопольская стопка. Не так уж и всё у них есть, как они нам с того берега этим самым машут в попытках разогнать облака.

Интересно, как скоро ты мне напишешь ответ?

Да прямо сейчас и напишу! – сказал своему лэптопу Всеволод Алексеевич, непонятно чему развеселившийся, и нажал «ответить»:

Алёнушка, радость моя! Согласен, это очень здорово, что люди изобрели письменность. Это действительно очень здорово. Детка, помни главное правило пользования презервативом: «Надеть не перед тем, как закончить, а перед тем, как начать». Не потому что беременность, а потому что ЗППП[11]. Привет старому (нестарому) еврею. Мы непременно как-нибудь выпьем на троих на его балконе. Или даже на четверых – потому и подруге тоже непременно привет. Спешу тебе сообщить, моя прелесть, что единение душ – наше всё. И я был уверен, что ты вовсе не где-нибудь в Калифорнии, а именно в Сан-Франциско. Или его окрестностях. Этот город тебе к лицу. Помнится, я одиноким дураком исходил это поселение вдоль и поперёк. Береги себя. Пить – пей, но не ешь слишком много. Я не хочу увидеть выходящую ко мне из рукава-паспортного контроля-таможни раздутую толстуху. Да, ты права, мужчинам очень важна женская внешность. Спроси хоть у старого (нестарого) еврея. Пиши мне. А ещё лучше – звони. Идеально – поскорее прилетай обратно. Если что-то нужно – сама знаешь…

Залив – это тоже Тихий океан.

Целую.

Твой Северный.

– Вот так вот! – довольно сказал он, отправив письмо. – Именно такой реакции я от тебя и ожидал, голубушка. Всё путём. И к тому же во благо детишек стоит некоторое время делать вид, что играешь по их правилам. Даже если у деток паспорт повидал больше, чем у иных кеды.

Всеволод Алексеевич вышел на лоджию, потянулся, поглядел всё на ту же ночную Москву и… И отправился тягать штангу. Тяжести и упражнения на растяжку. Только тяжести и упражнения на растяжку. Заснуть всё равно не удастся. Несмотря на игры и их дурацкие правила, образ Алёны Дмитриевны, напивающейся на кухне старого-нестарого русскоговорящего еврея где-то в картонном трёхэтажном домике в посёлке городского типа Сан-Франциско неизбежно преследовал. Что делают две особи противоположного пола, оставаясь наедине в нетрезвом состоянии сознания? Ага… Так или иначе, чёрт возьми!.. Мужчина он или где?! Дрянь! Жуткая дрянь ты, Соловецкая! Теперь ни читать, ни – тем более! – спать не получится. Только держать лицо. То есть – удар. То есть – только тяжести и упражнения на растяжку.

Скоро утро. Пробежка. Душ. Кожаный саквояж с пижамой и зубной щёткой. Шереметьево – Хитроу. Встреча с господином Корсаковым Леонидом Николаевичем. Если повезёт, конечно. Всё и всегда надо доводить до конца. Как минимум – до логического завершения. Иначе – незачем и начинать.

В любом случае жизнь – хороша. Тем и трудна! Пока ещё нет никаких документальных свидетельств, что на «том свете» – лучше. Девять воскрешений в Библии запротоколировано[12]– что есть, то есть. Но никто из воскрешённых так и не поделился впечатлениями. Так что… Уж лучше сдержанно беситься на предмет нестарых старых живых евреев, чем копаться в евреях давно усопших. Воскрешённые-то тоже того… Кто якобы вознёсся, кто просто повторно помер. Так сейчас, на стыке реаниматологии и танатологии, тех «воскрешённых» – куда там Иисусу, да святится имя Его ничуть не меньше, чем прочие имена сынов человеческих. И пусть – очень хочется – святятся, пока живы, Аминь!

Глава седьмая

В пять утра от Алёны ничего не было. Ничего не было там от Алёны и после пробежки. И после душа – ничего… Жаль. Да и ладно! Проспится – отпишется. А сейчас – дела. Хоть когда-нибудь наступят у него, Всеволода Алексеевича Северного, безмятежные выходные, как у нормального обывателя, коим он, в конце-то концов, и является на самом деле!

Субботним утром судмедэксперт отбыл в Лондон. Воскресным вечером – вернулся обратно.

Всё не так уж плохо у нормального обывателя, пока он может позволить себе субботним утром отбыть в столицу Великобритании, а воскресным вечером прибыть обратно в столицу своей необъятно малой родины. Пусть даже и по делам. Вот и нечего бога гневить. А он, Северный Всеволод Алексеевич, и не гневит. Наоборот – благодарит. Во-первых, встреча с Корсаковым прошла вполне успешно. Даже более успешно, чем он ожидал. О, речь не шла о возмездии! И уж тем более о справедливости. Даже если Справедливость – это имя собственное прекрасной дамы. Увольте! Да и на идейного мстителя если кто и похож – то вряд ли полувековой судмедэксперт-сибарит. Во-вторых – Алёна Дмитриевна отписалась в субботу же утром:

Я не переспала со старым (нестарым) евреем. Доволен?

Северный был честен. И краток:

Да.

Возмущённый ответ последовал незамедлительно:

Да? Да?!! И это всё, что ты мне можешь ответить? Мне что, надо было написать: Я, к сожалению,не переспала со старым (нестарым) евреем?!

И для чего же тогда люди (не зря!) изобрели письменность? Чтобы я сейчас прочитала твоё совершенно лишённое эмоций и проч. безликое «Да»?

Северный, иди в жопу!

Во Фриско прекрасная погода.

Всеволод Алексеевич усмехнулся. Стюардесса попросила застегнуть ремни. В окошке мобильного появилось уведомление о новом письме:

Северный, я знаю, что ты сегодня вылетаешь в Лондон. Желаю тебе удачи.

Сегодня мы с моей подругой и старым (нестарым) евреем идём в закрытый для плебса (вы) гребной клуб. Три дворняги совкового происхождения посреди оплота «old money» – каково, а?

Ты уже отправился в сторону указанного тебе направления?

И он снова не отказал себе в удовольствии ответить ей:

Да.

Или это она, засранка, так фразы строит, чтобы он мог ответить «Да»? Кто с кем играет? Он – точно не играет. Да и она, похоже, не играет. Просто забавляется. Забава – хорошее слово.

Самолёт выруливал на взлётную полосу – и всех попросили выключить мобильные телефоны и не пользоваться компьютерами и прочими айподами, айфонами и даже допотопными лэптопами. В общем, все в курсе.

До самого до воскресного вечера от Алёны не было ничего. Но Всеволоду Алексеевичу было не до того. Хотя и бытует мнение, что мыслеформы объекта влюблённости и страсти не дают ни минуты покоя и «душа рвётся на части», и всякое такое прочее, но в данном конкретном случае всё обстояло несколько иначе. Потому что Северный был достаточно пожившим мужчиной, прекрасно умевшим управляться со своими эмоциями даже в условиях относительного безделья. А уж когда дело занимало его целиком и полностью – то и вообще нечего говорить. К тому же Северный Алёну Дмитриевну любил. А о том, кого любишь, можно некоторое время и не думать – пущай погуляет по зелёной травке. Тем более что травка – далеко не в зауральской глуши.

Поздним вечером воскресенья от неё тоже ничего не было. И хотя у Всеволода Алексеевича имелся номер её «американского» телефона, но немного якобы отстранённости ей не повредит. Как не повредит слишком забаловавшемуся терьеру шлепок изжёванной тапкой по юркой жопе. А то и по наглой морде.

Поездка была сложная. Она вымотала Северного, и больше всего на свете ему хотелось полежать в ванне – в кои-то веки! Он не очень любил релаксационные вымачивания в лохани, наполненной тёпленькой водичкой, предпочитая им жёсткий контрастный душ. Но вот сегодня, именно сегодня, ему хотелось лежать в тёпленькой водичке, потягивая виски и пуская дым в потолок. Не думать, не читать, а просто лежать. Он даже возжёг несколько толстых свечей, давным-давно покоящихся у него про запас. Мелькнула мысль, что надо бы избавиться от всяких «случайных свечей» и прочего такого, хотя ничего особенного у него и не хранилось. «Ненароком» забытые помады и пудры он или тут же отдавал проходившим по его личной жизни «фигуранткам», или моментально выбрасывал после окончательного исчезновения дам из поля его зрения. Алёна Дмитриевна может рассердиться, паче чаяния обнаружив у Северного «нечаянно» завалившиеся в труднодоступное для недобросовестного уборщика место тени для век или записку вроде: «Люблю, целую, твоя Настенька!» Бабы страшно зловредные создания. Он не Соловецкую в данном случае имеет в виду. Хотя и её тоже. Особенно учитывая её характер.

Всеволод Алексеевич обнаружил, что уже около получаса сидит на бортике ванны со стаканом в руке – и не пьёт, и даже не курит. А просто сидит – и думает об Алёне. Что ты там поделываешь, Алёнушка, в «той Сан-Франциске» или тех предместьях прямо сейчас? Сколько-сколько там у тебя времени? Одиннадцать минус, да. Никаких больше глобусов. Если у меня сейчас 23.00 по московскому, то у тебя – ровно полдень по сан-францисскому. Но – никаких звонков и писем! Приятная тёплая ванна.

Усмехнувшись, он оглядел интерьер – вполне в духе навсегда закрытого в Лондоне «дела Корсакова», все соучастники которого невиновны. Не путать с «не виноваты». А и хорошо! Тёплая ванна и толстые свечи – сами по себе, а глупые девки и их жизни – сами по себе. Где-то очень-очень далеко. В параллельных ему, Северному Всеволоду Алексеевичу, реальностях.

Телефоны разрывались. Но он давно уже не обращал на них никакого внимания. Звонки, sms. Почта была полна – не было там только одного-единственного желанного адресата. Преобладали в своём неизбывном стремлении достучаться до Северного, разумеется, маменька и – с небольшим отрывом от лидера – друг Сеня.

Всеволод Алексеевич отключил мобильный, а с дозванивающимися на городской номер пусть разговаривает автоответчик.

«Здравствуйте, лаять после сигнала воспрещается…»

Рита Бензопила неустанно сообщала сыну, что он мудак. А Сеня голосом заботливого дядюшки беспокоился: «Сева, ты прилетел? Сева, у тебя всё в порядке? Сева, как только будешь дома – сразу же позвони!»

«Позвонить бы тебе часа в четыре утра!» – подумал Северный и, нанежившись в ванне, заснул крепким здоровым сном. Тело требовало. Да и мозгу надо было дать расслабиться. Очень напряжённая была поездка. Но она того стоила.

Снились Северному эвкалипты, секвойи, чайки размером с добрую курицу и шеф-повар ресторана «Пожарские котлеты», водивший по Монтерею старого-нестарого еврея. Старый-нестарый еврей называл Джона «Кисой» и всё время говорил-говорил-говорил, постоянно вклинивая в свои тирады короткое «Да!», заменявшее ему не только утверждение, но и отрицание. А также – отрицание отрицания. Шеф-повар Джон Стейнбек, как ему и положено, был наряжен в фартук и колпак, а старый-нестарый еврей облачён в строительный комбез, на руке у него сияли котлы за пятнадцать тысяч долларов, а в руке – короткая дюралевая трубка. Старый-нестарый еврей объяснял Джону Стейнбеку, как именно вклинить эту трубку во что-то протекающее, а Джон Стейнбек восторженно размахивал лобстером, преданно заглядывал старому-нестарому еврею в глаза и говорил: «The people, places, and events in this kitchen are, of course, fictions and fabrications»[13].

– In this book! – Всеволод Алексеевич обратился к зазвонившему ровно в пять утра будильнику. – Тьфу ты! Даже во сне меня преследует какая-то беспросветная ересь!

Он оделся, перешнуровал кроссовки и вышел из дому, чтобы отправиться на свою традиционную утреннюю часовую пробежку.

Во дворе, сиротливо приткнувшись на скамейке, его ждал Соколов.

– Я так волновался! – воскликнул он, подпрыгнув каучуковым мячиком.

– Живот не расплескай! Тебе что, заняться больше нечем, как меня караулить? Или опять… – Северный прищурился: – Хочешь поговорить? Беги, кролик, беги! – И побежал.

Семён Петрович очень хотел поговорить. Но выдержал всего лишь десять минут. Конечно же, ему мешали неудобная одежда и не предназначенная для бега обувь. Но более всего – лишний вес и прочие последствия гиподинамии и неумеренности в пельменях. Он побагровел, употел, но успел вырвать у друга вечернее рандеву в ресторане. Сеня приглашал его домой, но Северный в ответ начинал ускоряться. И Соколову ничего не оставалось, как принять условия.

– Это… шан… таж! – еле выдохнул он своему другу напоследок.

– Сеня! А ведь я на двенадцать лет тебя старше, пингвин несчастный! А также – быстрее, выше и сильнее. Так что – да! Это шантаж! Что угодно, лишь бы не попадать без лишней надобности в твою захламлённую берлогу и не вкушать той биомассы, что вы с Леськой называете «едой».

Северный несколько кругов оббежал вокруг согнувшегося и упёршегося руками в колени Соколова:

– Отдышись и привет супруге! – и унёсся своим обычным маршрутом. Он и так делает для Сени слишком много поблажек, и ПДК[14]Соколова в жизни Всеволода Алексеевича превысила все разумные лимиты. Конечно, он отличный друг, и за появление Алёны Дмитриевны Соловецкой Северный должен благодарить (благодарить ли?) именно Семёна Петровича, но то, что происходит в течение вот уже месяца – это слишком! Когда он в последний раз нормально сидел с хорошей книгой в руках? Точнее – лежал в гамаке на даче? Ночью наскоро перечитанный «Остров доктора Моро» – не в счёт.

Не охотиться за другими людьми – это Закон. Разве мы не люди?..[15]

Северный очень любил Соколова. Вот уже десять лет у него есть друг. Настоящий друг. Настоящая дружба – такая же редкость, как и настоящая любовь. Но не охотиться за другими людьми – это Закон! Даже для друзей. К тому же и работу никто не отменял. Если начальник бюро сложных экспертиз и может время от времени позволить себе вольность ненормированности, так у любой ненормированности есть другая сторона. «Ненормированный рабочий день» вовсе не означает, что ты волен приходить позже всех, а уходить – как только надоест. Увы, увы. Ненормированный рабочий день – это привилегия отвечать за всех и вся в любое время суток без ограничений.

Вечером они с Сеней сидели за столиком своего любимого ресторана. Всё того же ресторана, куда десять лет назад Всеволод Алексеевич пригласил случайно встретившегося ему в министерских коридорах молодого парня. Энергичного умницу, страшного матерщинника, холостяка и рифмача. Разгильдяя, наделённого большими организаторскими и аналитическими способностями. Вчерашнего выпускника медицинского института, любящего восклицать к месту и не к месту: «Интересное дело!» Нынешний пузатый Семён Петрович, женившийся и заделавший чуть не подряд четверых детей, возглавляющий собственную, вполне успешную для среднего бизнеса фирму, почти ничего из своих характеристик не утратил. И сегодня, конечно же, выкрикнул Всеволоду Алексеевичу через весь зал:

– Интересное дело! Я тебя уже целый час дожидаюсь!

– Извини, извини, – попросил прощения действительно опоздавший Северный. Опоздал он не на час, а всего на полчаса. Но опаздывать страшно не любил – пунктуальность была его пунктиком. Ещё одним пунктиком в ряду многих других: – Пробки. Был на выезде.

– Что-то случилось?

– Ничего особенного, – Северный с опаской глянул в опустошённые Сеней тарелки.

– Ну, расскажи! – тут же потребовал любопытный Сеня, забывший, что прежде всего ему интересно, что было в Лондоне. Ну и кое-что другу сообщить. Первое – радостное. Второе – совсем печальное. – Немедленно расскажи, что это за такой выезд важный, что ты даже опоздал на полчаса.

– Напоминаю тебе, что я – судебно-медицинский эксперт, – Всеволод Алексеевич выдержал многозначительную паузу. – Ты всё ещё хочешь выслушать мой рассказ?

– Да!

Сеня подозвал официанта и заказал ещё и вареников с вишней.

– На десерт, – извиняющимся тоном пояснил он Северному.

– Да лопай, лопай. Запасайся жирами и холестерином, повышай уровень печёночных ферментов. Лишь бы на здоровье… На труп меня вызвали. Куда меня ещё могут вызвать?!

– Лично тебя? Высокопоставленный труп?

– Да не особенно. Так… Директор одного из старых, – значительно подчеркнул он, – детских санаториев в ближнем Подмосковье якобы повесился. Не такая я уж и большая шишка, Соколов. Это так, к слову. Я, разумеется, человек заслуженный, и молва обо мне всякое несёт, но вызвать меня и по сей день могут когда угодно и на что угодно. По делу поиметь или, пользуясь моей слабостью к отдельным индивидуумам, втравить в сомнительную историю. – Он значительно посмотрел на Сеню. Тот сделал вид, что пропустил мимо ушей последнюю реплику друга.

– Возмутительно! – сказал Семён Петрович, глядя в чашечку. – В этом кабаке нет нормального растворимого кофе!

– Вопрос вкусов, Сеня. Точнее – вкуса.

– Так что там с директором санатория? Кстати, что за санаторий? А как фамилия директора?

– Э нет, друг мой. Этика и деонтология. Ты мне друг, но этика и деонтология дороже. Особенно зная, какая ты трещотка.

– Никакая я не трещотка! – надулся Сеня. – Так он сам повесился или не сам повесился? Интересно же!

– Ничего интересного. Что правда, я ещё ни разу не видел, чтобы человек без посторонней помощи повесился на цепи в ревизионном колодце. Самоубийцы обычно прибегают к более стандартным приёмам.

– Самоубийцы-висельники – это «засранцы», я помню.

– Наслушался… Это лекция для подростков была. Точнее – для одного-единственного подростка, обдумывающего, как бы насолить не то родителям, не то первой любви. И эта моя лекция ставила целью, не скрою, обыкновенное запугивание того самого подростка. И всех прочих на всякий случай. Превентивно.

– Ну, так а чего ты опоздал?

– Пробки на въезде.

– И всё?

– И всё. Тебе недостаточно?

– А что с тем повешенным на цепи директором?

– Вот ты зануда! Достали мы директора. Он, что правда, распух, как бочка, потому что его сперва две недели разыскивали как пропавшего… А на дворе лето. Ты себе представляешь, как вытащить такой труп из ревизионного колодца? Любой сантехник тебе расскажет, – Северный посмотрел на друга с насмешкой. – Обтянули верёвками и стянули, чтобы отжать… Сейчас его исследуют более детально. То, что от него осталось…

Любезный официант поставил перед Семёном Петровичем тарелку вареников с вишней и пожелал приятного аппетита. Соколов сглотнул и отодвинул от себя тарелку. Северный с удовольствием маленькими глоточками пил один из самых вкусных кофе во всей столице.

– Я же, Сева, тут по важному делу. Даже сразу по трём важным делам. Во-первых, как ты слетал в Лондон?

– Я думал, это только моё важное дело.

– Но мы с тобой вместе вели следствие! – возмутился Соколов. – Я был одним из лучших твоих, можно сказать, оперов. И к тому же наша с Леськой спальня сильно пострадала во время финального заседания.

– Ты не сделал ремонт к возвращению жены?! – притворно-удивлённо ахнул Северный.

– Хорош издеваться, ладно? Руки не дошли! И вернулась она куда раньше запланированного! Потому что отменили ряд семинаров. Что, в общем-то, хорошо. По ряду причин. Кроме ремонта.

– Да-да, знаю. Про твои руки. И прочий ряд причин, вечно тебе мешающих.

Сеня придвинул к себе вареники.

– Вот из-за твоего ко мне пренебрежения, из-за твоей недооценки моих заслуг я разнервничался и теперь буду жрать эти вареники, хотя уже почти отказался от них! И буду толстеть и дальше!

– Прав. Ты прав, Семён Петрович. Мы с тобой вместе вели следствие, – смилостивился Всеволод Алексеевич. – Разумеется, я совсем не хотел его вести, но твоя привычка раздавать кому ни попадя мои координаты…

– Больше никогда. Клянусь! Ну, не томи уже, рассказывай про Лондон.

– Рассказывать особенно нечего, мой дорогой друг. Разыскать человека не сложно. При помощи других людей, всю жизнь специализирующихся на поисках… других людей, прости за конструкцию предложения. Совсем не сложно к нему прийти и предъявить счета от частного детектива и за свою работу. Немного сложнее заставить его заплатить на порядок больше положенного.

– Вот так вот просто, и всё? Ты просто взял бабки как бы за, типа, блин, молчание?!

– Я «взял бабки», как ты изволишь выражаться, не просто так, а за работу. И за веру в человечество.«Я не только трудился. Я даже пострадал… я потерял веру в человечество. Разве это не стоит миллиона рублей, вера в человечество?»[16]

Ты взял с него всего лишь миллион рублей?!

– Соколов, ты непосредствен, аки твоё собственное дитя, не знавшее бумажных книг. Я тебе процитировал и ныне кое-кому небезызвестных Ильфа и Петрова.

– А сколько ты с него взял? И как?

– Сеня! Ты же бизнесмен. Есть только несколько настоящих тайн. Первая из них – суммы, вторая – методы.

– Но ты же его шантажировал, да? – громко зашипел Соколов.

– Называй это как тебе угодно. Предполагай всё, что тебе заблагорассудится.

– Ну а как же справедливость? Как же, блин, ёбаный гуманизм?! – Сеня нервно прикурил.

– Существует два первоначала справедливости, мой юный Робин Гуд. Никому не вредить и приносить пользу обществу. Это не я сказал, а Цицерон. Я предпочитаю пользоваться первоначалом номер один. То есть – раз. Раз уж мы договорились, что есть такая цифра, – саркастически усмехнулся Северный. – Тем более что «не навреди!» – это как раз и из моей профессии в том числе.

– Кому ты можешь навредить? Трупу?

– Я могу навредить подследственному, например. Обвиняемому. Или, напротив, – жертве. И к тому же я хоть и судмедэксперт, но всё-таки в первую голову врач. Потому «не навреди» – это по мне. Кроме того, на сей раз я даже собираюсь принести пользу обществу в виде тебя…

– А возмездие?! Возмездие как же?! – Соколов перебил друга, чуть не проглотив сигарету и едва не выскочив из очередных ставших тесными штанов. – Корсаков же виноват!..

– Виноват. Но не виновен. А возмездие, Сеня, дело такое… Преследует каждого, но мало кого догоняет. Это тоже не я так тонко подметил. Некая Мария фон Эбнер-Эшенбах. Австрийская баронесса и по совместительству – писательница. В общем так, Соколов, каждый творит добро как умеет – это к вопросу о гуманизме. Я предпочитаю творить добро себе и ближнему своему по мере сил. А для человека, страстно любящего деньги, справедливым возмездием является конфискация у него некоторой суммы этих денег. Честно говоря, Леонид Николаевич Корсаков мог показать мне большую фигу. Что я ему сделаю? Ну, солью через некоторое время историю о брошенной им его собственной новорождённой дочери, и? Ну, пошумит желтуха, прокрутят пару «аналитических» программ. Он мог мне не только фигу показать, но и вообще стереть потихоньку с лица природы и географии. И ничего бы ему за это не было. Но он по-разумному труслив, потому что есть деловые партнёры, а репутация – это немало. И под «репутацией» в данном случае я имею в виду даже не столько особенности вылезшей наружу истории, сколько нарушение Леонидом Николаевичем его же слов: «Ваши услуги будут щедро оплачены в любом случае»[17]. И ещё наш милейший олигарх по-рациональному некровожаден. Я, в отличие от понёсшей от него девицы, царствие ей небесное, на многое не претендовал. Лишь на ту самую щедрую оплату. Её я и получил. Хотя потрепал он мне нервы изрядно. Я ему, надеюсь, тоже. Единственная незаслуженно пострадавшая в той мутной истории – это новорождённая девочка, находящаяся в доме малютки.

– Сева… – Соколов вдруг успокоился. – Сева, я же как раз хотел тебе сказать…

– Ну? – Северный насторожился.

– Короче, у меня две новости.

– Как водится?

– Да. Одна – хорошая. Другая – плохая. Правда, первая может показаться тебе странной, и ты будешь орать, что я идиот. А от второй ты будешь отпихиваться и снова орать, что я идиот и во всём виноват…

– Короче!

– Сева! Первое – мы с Леськой решили усыновить, ну, то есть удочерить брошенную Корсаковым крохотулю. А второе – та беременная девочка, Аня Румянцева, умерла. И её матери – той, что управляющая «Пожарскими котлетами», от которой приходил Стейнбек с лобстерами, – нужна твоя помощь. То есть – отчиму. Ну и матери. Всей семье. Там такое завертелось…

– Стоп-стоп-стоп!!! Тпру! Ещё раз. Медленно. И членораздельно.

Соколов открыл было рот…

– Нет! Не надо. Я сам. Я буду говорить, а ты – только отвечать на мои вопросы. Моргни два раза, если согласен. Если не согласен – встал и ушёл! И пока я не закажу себе сто граммов – молчи. Понял?

Сеня покорно, по-коровьи, моргнул дважды.

Когда Северному принесли сто граммов виски и ещё кофе по-ирландски заодно, он затянулся сигареткой и, наконец, начал говорить.

– Если я правильно понял, то ты, Семён Петрович Соколов, и твоя законная супруга, Олеся Александровна Соколова, решили удочерить брошенную Корсаковым девчушку. Отвечать односложно!

– Да.

– То есть четверых детишек вам мало? Можешь ответить слегка развёрнуто.

– Нет, не мало. Но мы с Леськой говорили об этом, говорили… И съездили навестить. Она такая хорошенькая, здоровенькая, красивенькая. Так жалко видеть её в тех казённых тряпках, а у нас столько всего детского, и вообще, мы хотели позвать тебя крёстным отцом – ты ж её спас! Северный, от креста не отказываются! Мы решили, короче. И подали документы. И подмазали, чтобы быстрее и нам не отказали. Дату крестин можешь сам назначить.

– Не так развёрнуто! – Всеволод Алексеевич нахмурился. – Слушай, а как твою Георгину в церкви-то крестили, а? Неужто в святцах Георгина есть?..

– Катериной крестили.

– Отлично! Подрастёт – паспорт сменит. Ещё, в общем-то, совсем даже неплохо, что вы такое решили. Вы очень хорошие люди. Только вы – сумасшедшие. Сколько заплатил в дурдоме, чтобы о нормальности справку справить?

– Нисколько! – растянулся в улыбке Соколов. – В дурдоме справку так дали, за три копейки и бутылку коньяка. Ещё и от бутылки отказывались долго. Форменный дурдом! Мы только комиссии по усыновлению отвалили… Тайна сумм, ага!



– Да, это хорошо, что вы решили её удочерить. Бог с вами. Лишнее подтверждение тезиса о том, что каждый по-своему борется за справедливость и этот самый, как ты его правильно охарактеризовал в присущей тебе манере, гуманизм. И я хочу сделать своей крестнице, точнее – тебе, обалдуй, – но в честь неё, царский подарок. Сколько там тебе архитектор засветил в смете на дом твоей мечты с бронированной дверью в твои личные покои?

– Это ты о чём сейчас, не понял?

– Ты мне сам справедливо, прости, заметил, что дело мы с тобой вели вдвоём…

– Ты правда считаешь, что я тебе помог?

– Истинная правда! – соврал Северный, не моргнув глазом.

Сеня горделиво подбоченился, но тут же выпалил:

– Нет, неправда! Всегда и всё делаешь ты. Я только создаю тебе проблемы и под ногами верчусь.

– Семён Петрович, самоуничижение – худшая форма гордыни. А я в любом случае собирался отвалить тебе некую сумму в фонд твоей стройки. Так что давай, не заставляй меня долго тебя уговаривать, я устал. Озвучивай смету.

Сеня написал на салфетке цифры, показал Северному, а салфетку тут же мелко порвал, скомкал и выбросил в пепельницу.

– Вот до чего бизнес нормального человека доводит. Сумм вслух просто физически не может произнести. Зато с других требует, как здрасьте! – рассмеялся Северный. – Ну что ж, дарю своей крестнице… – он тоже взял салфетку, написал, позаимствовав у Соколова ручку, и показал. – Половина. Честно?

– Ух ты! – присвистнул Соколов. – Более чем!

– Но при одном условии.

– Чего ты только пожелаешь! – горячо воскликнул Семён Петрович.

– Ты такими предложениями не разбрасывайся! Вдруг я пожелаю не видеть и не слышать тебя хотя бы годик-другой? – прищурился Северный.

– Да хорош шутить! Говори своё условие.

– Вы как дочурку-то новоприобретённую собираетесь назвать?

– Пенелаей! – выпалил Соколов и мечтательно закатил глаза. – Леська придумала. Красиво!

– Ну что ж… Пенелая – отличное имя, – одобрительно протянул Северный. И тут же гаркнул: – Для лошади, идиот! Для кобылы! Но не для девочки. Так вот тебе моё условие: деньги ты получишь сразу по предъявлении мне свидетельства, где твоя дочь будет прописана как… Да хотя бы как Анна Семёновна Соколова. Анна, понял?

– Почему Анна? – недовольно спросил Соколов.

– Потому что хорошее имя. На все страны и времена. Да и к тому же я забыл позвонить одной хорошенькой маленькой девочке, не побоявшейся мне написать прекрасную записку. Анна Сергеевна Толоконникова, помнишь? Девчушка из лагеря, Дария ровесница. Она была сто раз права – взрослые всё забывают. Я сейчас вспомнил её – красивая девочка, красивое имя. К тому же Аня Толоконникова – умная девочка. Завтра же ей позвоню. Сегодня уже неудобно – поздно. А она просила поздно не звонить.

– А если Пенелаей назову – не дашь денег?

– Не дам, – более чем серьёзно ответил Северный.

– Ладно, я обсужу с Леськой. Думаю, препятствий не будет и мы придём к консенсусу.

– Ну, ещё бы! Твоя жена, слава богу, разумная, успешная бизнесвумен, такое условие примет. Хотя я отдаю себе отчёт, как это будет для неё непросто.

– Издеваешься, да? – насупился Сеня.

– Нисколько!

– Кстати, об Ане Румянцевой… – Соколов нахмурился.

– Печально. Но неудивительно.

– Твой диагноз в роддоме подтвердили, хотя и очень удивлялись.

– Ещё бы. HELLP-синдром редко встречается во время первой беременности и у женщин моложе четверти века. Впрочем, возможно, она нюхала кокаин, употребляла овощи и фрукты, обработанные пестицидами, или курила таким же способом обработанную марихуану. Или лопала ложками пищевые добавки. Есть немало способов спровоцировать печёночную недостаточность как таковую. Не говоря уже о недостаточном эритропоэзе и тромбоцитопении. Да плюс беременность в столь юном возрасте.

– Её мать в шоке.

– Вот это странно действительно.

– Северный, в тебе есть хоть капля человеческого сочувствия?! – возмутился Семён Петрович. – Ты же этой девочке первую помощь оказал, и вообще… Она же – всего лишь глупая маленькая девчонка, подросток! Как ты можешь шутить?!

– Это не шутка, а сарказм. И направлен он на тебя, болтуна. А по делу – что я могу, друг мой? Я ничего не могу, – Северный вздохнул.

– Её мама не знала, что дочь беременная.

– Я могу привести тебе сюда человек двадцать акушеров-гинекологов, которые расскажут по двадцать на каждого таких историй.

– Ты должен помочь её матери.

– Во-первых, я терпеть не могу таких вот повелительных наклонений, ты в курсе. Всеволод Алексеевич Северный ещё лет пятнадцать назад отработал последний кредит – и заодно гештальт по этому поводу. И с тех пор он исключительно и только посол доброй воли. Во-вторых, чем я могу ей помочь? Она хочет подать в суд на родильный дом? Тут я ей не помощник. Она хочет независимой экспертизы? Если патологоанатомический диагноз совпадает с диагнозом в истории родов – какого чёрта я буду туда соваться? И на каком основании? Её уже вскрывали?

– Таких деталей я не знаю. Я знаю, что сперва умер новорождённый. Саму Румянцеву после оперативного родоразрешения перевели в реанимацию. Ей стало лучше. А потом она умерла.

– Всё это очень печально. Трагедия, не спорю. Но я всё-таки не совсем понимаю, чем я могу помочь матери Ани Румянцевой. Надо было, прости за цинизм, больше жизнью дочери интересоваться. В спаленку перед сном посидеть-поболтать прийти. Глядишь, и заметила бы раньше… В смысле когда ещё не совсем поздно было. Я бессилен. Я не собираюсь держать незнакомую мне женщину за руку и идти за гробом совершенно чужой мне девочки. Мало ли кому я помогал? Увидал бы бомжа в судорогах – и ему бы противосудорожного уколоть не пожадничал, поверь.

– Понимаешь, там такое закрутилось… – Соколов сделал вид, что не заметил очередного пассажа. – Сев, ты закажи себе ещё сотку. Выветрится.

– Когда ж оно успело столько накрутиться, что ты меня на все двести тут припарковать собрался?

– Успело, – Соколов сказал это таким тоном, что Северному ничего не оставалось.

– Ладно. Сотку так сотку. Хотя мы и не в Калифорнии, чтоб ей! Это у них там… А у нас – ни-ни! Впрочем, тут отменные котлеты, замечательное пюре и просто-таки канонические солёные огурцы. Угощаешь?

– Легко.

– Ну, тогда я – легче лёгкого, – Северный подозвал официанта и заказал сто граммов водки. Ну не пить же, в самом деле, под котлеты с пюре и солёным огурцом виски.

Глава восьмая

Мама Ани Румянцевой, Евгения Румянцева, восемнадцать лет назад приехала в столицу нашей прежде необъятной родины из бывшей союзной республики. Ей было без малого опять же восемнадцать, она окончила уже почти не русскоязычную школу и мечтала вырваться из родного города, где не было места её спивающемуся от безделья папе, уволенному из рядов Советской Армии по причине расформирования и последующего развала таковой. Папа был именно что уволен, а вовсе не отправлен на заслуженный отдых. Никакого выходного пособия он не получил, о пенсии и речи не шло. Язык бывшей союзной республики папке был не под силу – и на пристойную работу он устроиться не мог. Кроме языка, мешало отсутствие какой бы то ни было практически применимой квалификации. А его знание названий ракетного топлива – с формулами он никогда и близко не знакомился – никому почему-то и даром не годилось. Женин отец пристроился грузчиком в магазин – и там никакой замполит не песочил его за сверхнормативное принятие «чернил» прямо на рабочем месте. Так что вскоре он из грузчиков вылетел и осел дома на старом продавленном диване не то венгерского, не то югославского производства. Древний диван, истошно скрипя, терпел папины хмельные воспоминания о сладостном засилье «кровавого режима». Мама этих воспоминаний терпеть уже не могла. Потому что воспоминания на голодный желудок прокатывают за романтику только первые пару дней. Чтобы как можно реже видеть папу, любящего теперь только диван и бутылку, а вовсе не жену и дочь, как это было прежде, Женина мама устроилась на работу в продуктовую лавку. И закрутила роман с её хозяином. Не из любви к искусству, разумеется, а для того, чтобы было на что дочери ботинки купить. И потому что тело требовало если не крепкой мужской любви, то хотя бы вяленькой мужской ласки. Папа ласкать никого, кроме старого дивана и мутного стакана, уже не хотел и не мог. И не нужно особо напрягать фантазию, чтобы понять, что на фоне всего этого прежде относительно благополучная жизнь девочки Жени Румянцевой превратилась в так себе, мягко говоря, существование. Но надо отдать ей должное – училась она очень хорошо, только по языку бывшей союзной республики имея четвёрку. И мама сразу же после окончания дочерью школы вручила ей тощенькую слоечку долларов, извлечённую из книги Достоевского «Бесы»:

– Езжай в Москву. Поступай в институт. Любовь по общагам не крути. Учись. Получай российский паспорт. Выходи замуж за москвича. И никогда сюда не возвращайся! А как только умрёт отец… то, может, и для меня место найдётся, если у тебя получится…

Евгения Румянцева приехала в Москву. Умудрилась поступить «на бюджет» филологического факультета одного из педагогических вузов. Ни с кем любовь в общаге не крутила. Потому что училась, училась и училась, чтобы с бюджета не вылететь. Да ещё и на работу устроилась, потому что мамин кредит закончился быстрее, чем недолгая московская осень.

Жене было страшно одиноко, страшно неуютно, страшно холодно. И вообще – просто страшно. Какие уж тут романы. И не только в мамином напутствии дело. Как девочка начитанная, Женя считала, что «крутить роман» надо красиво. Будуары, слова всякие изысканные, дензнаки пачками в огонь… А если и «крутить роман» посреди облезлых сырых стен, в антураже кухонного блока, кишащего крысами, под аккомпанемент плюющегося холодной водой ржавого смесителя – так только за идею. Вот будь она женой декабриста… Хотя куда в той общаге приткнуть самоотверженно прихваченный с собой в ссылку рояль? Да и опять же – женой. Не до романов было хорошенькой Жене Румянцевой. Да и мальчиков не так уж много было в педагогическом институте. То есть в соответствии с требованиями моды – университете. Совсем не много. А те, что случались – прыщавые сверстники, – Женю Румянцеву не устраивали. К тому же когда постоянно хочется есть и холодно – не до романов. Отлично отвлекают от суеты сует и всяческой маеты эти два простейших желания – незамысловато насытиться и элементарно согреться. И девочка-первокурсница отправилась устраиваться официанткой в ресторан.

В официантки её не приняли. Приняли в посудомойки. Носом вертеть она не стала. Вертеть носом можно, когда сыт и койка в тёплом уютном углу. Опять же, в ресторане и посудомойка голодать не будет. В чём Женя Румянцева быстро убедилась.

Работала она в ночную смену, потому что только очники могут учиться на бюджете. Очень скоро девушка и наелась, и согрелась, единственной проблемой стал недосып. И она отсыпалась на лекциях. Если и мелькала иногда мысль бросить учёбу, Женя безжалостно её отметала. Потому что в редких письмах мама настаивала на необходимости получить диплом о высшем образовании.

Через год Женя стала официанткой. И закрутила роман. С москвичом. Встретила она его тут же, в ресторане. Москвич был хорош собой, внимателен к простой официантке и явно не беден. Он как-то раз пришёл с группой товарищей в малиновых пиджаках, что частенько заседали тут после полуночи. Вели себя эти завсегдатаи по отношению к официанткам достаточно скотски, но оставляли хорошие чаевые, поэтому девушки – в том числе и Женя – терпели. Когда прижмёт – не до сантиментов. И от задницы кусок не отвалится, подумаешь! И только этот молодой человек за мягкие места не хватал, со всем персоналом обращался по-человечески, а Жене так и вовсе стал дарить цветы и прочие приятные мелочи, вроде конфет и бижутерии. А невдолге и на свидание пригласил. Да не в сауну, где известно как в середине девяностых «свидания» проходили, а на самое настоящее свидание. Пошла. Чего ж не пойти? А по дороге где-то и влюбилась. Далее – по расписанию.

Он к ней замечательно относился, обул-одел, перевёз к себе в квартиру и предложил выйти замуж. Женя уволилась из ресторана и полностью погрузилась в мир склонений, спряжений, деепричастий и прочих языковедческих таинств, а также в наведение уюта на вверенной её женским заботам территории. Целый год жила, как в сказке. Ещё через полгода девушка забеременела, и они с любимым мужчиной решили подать заявление в ЗАГС. Прежде всё как-то не до того было. Её возлюбленный слишком много работал, достаточно часто уезжая на неделю, а то и на две. Иногда не приходил домой ночевать, но никогда не являлся пьяный или в помаде. На её расспросы отвечал строго и сдержанно: «Дела».

И Женя через некоторое время перестала к нему приставать. Российский паспорт он ей и без официального замужества выправил. Любит, холит, лелеет. А что не отчитывается за каждую секундочку, проведённую вне дома, – так он же не на продавленном диване лежит. И горя она не знает: сыто, тепло. Деликатесы, тряпки – какие душе угодно. Делать ей нечего, как только капризничать! Вон как обрадовался, когда Женя, смущаясь, сообщила ему, что беременная. О детях с ним никогда не говорили, так что она немного опасалась его реакции. Он был старше её на пятнадцать лет, и где-то у него были двое детей от первого брака. Может, ему больше не надо, кто их, мужчин, разберёт? Но его реакция была безупречна! Он схватил любимую в охапку, расцеловал, куда-то выбежал из дому, через час явился с букетом и кольцом с бриллиантиками! И ещё раз предложил Жене руку и сердце, но уже по всем правилам. И они собрались, наконец, регистрироваться. На днях… Как только он будет чуть-чуть посвободнее.

И «на днях» её любимый мужчина, отец Женькиного будущего ребёнка, стал совсем свободен. Окончательно свободен от всех земных дел – его застрелили. Пиф-паф, ой-ой-ой! Середина девяностых…

О том, что его застрелили, Женя Румянцева узнала не сразу. Сперва он просто пропал. Обычно, пропадая на неделю-другую, он всегда звонил. Не говорил откуда, не сообщал, чем занят, но звонил непременно: «Привет, малыш, как дела?! Что привезти моему пупсику?»

Через две недели Женька совсем разнервничалась и пошла в милицию. Сначала она несколько раз заходила в тот самый ресторан, где работала и посудомойкой, и официанткой. В надежде хоть что-то узнать у тех самых завсегдатаев, в компании которых впервые увидела своего возлюбленного. Очень редко. Очень-очень-очень редко – считаные разы за почти два года – любимый мужчина брал её с собой, и кое-кого из тех мужчин она знала не только в лицо, но и по именам. Ни разу никого не встретила. Она спросила у хозяина. Он ответил, что уже давно не видел той компании. Ни вместе, ни по отдельности. Перестали ходить. Мы в свободной стране. Если люди перестали ходить в ресторан – никакого криминала в этом нет. Ну, ходили… Ну, перестали… Ему-то что? Хотя, разумеется, жалко терять щедрых клиентов и вообще людей. Но жизнь, девочка, идёт своим чередом. Говоря про «жалко терять», владелец заведения посмотрел на Женю Румянцеву значительно. Эта девчонка всегда ему нравилась. Трудолюбивая. Не капризная. Считать умела, слишком не наглела. Раньше была хорошенькая, а сейчас – так просто в красавицу превратилась… Но Женька про «жалко терять» ничего не поняла. Что может понять двадцатилетняя девчонка, особенно если ей уже скоро два года как сыто, тепло и любо?

– Ты, если что, сразу же обращайся! – сказал ей напоследок хозяин ресторана. – Вот как только, так сразу приходи! Мне хорошие работники всегда нужны. Как только – сразу приходи, я помогу!

– Спасибо! – пролепетала совершенно расстроенная Женька на прощание.

И на следующий день пошла уже в милицию.

– Человек пропал, – сказала она дежурному на входе, – это куда?

Дежурный послал Женьку в кабинет номер такой-то. Из кабинета номер такой-то, куда она отстояла очередь, девушку перенаправили в кабинет номер вот такой-то. Оттуда – ещё куда-то. В каждом кабинете у Женьки спрашивали имя, фамилию, паспорт и снова куда-то отправляли. В совсем другой кабинет. Через несколько часов Евгения Румянцева – студентка, гражданка Российской Федерации, место рождения – маленький городок бывшей союзной республики с тёплым климатом, год рождения 1975-й, национальность – русская, не замужем, временно прописана по адресу такому-то в общежитии такого-то педагогического университета – оказалась в кабинете начальника отделения милиции того самого района, где она и проживала почти два года с Воротниковым Александром Владимировичем, гражданином Российской Федерации, родившимся в Москве в 1960 году, русским, женатым, прописанным по адресу…

– Вы, Румянцева, гражданину Воротникову кто? – строго посмотрел на неё толстый седоватый мент с майорской звездой на погонах, восседающий под портретом Ельцина за сильно пошарпанным столом.

– Я ему… Я ему жена! – всхлипнула Евгения Румянцева и разрыдалась.

– Садись, жена! – устало выдохнул страж порядка. – Садись-садись, в ногах правды нет.

Женя Румянцева осторожно присела на краешек стула, стоящего с другой стороны стола.

– Да ты располагайся поудобней… Ой вы ж, девочки-девочки, мать вашу! – сказал толстый седоватый мент человеческим голосом и неожиданно легко для его комплекции встал из-за стола, открыл сероватый древний сейф, достал оттуда бутылку коньяка, налил в надтреснутую хрустальную рюмку и подвинул Жене Румянцевой: – Пей. И не реви, жена! – добродушно прикрикнул он на Женьку.

– Мне нельзя. Я… в положении, – выдавила из себя Женя.

– Да уж, в положении ты, родная. Ой в каком положении! – согласился мент.

– Я беременная, – пояснила Женька, раскрасневшись и от слёз, и от стыда.

– Да понял, понял… Впрочем, наши бабы – соль земли. Не из такой жопы вылезают. Аборт сделать не поздно?

– Зачем мне делать аборт? Мы любим друг друга… И к тому же я же пришла заявить о том, что Саша пропал. Всего лишь пропал. Он и раньше пропадал на неделю-две. Правда, всегда звонил, а сейчас не звонит… – и разрыдалась.

– Да выпей ты уже, господи ты боже ты мой! Пятьдесят капель не повредят. – Румянцева послушно опрокинула в себя рюмку, как мензурку с водой.

– Я хочу подать заявление о пропавшем человеке, – откашлявшись, твёрдо заявила она. – Зачем вы меня пугаете?! При чём здесь аборт? Какое ваше дело вообще?!

– Позлись, девочка, позлись… Это помогает. – Он плеснул ещё коньяка в ту же рюмку, глотнул, как яблочка откусил, и пристально посмотрел на Румянцеву. – Ты ему, девочка, кто, гражданину Александру Владимировичу Воротникову? По закону в смысле? Никто. Вот то-то и оно. Потому что законная его супруга, Екатерина Захаровна Воротникова, уже неделю как опознала труп гражданина Воротникова Александра Владимировича, обнаруженный в нашем же районе, на одной из свалок, с документами в кармане малинового пиджака. Кто-то очень озаботился удобством ментов. Ну, или скорейшей оглаской смерти «нового русского» господина Воротникова, взбрыкнувшего против уплаты мзды кому положено. Вот такие дела, девочка! – Тут пожилой седоватый мент с майорской звездой на погонах тяжело вздохнул, достал из ящика стола какую-то папочку, открыл и стал зачитывать. На словах «выходное отверстие расположено на теменной кости, диаметр выходного отверстия…» Женька Румянцева сверзилась со стула на пол.

С самого начала ей было не по себе. Но почему-то более всего поразило не то, что её Сашка был женат – она это и сама знала. Правда, не знала, что до сих пор официально не разведён, но не суть… Не малоприятные протокольные описания того, где обнаружен, кем, при каких обстоятельствах и что было при себе. А именно колоссальная разница между диаметром входного и выходного отверстий от огнестрельного ранения в голову, такое-то оружие, такой-то калибр. Почему-то как раз в этот момент упала в обморок Женя Румянцева, не понимающая, как это всю её благополучную, казалось – незыблемо благополучную жизнь, – в одночасье смело в огромную бездонную пропасть несколькими короткими протокольными предложениями.

Когда заботливый мент привёл её в себя, то посоветовал выметаться из квартиры в общагу. Потому что законная вдова скоро предъявит права на жилплощадь, на которой неизвестно на каком основании проживает некая, не пришей к этому самому месту рукав, Евгения Румянцева. Разумеется, он оказался прав. Старый седоватый мент с майорской звездой на погонах как умел, так и понимал справедливость, хотя Цицерон ему был до одного места. Безо всяких красиво излагающих цицеронов-теоретиков мент-практик помог несчастной Женьке Румянцевой восстановить прописку в общаге. Откуда её давным-давно, разумеется, выписали. По факту непроживания. В сущности, вверенному под его начало районному отделению милиции не было ровно никакого дела до того, что в Москве появился ещё один бомж – студентка Евгения Румянцева. Даже для педагогического университета, где обучалась бомж Евгения Румянцева, этот факт был, по идее, куда более животрепещущ. Ан нет! Ну, подумаешь, учится в университете, недавно бывшем институтом, бомж! Не до этого! Потому что переименование в академию куда более важное для университета дело, чем какая-то там отдельно взятая беременная студентка-бомж. Мент ещё и ругнулся, и припугнул деканаты-ректораты чем следует. Самым милым из этого было нарушение паспортного режима. В общем, не известно точно, что такое сказал-сделал седоватый старый мент, но Евгении Румянцевой выделили в общаге отдельную комнату. Крохотную, неуютную, но отдельную. Десять лет спустя Евгения Румянцева пыталась отыскать того старого мента и поблагодарить за то, что он для неё сделал. По горячим следам не до этого было. Да она и не поняла, почему он это делает. Думала, что так положено – носиться из-за какой-то девчонки, свалившейся у тебя в кабинете со стула на пол. Считала, что любой начальник районного отделения милиции стал бы звонить в высшее учебное заведение, расположенное совсем в другом районе, ездить в ректорат, ходить в деканат… Полагала, что это – часть его работы. Когда уже поумнела и вспоминала события прошедшего десятилетия – поняла, что… Что старый седоватый мент просто делал работу любого хорошего человека – как умел, творил добро. Точнее – защищал добро от зла. Пыталась разыскать – и разыскала. Только, увы, поблагодарить удалось лишь бутылкой коньяка, оставленной ею на могильной плите старого седоватого мента, и сказанным в никуда сквозь слёзы: «Спасибо…»

В общем, жизнь Женьки Румянцевой снова свелась к еде и теплу. Но теперь уже на двоих – ей надо было заботиться о дочери Анечке. Назвала она её в честь своей матери. Фамилию записала свою. В отчестве – не соврала. Анна Александровна Румянцева родилась здоровой и крепкой. Как ставшая матерью Женя окончила последний курс университета – она не помнила. Видимо, воспоминания об этом периоде были настолько малоприятными, что со временем стёрлись из памяти. Сразу после окончания университета она пришла в тот самый ресторан, где работала и посудомойкой, и официанткой. Пришла уже на должность менеджера. Со временем стала управляющей. Да-да, того самого ресторана «Пожарские котлеты». Ныне – одного из самых лучших мясных ресторанов Москвы.

Много в середине девяностых двадцатого было в столице нашей родины ресторанов, но мало какие из них дожили до начала второго десятилетия века двадцать первого, не сменив названия, хозяина и месторасположения. «Пожарские котлеты» – дожили. Мало того – превратились в сеть. И не в сеть фастфуда или «доступной еды», а в элитарную, блатную сеть по всему миру. Лондон, Нью-Йорк, Сан-Франциско, Тель-Авив, Пекин, Сидней. И, разумеется, Москва. Много раз «Пожарские котлеты» возглавляли рейтинги самых лучших ресторанов мира. Получить столик в «Пожарских котлетах» можно было, либо записавшись за много-много месяцев, либо по очень личному знакомству с владельцем сети – ныне проживающим в США. Московские «Пожарские котлеты» в 2005 году возглавила Евгения Васильевна Румянцева. У хозяина и мысли не возникло о другой кандидатуре – он знал Румянцеву больше десяти лет, и ни разу она его не подвела. Достаточно жёсткая баба, хотя когда-то была нежной девочкой. С кем надо – приятная. Считать умеет. Трудолюбивая. Красивая. Вот странно, красивая – а мужика нет. Удивительно! Или не очень?

Вообще-то, у ресторатора была целая теория про красивых умных баб и тех самых мужиков, с коими красивым и умным бабам не везло.

Сидели они как-то раз со старинным приятелем на одном из пирсов Сан-Франциско, жизнь свою вспоминали-просматривали под добрую дозу хорошего спиртного из бумажного пакета да под отличную закуску из пенопластового контейнера. Подруг своих пересчитывали. В общем, тёплая мужская беседа, куда более жестокая, чем бабьи посиделки:

– А ту помнишь? Ну, в семьдесят девятом, в Коктебеле?..

– Помню!

– Такая девка была! Красавица! А умная какая, помнишь? Боже мой, ей бы за пазухой у кого побогаче жить-поживать на полном содержании, чисто интеллект, взор и прочие органы услаждать. Недавно встретил. Постарела, конечно. Но, знаешь, так же хороша, и умище никуда не делся. Живёт, как у Христа за пазухой. Да только на свои. А мужика – нет.

Вспомнили ещё одну-другую-третью. После изложения анамнеза пятой-десятой подобной «красивой-умной-трудолюбивой» ресторатор сказал приятелю:

– Если мы с тобой вспомним нормальных мужиков, то не меньше удивимся. Знаешь чему?

– Че-му?! – промычал уже изрядно принявший приятель.

– А тому! На свою жену посмотри. Она у тебя красавица?

– Ну, не уродина, и на том спасибо!

– Работает?

– Да ни дня, тварь! Как замуж за меня вышла, так то лапы ломит, то хвост отваливается! Вся такая больная, что сил ни на что, кроме с утра до ночи по интернетам шариться, не хватает. А у меня – зла! Сральни домработница моет. А моя мартышка только стенает. Вечно всем недовольна. На океане ей – туман, как будто туман отменяет океан! На Гавайях – шале неудобное и бананы невкусные. Нытьё сплошное, а не жизнь!..

– Да-да. Хорош! – прервал излияния приятеля владелец всемирной элитной сети «Пожарских котлет» и показал толстой, наглой, важно вышагивающей подле них чайке фигу. – Во, твоя на неё похожа… Но в общем и целом я не твою конкретно имею в виду. Если ты вспомнишь, какие жёны у большинства наших…

– Бля, обезьяны! Хотя у Степана…

– Нет, подожди! У Стёпки жена красотка. И умница. Но она на жопе не сидит, нытьём мужика не изводит. У неё свой бизнес и вечное шило в жопе. Мы отметаем из этой выборки умных красавиц, чем-то занятых. Понимаешь? Хотя из наших с тобой знакомых-приятелей-друзей умная и красивая – только у Степана, да. И только она же – работает постоянно, всю жизнь, отсюда и до заката, несмотря на то, что исправно рожает ему детей. А у остальных – занудные высокомерные пустые чучела вроде твоей, так?

– Ну, так…

– Вот в том-то и дело, что умнице и красавице не нужен «лишь бы был». Умнице и красавице, да ещё к тому же деятельной умнице и красавице, нужен такой же. Деятель. Любовь предпочитает равных, как сказал в старом добром кино д’Артаньян – Боярский, исполняющий обязанности секретаря при богатой бабе, про свои чувства к лупоглазой Тереховой в высоком испанском воротнике. Понял?

– Угу! – приятель мотнул головой и возразил: – Но вот я же – деятель? Чего меня не нашла умница-красавица? Деятельная?

– Потому что ты сам её не искал – раз. Потому что тебе такая не нужна – два. И три…



– Чего это не нужна?! – возмущённо перебил тот.

– Потому что ты своей обезьяне можешь зубом цыкнуть. А деятельной умнице-красавице зубом не цыкнешь. Она тебя так отфитбэчит, что только в кресле у стоматолога и очнёшься.

– Что значит «равных»? – приятелю, в силу состояния, требовалось некоторое время на обработку поступающей информации. – Так я что? Тоже ленивая обезьяна, если у меня жена – ленивая обезьяна?

– Нет! Кто его знает, насколько я прав? Я же тебе лишь гипотезы свои излагаю. Возможно, дело только в химии… Или в физике… Объёмы всего слишком велики, слишком расширяются, и выдержать расширяющиеся объёмы всего может лишь…

Приятель скривился, пожевал губами, собрал волю в кулак и, перебив слишком увлёкшегося непонятными рассуждениями собеседника, спросил:

– Так что «три»?

– Три – мужики боятся красивых, умных, деятельных баб. Боятся мужики состоявшихся баб. Потому красивая, умная, деятельная и состоявшаяся баба обречена на одиночество. Мужику легче подобрать шлюху с панели, потому как что?

– Потому что мужики любят шлюх?

– Ну, не все, не все, не горячись… Потому что у любого мужика – «синдром спасителя». У любого нормального мужика. А красивую, умную и прочее – спасать не надо. И никогда ты не будешь для неё героем, понял? Максимум – равным.

– Ничего не понял. Так в чём твоя теория-гипотеза?

– Так вот в этом самом. В третьем, в основном! Отвергают красивые-умные-деятельные бабы спасителя. Не готовы всю жизнь быть благодарными. Играть в благодарность… Помнишь мою столичную управляющую? Ну, Женьку Румянцеву?

– Помню. Умная баба. И красивая.

– Да. Было у неё в жизни… Давно, короче, было кое-что. Так я ей помощь предложил. Чисто по-мужски. Отказалась, падла. От помощи. От мужской. Работать согласилась. А от помощи – отказалась. Я тогда как раз с первой женой развёлся. И решил, что больше никогда. А тут у Женьки… Ну, не важно. Давно было. Беда у Женьки. Если бы она тогда мне всё разрешила – я бы на ней женился, а не на своей теперешней обезьяне ленивой и жирной. Когда я женился, она была симпатичной стройной мартышкой. А теперь – страшная жирная обезьяна в роскошной клетке вместо джунглей. Тяжело красивым-умным-деятельным бабам, короче. Такая тебе моя теория. Ну, и ещё любовь… Любовь – вообще редкая штука. Половая ебля – дело частое. А любовь – редкое.

– Любовь к красивым бабам?

– Вообще – любовь!

Приятель расплылся в слюнявой улыбке.

– Бабы спасут этот мир! – не совсем в тему заявил ресторатор, отхлебнув очередную дозу из запрятанной в бумажном пакете бутылки. Щедро отхлебнув и протянув тару товарищу.

– От чего? – уточнил приятель, принимая пакет.

– От всего! Румянцева, вон, не раз за уши детище моё из говна вытаскивала. Все идеи – её. Все эти мастер-классы по всему миру, сманивание лучших поваров, «кулинарный» туризм, телевизионное шоу «Cannery Row» с Джоном, блядь, Стейнбеком по приготовлению тысячи и одного блюда из рыбных консервов – её энергия. Я иногда и не хотел, а бабло ей на всё это отстёгивал. Был момент, ты помнишь, даже продать бизнес собирался.

– Цена была хорошая.

– То-то и дело, что цена. Цена – не дело. Сегодня цена, а завтра – пшик. Бляди и инфляция! А дело – оно же живёт, растёт. Как семья. Румянцева не дала продать. Умела уговорить. Всякое, конечно, бывало. Чуть не до мордобоя у нас доходило, и что?

– Что?

– Вот я и говорю – энергия. Дело-то встало, расцвело. Бабки уже давно сами себя регулируют и приумножают. То-то! Вот и дай бог ей всего хорошего!..

Но бог не слишком торопился давать Евгении Румянцевой всего хорошего. Как только она приобрела собственную квартиру и решила, наконец, маму к себе перевезти, родительница умерла. Хозяин той самой продуктовой лавки телеграмму прислал… То есть уже, конечно, к тому времени хозяин супермаркета.

А вот отец хоть и деградировал окончательно, но на тот свет по состоянию здоровья не собирался. Что там у того бога на уме – поди разбери. Сомнения берут от его такой чудотворной избирательности. Ведь чудо, да и только, что мотор старого алкаша всё ещё качал кровь, а печень всё ещё справлялась с утилизацией всей той отравы, что он регулярно вводил в организм на деньги, доставшиеся ему от продажи квартиры. Мать умерла, пить стало не на что – он квартиру и продал. Бомжевал, что правда, недолго – прирезали собутыльники по пьяни. Прежний собеседник его – старый скрипучий диван – никогда не полемизировал со своим опустившимся владельцем на политические темы. А новые папашины друзья-бомжи, в отличие от аполитичного квартирного дивана, точно знали, как именно обустроить Россию и вернуть великодержавность на бывшие её просторы. Отец Женьки Румянцевой – бывший майор СА – имел неосторожность предложить альтернативный путь. За что и получил ножом во всякие важные внутренние органы, включая ту самую чудесную печень. Подворотни и теплоцентрали не терпимы к плюрализму. Обнаружившие труп бомжа менты нашли у него в кармане засаленного бухарского халата партбилет и паспорт гражданина Союза Советских Социалистических Республик. Гражданином своей новой родины он так и не стал. Не из-за убеждений. А из-за растительного образа жизни. И неумения принимать какие бы то ни было решения. Тело его спалили в печи крематория за государственный счёт.

Евгения Румянцева, получив телеграмму от владельца супермаркета, слетала в родной город, оплакала мать. Этот самый владелец ей и сообщил, что отец продал квартиру. После чего исчез. Евгения Румянцева снова сходила в районное отделение милиции – и разузнала остальное. И отца оплакала тоже. В конце концов, когда она была маленькая, он очень её любил. В детстве она свято верила, что, случись Третья мировая война, – папка спасёт и её, и весь советский народ! Третьей мировой не случилось. А он не смог спасти всего лишь себя. Евгении Румянцевой было очень жаль и мать, и отца. Всё, что она о них, по сути, знала – это только то, что они её мать и отец. Для обыкновенной жалости вполне достаточно.

Её дочь – хорошенькая девочка Аня – о своём отце знала ещё меньше. Знала, что мама его любила. И что его убили. Что любила – Женька ей говорила всегда. Что убили – крикнула дочери в сердцах, когда Ане было одиннадцать. Некрасиво крикнула. И совершенно ни к чему:

– Когда твоего отца убили, я осталась на улице, потому что он не был на мне женат! У него была законная супруга и двое детей. Ты ему была не нужна! Если бы ты была ему нужна – он бы развёлся вовремя, женился бы на мне – и был бы у тебя отец, который тебя, дрянь, воспитал бы человеком! Но ему было на тебя наплевать. Надо было и мне на тебя наплевать и сделать аборт! Если бы ты знала, сколько я жизни на тебя потратила, сколько недоспала!.. Всё для тебя, а ты!.. Будь ты человеком, ты бы мне ноги целовала, а не шлялась неизвестно где, скотина!

Аня тогда пришла домой в десять часов вечера, и от неё пахло вином. Она не предупредила мать, что задерживается. Это было очень некрасиво. Как, конечно же, и вино в одиннадцать лет. Просто у Аниной одноклассницы уехали родители, и девочки собрались и решили попробовать шампанское. Они выпили целую бутылку на семерых и немножко окосели. Но узнать вот так вот, пусть даже и за дело, что твой отец тебя не хотел, а мама сожалеет, что не сделала аборт, – это слишком!

Наутро Евгения кидалась дочери в ноги, плакала и просила прощения. Дочь не простила:

– У тебя был отец. И что, это именно он воспитал тебя человеком? Может быть, человеком тебя воспитала бабушка? Судя по тому, что ты о ней рассказывала, она никогда не кричала тебе, что зря не сделала аборт.

В подростках нет жалости. Ничего не бывает достаточным, чтобы подросток тебя пожалел. Особенно недостаточным будет тот факт, что ты не сделала аборт. Ни один подросток не оценит твой героизм. Не сделать аборт – это, в конце концов, не от Третьей мировой спасти.

Как мать ни извинялась перед дочерью – ничего не вышло. Аня приходила домой вовремя, приносила из школы отличные оценки, но она совершенно отдалилась. А ведь они и прежде-то были не особо близки. Евгения Румянцева слишком много работала. Мать и дочь абсолютно перестали общаться хоть на какие-нибудь темы, кроме «посуду помой, неряха!» и тому подобных.

Когда Ане исполнилось двенадцать лет, бог опомнился, что недодал её матери хорошего. И Евгения Румянцева встретила мужчину своей мечты. Он был красив, умён и деятелен. И у него были жена и ребёнок. «Ленивая обезьяна» жена и тринадцатилетний, разбалованный мамиными ужимками и папиной занятостью пацан, со всеми стигмами подростковости и прочими неприятностями характера, проистекающими из вседозволенности и гормональных бурь. Виталий Андреевич – так звали мужчину мечты Евгении Румянцевой – немедленно развёлся с женой и предложил даме сердца ещё и руку. Предложил как положено – с роскошным букетом и обручальным кольцом. В ресторане «Пожарские котлеты». Евгения согласилась выйти за него замуж. Бывшая жена Виталия Андреевича отпустила его на волю без особой крови и скандалов. Но на определённых условиях: квартира, дача и машина остаются ей; также он выделяет ей определённую сумму ежемесячно; сына он забирает с собой, в свою новую жизнь. Виталий Андреевич на всё согласился. Он не был ни бедным, ни жадным. Да и сына своего он очень любил. Евгения Румянцева была немного шокирована тем, что родная мать с удовольствием спровадила сына к совершенно чужой тётеньке, но с решением Виталия Андреевича согласилась. Пусть у них будет двое детей. Так даже лучше.

Сперва особой идиллии не получалось. Медовый месяц Евгения Васильевна и Виталий Андреевич провели на Гавайях. Но не одни, а с детьми. Они думали, что таким образом детки сблизятся. Взрослые очень плохо представляют себе объективную картину мира. Медовый месяц смело можно было назвать «месяцем в аду», хотя островные пейзажи если что и напоминают – то именно воплощённый рай. Подростки шипели друг на друга и на счастливых молодожёнов. Устраивали пакости друг другу – и счастливым молодожёнам. Когда подростки не шипели – они кричали. Когда они не кричали – они орали. Однажды сынишка Виталия Андреевича – Валерик – назвал Евгению Васильевну блядью. За что тут же получил по морде лица от своего кровного папаши. Удивительно, но после этого страсти слегка поутихли – и назад, в Москву, так и летели – притихшими. Причём все. А спустя пару месяцев Евгения с радостью обнаружила, что её дочь тянется к отчиму. Они подолгу разговаривают по вечерам на кухне, и по отношению к матери Аня стала уважительнее. И даже как-то сказала:

– Мам! Я рассказала Виталику о том, что ты жалеешь, что не сделала аборт. А потом передо мною извинялась. Он со мной поговорил, и это… В общем, я тебя прощаю. Это ж ведь не на самом деле так. Ты же просто сказала сгоряча? Ты же меня любишь больше всего на свете, да? Даже больше Виталика?

– Ну конечно! – Женя кинулась обнимать своё образумившееся сокровище и вновь просить у неё прощения, обливая слезами.

– Так ты любишь меня больше Виталика? – ещё раз уточнила Аня.

...

Купить книгу "Естественное убийство. Подозреваемые" Соломатина Татьяна



home | my bookshelf | | Естественное убийство. Подозреваемые |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 30
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу