Книга: Героический эпос народов СССР. Том первый



Героический эпос народов СССР. Том первый

О героическом эпосе народов Советского Союза

Как известно, истоки всемирной литературы нерао связаны с нетленными богатствами устного словесного искусства. Знаменательно, что основные жанры литературы современных народов мира - лирика, эпос, драма вышли из одной колыбели - из недр устной поэзии, пройдя, до встречи с письменностью, долгий путь своего развития. Всемирная литература унаследовала выработанные устной народной поэзией в глубокой древности магистральные формы словесного образного изображения мира, бессмертные сюжеты героических, комических, трагических историй, которые переходили от поколения к поколению, из эпохи в эпоху, получая множество разных интерпретаций.

Достижения древнего словесного искусства доходили до нас чаще всего через плоть и кровь профессионального искусства (литературы, театра, музыки, живописи, скульптуры) или со страниц древних рукописей, и различных книжных вариантов. В отличие от многих стран Запада и Востока, Советский Союз богат живым бытованием устного словесного искусства, представляющего не только прошлое духовной жизни народа, но и ее настоящее.

Эпический жанр устной народной поэзии в Советском Союзе до сих пор живет своей первозданной жизнью. Знаменательно, например, что сказителей киргизского эпоса "Манас" можно встретить не только у костра табунщика или чабана, как это было сто лет назад, но также и на подмостках Государственной филармонии республики. В этом историческом явлении есть глубокий смысл, свидетельствующий об особой емкости художественного и исторического содержания народного эпоса, о его традиционной общественной миссии.

Для большинства народов, населяющих обширную территорию Советского Союза, эпос являлся первой и, длительное историческое время, единственной трибуной народной мысли. В нем сосредоточивались народные представления о прошлом и будущем, в нем отразилось и шлифовалось мироощущение, чаяния и мечты народа.

Являясь единственным общественным инструментом консолидации духовной жизни безгосударственных и бесписьменных народов, эпос как бы аккумулировал интеллектуальную энергию широких масс. Одним из характерных примеров такой всеохватности общественной миссии представляет собой "Манас", который вплоть до начала XX века заменял для киргизов и летописи истории, и кодексы общественного законодательства.

Но было бы заблуждением думать, что отсутствие письменности у народа является единственной предпосылкой зарождения эпических сказаний, хотя, конечно, это обстоятельство существенным образом влияет на типологию эпоса, обуславливая характер его идейно-художественного содержания. В этом легко убедиться, сопоставляя, например, "Манас", созданный народом, который до тридцатых годов нашего века был бесписьменным, и "Давид Сасунский", сложившийся как единое целое спустя несколько столетий после возникновения национальной письменности у армян.

О развитии народного эпоса параллельно с многожанровым профессиональным искусством, в том числе и письменной литературой, свидетельствует, например, появление в XIX веке "Калевалы" или "Калевипоэга", широкое бытование украинских дум вплоть до наших дней и рождение героической поэмы "Лачплесис", занявшей в культуре латышского народа место национального эпоса.

Следует вспомнить также и тот факт, что слагатели и сказители русских былин не только дождались Пушкина, но и здравствовали на протяжении всего XIX века. Как известно, вплоть до наших дней продолжалось активное записывание из уст сказителей текстов бессмертных былинных сюжетов.

Судьба героического эпоса прежде всего связана с исторической общественной потребностью, которая и определяет не только время его появления, но также и протяженность и масштабы его бытования. Своеобразие судьбы эпоса народов нашей страны в том и заключается, что од сохранил свою общественную роль, свое живое участие в духовной жизни широких масс вплоть до нового времени, до той эпохи, когда общественные демократические силы России начали завоевывать решающие позиции истории. Обостренное внимание русской прогрессивной интеллигенции XIX века к духовной жизни угнетенных народов крепостнической империи обусловило процесс активного собирания текстов устных сказаний. Знаменательно, что первые публикации якутского олонхо или эпоса "Манас", сказаний кавказских народов о нартах, башкирского, алтайского, казахского, калмыцкого эпосов появились именно в трудах русских историков и лингвистов.

Девятнадцатый век стал эпохой великих открытий сокровищ устной поэзии, а с победой социалистической революции в России эпос выдвинулся на передний край культурной жизни советских республик.

Итак, в силу определенных исторических условий, в Советском Союзе произошла активная "стыковка" устной поэзии с профессиональным искусством. Более того, зарождение профессионального национального искусства и письменной литературы многих народов нашей страны, которое, как известно, произошло после победы социалистической революции, многим обязано именно фольклору.

Фольклор народов Советского Союза, таким образом, вошел в актив многонациональной социалистической культуры и стал ее составной частью. Этот знаменательный факт обусловлен прежде всего демократическим характером общественного строя Страны Советов, открывшего небывалые возможности для развития самобытной культуры каждого народа, опирающейся в своем развитии на классическое наследие национального фольклора.

Всенародное почитание нетленных сокровищ древней устной поэзии определяется, разумеется, их эстетической значимостью. Неповторимое художественное обаяние самобытных повествований о ходе истории, о предметах вековой мечты человека с особой силой проявилось в героическом эпосе.

Эпический жанр устной поэзии народов Советского Союза обширен по своему объему и весьма многообразен по стилевым особенностям. Народный эпос вобрал в себя множество романических, приключенческих, фантастических, комических и трагических повествований, проливающих свет на различные стороны человеческой жизни. Этот неповторимый "синтез" различных видов и жанров народного искусства, однако, подчинен одной доминанте - героическому началу, составляя единый, самобытный художественный сплав.

В силу своей природы героический эпос отличается своеобразной всеохватностью в изображении народной жизни в ее многочисленных аспектах, но определяющая его черта - это тяготение к проблемам общенационального масштаба. Этим главным образом и отличается героический эпос от других повествовательных жанров словесного искусства нашей страны. В отличие от сказки, от исторической песни, от баллады или предания, в устном эпосе мы находим обширные картины народной жизни, подводящие к большим историческим обобщениям.

Памятники эпической поэзии народов мира представляют различные эпохи развития человечества. Если сказания о Гильгамеше и героический эпос древней Индии "Махабхарата" вышли из глубин веков до нашей эры, то - армянский эпос о сасунских храбрецах сложился в IX веке, а киргизский "Манас", калмыцкий "Джангар" и героическая поэма "Кёр-оглы" были созданы в гораздо более близкое от нас время.

Отдаленные друг от друга, эти страницы истории мировой эпической поэзии тем не менее содержат ряд художественных универсалий, ряд общих черт повествования, таких, как потрясающие поединки богатырей с драконами, дивами-змеями и другими чудовищами, или обрисовка богатырских коней, чудесное рождение героев, сказочное добывание богатырских доспехов. И вместе с тем каждый эпос своим идейно-художественным содержанием удивительно оригинален и неповторим, как самобытна историческая жизнь народа и неповторима эпоха, в которой зародился данный памятник.

Это особенно очевидно при сопоставлении эпических сказаний, содержащих идентичные сюжетные компоненты. В сказаниях о Гильгамеше и башкирском героическом эпосе "Урал-батыр" имеются, например, следующие сходные линии: герой башкирского эпоса, так же как и Гильгамеш, обладает сверхмогучей физической силой; он, так же как и Гильгамеш, уничтожает архистрашных чудовищ и, наконец, Урал-батыр, так же как и Гильгамеш, отправляется на поиски бессмертия, идя навстречу фантастическим опасностям. Эти древние сюжетные универсалии как бы выдвигают на одну эстетическую плоскость памятники словесного искусства, отдаленные друг от друга тысячелетиями. Между тем идейно-художественные концепции сказаний о Гильгамеше и об Урал-батыре не только не сходны, но и резко противоположны. Гильгамеш хлопочет о личной славе, он ищет бессмертия для себя; Урал-батыр же совершает свои подвиги, движимый желанием спасти людей от смертельных испытаний. Гильгамеш не смог открыть тайну бессмертия; Урал-батыру "открылась" эта тайна: спасенная им от гибели белая лебедь, оказавшаяся дочерью Солнца, в знак благодарности, показывает богатырю путь к живой воде - источнику бессмертия. Но древний старик, олицетворяющий, очевидно, мудрость народа, открывает герою другую "тайну" - о том, что подлинное бессмертие человека не в его долголетии.

Главный мотив эпоса "Урал-батыр" гласит: человек сильнее всех сущих; добро непобедимо... В вавилонском эпосе звучит другая мелодия: все зависит от бога. Бесстрашный исполин Гильгамеш кончил жизнь, оплакивая свое бессилие перед капризами богов. В вавилонском эпосе ни один герой не доводит до конца своего дела, - после первых успехов они или гибнут, или смиряются (См.: "Библиотека всемирной литературы", "Поэзия и проза Древнего Востока", 1973.).

Сопоставление этих поэтических памятников, разделенных многими столетиями, несомненно, показывает своеобразие этапов развития человеческой истории. Образ Гильгамеша - обобщенное выражение процесса выделения личности из коллектива, его самоутверждения. Образ Урал-батыра отображает другой виток спирали развития человеческой истории, когда, наоборот, личность, индивидуум, обретает силу в коллективе в заботах о его судьбе.

Устное повествование в ходе своего существования и развития вбирает в себя человеческую память на протяжении длительного исторического времени, образуя так называемые "наслоения" в идейно-художественном содержании эпоса. В сказаниях кавказских народов о нартах, например, мы находим приметы общественной жизни эпохи и матриархата и патриархата, отдаленных друг от друга тысячелетиями. Башкирский "Урал-батыр" содержит мотивы древних представлений о фантастических временах сотворения мира и, одновременно, в этом же поэтическом произведении нашли свое отражение идеи эпохи классового антагонизма.

Но здесь же заметим, что "Урал-батыр" "открыт", то есть письменно зафиксирован в начале XX века в процессе его живого бытования, в то время как сказание о Гильгамеше дошло до нас уже в "застывшем" виде, - через древние письмена народа, давно исчезнувшего с исторической арены.

Путь развития башкирского эпоса наложил свой отпечаток на его идейно-художественное содержание. Создавшие это устное поэтическое произведение жители Южного Урала и Поволжья, находясь в центре великих исторических перемен России минувших столетий, принимали участие как в защите российских земель от завоевателей с Востока и Запада, так и в крестьянских восстаниях против жестокого крепостнического строя. Башкирам суждено было под знаменами русской армии преследовать Наполеона до ворот Парижа. И вместе с тем башкирскому народу не суждено было перешагнуть за черту родо-племенного и феодально-патриархального общественного уклада жизни - вплоть до наступления победы социалистической революции. Однако память народа, обогащенная впечатлениями в ходе знаменательных исторических событий, обусловила степень социальной заостренности идейного содержания башкирского народного эпоса.

В эпическом жанре устной народной поэзии народов СССР найдены уникальные формы художественного воплощения исторического мироощущения, накопленного многими поколениями человечества на протяжении тысячелетий. Огромный пестрый мир народных представлений вкладывается в рамки фантастических сюжетов, которые в эпосе подчинены главному замыслу, непосредственно связанному с реальной исторической Жизнью народа, и в каждом памятнике устной эпической поэзии мы находим новый, самобытный рисунок художественного повествования. Возьмем для примера один из универсальных эпических мотивов - чудесное рождение героя. В армянском эпосе предки Давида, братья-близнецы Санасар и Багдасар, были зачаты непорочной девой Цовинар от глотка ключевой воды; в якутском олонхо, так же как в бурятском "Гэсэре", герой, "судьбой предназначенный" для добрых деяний, был спущен на землю небожителями; киргизский Манас родился у престарелой бездетной четы, и мать героя не могла разродиться, пока не съела горячее сердце пристреленной львицы.

Все эти фантастические сюжеты и их художественная структура теснейшим образом связаны с основным идейным ядром повествования. Зачатие непорочной девой от ключевой воды в армянском эпосе становится своего рода предсказательным символом судьбы младенцев Санасара и Багдасара, которые, родившись на чужбине - во дворце халифа, возвращаются на родную землю, чтобы построить город Сасун и стать родоначальниками славного племени сасунских храбрецов, освободивших отчизну от иноземных поработителей. Львиное сердце, съеденное родительницей Манаса, должно наделить богатыря львиной отвагой; герой якутского эпоса Нюргун-Боотур свою благородную миссию на земле выполняет с постоянной помощью небесных родичей.

Фантастика в народном эпосе является универсальным способом героизации истории предков. И чем архаичнее эпос по своей художественной форме, тем больше в нем фантастических сюжетов.

Однако архаичность формы повествования обусловлена не только "возрастом" самого сказания, но также и характером общественного бытия самих сказителей. Как известно, многие народы Советского Союза вошли в XX век, не успев перешагнуть рубеж родо-племенного и первобытно-патриархального уклада жизни. Заторможенность развития общественной жизни народов Сибири, Алтая, Поволжья, Средней Азии, - как бы обусловила консервацию многих архаических форм художественного мышления. Изображение враждебных человеку сил в эпосе этих народов в большинстве случаев персонифицируется в образах различных чудовищ, посылающих болезни, бураны, пожирающих всю живность, похищающих женщин, преграждающих путь герою к своей благородной цели.

И вместе с тем архаические формы повествования не мешают выразить народное отношение к событиям истории более позднего периода. Через многие эпические сказания алтайцев, например, проходит образ семиглавого чудовища Дельбегена, пожирающего людей. Одновременно это фантастическое существо наделено реальными приметами монголо-ойратских ханов-военачальников, угнетавших алтае-саянские народы в течение более пятисот лет. Но фантастические образы, в которых сначала отражалась народная интерпретация таинственных сил природы, со временем приобретают общественные атрибуты, становятся выразителями исторических сил. И, наоборот, реальные образы угнетателей и поработителей нередко наделены в эпосе фантастическими чертами.

Если образы чудовищ отражают архаический способ типизации враждебных сил, то борьба с чудовищем является важным компонентом обрисовки героя. Богатырь эпоса - это великий титан, не знающий страха и поражения. Герой алтайского эпоса "Ак-каан", храбрый Тенек-Беке, опирающийся на железный посох в семь обхватов толщиной, одним ударом убил Дельбегена, его жену и быка. Когда этот герой шагал по земле, "горы качались", "море выходило из берегов", "холмы под его ступнями раздавливались".

Фантастические картины в эпосе народов СССР тесно связаны с героическими мотивами повествования, являясь своеобразным способом изображения гигантских масштабов деяний богатыря и его коня.

Обращаясь к общей характеристике героического эпоса народов Советского Союза, следует подчеркнуть его ясно выраженный демократический характер. Прежде всего это подтверждается и тем неоспоримым историческим фактом, что слагатели и исполнители устных поэтических повествований в большинстве своем представители демократических низов - пастухи, ремесленники, пахари, рядовые воины. Данные истории показывают, что подавляющее большинство эпических сказаний создавалось не во дворцах королей и князей, а в гуще народных масс.

Знаменательно, что в героическом эпосе народов Советского Союза почти полностью отсутствуют верноподданнические и религиозные мотивы. Герои решают свои сверхсложные задачи не во имя короля и бога и не для личной славы. Главная действующая сила в эпосе - это народ, которому противостоят различные чудовища, похитители, завоеватели и угнетатели.



Однако исключительно демократический дух эпоса объясняется не только тем, что в нем отражена жизнь народов, в большинстве своем не испытавших централизованной власти королей и церкви. Известно, например, что до появления "Давида Сасунского" армяне имели множество прославленных царей, многократно воспетых в национальных летописях и в исторических романах. Кроме того, трудно отрицать заслуги христианской церкви в защите армянской нации от ассимиляции и притупления чувства патриотизма. Но ведь в "Давиде Сасунском" также нет царей и нет прославления религии и церкви. Борьбу против зла возглавляют не монархи и монахи, а богатыри из народа, простые трудовые люди.

Антигосподский, демократический характер идейно-художественного содержания героического эпоса народов Советского Союза, очевидно, обусловлен тем, что на его формирование и развитие оказывали неодолимое влияние вековые события народной борьбы против иноземных и внутренних поработителей и насильников. Основная тяжесть этой борьбы, как известно, неизменно ложилась на плечи широких масс, лелеявших и воспевавших идеалы свободы и независимости.

В отличие от других повествовательных жанров устной поэзии, в героическом эпосе центральный узел сюжета состоит из событий, связанных не с личными интересами героя, а с его общественным долгом. Движущей силой подвигов героя неизменно являются благородные цели: поиски и возвращение похищенных жен и сестер; стремление вызволить из беды брата, друга; уничтожение чудовищ, притесняющих людей; наказание злодеев, творивших преступления; защита отчизны от чужеземных поработителей.

В героическом эпосе отчетливо прослеживается взыскательное отношение народа к действиям любимого героя. Манасу сопутствовали успех и слава, пока он преследовал благородные цели объединения киргизских племен и боролся за возвращение отнятого иноземными захватчиками родного Таласа. Но когда появились у богатыря ханские повадки - спесивость, жестокость, хвастовство, - герой награждается осуждающими эпитетами. Знаменательно, что все походы Манаса кончаются победой, кроме одного, который преследовал захватнические цели.

В образе эпического героя выражен священный кодекс этических норм, выработанных на протяжении большого пути развития общественного сознания народа, который любит и славит богатыря не только за его физическую силу и ловкость, но и за ум, честь и доброту, бескорыстие и чистосердечие. Силы и мужество герою даны для сотворения добра на родной земле. Вот как, например, эта идея выражена в хакасском эпосе "Албынжи".

Сын старого Албыгана - молодой батыр Хулатай, возмужав, решил пойти в поход. Хочется, говорит он, "испробовать мне богатырской бы доли, широкую землю объехать"... Отец, на сына взглянув сурово, молвил: "Я слышу хвастливое слово", - и напоминает юноше о долге батыра - "сторожить от набегов наш край родной", "жеребенка вырастить скакуном", "сироту воспитать богатырем", "пешему лошадь лихую дать", "раздетому кров и одежду дать".

Но Хулатай выслушал наказ отца с "холодной душой" и стал готовиться в дальний путь. Ушел Хулатай - красивый, отважный батыр, "в мускулистых руках неуемная сила", на быстроногом коне он понесся, поскакал, много земель потоптал, многих храбрых богатырей осилил, покой многих народов войной нарушил. Но когда герой вернулся домой, родная земля не приняла его: вступив на край отцовской земли, Хулатай в тот же час окаменел и стал серой глыбой.

Эпический кодекс порицаний и поощрений отражает исторический опыт, накопленный народом на протяжении многих веков. Разный уровень общественного развития и разные масштабы исторического мироощущения обуславливают разное наполнение идейно-художественного содержания эпического повествования.

Идеалы хакасского эпоса не связаны с воинской доблестью, с силой оружия. Это отчетливо определяется характером исторического пути, пройденного народами Минусинской долины, пережившими несколько цивилизаций. Предки хакасов в далекой древности вели оседлую жизнь. Они обладали письменностью, занимались хлебопашеством с развитой ирригационной сетью, владели ремеслами, имели оживленную торговую и культурную связь с Тибетом, с городами Средней Азии и даже с далекой Аравией и, наконец, имели свою государственность. Все это погибло под ударами

Чингизхановой орды. Но память сохранила мироощущение минувшего исторического опыта, глубоко запечатлевшегося в памятниках устного народного творчества.

Своеобразие исторического опыта народа оказывало неотразимое влияние на идейное содержание и художественную структуру его эпоса. Именно этим объясняется удивительное многообразие эпических памятников устной поэзии народов Советского Союза. Русские былины, киргизский "Манас", армянский "Давид Сасунский", калмыцкий "Джангар", казахский "Кобланды-батыр", бурятская "Гэсэриада", азербайджанский "Кёр-оглы", украинские думы, якутское олонхо, карельские руны - эти и множество других народных повествований показывают примеры сочетания классических универсалий мирового эпического искусства с неповторимыми самобытными чертами идейно-художественного содержания.

В русском героическом эпосе, так же как и в германских, исландских, индейских и персидских эпических сказаниях, богатыри вступают в битву с фантастическими, мифическими чудовищами, преодолевая сверхчеловеческие препятствия на своем пути к заданной цели. Но, разумеется, без идеи защиты русских земель от набегов полчищ завоевателей, без идеи укрепления и защиты национального государства, выраженной языком народа, показанной в исторически самобытных картинах национальной жизни, не было бы и знаменитых произведений, вошедших в историю мировой художественной культуры под общим названием "Былины".

В героическом эпосе отразилось своеобразие духовного опыта, приобретенного народом на своем многовековом историческом пути. Но прямолинейное толкование связи эпических памятников с историей и тем более попытки прикреплять их к отдельным событиям, к конкретным историческим лицам чреваты искажением природы эпоса как явления искусства.

Разнообразие исторических аспектов и жизненного материала героического эпоса народов Советского Союза обусловило исключительную самобытность художественной структуры и оригинальность поэтического звучания каждого памятника. Академик В. В. Радлов, первый из русских ученых, писавший о героическом эпосе народов Сибири, Средней Азии и Казахстана, характеризовал киргизский "Манас" как "поэтическое отражение всей жизни и всех стремлений народа", что и определило художественную структуру этого грандиозного по объему повествования.

Тяготение к летописной последовательности, стремление охватить все аспекты истории народа, определили эпопейную композицию "Манаса" В центре повествования - образ вожака киргизских племен хана Манаса, его сына Семетея, внука Сейтека, подвиги боевой дружины Манаса, его соратников и его сказочного коня Ак-Кула.

Еще на Алтае, как гласит предание, киргизы мечтали о храбром предводителе, способном, сплотив воедино разрозненные племена, защитить родные земли от набегов неприятеля. Чудесное рождение у престарелой бездетной четы Джакыпа и Чийырды необыкновенного мальчика предвещало появление долгожданного богатыря. Уже в юношеском возрасте Манас, проявив необыкновенную храбрость, был избран ханом. Набравшись сил, он предложил киргизам "вытащить колья юрт из алтайской земли", то есть откочевать.

От похода к походу росла воинская доблесть боевой дружины Манаса и его богатырей. Героика победоносных походов на пути приближения к землям предков - от Алтая до хребтов Тянь-Шаня, - составляет главный стержень содержания эпоса.

Достигнув вершины своей боевой славы, Манас задумал большой поход (чон чабуул) на столицу могучего соседа - Бейджин. Путь к Бейджину был полон неслыханных опасностей, но киргизы преодолели их. Они вошли в столицу огромного государства, и Манас занял золотой трон царя этой страны. Однако обида и гнев покоренного народа легли черной тенью на победу киргизских богатырей. Манас вернулся с чон чабуула тяжело раненным и умер.

Смерть Манаса и гибель его славных богатырей положили начало трагическим страданиям киргизского народа от внутренних распрей. Завистливые и алчущие богатства родичи узурпировали власть вожака киргизских племен, разорили и разграбили дом Манаса и пытались убить его малолетнего сына Семетея. Жена Манаса спаслась бегством. Она растила сына вдалеке от Таласа.

Вторая часть трилогии рассказывает о возвращении на родину достигшего совершеннолетия сына Манаса - Семетея, о его походе против вражеского богатыря Конурбая, о его безуспешных попытках восстановить былую сплоченность и боевую мощь киргизских племен. Семетей погиб не в бою с иноземными врагами, как его отец, а от руки изменников-родичей.

Герой третьей части трилогии Сейтек родился после трагической гибели отца. Изменники пытались уничтожить мальчика, но Айчурек - верная жена Семетея - сумела спасти сына.

Однажды во время охоты Сейтек встретил богатыря, оказавшегося одним из дружинников Семетея. Незнакомец открыл юноше его родословную и судьбу его родичей. Сейтек поклялся жестоко наказать изменников. Ему помогают чудесным образом воскресшие Семетей и его конь Тайбурул, Айчурек и Каныкей (мать и бабушка героя), старик Бакай (первый соратник Манаса).

В сюжете "Манаса" отчетливо прослеживаются как своеобразные отголоски исторических столкновений киргизов с враждующими соседями, так и типические черты эволюции общественной жизни этого народа от общинно-родового уклада до эпохи социального неравенства и ханско-феодальной деспотии. Не случайно во второй и особенно в третьей части трилогии меняется отношение масс к ханскому титулу. В первой части трилогии этот титул присваивается герою, избранному народом вожаку, за его превосходство в мужестве и храбрости. В последующих частях повествования ханский титул носят уже узурпаторы и насильники. Меняется и облик героев. Вместе с уходом со сцены Манаса и его сподвижников в эпосе стираются гиперболизированные черты героев. Потомки Манаса утрачивают былую грозную силу могучих богатырей.

Грандиозный объем "Манаса" и его многоплановая структура обусловлены стремлением сказителей выразить все, что волновало народ, вызывая его восторг или сострадание на протяжении многовековой истории. В эпосе сконцентрированы картины, изображающие все стороны национальной жизни, как: охота, свадьбы, поминки, многодневные и многолюдные праздники, состязания, боевые походы, победы и поражения.

Обстоятельность рассказа со всеми бытовыми подробностями чудесным образом сплетена с необыкновенной патетикой, с романтической торжественностью, с цветистыми речами и ратными призывами. Эпос "Манас" является энциклопедией древнего киргизского красноречия, пословиц, поговорок, афоризмов.

Основная форма повествования в "Манасе" - это своеобразные монологи. В них раскрываются характерные черты героя, его душевного склада, его возвышенные или низменные помыслы. Следует отметить традиционность разнообразных форм монологов: это - речи-призывы, обращенные к воинам, речи-угрозы в адрес врага, речи-наставления, речи-воспоминания, речи-повествования, речи-душеизлияния т. д. Монологи демонстрируют самобытную речевую культуру древних киргизов, отличающуюся оригинальной выразительностью и меткостью характеристик, многообразием словесно-поэтических приемов.

С помощью канонизированных в киргизской народной поэзии звуковых повторов в виде внешней и внутренней аллитерации, с применением тирадных объединений строф в форме "джельдирме" или "джоргосёз", певцы достигали большой впечатляемости стихотворного сказа.

Вся жизнь героев "Манаса" проходит под открытым небом. Горы, степи, пастбища, звери, птицы, кони живут с героями эпоса единой жизнью, вместе с людьми они одинаково "чувствуют" горе и радость, приносимые нескончаемым потоком трудной походной жизни. Все события происходят на фоне соответствующего состояния природы. Дождь, буран, мороз или сияние весеннего солнца как бы аккомпанируют людским радостям или огорчениям. Характерно, что в трагические или радостные моменты жизни, произнося клятву или заклинание, герой обращается не к богу, а к природе, например:

Того, кто не выполняет обещание,

Пусть покарает бездонное небо,

Пусть покарает того лохматая грудь земли...


Обширное место в киргизском героическом эпосе занимают описания игр, в которых принимают участие все богатыри - в том числе сам Манас.

Жизнерадостный юмор - неотъемлемый компонент повествования. Страстная патетика в "Манасе" сочетается с мягким лиризмом, картины трагических событий проходят параллельно с комическими приключениями. Кровавые жестокости героев сочетаются с их сентиментальной жалостью.

Жизненный материал, лежащий в основе сюжетов повествования эпоса народов Сибири, Казахстана, Средней Азии - "Албынжи", "Манаса", "Кобланды-батыра", "Гёроглы", "Джангара" и других, имеет много сходных черт, характеризующих своеобразие исторического пути кочевников-скотоводов. И тем не менее художественная природа этих памятников отличается огромной оригинальностью.

В истории предков киргизов, слагавших трилогию "Манас", и калмыков, создавших "Джангариаду", имеется ряд одинаковых ситуаций. Например, предкам калмыков также пришлось преодолевать огромные расстояния, пережить длительные и трудные передвижения, прежде чем они обосновались в степных просторах южной России.

Слагатели калмыцкого героического эпоса, так же как и киргизы, казахи и другие кочевники, пережили множество вооруженных столкновений, завоевывая новые или отстаивая старые пастбища для своего скота.

Сравнивая "Джангариаду" с эпосом "Манас", мы, однако, видим огромную разность их художественной фактуры.

В отличие от эпопейной композиции "Манаса", "Джангариада" имеет форму свода отдельных песен-поэм. Стиль повествования в "Манасе" определен общей установкой на достоверность, тяготением к своеобразным реалистическим деталям жизнеописания. "Джангариада" же посвящена истории сказочной страны "Бумба". В отличие от летописной последовательности и детализированной обстоятельности в киргизском эпосе "Манас", в "Джангариаде" события и явления представляют обобщенную суть пережитого, как бы выражают определенное состояние народного сознания как итог длительных размышлений и наблюдений.

Каждая из двенадцати песен-поэм "Джангариады" представляет историю отдельных богатырских деяний, повествуя об удивительных приключениях героев, путешествовавших по неведомым странам на земле и в преисподней, вышедших на поиски попавшего в беду друга или ушедшего от возмездия врага. Героические походы богатырей переплетаются с романическими приключениями, в ожиданиях долгожданной встречи с девушкой, достойной невестой богатыря, и т. д.

В увлекательных и во многом фантастичных повествованиях "Джангариады" постоянно звучит мелодия древних народных идеалов о райской жизни и о "девяноста девяти человеческих достоинствах".

В отличие от киргизского эпоса, во многом поэтизирующего походную жизнь кочевника, в "Джангариаде", наоборот, отчетливо улавливаются мотивы тоски по оседлому и мирному существованию.

В калмыцком эпосе выражено своеобразное мироощущение народа, кочевавшего по землям многих государств, накопившего разнообразные впечатления и познания, лелеявшего мечту о стране, где нет "лютых морозов, чтоб холодать, - летнего зноя, чтоб увядать", где есть покой и благоденствие.

В песнях "Джангариады", как и в эпосе других народов, проживших долгую кочевую жизнь, можно встретить поэтическое изображение неотразимой красоты благоуханных просторов бескрайних степей, с небосводом, усеянным ночью яркими звездами, а днем залитым ласковыми лучами весеннего солнца. Одновременно здесь отразилось также и противоположное мироощущение, связанное с ужасами зимних буранов, пронизывающих своим ледяным дыханием ветхие кибитки простых табунщиков.

Горе и страдания, причиненные непрерывными столкновениями племен и набегами угонщиков скота, породили мечту простого кочевника о мирной жизни без войн и насилия. Эта мечта в калмыцкой "Джангариаде" воплотилась в образе сказочной страны "Бумбы", "где неизвестна старость, где молоды все", где люди живут в довольстве, ничего не деля на "мое" и "твое" и славят в дивных напевах "сладостное бытие".

Фантазия и мечта о желаемом, однако, сплелись в этом эпосе с впечатляющими картинами реальной действительности. Тяготение к реалистическому изображению жизненных событий в "Джангариаде" особенно отчетливо прослеживается в эпизодах, рассказывающих о действиях врагов Бумбы, об их несправедливых и жестоких делах.



В эпосе отчетливо прослеживается водораздел между моралью героев и их противников. На вопрос врага "кто ты такой", Хонгор отвечает: "Бумба - моя отчизна, где каждый богат, все родовиты, нет бедняков и сирот, смерти не знают в нетленной отчизне там, и мертвецы возвращаются к жизни там. Этой страною враг никогда не владел: стал я бронею мирских и духовных дел!"

И вот ответ завоевателя: "Я грозою народов слыву, хана злобного Киняса я исполин. Еду я, чтобы разрушить твою бумбулву, еду я, чтобы детей превратить в сирот, еду я, чтобы в раба превратить народ, еду я, чтобы нетленных жизни лишить, еду я, чтобы людей отчизны лишить...»

Нравственная несовместимость жизненных установок представителя народа и насильников здесь обозначена ясно и недвусмысленно.

В "Джангариаде" каждый богатырь чем-то знаменит и подчеркнуто отличается от своих соратников, являясь, однако, частицей единой когорты храбрых защитников бессмертной Бумбы. Один из старейшин, например, богатырь Алтан Цеджи, - мудрый ясновидец, он помнит то, что произошло девяносто девять лет назад, и знает то, что произойдет спустя девяносто девять лет. Другой батыр - славный Хонгор, прозванный за отвагу Алым Львом, "ста государств силой своей нападение способен повергнуть в прах". Савар Тяжелорукий величав, как гора. "Тщетно пытались тысячи биться с ним - падали богатыри без счету пред ним". Мингийан - "прекрасный воин вселенной, свет и краса державы нетленной".

Индивидуальные черты героев последовательно раскрываются в ходе развития единого сюжета.

Мир героев "Джангариады" весьма обширен и не ограничен пределами калмыцкой степи. Память о том, что видели далекие предки слагателей этого эпоса во время великих передвижений и странствований кочевых племен, причудливым эхом отозвалась в песнях "Джангариады", где то и дело мелькают слова: "берег океана", "двенадцать синих морей", река Ганг. Девятиярусный и пятибашенный дворец с железными воротами и "стеклами, красными, как огонь", "стеклами, белыми, как облака", "северная сторона которого покрыта была шкурою пегого быка, а полуденная сторона покрыта была шкурою сизого быка, чтобы зимовка была легка". Соединение идеала надежно сколоченной юрты (покрытой шкурою пегого или сизого быка) с фантастическим великолепием царского дворца - весьма характерная деталь для этого эпоса. Память о былом могуществе ойратского государства, в состав которого входили когда-то и первые сказители-джангарчи, несомненно, отразилась в этом народном и в своей основе демократическом эпосе. Очевидно, не случайно, что высшим эталоном силы и величия богатыря здесь все же остается ханский титул. Главный герой нередко именуется "владыкой семидесяти стран", хотя он и не является таковым, а чаще всего ничем и не отличается от других защитников сказочной Бумбы. Тем не менее идеал силы и могущества в "Джангариаде" все же обозначен великолепием ханского престола. И вместе с тем великий нойон в "Джангариаде" в конечном счете - это народный избранник, и роскошный дворец для него построен самими простолюдинами в знак почитания и любви. Образ идеального хана, сотворенный народной фантазией в "Джангариаде", таким образом, остается незыблемым, в то время как в киргизском эпосе этот идеал постепенно развенчивается.

Но в "Джангариаде", так же как и в "Манасе", в "Кобланды-батыре" и в эпосе других народов, прошедших большой путь кочевой жизни, имеются и общие мотивы, как, например, культ коня (его боевые качества, быстрота бега, отвага и сообразительность), что является постоянным предметом поэтического восторга и горячей патетики. Мчится конь, говорится, например, в "Джангариаде", - ветер опередив; скачет он между небом и мягкой травой, "будто ветру завидовал он, будто пугался комков земли, что по дороге раскидывал он". "На расстояние бега целого дня ставил свои передние ноги скакун... " "Если сбоку взглянуть на него - сизо-белым зайцем летит, выскочившим из муравы... " "И полетел жеребец, как брошенный ком... " "Ветра быстрей поскакал отчаянный конь... и тогда показаться могло, будто в один ослепительный белый цвет с лохматогрудой землей слились небеса...»

В минуты опасности кони богатырей обретают дар человеческой речи, обращаясь к герою с советами и наставлениями. Ослабевшему в бою Хонгору конь говорит: "Ты ли из племени Шикширги, ты потомок ханши Мога! Не тебя ли страшились враги, не тобой ли пугали врага? Не ты ли победителем стал, не ты ли покорителем стал ханов семидесяти держав, не ты ли воинов гордостью был?.. Разве стыда в твоем сердце нет?.. "

Богатырские кони имеют свою "биографию", свое прозвище и устойчивый рисунок своего внешнего облика. Но в эпосе разных народов по-разному выражено обожествление коня и возвышенное отношение к нему. В башкирском эпосе, например, богатырский конь - крылатый Акбузат - тысячелетиями находился среди небесных светил. Обернувшись звездой, он ждал достойного седока. Много раз различные всесильные дивы, змеи и другие чудовища пытались завладеть им, но он достался Урал-батыру, совершившему подвиг для счастья людей.

В эпосе скотоводов-кочевников табуны являются незаменимой опорой жизни: источником пропитания и главным средством передвижения. Недаром война между кочевниками - это прежде всего взаимный угон табунов. Поимка коня, седлание коня, ловкость и мастерство табунщика - все это важные показатели достоинств героя. Возмужание богатыря измеряется его отважным участием в угоне табунов неприятеля.

Ошеломляющие события, головокружительная фантастика являются неизменным компонентом многих эпических повествований. Огромный пестрый мир народных представлений о вселенной, о возникновении человечества, о борьбе его героев, о нормах человеческого поведения вкладывается в фантастические сюжеты. Это особенно ярко обнаруживается в эпосах, сохранивших наиболее архаические сюжеты, - например, в якутском олонхо, карельских рунах, в бурятских улигерах или в алтайских и тувинских сказаниях.

Истории, составляющие основу сюжета якутского олонхо, происходят на фоне фантастического мира, который делится на три яруса: верхний (небо), средний (земля) и нижний (преисподняя).

Средний ярус в олонхо рисуется в виде плоского круга, края которого изогнуты, как носы охотничьей лыжи. Посредине среднего яруса (земли) растет вечнозеленое восьмиствольное священное дерево Аал Кудук Маас, в котором обитает дух Хозяйки Земли - Аан Алахчын-хотун. Средний ярус принадлежит племени айыы-аймага. Нижний ярус находится за горами, на севере, где лежит ледовитое море и где вечно пасмурное небо. Там живут исконные враги людей среднего яруса. Богатыри нижнего яруса хитры, коварны и неуловимы.

Верхний ярус имеет две половины - в одной обитают добрые племена главного божества Одун Дьылга - белого батюшки. В разных частях этого яруса находятся и другие добрые боги, как покровитель конского скота Дьесегей, богиня деторождения Айыысыт, хранительница людей, скота и собак Иэйхсыт и другие божества.

На западной стороне верхнего яруса живет племя злого божества Улуутуйар Уллу Тойона.

Каждое сказание олонхо начинается вступлением, которое содержит восторженное описание чудесной природы страны героя, историю его судьбы и причин, побудивших встать на путь борьбы.

Действие, как правило, начинается с нападения абаасы на улусы айыы-аймага и похищения жены или сестры героя. Иногда герой вступает в бой по просьбе родичей, терпящих бедствия от притеснителей абаасыларов.

Борьба между богатырями происходит во всех трех ярусах. В боях принимают участие духи - хозяева природы и небожители.

Волшебники-кузнецы нижнего и среднего ярусов изготовляют для богатырей своего племени всевозможное вооружение. Небесные шаманки излечивают раненых; кони, птицы, звери также являются участниками жестоких сражений и разыгравшихся трагедий.

Богатыри с той и с другой стороны обладают способностью перевоплощения, что усложняет ход действия. Трудная и затяжная борьба, полная смертельных опасностей, неизменно заканчивается победой богатырей айыы-аймага над абаасыларами и возвращением героя домой, к мирной счастливой жизни.

За фантастическим сюжетом олонхо легко угадываются черты межплеменных столкновений, происходивших в далекие исторические времена. Но военные стычки в олонхо не связаны с умножением материальных благ, как угон табунов, или оттеснением неприятеля с лучших пастбищ.

Главные мотивы вражды между героями носят морально-этический характер (нарушение прав и свободы племени айыы-аймага, нанесение оскорбления, похищение женщин). Победа богатыря не связана с приобретением добычи или возвращением награбленного. Цель победы героя - возвращение домой похищенных сестер, невест и соплеменников.

Заканчивается каждое сказание олонхо описанием свадебного пира победителя.

Якутские мифологические сюжеты отражают характерные черты истории человеческого общества далеких времен, оставивших определенные следы в памяти создателей фантастических повествований - олонхо. В образе главного божества якутов Одуна Дьылги отчетливо угадываются черты идеализированного патриарха, мудрого старейшины племени.

Сюжеты олонхо отличаются большой подвижностью. Образы и характеры свободно кочуют из одного сказания в другое, приобретая новые имена и получая новые задачи. Вместе с этим характерная устойчивая композиция сохраняется во всех вариантах эпоса. Разница проявляется лишь в объеме сказания, в количестве эпических картин, включенных в повествование. Сказители-олонхосуты, таким образом, обладали широкими возможностями для проявления своих импровизационных способностей, силы своей памяти и т. п.

В отличие от эпоса многих народов, якутское олонхо в значительной своей части не сказывается, а поется. Мелодии выполняют важную функцию в обрисовке образов. Каждый персонаж наделен соответствующей его характеру и деяниям традиционной мелодией. Чтобы овладеть искусством олонхосута, требуется не только хорошая память и не только богатый разнообразными регистрами голос певца, но и выразительная мимика, способность перевоплощения, овладение традиционной манерой пения.

В каждом героическом сказании можно найти особый, самобытный рисунок фантастического повествования. Эпические произведения древней народной поэзии Карелии, известные под названием руны - это повествовательные песни о далеких временах сотворения мира и первых героях-созидателях.

Слагатели рун жили в дремучих лесах под суровым холодным небом, среди множества северных рек и озер, занимались охотой, рыболовством, выкорчевывали лес, чтобы пахать землю, изобретая свои нехитрые орудия труда и охоты.

Вот почему в рунах удивительно отчетливо выражена идеология человека-созидателя, противостоящего суровым силам природы.

Главный герой поэтического повествования - старый песнопевец Вяйнямёйнен - он и пахарь и охотник, умелец-мастеровой и храбрый богатырь.

Предмет восторга и прославления в карельской народной поэзии - не воинская доблесть и не богатая добыча, а труд, песня и познание. Все победы Вяйнямёйнена прежде всего основаны на его умении приобретать знания.

В рунах запечатлено восторженное удивление перед силой человеческой мысли, выраженной в слове. Ради такого единого слова, разрешающего трудную задачу постройки нового корабля, Вяйнямёйнен бесстрашно спускается в преисподнюю, к усопшему исполину Антеро Випунену и, преодолевая смертельные препятствия и опасности, возвращается с победой. Самое высокое восхваление в адрес Вяйнямёйнена - это эпитеты: мудрый, прорицатель.

В сказаниях нет религиозного культа или почитания магических церемоний. Традиционный антропоморфизм - очеловечивание природы - здесь тесно связан с таинственными и необъяснимыми для патриархального человека явлениями природы. Но образы языческих божеств - духа хозяина лесов (Тапио), хозяйки воды (Велламо), владыки волн (Ахто) и владыки облаков (Укко) не отличаются активностью и силой. Не случайно герои повествования стараются повлиять на поведение духов заклинаниями, призывами, а нередко и угрозами.

Противоборствующие силы в рунах представлены: с одной стороны - в образе солнечной страны Калевалы, где чтут труд и песнопение, а с другой - мрачной, холодной Похьолы - обиталища лютых извергов и колдунов.

Хозяйка Похьолы, злая ведьма Лоухи, хитростью и коварством завладела чудесной мельницей Сампо - творением калевальского кузнеца Илмаринена. Вспыхнула война. В ходе страшной битвы Сампо разбилась и упала в море. Но калевальцы не пали духом, собранные на берегу моря осколки чудесной машины продолжали служить людям и приносили им жизненные блага.

Труд является источником непобедимости героев рун. Но есть еще одно неотразимое оружие у калевальцев - это песня. Люди Калевалы преклоняются перед знаниями мастерового и перед искусством певца. Культ песен в карельских рунах не имеет себе равного. Песня Вяйнямёйнена обладает неодолимой магической силой. Именно силой песни он погружает противника в болото, останавливает войска злобной ведьмы Лоухи и т. д.

Читая тексты сказаний о сасунских храбрецах, составивших знаменитый армянский эпос "Давид Сасунский", мы попадаем в совершенно иной мир. И дело не только в том, что армянское нагорье под лазурным небом своим солнечным колоритом является как бы антиподом хмурого края Калевалы или темной, тревожно-таинственной тайги героев олонхо. Нас поражает прежде всего глубокая разность художественного стиля повествования в этих памятниках. В армянском эпосе нет ничего похожего на буйные потоки манасовских монологов, страстных тирад в речах героев, с каскадом удивительных гипербол. Здесь нет также ничего похожего на причудливые словесные узоры якутского олонхо. Армянскому эпосу, может быть, ближе всего эмоциональная сдержанность и мягкий лиризм карельских рун. Но повествовательный стиль "Давида Сасунского" далек от поэтической архаики карельского эпоса. Подчеркнутая, как бы нарочитая простота и лаконичность повествования "Давида Сасунского" более всего роднит его с художественной фактурой традиционной восточной сказки. Но в нем сосредоточены специфические особенности древней армянской народной поэзии, в которой постоянно ощущается социальная заостренность идейного содержания, выраженная, однако, в своеобразной иносказательной форме. Идея братства и мира, которая красной нитью проходит через всю эпопею о сасунских храбрецах, заключена, например, в таких компонентах сюжета: враждующие богатыри - армянин Давид и араб Мсра-Мелик вскормлены грудью одной женщины - Исмир-ханум; исход кровопролитной битвы Давида против арабских полчищ решается обращением старика араба к Давиду не убивать простых воинов; сын Давида - Мгер-младший освобождает от чужеземного насилия не только армянские земли, но спасает от стихийного бедствия также земли и города далеких и близких соседних стран.

Совершая множество невероятных подвигов, Мгер спешит на помощь разным народам. Силой и отвагой он не уступает своим славным предкам, но для окончательной победы над злом еще не пришло время. Однако вера в торжество добра вечна. Это выражено в судьбе самого Мгера, в его бессмертии.

Многогранное идейное содержание "Давида Сасунского", обусловленное опытом многовековой борьбы армянского народа против не только внешних, но и внутренних насильников, выражено бесхитростной речью народных низов, нарочито простым разговорным языком, без патетических слов и сложных поэтических узоров. Главная художественная функция эпоса решается своеобразием его композиции, которая позволяет вывести повествование за рамки одной страны, показывая героев во взаимодействиях с людьми других стран, соучастниками забот других народов.

Продолжая разговор о разнообразии художественной типологии героического эпоса народов Советского Союза, нельзя не обратить внимание на оригинальную структуру украинского эпоса, имеющего форму цикла песен, получившего общее название "думы", которые отличаются более непосредственной связью с исторической действительностью. Трагические картины опустошительных набегов разбойничьих отрядов турецкого султана и крымских ханов на украинские земли, угон мирных жителей на рынки работорговцев, предательство изменников-гетманов, ужасы неволи и другие невзгоды, обрушившиеся на Украину в XV-XVII веках, получили свое прямое отображение в этих оригинальных народных поэмах.

Гипербола, мифические сюжеты и фантастика - являющиеся атрибутами эпоса многих народов - почти совершенно отсутствуют в украинских думах. Здесь уже нет говорящих и летающих коней или птиц с железным клювом, фантастических небожителей и подземных чудовищ, с которыми богатыри вступают в сложные, подчас трагические взаимоотношения.

Более того, герои украинского эпоса зачастую имеют своих исторических прототипов, имена которых упоминаются в летописях и хрониках. Реальные события и реальные исторические лица оживают в думах в свете народного миропонимания, народной оценки и интерпретации. Это обстоятельство неизбежно наложило свой отпечаток на художественную структуру украинских народных поэм. Если эпос народов Кавказа "Нарты", также состоящий из отдельных сказаний, имеет ряд циклов, изображающих деяния главных героев, если армянский "Давид Сасунский" или киргизский "Манас" отличаются единым сюжетом о подвигах трех поколений богатырей, неразрывно связанных между собой не только узами родства, но и одной исторической задачей, то украинские думы состоят из множества сюжетов и что, истоки всемирной литературы нерасторжимо связаны С нетленными богатствами устного словесного искусства. опытки не увенчались успехом, ибо историческая природа украинского эпоса выражена главным образом в многотемности повествования. Думы посвящены не только героическим событиям истории; они повествуют также и о других явлениях жизни народа, имеющей бытовые, религиозно-обрядовые, свадебно-праздничные, юмористические и сатирические аспекты. В отличие, например, от "Манаса", эти многочисленные аспекты народной жизни не группируются вокруг какой-либо общей, доминирующей идеи, образуя единство эпического повествования. Каждый сюжет украинских сказаний существует отдельно, сам по себе.

В отличие от эпоса почти всех наших народов (за исключением, может быть, татарских баитов), думы как жанр устной эпической поэзии выходят за рамки древности; народные сказания повествуют не только о том, "что происходило в старину", - они откликаются на все, что волновало народ с древнейших времен до наших дней. И не случайно, что среди персонажей дум мы встречаем не только Богдана Хмельницкого, но и полководцев Красной Армии. Возникнув сотни лет назад, думы как повествовательный жанр вживались, таким образом, в процессе развития художественной культуры различных периодов духовной жизни украинского народа.

Надо сказать, что поэмная структура, с тяготением к реалистическому способу изображения жизни, встречается также в эпосе тюркоязычных народов. Казахский "Кобланды-батыр" более всего представляет именно этот художественный стиль народной эпической поэзии.

Здесь все происходит на фоне реальной действительности, без фантастики и символики. Герои эпоса отличаются от общей массы окружающих людей только храбростью и силой. Но и эти качества имеют свои пределы. Кобланды победил могучего богатыря кызылбашей - хана Казана, но и сам не раз испытывал страх перед превосходящей силой врага.

Герои казахского эпоса не владеют волшебством, это реальные, земные люди, мироощущение которых не выходит за рамки представлений, обусловленных кочевой жизнью скотовода-степняка.

Обращает на себя внимание тяготение к точности деталей, красок изображения природы и народного быта. Постоянный предмет восторга в казахском эпосе - это восход солнца, богатые сочной травой луга, хорошо поставленная юрта, чистые водоемы с прозрачной студеной водой.

Художественные мотивы и образные картины в эпосе "Кобланды-батыр" заимствованы из реального окружения скотовода-кочевника: богатырь выскочил из ворот "быстрей, чем течение в устье реки", он набрал силы и "стал словно бурлящий поток", "Кобланды скачет и истребляет врагов, словно волк, напавший на отару овец". Самая лестная хвала джигиту - уподобление его "кошкару с изогнутыми, как месяц, рогами". Когда герой приходит в ярость, "с его век осыпается снег, его ресницы покрываются льдом, он завывает, как снежная вьюга". Снег, лед, вьюга - что может быть более мрачным и устрашающим для кочевника, проводившего свой век в степи под открытым небом.

Выносливость является важным признаком богатырской силы. Хан Казан только "раз в двенадцать дней ложился спать". Неутомимость в пути, способность быстро преодолевать пространство, является неотъемлемым качеством богатыря. Кобланды на коне Бурыл "перескочил через множество, множество, множество гор"; "миновав пустыни, озера, неприступные горные хребты, обрывы, песчаники, мчится, мчится дальше"...

Через весь эпос "Кобланды-батыр" проходит самобытный образ богатырши Карлыги. Любимая и единственная дочь сказочно богатого и сказочно храброго Казан-хана - красавица Карлыга, предмет мечтаний не одного витязя, гордо отказавшая в любви многим достойным батырам, впервые увидела Кобланды в темнице своего отца. При попытке угнать богатый хорошими скакунами табун Казан-хана Кобланды был настигнут храбрым хозяином и попал к нему в плен. Казан-хан привел связанного батыра к себе домой, крикнув Карлыге с порога: "Ты дома или нет, дочь моя, выходи, хорошего раба тебе раздобыл".

Карлыга воспылала любовью к пленнику отца. Однажды ночью ей удалось бежать вместе с возлюбленным, захватив табуны отца, которые Кобланды хотел угнать, но не смог. Казан-хан догоняет беглецов. Разгорается жестокий бой. Только с помощью Карлыги Кобланды удается убить Казан-хана. Однако поспевает брат Карлыги, который, превосходя силой Кобланды, одолел бы его в единоборстве, но, получив предательский удар сестры в спину, погибает. Эти трагические поступки Карлыга совершает, одержимая любовью к Кобланды. Она хочет стать супругой батыра, а Кобланды отдает девушку своему другу вместе с частью угнанного у Казан-хана табуна - как дружескую долю военной добычи. Вскоре Карлыга убегает от непрошенного хозяина и находит Кобланды в момент его тяжелой борьбы с врагами, напавшими в его отсутствие на родное стойбище и захватившими в плен его родню. С помощью храброй богатырши Кобланды одолевает жестоких врагов. Но снова Карлыга тщетно ждет любви Кобланды. Она поселяется в одинокой юрте на вершине горы вблизи стойбища Кобланды и с тоской, со слезами на глазах смотрит, как мимо проезжает Кобланды вместе с женой Корткой на пиры и празднества.

Почему была отвергнута Карлыга? Образ Кортки - первой жены Кобланды - является прямым ответом на этот вопрос.

Кортка - воплощение добровольного подчинения мужу как своему непререкаемому господину. Она обладает качествами идеальной жены кочевника-скотовода. Кортка не богатырша, но превосходная хозяйка дома, искусно шьет и ткет, умело помогает кобылице ожеребиться, заботливо выхаживает жеребенка, вырастив из него богатырского коня. Кортка умеет унять гнев мужа, прощая его несправедливые нападки и грубость, она способна и лечить боевые раны батыра, какими бы опасными они ни были, бережет его сон, знает, как вернуть ему душевное равновесие, и т. д. Наконец, Кортка, как истинная мусульманка, не только не восстает против любовных домогании Карлыги, но даже активно помогает ей стать второй женой своего мужа, требует от своего сына почитать Карлыгу и добавляет, что не простит сыну, если он даже нечаянно причинит Карлыге боль.

Образ Карлыги - лебединая песня степной амазонки, сохранившейся в эпосе со времен глубокой древности как воспоминание о далеком поколении прославленных богатырш, равных среди предводителей племени.

Карлыга побеждена, но она не отвергнута, она остается в ореоле древних идеалов кочевника-степняка. Она храбра, бесстрашна, неотразима в богатырском поединке, недосягаема в быстрой езде. В заключительной части эпоса побежденная Карлыга входит в юрту Кобланды покорной женой, но не лишенная обаяния степной амазонки.

Обычная для древних сказаний противоречивость в поэме "Кобланды-батыр" проявляется и в других деталях. Например, каждый рассказ о том или ином факте преуспеваний героини предваряется словами: "Хотя она и женщина". Казалось бы, что это явная дань исламу, не допускающему превосходства женщины над мужчиной. Однако нетрудно заметить, что этот рефрен одновременно как бы полемизирует с пренебрежительным отношением к женщине. Напластования в эпосе ранних и поздних элементов морального кодекса казахских племен обусловлены не только древнейшими корнями этого памятника, но и его живым бытованием на протяжении многих столетий вплоть до эпохи XIX-XX веков.

Рассказ об удивительном многообразии художественной и исторической типологии героического эпоса народов СССР не может быть полным без хотя бы краткой характеристики латышского "Лачплесиса", который, в отличие от "Манаса", "Давида Сасунского", "Джангариады", появился не на устах безымянных певцов, а из-под пера выдающегося латышского национального поэта и вошел в сокровищницу культуры вместе с точной датой своего рождения (1888 г.) и с именем своего создателя Андрея Пумпура.

Появление латышского национального эпоса, как и карело-финской "Калевалы", а также и эстонского "Калевипоэга", было продиктовано самим ходом жизни - историческим процессом общественного пробуждения народов древней Балтии.

В течение столетий после захвата в XII-XIII веках крестоносцами балтийских земель латыши, как и другие народы Балтии, были крепостными рабами немецких помещиков. Все ключи духовной жизни народа - церковь, образование, судопроизводство, цензура, печать - находились в руках чужеземцев. Доступ латышей к образованию был весьма ограничен и служил лишь задаче подготовки грамотных прислужников иноземцам. Книги на родном языке являлись средством воспитания у латышей рабского смирения. Национальное словесное искусство на языке народа в то время существовало лишь в устной форме. И когда возникла историческая необходимость в героическом повествовании о судьбе народа, эта задача была решена в жанре народного эпоса. Не случайно, что до появления "Лачплесиса" были и другие попытки латышских прогрессивных писателей создать национальный эпос. Существовало мнение (А. Пумпура, Г. Меркеля) о том, что до прихода крестоносцев у латышей был народный эпос, но он исчез в эпоху рабства, потому что немецкие пасторы преследовали героические народные песни. Воспевание времен доблестных предков считалось прямым выпадом против господ.

Во второй половине XIX века, в атмосфере небывалого подъема национально-освободительного движения на Западе и на Востоке, произошли значительные сдвиги в общественном сознании латышского народа, появилась неодолимая потребность в героическом слове, обращенном к широким массам. Оно было произнесено на языке народа, через образы, созданные его художественной фантазией.

Легенды о затонувшем замке, в котором хранились свитки, оставленные первопредками латышей, с записями великих законов человеческого счастья и справедливости, о доброй фее Стабурадзе - дочери Латвии, о сотворении родных гор, долин, великой реки Даугавы, о зловещих шабашах ведьм, замышлявших зло против людей, о фантастическом крае Сампурни (Сампурни (песиголовый) - распространенный в латышских сказках образ.), черте Вэлне и другие повествования, составляющие сюжетную канву "Лачплесиса", тесно связаны со стихией народной художественной фантазии.

Латышская сказка о юноше, получившем прозвище "Лачплесис" (Лачплесис - "разорвавший медведя".), оплодотворила творческий замысел А. Пумпура, создавшего образ бесстрашного и самоотверженного героя. Героический эпос латышей, таким образом, родился из органического сплава древних фольклорных образов с идеями современной борьбы народа за свое раскрепощение. Мотивы древних преданий сплелись с исторической достоверностью. Сказания о благородном витязе, о его борьбе против фантастических врагов человечества перекликаются с народной памятью о жестоких чужеземных завоевателях и об их прислужниках, предавших интересы народа. Популярные мотивы латышских волшебных сказок, в которых герой одерживает победу над различными чудовищами, обрели в "Лачплесисе" эпическое звучание.

Древние латышские мифы, народные поверия, обычаи, Яновы песни, а также своеобразная топонимика родного края составляют фольклорную основу национального эпоса.

Одним из примечательных явлений в истории эпоса народов СССР является многонациональное происхождение многих художественных памятников. Когда-то шли споры о том, кому принадлежит, например, эпос о нартах: осетинам или адыгам? Но дружной исследовательской работой советских ученых было доказано, что эпос о нартах, являясь неотторжимой частью устной эпической поэзии осетин, абхазов, кабардинцев, адыгейцев, балкарцев, карачаевцев и черкесов, неопровержимо свидетельствует о древней культурной общности народов Кавказа. О давних духовных связях между народами свидетельствует также эпос о легендарном певце и бесстрашном борце против тиранов, которого зовут в азербайджанском варианте Кёр-оглы, в туркменском - Гёроглы, в таджикском - Гуругли и т. д.

Всемирно-известная "Гэсэриада" представляет черты духовной жизни одновременно ряда народов Сибири и Дальнего Востока. Еще недавно шли споры о том, какой вариант "Гэсэриады" считать первозданным: монгольский, тибетский или бурятский. Одинаковые сюжетные линии, общие черты поэтики "Гэсэриады" у халха-монголов, ойратов, народов Тибета, а также и Бурятии, давали повод думать, что этот эпос сложился у одного из народов Востока, а затем он был заимствован соседями.

По мере накопления записей текстов и по мере углубления в материалы истории стало очевидным, что споры о приоритете того или иного варианта этого уникального памятника художественной культуры лишены объективного научного интереса.

Каждый национальный вариант "Гэсэриады" самобытен и отражает существенные черты исторической жизни своего народа. На территории Советского Союза бытует одна из ярких в художественном отношении и весьма монументальных по сюжетному составу версия "Гэсэриады". Это бурятский героический эпос "Абай-Гэсэр", записанный в многочисленных вариантах непосредственно от народных певцов в разных уголках Бурятии.

В исследовательской литературе встречается определение исторической природы эпических сказаний как художественного воспоминания народа о прошлом. Однако в эпосе взгляд народа устремлен не только в прошлое, но и в желаемое будущее. Описание в вавилонском эпосе "золотого века", когда все люди говорили на одном языке, живя в полном согласии, не было ядовитых насекомых, а быки и овцы паслись на зеленых лугах, не опасаясь нападения хищных зверей, - этот идиллический мир, так же как и священное дерево в эпосе якутов и алтае-саянских народов или страна Бумба в калмыцком эпосе, являются не воспоминаниями, а мечтой. Желаемое в эпосе зачастую изображается в форме былого.

Героический эпос хранит, как в гигантской копилке духовных сокровищ человечества, алмазные россыпи народной мудрости. Эпос рождается, формируется и развивается в течение веков, впитывая в свою плоть и кровь типические черты опыта общественного развития народа, накопленного на протяжении длительного исторического времени. В течение ряда веков многочисленные поколения безыменных поэтов и певцов шлифовали идеи и сюжеты сказаний, сохраняя для потомства жар души наших предков, их наставления, их мечты и ожидания. Именно в этом и заключена нетленность памятников устной поэзии, вечно живая жизнь эпоса, его способность оплодотворять идеями и художественными образами искусство социалистического общества. Именно этим объясняется тот факт, что многие спектакли театров оперы и балета всех республик Советского Союза, многие произведения живописи и скульптуры выдающихся мастеров и многие талантливые книги современных поэтов и писателей, выпускаемые советскими издательствами ежегодно и большим тиражом, созданы и создаются по мотивам народного эпоса.

Устные эпические сказания, дошедшие до нас из глубин минувших веков, как и героический эпос народов СССР, принадлежат сокровищнице духовных достижений человечества.

Арфо Петросян

Былины

Святогор и тяга земная

Едет богатырь выше леса стоячего, головой упирается под облако ходячее... Поехал Святогор путем-дорогою широкою, и по пути встретился ему прохожий. Припустил богатырь своего добра коня к тому прохожему, никак не может догнать его: поедет во всю рысь - прохожий идет впереди; ступою едет - прохожий идет впереди. Проговорит богатырь таковы слова: "Ай же ты, прохожий человек, приостановись немножечко, не могу тебя догнать на добром коне!" Приостановился прохожий, снимал с плеч сумочку и клал сумочку на сыру землю. Говорит Святогор-богатырь: "Что у тебя в сумочке?" - "А вот подыми с земли, так увидишь". Сошел Святогор с добра коня, захватил сумочку рукою - не мог и пошевелить; стал вздымать обеими руками - только дух под сумочку мог пропустить, а сам по колена в землю угряз. Говорит богатырь таковы слова: "Что это у тебя в сумочку накладено? Силы мне не занимать стать, а я и здынуть сумочку не могу!" - "В сумочке у меня тяга земная". - "Да кто ж ты есть и как тебя именем зовут, величают как по изотчине?" - "Я есть Микулушка Селянинович!.. "

Вольга и Микула Селянинович

Героический эпос народов СССР. Том первый

Былины. Худ. П. Соколов-Скаля.

Когда воссияло солнце красное

На тое ли на небушко на ясное,

Тогда зарождался молодой Вольга,

Молодой Вольга Святославович.

Как стал тут Вольга растеть-матереть,

Похотелося Вольге много мудрости:

Щукой-рыбою ходить ему в глубокиих морях,

Птицей соколом летать ему под оболока,

Серым волком рыскать да по чистыим полям.

Уходили все рыбы во синие моря,

Улетали все птицы за оболока,

Ускакали все звери за темные леса.

Как стал тут Вольга растеть-матереть,

Собирал себе дружинушку хоробрую:

Тридцать молодцов да без единого,

А сам-то был Вольга во тридцатыих.

Собирал себе жеребчиков темнокариих.

Вот посели на добрых коней, поехали,

Поехали к городам да за получкою.

Повыехали в раздольице чисто поле,

Услыхали во чистом поле оратая,

Как орет в поле оратай, посвистывает,

Сошка у оратая поскрипливает,

Омешики по камешкам почиркивают.

Ехали-то день ведь с утра до вечера,

Не могли до оратая доехати.

Они ехали да ведь и другой день,

Другой день ведь с утра до вечера,

Не могли до оратая доехати.

Как орет в поле оратай, посвистывает,

Сошка у оратая поскрипливает,

А омешики по камешкам почиркивают.

Тут ехали они третий день,

А третий день еще до пабедья,

А наехали в чистом поле оратая.

Как орет в поле оратай, посвистывает,

А бороздочки он да пометывает,

А пенье-коренье вывертывает,

А большие-то каменья в борозду валит.

У оратая кобыла соловая,

Гужики у него да шелковые,

Сошка у оратая кленовая,

Омешики на сошке булатные,

Присошечек у сошки серебряный,

А рогачик-то у сошки красна золота.

А у оратая кудри качаются,

Что не скачен ли жемчуг рассыпаются.

У оратая глаза да ясна сокола,

А брови у него да чёрна соболя.

У оратая сапожки зелён сафьян:

Вот шилом пяты, носы востры,

Вот под пяту-пяту воробей пролетит,

Около носа хоть яйцо прокати.

У оратая шляпа пуховая,

А кафтанчик у него да чёрна бархата.

Говорит-то Вольга таковы слова:

"Божья помочь тебе, оратай-оратаюшко,

Орать, да пахать, да крестьянствовати,

А бороздочки тебе да пометывати,

А пенья-коренья вывертывати,

А большие-то каменья в борозду валить!"

Говорит оратай таковы слова:

"Поди-ко ты, Вольга Святославович,

Мне-ко надобна божья помочь крестьянствовати.

А куда ты, Вольга, едешь, куда путь держишь?"

Тут проговорил Вольга Святославович:

"Как пожаловал меня да родной дядюшка,

Родной дядюшка да крёстный батюшка,

Ласковый Владимир стольно-киевский,

Тремя ли городами со крестьянами:

Первыим городом Курцевцем,

Другим городом Ореховцем,

Третьим городом Крестьяновцем.

Теперь еду к городам да за получкою".

Тут проговорил оратай-оратаюшко:

"Ай же ты, Вольга Святославович!

Там живут-то мужички да всё разбойнички,

Они подрубят-то сляги калиновы

Да потопят тебя в реке да во Смородине.

Я недавно там был в городе, третьёго дня,

Закупил я соли цело три меха,

Каждый мех-то был ведь по сто пуд.

А тут стали мужички с меня грошей просить,

Я ведь стал-то им грошей делить,

А грошей-то стало мало ставиться,

Мужичков-то ведь больше ставится.

Потом стал-то я их ведь отталкивать,

Стал отталкивать да кулаком грозить.

Положил тут их я ведь до тысячи:

Который стоя стоит, тот сидя сидит,

Который сидя сидит, тот и лежа лежит".

Тут проговорил ведь Вольга Святославович:

"Ай же ты, оратай-оратаюшко,

Ты поедем-ко со мной во товарищах".

А тут ли оратай-оратаюшко

Гужики шелковые повыстегнул,

Кобылу из сошки повывернул,

Они сели на добрых коней, поехали.

Как хвост-то у ней расстилается,

А грива-то с нее да завивается...

Говорит оратай таковы слова:

"Я оставил сошку во бороздочке

Не для-ради прохожего-проезжего:

Маломощный-то наедет - взять нечего,

А богатый-то наедет - не позарится, -

А для-ради мужичка да деревенщины.

Как бы сошку из земельки повыдернути,

Из омешиков бы земельку повытряхнути

Да бросить сошку за ракитов куст".

Тут молодой Вольга Святославович

Посылает он дружинушку хоробрую,

Пять молодцов да ведь могучиих,

Как бы сошку из земли да повыдернули,

Из омешиков земельку повытряхнули,

Бросили бы сошку за ракитов куст.

Приезжает дружинушка хоробрая,

Пять молодцов да могучиих,

К той ли ко сошке кленовенькой.

Они сошку за обори вокруг вертят,

А не могут сошки из земли поднять,

Из омешиков земельку повытряхнуть,

Бросить сошку за ракитов куст.

Тут молодой Вольга Святославович

Посылает он дружинушку хоробрую

Целым он да ведь десяточком.

Они сошку за оббри вокруг вертят,

А не могут сошки из земли выдернуть,

Из омешиков земельку повытряхнуть,

Бросить сошку за ракитов куст.

И тут ведь Вольга Святославович

Посылает всю свою дружинушку хоробрую,

Чтобы сошку из земли повыдернули,

Из омешиков земельку повытряхнули,

Бросили бы сошку за ракитов куст.

Они сошку за обори вокруг вертят,

А не могут сошки из земли повыдернуть,

Из омешиков земельку повытряхнуть,

Бросить сошку за ракитов куст.

Тут оратай-оратаюшко

На своей ли кобыле соловенькой

Приехал ко сошке кленовенькой.

Он брал-то ведь сошку одной рукой,

Сошку из земли он повыдернул,

Из омешиков земельку повытряхнул,

Бросил сошку за ракитов куст.

А тут сели на добрых коней, поехали.

Как хвост-то у нее расстилается,

А грива-то у нее да завивается.

У оратая кобыла ступью пошла,

А Вольгин конь да ведь поскакивает.

У оратая кобыла грудью пошла,

А Вольгин конь да оставается.

Героический эпос народов СССР. Том первый

Былины. Худ. П. Соколов-Скаля.

Тут Вольга стал да он покрикивать,

Колпаком он стал да ведь помахивать:

"Ты постой-ко ведь, оратай-оратаюшко!

Кабы этая кобыла коньком бы была,

За этую кобылу пятьсот бы дали".

Тут проговорил оратай-оратаюшко:

"Ай же глупый ты, Вольга Святославович!

Я купил эту кобылу жеребёночком,

Жеребёночком да из-под матушки,

Заплатил за кобылу пятьсот рублей.

Кабы этая кобыла коньком бы была,

За этуго кобылу цены не было бы".

Тут проговорит Вольга Святославович:

"Ай же ты, оратай-оратаюшко,

Как-то тебя да именем зовут,

Называют тебя да по отечеству?"

Тут проговорил оратай-оратаюшко:

"Ай же ты, Вольга Святославович!

Я как ржи-то напашу да во скирды сложу,

Я во скирды сложу да домой выволочу,

Домой выволочу да дома вымолочу,

А я пива наварю да мужичков папою,

Л тут станут мужички меня похваливати:

"Молодой Микула Селянинович!"

Исцеление Ильи Муромца

В славном городе во Муроме,

Во селе было Карачарове,

Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,

Сиднем сидел цело тридцать лет.

Уходил государь его батюшка

Со родителем, со матушкою

На работушку на крестьянскую.

Как приходили две калики перехожие

Под тое окошечко косясчато,

Говорят калики таковы слова:

"Ай же ты, Илья Муромец, крестьянский сын!

Отворяй каликам ворота широкие,

Пусти-ка калик к себе в дом".

Ответ держит Илья Муромец:

"Ай же вы, калики перехожие!

Не могу отворить ворот широкиих,

Сиднем сижу цело тридцать лет,

Не владею ни руками, пи ногами".

Опять говорят калики перехожие:

"Вставай-ка, Илья, на резвы ноги,

Отворяй-ка ворота широкие,

Пускай-ка калик к себе в дом".

Выставал Илья на резвы ноги,

Отворял ворота широкие

И пускал калик к себе в дом.

Приходили калики перехожие,

Они крест кладут по-писаному,

Поклон ведут по-ученому,

Наливают чарочку питьеца медвяного,

Подносят-то Илье Муромцу.

Как выпил-то чару питьеца медвяного,

Богатырско его сердце разгорелося,

Его белое тело распотелося.

Воспроговорят калики таковы слова:

"Что чувствуешь в себе, Илья?"

Бил челом Илья, калик поздравствовал:

"Слышу в себе силушку великую".

Говорят калики перехожие:

"Будешь ты, Илья, великий богатырь,

И смерть тебе на бою не писана:

Бейся-ратися со всяким богатырем

И со всею поленицею удалою;

А только не выходи драться со Святогором-богатырем:

Его и земля на себе через силу носит;

Не бейся и с родом Микуловым:

Его любит матушка сыра-земля;

Не ходи еще на Вольгу Всеславьича:

Он не силою возьмет,

Так хитростью-мудростью.

Доставай, Илья, коня себе богатырского,

Выходи в раздольице чисто поле,

Покупай первого жеребчика,

Станови его в срубе на три месяца,

Корми его пшеном белояровым.

А пройдет поры-времени три месяца,

Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай

И в три росы жеребчика выкатывай,

Подводи его к тыну ко высокому;

Как станет жеребчик через тын перескакивать,

И в ту сторону, и в другую сторону, -

Поезжай на нем куда хочешь,

Будет носить тебя".

Тут калики потерялися.

Пошел Илья ко родителю ко батюшке

На тую работу на крестьянскую -

Очистить надо пал от дубья-колодья.

Он дубье-колодье все повырубил,

В глубоку реку повыгрузил,

А сам пошел домой.

Встали отец с матерью от крепкого сна - испугалися:

"Что за чудо подеялось?

Кто бы нам это сработал работушку?"

Работа-то была поделана,

Пошли они домой.

Как пришли домой,

Видят: Илья Муромец ходит по избе.

Стали его спрашивать,

Как он выздоровел.

Илья и рассказал им,

Как приходили калики перехожие,

Поили его питьецом медвяныим, -

И с того он стал владеть руками и ногами

И силушку получил великую.

Пошел Илья в раздольице чисто поле,

Видит: мужик ведет жеребчика немудрого,

Бурого жеребчика, косматенького.

Покупал Илья того жеребчика,

Что запросил мужик, то и дал;

Становил жеребчика в сруб на три месяца,

Кормил его пшеном белояровым,

Поил свежей ключевой водой;

И прошло поры-времени три месяца.

Стал Илья жеребчика по три ночи в сад поваживать;

В три росы его выкатывал,

Подводил ко тыну ко высокому,

И стал бурка через тын перескакивать,

И в ту сторону, и в другую сторону.

Тут Илья Муромец седлал добра копя, зауздывал,

Брал у батюшки, у матушки прощеньице-благословеньице

И поехал в раздольице чисто поле

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Из того ли-то из города из Мурома,

Из того села да с Карачарова

Выезжал удаленький дородный добрый молодец;

Он стоял заутреню во Муроме,

А-й к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град,

Да-й подъехал он ко славному ко городу к Чернигову.

У того ли города Чернигова

Нагнано-то силушки черным-черно,

А-й черным-черно, как черна ворона;

Так пехотою никто тут не прохаживат,

На добром коне никто тут не проезживат,

Птица черный ворон не пролетыват,

Серый зверь да не прорыскиват.

А подъехал как ко силушке великоей,

Он как стал-то эту силу великую,

Стал конем топтать да стал копьем колоть,

А-й побил он эту силу всю великую.

Он подъехал-то под славный под Чернигов-град,

Выходили мужички да тут черниговски

И отворяли-то ворота во Чернигов-град,

А-й зовут его в Чернигов воеводою.

Говорит-то им Илья да таковы слова:

"Ай же мужички да вы черниговски!

Я нейду к вам во Чернигов воеводою.

Укажите мне дорожку прямоезжую,

Прямоезжую да в стольный Киев-град".

Говорили мужики ему черниговски:

"Ты удаленький дородный добрый молодец,

Ай ты, славныя богатырь святорусский!

Прямоезжая дорожка заколодела,

Заколодела дорожка, замуровела,

А-й по той ли по дорожке прямоезжею

Да-й пехотою никто да не прохаживал,

На добром коне никто да не проезживал:

Как у той ли-то у Грязи-то у Черноей,

Да у той ли у березы у покляпыя,

Да у той ли речки у Смородины,

У того креста у Леванидова

Сидит Соловей-разбойник во сыром дубу,

Сидит Соловей-разбойник Одихмантьев сын,

А то свищет Соловей да по-соловьему,

Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному,

И от него ли-то, от посвиста соловьего,

И от него ли-то, от покрика звериного,

То все травушки-муравы уплетаются,

Все лазоревы цветочки отсыпаются.

Темны лесушки к земле все приклоняются,

А что есть людей, то все мертвы лежат.

Прямоезжею дороженькой пятьсот есть верст,

А-й околыноей дорожкой цела тысяча".

Он спустил добра коня да-й богатырского,

Он поехал-то дорожкой прямоезжею.

Его добрый конь да богатырскии

С горы на гору стал перескакивать,

С холмы на холму стал перемахивать,

Мелки реченьки, озерка промеж ног спускал.

Подъезжает он ко речке ко Смородинке,

Да ко тою ко березе ко покляпыя,

К тому славному кресту ко Леванидову.

Засвистал-то Соловей да-й по-соловьему,

Закричал злодей-разбойник по-звериному -

Так все травушки-муравы уплеталися,

Да-й лазоревы цветочки отсыпалися,

Темны лесушки к земле все приклопялися,

Его добрый конь да богатырскии,

А он на корзни да спотыкается;

А-й как старый-от казак да Илья Муромец

Берет плеточку шелковую в белу руку,

А он бил коня а по крутым ребрам;

Говорил-то Илья да таковы слова:

"Ах ты, волчья сыть да-й травяной мешок!

Или ты идти не хошь, или нести не мошь?

Что на корзни, собака, спотыкаешься?

Не слыхал ли посвисту соловьего,

Не слыхал ли покрику звериного,

Не видал ли ты ударов богатырскиих?"

Ай-тут старыя казак да Илья Муромец,

Да берет-то он свой тугой лук разрывчатый,

Во свои берет во белы он во ручушки,

Он тетивочку шелковеньку натягивал,

А он стрелочку каленую накладывал,

То он стрелил в того Соловья-разбойника,

Ему выбил право око со косицею.

Он спустил-то Соловья да на сыру землю,

Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,

Он повез его по славну по чисту полю

Мимо гнездышка повез да соловьиного.

Во том гнездышке да соловьиноем

А случилось быть да и трем дочерям,

А-й трем дочерям его любимыим;

Болына дочка эта смотрит во окошечко косясчато,

Говорит она да таковы слова:

"Едет-то наш батюшка чистым полем,

А сидит-то на добром коне,

Да везет он мужичищу-деревенщину,

Да у правого стремени прикована".

Поглядела его друга дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

"Едет батюшка раздольицем чистым полем,

Да-й везет он мужичищу-деревенщину,

Да-й ко правому ко стремени прикована".

Поглядела его меньша дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

"Едет мужичища-деревенщина,

Да-й сидит мужик он на добром копе,

Да-й везет-то наш батюшка у стремени,

У булатного у стремени прикована.

Ему выбито-то право око со косицею".

Говорила-то-й она да таковы слова:

"Ай же вы, мужевья наши любимые!

Вы берите-тка рогатины звериные,

Вы бегите-тка в раздольице чисто поле,

Да вы бейте мужичищу-деревенщину".

Эти мужевья да их любимые,

Зятевья-то есть да соловьиные,

Похватали как рогатины звериные,

Да и бежали-то они да-й во чисто поле,

Ко тому ли к мужичищу-деревенщине,

Да хотят убить-то мужичищу-деревенщину.

Говорит им Соловей-разбойник Одихмантьев сын:

"Ай же зятевья мои любимые,

Побросайте-тка рогатины звериные,

Вы зовите мужика да деревенщину,

В свое гнездышко зовите соловьиное,

Да кормите его ествушкой сахарною,

Да вы пойте его питьецом медвяныим,

Да-й дарите ему дары драгоценные".

Эти зятевья да соловьиные

Побросали-то рогатины звериные

А-й зовут-то мужика да-й деревенщину

Во то гнездышко да соловьиное.

Да-й мужик-от деревенщина не слушатся,

А он едет-то по славному чисту полю

Прямоезжею дорожкой в стольный Киев-град.

Он приехал-то во славный стольный Киев-град

А ко славному ко князю на широкий двор.

А-й Владимир-князь он вышел со божьей церкви,

Он пришел в палату белокаменну,

Во столовую свою во горенку,

Они сели есть, да пить, да хлеба кушати,

Хлеба кушати да пообедати.

А-й тут старыя казак да Илья Муромец

Становил коня да посеред двора,

Сам идет он во палаты белокаменны,

Проходил он во столовую во горенку,

На пяту он дверь-ту поразмахивал,

Крест-от клал он по-писаному,

Вел поклоны по-ученому,

На все на три, на четыре на сторонки низко кланялся,

Самому князю Владимиру в особину,

Еще всем его князьям он подколенныим.

Тут Владимир-князь стал молодца выспрашивать:

"Ты скажи-тка, ты откулешный, дородный добрый молодец,

Тебя как-то, молодца, да именем зовут,

Величают удалого по отечеству?"

Говорил-то старыя казак да Илья Муромец:

"Есть я с славного из города из Мурома,

Из того села да с Карачарова,

Есть я старыя казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович!"

Говорит ему Владимир таковы слова:

"Ай же старыя казак да Илья Муромец,

Да-й давно ли ты повыехал из Мурома,

И которою дороженькой ты ехал в стольный Киев-град?"

Говорил Илья он таковы слова:

"А-й ты, славныя Владимир стольно-киевский!

Я стоял заутреню христовскую во Муроме,

А-й к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град,

То моя дорожка призамешкалась;

А я ехал-то дорожкой прямоезжею,

Прямоезжею дороженькой я ехал мимо-то Чернигов-град,

Ехал мимо эту Грязь да мимо Черную,

Мимо славну реченьку Смородину,

Мимо славную березу-ту покляпую,

Мимо славный ехал Леванидов крест".

Говорил ему Владимир таковы слова:

"Ай же, мужичище-деревенщина,

Во глазах, мужик, да подлыгаешься,

Во глазах, мужик, да насмехаешься!

Как у славного у города Чернигова

Нагнано тут силы много-множество,

То пехотою никто да не прохаживал,

И на добром коне никто да не проезживал,

Туда серый зверь да не прорыскивал.

Птица черный ворон не пролетывал;

А-й у той ли-то у Грязи-то у Черноей,

Да у славноей у речки у Смородины,

А-й у той ли у березы у покляпыя,

У того креста у Леванидова

Соловей сидит разбойник Одихмантьев сын.

То как свищет Соловей да по-соловьему,

Как кричит злодей-разбойник по-звериному,

То все травушки-муравы уплетаются,

А лазоревы цветки прочь отсыпаются,

Темны лесушки к земле все приклоняются,

А что есть людей, то все мертво лежат".

Говорил ему Илья да таковы слова:

"Ты, Владимир-князь да стольно-киевский!

Соловей-разбойник на твоем дворе,

Ему выбито ведь право око со косицею,

Й он ко стремени булатному прикованный".

То Владимир-князь-от стольно-киевский,

Он скорешенько вставал да на резвы ножки,

Кунью шубоньку накинул на одно плечко,

То он шапочку соболью на одно ушко,

Он выходит-то на свой-то на широкий двор

Посмотреть на Соловья-разбойника.

Говорил-то ведь Владимир-князь да таковы слова:

"Засвищи-тка, Соловей, ты по-соловьему,

Закричи-тка, собака, по-звериному".

Говорил-то Соловей ему разбойник Одихмантьев сын:

"Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю,

А не вас-то я хочу да и послушати,

Я обедал-то у старого казака Илья Муромца,

Да его хочу-то я послушати".

Говорил-то как Владимир-князь да стольно-киевский:

"Ай же старыя казак ты, Илья Муромец!

Прикажи-тка засвистать ты Соловью да-й по-соловьему,

Прикажи-тка закричать да по-звериному".

Говорил Илья да таковы слова:

"Ай же Соловей-разбойник Одихмантьев сын!

Засвищи-тка ты во полсвиста соловьего,

Закричи-тка ты во полкрика звериного".

Говорил-то ему Соловей-разбойник Одихмантьев сын:

"Ай же старыя казак ты, Илья Муромец!

Мои раночки кровавы запечатались,

Да не ходят-то мои уста сахарные,

Не могу я засвистать да-й по-соловьему,

Закричать-то не могу я по-звериному.

Ай вели-тка князю ты Владимиру

Налить чару мне да зелена вина,

Я повыпью-то как чару зелена вина,

Мои раночки кровавы поразойдутся,

Да-й уста мои сахарны порасходятся,

Да тогда я засвищу да по-соловьему,

Да тогда я закричу да по-звериному".

Говорил Илья-тот князю он Владимиру:

"Ты, Владимир-князь да стольно-киевский!

Ты поди в свою столовую во горенку,

Наливай-ка чару зелена вина,

Ты не малу стопу да полтора ведра,

Подноси-тка к Соловью к разбойнику".

То Владимир-князь да стольно-киевский,

Он скорешенько шел в столову свою горенку,

Наливал он чару зелена вина,

Да не малу он стопу да полтора ведра,

Разводил медами он стоялыми,

Приносил-то он ко Соловью-разбойнику,

Соловей-разбойник Одихмантьев сын,

Принял чарочку от князя он одной ручкой,

Выпил чарочку-ту Соловей одним духом,

Засвистал как Соловей тут по-соловьему,

Закричал разбойник по-звериному -

Маковки на теремах покривились,

А околенки во теремах рассыпались

От его от посвиста соловьего,

А что есть-то людишек, так все мертвы лежат;

А Владимир-князь-от стольно-киевский,

Куньей шубонькой он укрывается.

А-й тут старой-от казак да Илья Муромец,

Он скорешенько садился на добра коня,

А-й он вез-то Соловья да во чисто поле.

И он срубил ему да буйну голову.

Говорил Илья да таковы слова:

"Тебе полно-тка свистать да по-соловьему,

Тебе полно-тка кричать да по-звериному,

Тебе полно-тка слезить да отцей-матерей,

Тебе полно-тка вдовить да жен молодыих,

Тебе полно-тка спущать-то сиротать да малых детушек".

А тут Соловью ему и славу поют,

А-й славу поют ему век по веку.

Василий Буслаевич и новгородцы

В славном Великом Новеграде

А и жил Буслай до девяноста лет;

С Новым-городом жил - не порочился,

Со мужики новогородскими

Поперек словечка не говаривал.

Живучи, Буслай состарился,

Состарился и переставился.

После его веку долгого

Оставалося его житье-бытье

И все имение дворянское;

Осталася матера вдова,

Матера Амелфа Тимофеевна,

И оставалося чадо милое,

Молоды сын Василий Буслаевич.

Будет Васенька семи годов,

Отдавала матушка родимая,

Матера вдова Амелфа Тимофеевна,

Учить его во грамоте,

А грамота ему в наук пошла;

Присадила пером его писать -

Письмо Василью в наук пошло;

Отдавала петью учить церковному -

Петье Василью в наук пошло.

А и нет у нас такого певца

Во славном Новегороде

Супротив Василья Буслаева.

Поводился ведь Васька Буслаевич

Со пьяницы, с безумницы,

С веселыми удалыми добрыми молодцы,

Допьяна уж стал напиватися,

А и, хотя в городе, уродует:

Которого возьмет он за руку -

Из плеча тому руку выдернет;

Которого заденет за ногу -

То из гузна ногу выломит;

Которого хватит поперек хребта -

Тот кричит, ревет, окорачь ползет.

Пошла-то жалоба великая.

А и мужики новогородские,

Посадские, богатые,

Приносили жалобу они великую

Матерой вдове Амелфе Тимофеевне

На того на Василья Буслаева.

А и мать-то стала его журить-бранить,

Журить-бранить, его на ум учить.

Журба Ваське невзлюбилася;

Пошел он, Васька, во высок терем,

Садился Васька на ременчатый стул,

Писал ярлыки скорописчаты,

О мудрости слово поставлено:

"Кто хочет пить и есть из готового,

Валися к Ваське на широкий двор,

Тот ней и ешь готовое

И носи платье разноцветное!"

Рассылал те ярлыки со слугой своей

На те улицы широкие

И на те частые переулочки;

В то же время поставил Васька чан середи двора,

Наливал чан полон зелена вина,

Опускал он чару в полтора ведра.

Во славном было во Новеграде,

Грамотны люди шли,

Прочитали те ярлыки скорописчаты,

Пошли ко Ваське на широкий двор,

К тому чану, зелен у вину.

Вначале был Костя Новоторженин;

Пришел он, Костя, на широкий двор,

Василий тут его опробовал:

Стал его бити червленым вязом,

В половине было налито

Тяжела свинцу чебурацкого,

Весом тот вяз был во двенадцать пуд;

А бьет он Костю по буйной голове -

Стоит тут Костя, не шевельнется,

И на буйной голове кудри не тряхнутся.

Говорил Василий сын Буслаевич:

"Гой еси ты, Костя Новоторженин!

А и будь ты мне названый брат,

И паче мне брата родимого".

А и мало время позамешкавши,

Пришли два брата боярчонка

Лука и Моисей, дети боярские,

Пришли ко Ваське на широкий двор;

Молоды Василий сын Буслаевич

Тем молодцам стал радошен и веселешенек.

Пришли тут мужики Залешена,

И не смел Василий показатися к ним.

Еще тут пришло семь братов Сбродовичи,

Собиралися, сходилися

Тридцать молодцов без единого,

Он сам, Василий, тридцатый стал:

Какой зайдет - убьют его,

Убьют его, за ворота бросят.

Послышал Васенька Буслаевич -

У мужиков новгородскиих

Канун варен, пива ячные;

Пошел Василий со дружиною,

Пришел во братчину в Николшину:

"Немалу мы тебе сыпь платим,

За всякого брата по пяти рублев".

А за себя Василий дает пятьдесят рублев.

А и тот-то староста церковный

Принимал их во братчину в Николшину;

А и зачали они тут канун варен пить,

А и те-то пива ячные.

Молоды Василий сын Буслаевич

Бросился на царев кабак

Со своею дружиною хороброю;

Напилися они туто зелена вина

И пришли во братчину в Николшину.

А и будет день ко вечеру;

От малого до старого

Начали уж ребята боротися,

А в ином кругу в кулаки битися;

От той борьбы от ребячей,

От того бою от кулачного

Началася драка великая;

Молоды Василий стал драку разнимать,

А иной дурак зашел с носка,

Его по уху оплел;

А и тут Василий закричал громким голосом:

"Гой еси ты, Костя Новоторженин,

И Лука, Моисей, дети боярские!

Уже, Ваську, меня бьют".

Поскакали удалы добры молодцы,

Скоро они улицу очистили,

Прибили уже много до смерти,

Вдвое, втрое перековеркали,

Руки, ноги переломали, -

Кричат, ревут мужики посадские.

Говорит тут Василий Буслаевич:

"Гой еси вы, мужики новогородские!

Бьюсь с вами о велик заклад:

Напускаюсь я на весь Новгород

Битися, дратися

Со всею дружиною хороброю;

Тако вы меня с дружиною побьете,

Новым-городом,

Буду вам платить дани-выходы

По смерть свою,

На всякий год но три тысячи;

А буде же я вас побью

И вы мне покоритеся,

То вам платить мне такову же дань!"

И в том-то договору руки они подписали.

Началась у них драка-бой великая.

А мужики новогородские

И все купцы богатые,

Все они вместе сходилися,

На млада Васютку напускалися,

И дерутся они день до вечера.

Молоды Василий сын Буслаевич

Со своей дружиною хороброю,

Прибили они во Новеграде,

Прибили уже много до смерти,

А и мужики новгородские догадалися,

Пошли они с дорогими подарки

К матерой вдове Амелфе Тимофеевне:

"Матера вдова Амелфа Тимофеевна!

Прими у нас дороги подарочки,

Уйми свое чадо милое,

Василья Буслаевича".

Матера вдова Амелфа Тимофеевна

Принимала у них дороги подарочки,

Посылала девушку-чернавушку

По того Василья Буслаева.

Прибежала девушка-чернавушка,

Сохватала Ваську во белы руки,

Потащила к матушке родимой,

Притащила Ваську на широкий двор;

А и та старуха неразмышлена

Посадила в погреба глубокие

Молода Василья Буслаева,

Затворяла дверьми железными,

Запирала замки булатными.

А его дружина хоробрая

Со теми мужики новгородскими

Дерутся-бьются день до вечера.

А и та-то девушка-чернавушка

На Волх-реку ходила по воду;

А взмолятся ей тут добры молодцы:

"Гой еси ты, девушка-чернавушка!

Не подай нас у дела у ратного,

У того часу смертного".

И тут девушка-чернавушка,

Бросала она ведро кленовое,

Брала коромысло кипарисово,

Коромыслом тем стала она помахивати

По тем мужикам новгородскиим,

Прибила уж много до смерти.

И тут девка запыхалася,

Побежала ко Василью Буслаеву,

Срывала замки булатные,

Отворяла двери железные:

"А и спишь ли, Василий, или так лежишь?

Твою дружину хоробрую

Мужики новогородские

Всех прибили, переранили,

Булавами буйны головы пробиваны".

Ото сна Василий пробужается,

Он выскочил на широкий двор,

Не попала палица железная,

Что попала ему ось тележная.

Побежал Василий по Новугороду,

По тем по широким улицам

Стоит тут старец Пилигримище,

На могучих плечах держит колокол,

А весом тот колокол во триста пуд;

Кричит тот старец Пилигримище:

"А стой ты, Васька, не попархивай,

Молоды глуздырь, не полетывай!

Из Волхова воды не выпити,

Во Новеграде людей не выбити;

Есть молодцов супротив тебя,

Стоим мы, молодцы, не хвастаем".

Говорил Василий таково слово:

"А и гой еси, старец Пилигримище!

А и бился я о велик заклад

Со мужики новогородскими,

Опричь почестного монастыря,

Опричь тебя, старца Пилигримища;

Во задор войду - тебя убью".

Ударил он старца во колокол

А и той-то осью тележною -

Качается старец, не шевельнется;

Заглянул он, Василий, старца под колоколом,

А и во лбе глаз - уж веку нету.

Пошел Василий по Волх-реке,

А идет Василий по Волх-реке,

По той Волховой по улице;

Завидели добрые молодцы,

А его дружина хоробрая,

Молода Василья Буслаева -

У ясных соколов крылья отросли,

У них-то, молодцов, думушки прибыло.

Молоды Василий Буслаевич

Пришел-то молодцам на выручку;

Со теми мужики новогородскими

Он дерется-бьется день до вечера.

А уж мужики покорилися,

Покорилися и помирилися,

Понесли они записи крепкие

К матерой вдове Амелфе Тимофеевне;

Насыпали чашу чистого серебра,

А другую чашу красного золота,

Пришли ко двору дворянскому,

Бьют челом, поклоняются:

"Государыня-матушка,

Принимай ты дороги подарочки,

А уйми свое чадо милое,

Молода Василья со дружиною;

А и рады мы платить

На всякий год по три тысячи,

На всякий год будем тебе носить:

С хлебников по хлебику,

С калачников по калачику,

С молодиц повенечное,

С девиц повалешное,

Со всех людей со ремесленных,

Опричь попов и дьяконов".

Втапоры матера вдова

Амелфа Тимофеевна

Посылала девушку-чернавушку

Привести Василья со дружиною.

Пошла та девушка-чернавушка;

Бежавши, та девка запыхалася;

Нельзя пройти девке по улице,

Что полтеи по улице валяются

Тех мужиков новогородскиих.

Прибежала девушка-чернавушка,

Сохватила Василья за белы руки,

А стала ему рассказывати:

"Мужики пришли новогородские,

Принесли они дороги подарочки,

И принесли записи заручные

Ко твоей сударыне-матушке,

К матерой вдове Амелфе Тимофеевне".

Повела девка Василья со дружиною

На тот на широкий двор,

Привела-то их к зелену вину.

А сели они, молодцы, во единый круг,

Выпили ведь по чарочке зелена вина,

Со того уразу молодецкого

От мужиков новгородских.

Скричат тут ребята зычным голосом:

"У мота и у пьяницы,

У млада Васютки Буслаевича,

Не упито, не уедено,

Вкрасне хорошо не ухожено,

А цветного платья не уношено,

А увечье на век залезено".

И повел их Василий обедати

К матерой вдове Амелфе Тимофеевне.

Втапоры мужики новогородские

Приносили Василью подарочки,

Вдруг сто тысячей,

И затем у них мирова пошла;

А и мужики новгородские

Покорилися и сами поклонилися.

Садко

А как ведь во славном в Новеграде

А-й как был Садко да гусельщик-от;

А-й как не было много несчетной золотой казны,

А-й как только он ходил по честным пирам,

Спотешал как он да купцей, бояр,

Веселил как он их на честных пирах.

А-й как тут над Садком теперь да случилося,

Не зовут Садка уж целый день да на почестен пир,

А-й не зовут как другой день на почестен пир,

А-й как третий день не зовут да на почестен пир.

А-й как Садку теперь да соскучилось,

А-й пошел Садко да ко Ильмень он ко озеру,

А-й садился он на синь на горюч камень,

А-й как начал играть он во гусли во яровчаты,

А играл с утра как день теперь до вечера.

А-й по вечеру как по позднему,

А-й волна уж в озере как сходилася,

А как ведь вода с песком теперь смутилася,

А-й устрашился Садко теперечку да сидети он,

Одолел как Садка страх теперь великиий,

А-й пошел вон Садко да от озера,

А-й пошел Садко как во Нов-город.

А опять как прошла теперь темна ночь,

А-й опять как на другой день

Не зовут Садка да на почестен пир.

А другой-то да не зовут его на почестен пир,

А-й как третий-то день не зовут на почестен пир.

А-й как опять Садку теперь да соскучилось,

А-й пошел Садко ко Ильмень да он ко озеру,

А-й садился он опять на синь да на горюч камень

У Ильмень да он у озера.

А-й как начал играть он опять во гусли во яровчаты,

А играл уж как с утра день до вечера.

А-й как по вечеру опять как по позднему,

А-й волна уж как в озере сходилася,

А-й как вода с песком теперь смутилася,

А-й устрашился опять Садко да новгородский,

Одолел Садка уж как страх теперь великий,

А как пошел опять как от Ильмень да от озера,

А как он пошел во свой да он во Нов-город.

А-й как тут опять над ним да случилося,

Не зовут Садка опять да на почестен пир,

А-й как тут опять другой день не зовут Садка да на

почестен пир,

А-й как третий день не зовут Садка да на почестен пир.

А-й опять Садку теперь да соскучилось,

А-й пошел Садко ко Ильмень да ко озеру,

А-й как он садился на синь горюч камень да об озеро,

А-й как начал играть во гусли во яровчаты,

А-й как ведь опять играл он с утра до вечера.

А волна уж как в озере сходилася,

А вода ли с песком да смутилася;

А тут осмелился как Садко да новгородский

А сидеть играть как он об озеро.

А-й как тут вышел царь водяной теперь со озера,

А-й как сам говорит царь водяной да таковы слова:

"Благодарим-ка, Садко да новгородский!

А спотешил нас теперь да ты во озере;

А у меня было да как во озере

А-й как у меня столованье да почестен пир,

А-й как всех развеселил у меня да на честном пиру,

А-й любезныих да гостей моих.

А-й как я не знаю теперь, Садка, тебя да чем пожаловать,

А ступай, Садко, теперя да во свой во Новгород,

А-й как завтра позовут тебя да на почестен пир,

А-й как будет у купца столованье почестен пир,

А-й как много будет купцей на пиру много новгородскиих,

А-й как будут все на пиру да напиватися,

Будут все на пиру да наедатися;

А-й как будут все похвальбами теперь да похвалятся,

А-й кто чем будет теперь да хвастати,

А-й кто чем будет теперь да похвалятися;

А иной как будет хвастати да несчетной золотой казной,

А как иной будет хвастать добрым конем,

Иной будет хвастать силой-удачей молодецкою,

А иной будет хвастать, молодой, молодечеством,

А как умный-разумный да будет хвастати

Старым батюшком, старой матушкой,

А-й безумный дурак да будет хвастати

А-й своей он как молодой женой;

А ты, Садко, да похвастай-ка:

"А я знаю, что во Ильмень да во озере

А что есте рыба то перья золотые ведь".

А как будут купцы да богатые

А с тобой да будут споровать,

А что нету рыбы такой ведь,

А что теперь да золотой ведь,

А ты с ними бей о залог теперь великий.

Залагай свою буйную да голову;

А как с них выряжай теперь

А как лавки во ряду да во гостиноем

С дорогими да товарами;

А потом свяжите невод да шелковый,

Приезжайте вы ловить да во Ильмен во озеро;

А закиньте три тони во Ильмень да во озере,

А я в кажду тоню дам теперь по рыбине,

Уж как перья золотые ведь.

А-й получишь лавки во ряду да во гостиноем

С дорогими ведь товарами;

А-й потом будешь ты купец Садко как новгородский,

А купец будешь богатый".

А-й пошел Садко во свой да как во Новгород,

А-й как ведь да на другой день

А как позвали Садка да на почестен пир

А-й к купцу да богатому.

А-й как тут да много сбиралося

А-й к купцу да на почестен пир

А купцей как богатыих новгородскиих:

А-й как все теперь на пиру напивалися,

А-й как все на пиру да наедалися,

А-й похвальбами все похвалялися.

А кто чем уж как теперь да хвастает,

А кто чем на пиру да похваляется:

А иной хвастает как несчетной золотой казной,

А иной хвастает да добрым конем,

А иной хвастает силой-удачей молодецкою,

А-й как умный теперь уж как хвастает

А-й старым батюшком, старой матушкой,

А-й безумный дурак уж как хвастает,

А-й как хвастает да как своей молодой женой;

А сидит Садко как ничем да он не хвастает,

А сидит Садко как ничем он не похваляется.

А-й как тут сидят купцы богатые новгородские,

А-й как говорят Садку таковы слова:

"А что же, Садко, сидишь, ничем же ты не хвастаешь,

Что ничем, Садко, да ты не похваляешься?"

А-й говорит Садко таковы слова:

"А-й же вы, купцы богатые новгородские!

А-й как чем мне, Садку, теперь хвастати,

А как чем-то Садку похвалятися?

А нету у меня много несчетной золотой казны,

А нету у меня как прекрасной молодой жены,

А как мне, Садку, только есть одним да мне похвастати:

Во Ильмень да как во озере

А есте рыба как перья золотые ведь".

А-й как тут купцы богатые новгородские

А-й начали с ним да они споровать,

Во Ильмень да что во озере

А нету рыбы такой что,

Чтобы были перья золотые ведь.

А-й как говорил Садко новгородский:

"Так заложу я свою буйную головушку,

Боле заложить да у меня нечего".

А они говорят: "Мы заложим в ряду да во гостиноем

Шесть купцей, шесть богатыих".

А залагали ведь как по лавочке

С дорогими да с товарами.

А-й тут после этого

А связали невод шелковый,

А-й поехали ловить как в Ильмень да как во озере,

А-й закидывали тоню во Ильмень да ведь во озере,

А рыбу уж как добыли перья золотые ведь;

А-й закинули другу тоню во Ильмень да ведь во озере,

А-й как добыли другую рыбину перья золотые ведь;

А-й закинули третью тоню во Ильмень да ведь во озере,

А-й как добыли уж как рыбинку перья золотые ведь.

А теперь как купцы-та новгородские богатые,

А-й как видят - делать да нечего,

А-й как вышло правильно, как говорил Садко да новгородский,

А-й как отперлись они да от лавочек

А в ряду да во гостиноем

А-й с дорогими ведь с товарами.

А-й как тут получил Садко да новгородский

А-й в ряду во гостиноем

А шесть уж как лавочек с дорогими он товарами,

А-й записался Садко в купцы да в новгородские,

А-й как стал теперь Садко купец богатый.

А как стал торговать Садко да теперечку

В своем да он во городе,

А-й как стал ездать Садко торговать да по всем местам,

А-й по прочим городам да он по дальниим,

А-й как стал получать барыши да он великие.

А-й как тут да после этого

А женился как Садко, купец новгородский богатый,

А еще как Садко после этого

А-й как выстроил он палаты белокаменны,

А-й как сделал Садко да в своих он палатушках,

А-й как обделал в теремах все да по-небесному:

А-й как на небе печет да красное уж солнышко,

В теремах у него печет да красно солнышко;

А-й как на небе светит млад да светел месяц,

У него в теремах да млад светел месяц;

А-й как на небе пекут да звезды частые,

А у него в теремах пекут да звезды частые;

А-й как всем изукрасил Садко свои палаты белокаменны.

А-й теперь как ведь после этого

А-й сбирал Садко столованье да почестен пир,

А-й как всех своих купцей богатыих новгородскиих,

А-й как всех-то господ он своих новгородскиих,

А-й как он еще настоятелей своих да новгородскиих;

А-й как были настоятели новгородские

А-й Лука Зиновьев ведь да Фома Назарьев ведь;

А еще как сбирал-то он всех мужиков новгородскиих,

А-й как повел Садко столованье да почестен пир богатый.

А теперь как все у Садка на честном пиру,

А-й как все у Садка да напивалися,

А-й как все у Садка теперь да наедалися,

А-й похвальбами-то все да похвалялися,

А-й кто чем на пиру уж как хвастает,

А-й кто чем на пиру похваляется:

А иной как хвастает несчетной золотой казной,

А иной хвастает как добрым конем,

А иной хвастает силой могучею богатырскою,

А иной хвастает славным отечеством,

А иной хвастает молодым да молодечеством;

А как умный-разумный как хвастает

Старым батюшком да старой матушкой,

А-й безумный дурак уж как хвастает

А-й своей да молодой женой.

А-й как ведь Садко по палатушкам он похаживает.

А-й Садко ли-то сам да выговаривает:

"Ай же вы, купцы новгородские вы богатые,

"Ай же все господа новгородские,

Ай же все настоятели новгородские,

Мужики как вы да новгородские!

А у меня как все вы на честном пиру,

А все вы у меня как пьяны-веселы,

А как все на пиру напивалися,

А-й как все на пиру да наедалися,

А-й похвальбами все вы похвалялися.

А-й кто чем у вас теперь хвастает.

А иной хвастает как былицею,

А иной хвастает у вас да небылицею.

А как чем будет мне, Садку, теперь похвастати?

А-й у меня, у Садка новгородского,

А золота казна у меня теперь не тощится,

А цветное платьице у меня теперь не держится,

А-й дружинушка хоробрая не изменяется;

А столько мне, Садку, будет похвастати

А-й своей мне несчетной золотой казной:

А-й на свою я несчетну золоту казну

А-й повыкуплю я как все товары новгородские,

А как все худы товары я, добрые,

А что не будет боле товаров в продаже во городе".

А-й как вставали тут настоятели ведь новгородские,

А-й Фома да Назарьев ведь,

А Лука да Зиновьев ведь,

А-й как тут вставали да на резвы ноги,

А-й как говорили сами ведь да таковы слова:

"Ай же ты, Садко, купец богатый новгородский!

А о чем ли о многом бьешь с нами о велик заклад,

Ежели выкупишь товары новгородские,

А-й худы товары все, добрые,

Чтобы не было в продаже товаров да во городе?"

А-й говорил Садко им наместо таковы слова:

"Ай же вы, настоятели новгородские!

А сколько угодно у меня хватит заложить бессчетной золотой казны".

А-й говорят настоятели наместо новгородские:

"Ай же ты, Садко да новгородский!

А хошь, ударь с нами ты о тридцати о тысячах".

А ударил Садко о тридцати да ведь о тысячах.

А-й как все со честного пиру разъезжалися,

А-й как все со честного пиру разбиралися

А-й как по своим домам, по своим местам.

А-й как тут Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й как он на другой день вставал поутру да по раннему,

А-й как ведь будил он свою ведь дружинушку хоробрую

А-й давал как он да дружинушке

А-й как долюби он бессчетной золоты казны;

А как спущал он по улицам торговыим,

А-й как сам прямо шел во гостиный ряд,

А-й как тут повыкупил он товары новгородские,

А-й худы товары все, добрые.

А-й вставал как на другой день

Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й как он будил дружинушку хоробрую,

А-й давал уж- как долюби бессчетной золоты казны,

А-й как сам прямо шел во гостиный ряд,

А-й как тут много товаров принавезено,

А-й как много товаров принаполнепо

А-й на ту на славу великую новгородскую;

Он повыкупил еще товары новгородские,

А-й худы товары все, добрые.

А-й на третий день вставал Садко, купец богатый новгородскиий

А-й будил как он да дружинушку хоробрую,

А-й давал уж как долюби дружинушке

А-й как много несчетной золотой казны,

А-й как распускал он дружинушку по улицам торговыим

А-й как сам он прямо шел да во гостиный ряд -

А-й как тут на славу великую новгородскую

А-й подоспели как товары ведь московские,

А-й как тут принаполнился как гостиный ряд

А-й дорогими товарами ведь московскими.

А-й как тут Садко теперь да пораздумался:

"А-й как я повыкуплю еще товары все московские,

А-й на тую на славу великую новгородскую

А-й подоспеют ведь как товары заморские, -

А-й как ведь теперь уж как мне, Садку,

А-й не выкупить как товаров ведь

Со всего да со бела свету.

А-й как лучше пусть не я да богатее,

А Садко, купец да новгородскиий,

А-й как пусть побогатее меня славный Новгород,

Что не мог не я да повыкупить

А-й товаров новгородскиих,

Чтобы не было продажи да во городе;

А лучше отдам я денежек тридцать тысячей,

Залог свой великий!"

А отдавал уж как денежек тридцать тысячей,

Отпирался от залогу да великого.

А потом как построил тридцать кораблей,

Тридцать кораблей, тридцать черныих,

А-й как ведь свалил он товары новгородские

А-й на черные, на корабли,

А-й поехал торговать купец богатый новгородский

А-й как на своих на черных на кораблях.

А поехал он да по Волхову,

А-й со Волхова он во Ладожско,

А со Ладожского выплыл да во Неву-реку,

А-й как со Невы-реки как выехал на сине море.

А-й как ехал он по синю морю,

А-й как тут воротил он в Золоту Орду,

А-й как там продавал он товары да ведь новгородские,

А-й получал он барыши теперь великие,

А-й как насыпал он бочки ведь сороковки-ты

А-й как красного золота;

А-й насыпал он мною бочек да чистого серебра,

А еще насыпал он много бочек мелкого он, крупного скатного жемчугу.

А как потом поехал он с-за Золотой Орды,

А-й как выехал теперечку опять да на сине море;

А-й как на синем море устоялися да черны корабли,

А-й как волной-то бьет и паруса-то рвет,

А-й как ломат черны корабли -

А все с места нейдут черны корабли.

А-й воспроговорил Садко, купец богатый новгородский,

А-й ко своей он дружинушке хоробрыи;

"А-й же ты, дружина хоробрая!

А-й как сколько ни по морю ездили,

А мы Морскому царю дани да не плачивали.

А теперь-то дани требует Морской-то царь в сине море".

А-й тут говорил Садко, купец богатый новгородский:

"Ай же ты, дружина хоробрая!

А-й возьмите-тка вы мечи-тка в сине море

А-й как бочку-сороковку красного золота".

А-й как тут дружина да хоробрая

А-й как брали бочку-сороковку красного золота,

А метали бочку в сине море.

А-й как все волной-то бьет, паруса-то рвет,

А-й ломат черны корабли да на синем море -

Все нейдут с места корабли да на синем море.

А-й опять воспроговорил Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й своей как дружинушке хоробрыи:

"Ай же ты, дружинушка моя ты хоробрая!

А, видно, мало этой дани царю Морскому в сине море,

А-й возьмите-тка вы мечи-тка в сине море

А-й как другую ведь бочку чистого серебра".

А-й как тут дружинушка хоробрая

А кидали как другую бочку в сине море

А как чистого да серебра.

А-й как все волной-то бьет, паруса-то рвет,

А-й ломат черны корабли да на синем море -

А все нейдут с места корабли да на синем море.

А-й как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й как своей он дружинушке хороброй:

"Ай же ты, дружина хоробрая!

А, видно, этой мало как дани в сине море,

А берите-тка третью бочку да крупного, мелкого скатного жемчугу,

А кидайте-тка бочку в сине море".

А как тут дружина хоробрая

А-й как брали бочку крупного, мелкого скатного жемчугу,

А кидали бочку в сине море.

А-й как все на синем море стоят да черны корабли,

А волной-то бьет, паруса-то рвет,

А-й как все ломат черны корабли -

А-й все с места нейдут да черны корабли.

А-й как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий,

А своей как дружинушке он хороброй:

"Ай же ты, любезная как дружинушка да хоробрая!

А, видно, Морской-то царь требует как живой головы у нас в сине море.

Ай же ты, дружина хоробрая!

А-й возьмите-тка уж как делайте

А-й да жеребьи да себе, волжаны,

А-й как всяк свои имена вы пишите на жеребьи,

А спускайте жеребьи на сине море;

А я сделаю себе-то я жребий на красное-то на золото.

А-й как спустим жеребьи теперь мы на сине море,

А-й как чей у нас жеребий теперь да ко дну пойдет,

А тому идти как у нас да в сине море".

А у всей как дружины хороброей

А-й жеребьи теперь гоголем плывут,

А-й у Садка-купца, гостя богатого, - да ключом на дно.

А-й говорил Садко таковы слова:

"А-й как эти жеребьи есть неправильны;

А-й вы сделайте жеребьи как на красное да золото,

А я сделаю жеребий да дубовый.

А-й как вы пишите всяк свои имена да на жеребьи,

А-й спускайте-тка жеребьи на сине море;

А-й как чей у нас жеребий да ко дну пойдет,

А тому как у нас идти да в сине море".

А-й как вся тут дружинушка хоробрая

А-й спускали жеребьи на сине море,

А-й у всей как у дружинушки хороброей

А-й как все жеребьи как теперь да гоголем плывут,

А Садков как жеребий - да теперь ключом на дно.

А-й опять говорил Садко да таковы слова:

"А как эти жеребьи есть неправильны.

Ай же ты, дружина хоробрая!

А-й как делайте вы как жеребьи дубовые,

А-й как сделаю я жеребий липовый.

А как будем писать мы имена все на жеребьи,

А спускать уж как будем жеребьи мы на сине море

А теперь как в остатниих;

Как чей теперь жеребий ко дну пойдет,

А-й тому как идти у нас да в сине море".

А-й как тут вся дружина хоробрая

А-й как делали жеребьи все дубовые,

А он делал уж как жеребий себе липовый.

А-й как всяк свои имена да писали на жеребьи,

А-й спущали жеребьи на сине море.

А у всей дружинушки ведь хороброей

А-й жеребьи теперь гоголем плывут да на синем море,

А-й у Садка, купца богатого новгородского, - ключом на дно.

А как тут говорил Садко таковы слова:

"А-й как, видно, Садку да делать теперь нечего,

А-й самого Садка требует царь Морской да в сине море.

А-й же ты, дружинушка моя хоробрая, любезная!

А-й возьмите-тка вы несите-тка

А-й мою как чернильницу вы вальячную,

А-й несите-тка как перо лебединое,

А-й несите-тка вы бумага теперь вы мне гербовые".

А-й как тут дружинушка ведь хоробрая

А несли ему как чернильницу да вальячную,

А-й несли как перо лебединое,

А-й несли как лист-бумагу как гербовую.

А-й как тут Садко, купец богатый новгородскиий,

А садился он на ременчат стул

А к тому он столику ко дубовому,

А-й как начал он именьица своего да он отписывать;

А как отписывал он именья по божьим церквам,

А-й как много отписывал он именья нищей братии,

А как ино именьице он отписывал да молодой жене,

А-й достальное именье отписывал дружине он хороброей.

А-й как сам потом заплакал он,

Говорил он как дружинушке хороброей:

"Ай же ты, дружина хоробрая да любезная!

А-й полагайте вы доску дубовую на сине море,

А что мне свалиться, Садку, мне-ка на доску,

А не то как страшно мне принять смерть во синем море".

А-й как тут он еще взимал с собой свои гуселки яровчаты,

А-й заплакал горько, прощался он с дружинушкой хороброю,

А-й прощался он теперечку со всем да со белым светом,

А-й как он теперечку как прощался ведь

А со своим он со Новым со городом.

А потом свалился на доску он на дубовую,

А-й понесло как Садка на доске да по синю морю.

А-й как тут побежали черны-ты корабли,

А-й как будто полетели черны вороны;

А-й как тут остался теперь Садко да на синем море.

А-й как ведь со страху великого

А заснул Садко на той доске на дубовой.

А как ведь проснулся Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й в океан-море да на самом дне,

А увидел - сквозь воду печет красно солнышко,

А как ведь очутилась возле палата белокаменна.

А заходил как он в палату белокаменну,

А-й сидит теперь как во палатушках

А-й как царь-то Морской теперь на стуле ведь,

А-й говорил царь-то Морской таковы слова:

"А-й как здравствуйте, купец богатый, Садко да новгородскиий!

А-й как сколько ни по морю ездил ты,

А-й как Морскому царю дани не плачивал в сине море,

А-й теперь уж сам весь пришел ко мне да во подарочках,

Ах, скажут, ты мастер играть во гусли во яровчаты:

А поиграй-ка мне как во гусли во яровчаты".

А как тут Садко видит - в синем море делать нечего,

Принужен он играть как во гусли во яровчаты;

А-й как начал играть Садко как во гусли во яровчаты,

А как начал плясать царь Морской теперь в синем море,

А от него сколебалося все сине море,

А сходилася волна да на синем море;

А-й как стал он разбивать много черных кораблей да на синем море,

А-й как много стало ведь тонуть народу да в синем море,

А-й как много стало гинуть именьица да в синем море.

А как теперь на синем море многи люди добрые,

А-й как многи ведь да люди православные,

От желаньица как молятся Николе да Можайскому,

А-й чтобы повынес Николай их угодник из синя моря.

А как тут Садка новгородского как чеснуло в плечо да во правое,

А-й как обернулся назад Садко, купец богатый новгородскиий,

А стоит как теперь старичок да назади уж как белый-седатый,

А-й как говорил да старичок таковы слова:

"А-й как полно те играть, Садко, во гусли во яровчаты в синем море!"

А-й говорит Садко как наместо таковы слова:

"А-й теперь у меня не своя воля да в синем море,

Заставлят как играть меня царь Морской".

А-й говорил опять старичок наместо таковы слова:

"А-й как ты, Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й как ты струночки повырви-ка,

Как шпинечики повыломай,

А-й как ты скажи теперь царю Морскому ведь:

"А-й у меня струн не случилося,

Шпинечиков у меня не пригодилося,

А-й как боле играть у меня не во что".

А тебе скажет как царь Морской:

"А-й не угодно ли тебе, Садко, женитися в синем море

А-й на душечке как на красной на девушке?"

А-й как ты скажи ему теперь да в синем море,

А-й скажи: "Царь Морской, как воля твоя теперь в синем море,

А-й как что ты знашь, то и делай-ка".

А-й как он скажет тебе да теперечку:

"А-й заутра ты приготовляйся-тка,

А-й Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й выбирай, как скажет, ты девицу себе по уму по разуму";

Так ты смотри, первы триста девиц ты стадо пропусти,

А ты другие триста девиц ты стадо пропусти,

А как третьи триста девиц ты стадо пропусти,

А в том стаде на конце на остатноем

А-й идет как девица-красавица

А по фамилии как Чернава-то:

Так ты эту Черпаву-то бери в замужество;

А-й тогда ты, Садко, да счастлив будешь,

А-й как ляжешь спать первой ночи ведь,

А смотри не твори блуда никакого-то

С той девицей со Чернавою.

Как проснешься тут ты в синем море,

Так будешь в Новеграде на крутом кряжу,

А о ту о реченьку о Черпаву-то.

А ежели сотворишь как блуд ты в синем морс,

Так ты останешься навеки да в синем море.

А когда ты будешь ведь на святой Руси,

Да во своем да ты во городе,

А-й тогда построй ты церковь соборную

Да Николе да Можайскому.

А-й как есть я Никола Можайский".

А как тут потерялся теперь старичок да седатыий.

А-й как тут Садко, купец богатый новгородский, в синем море,

А-й как струночки он повырывал,

Шпинечики у гуселышек повыломал,

А не стал ведь он боле играти во гусли во яровчаты.

А-й остоялся как царь Морской,

Не стал плясать он теперь в синем море;

А-й как сам говорил уж царь таковы слова:

"А что же не играшь, Садко, купец богатый новгородский,

А во гусли ведь да во яровчаты?"

А-й говорил Садко таковы слова:

"А-й теперь струночки как я повырывал,

Шпинечики я повыломал,

А у меня боле с собой ничего да не случилося".

А-й как говорил царь Морской:

"Не угодно ли тебе женитися, Садко, в синем море

А-й как ведь на душечке на красной да на девушке?"

А-й как он наместо ведь говорил ему:

"А-й теперь как волюшка твоя надо мной в синем море".

А-й как тут говорил уж царь Морской:

"Ай же ты, Садко, купец богатый новгородскиий!

А-й заутра выбирай себе девицу да красавицу

По уму себе да по разуму".

А-й как дошло дело до утра ведь до раннего,

А-й как стал Садко, купец богатый новгородскиий,

А-й как пошел выбирать себе девицы-красавицы,

А-й посмотрит - стоит уж как царь Морской.

А-й как триста девиц повели мимо них-то ведь,

А он-то перво - триста девиц да стадо пропустил,

А друго - он триста девиц да стадо пропустил.

А-й третье - он триста девиц да стадо пропустил.

А посмотрит - позади идет девица-красавица,

А-й по фамилии что как зовут Чернавою.

А он ту Чернаву любовал, брал за себя во замужество.

А-й как тут говорил царь Морской таковы слова:

"А-й как ты умел да женитися, Садко, в синем море".

А теперь как пошло у них столованье да почестен пир в синем море,

А-й как тут прошло у них столованье да почестен пир,

А как тут ложился спать Садко, купец богатый новгородскиий,

А в синем море он с девицею с красавицей,

А во спальной он да во теплоей;

А-й не творил с ней блуда никакого да заснул в сон во крепкий,

А-й как он проснулся, Садко, купец богатый новгородскиий,

Ажио очутился Садко во своем да во городе,

О реку о Чернаву на крутом кряжу.

А-й как тут увидел - бегут по Волхову

А свои да черные да корабли,

А как ведь дружинушка как хоробрая

А поминают ведь Садка в синем море,

А-й Садка, купца богатого, да жена его

А поминат Садка со всей дружиною хороброю.

А как тут увидела дружинушка,

Что стоит Садко на крутом кряжу да о Волхове,

А-й как тут дружинушка вся она расчудовалася.

А-й как тому чуду ведь сдивовалися,

Что оставили мы Садка да на синем море,

А Садко впереди нас да во своем во городе.

А-й как встретил ведь Садко дружинушку хоробрую,

Все черные тут корабли,

А как теперь поздоровались,

Пошли во палаты Садка, купца богатого.

А как он теперечку здоровался со своею с молодой женой.

А-й теперь как он после этого

А-й повыгрузил он со кораблей

А как все свое да он именьице,

А-й повыкатил как он всю свою да несчетну золоту казну.

А-й теперь как на свою несчетну золоту казну

А-й как сделал церковь соборную Николе да Можайскому,

А-й как другую церковь сделал пресвятой богородице,

А-й теперь как ведь да после этого

А-й как начал господу-богу он да молитися,

А-й о своих грехах да он прощатися;

А как боле не стал выезжать да на сине море,

А-й как стал проживать во своем да он во городе.

А-й теперь как ведь да после этого

А-й тому да всему да славы поют.

Урал-батыр

Башкирский народный эпос

Давно, давно, давным-давно

Было, говорят, место одно,

Где не жила ни одна душа,

Где не ступала ни одна нога.

И жили в том месте, говорят,

Только двое, так говорят, -

Янбирде - старик, давший жизнь,

Со старухой по имени Янбикэ.

Где край родной - они не знали,

Где отец и мать - позабыли.

Так и жили первыми на той земле -

Янбирде и Янбикэ.

А вскоре родились у них, говорят,

Два сына, так говорят, -

Шульген - имя старшему сыну,

Урал - имя младшему сыну...


Были у них лев, кречет и щука. На льве они ездили, кречет им птицу в небе сбивал, а щука рыбу ловила. И часто думал Урал - что такое Смерть, что это за сила? И спросил однажды у отца:

 Урал

Отец, если Смерть упорно искать,

Найти ее можно ли?

А если настигнешь - к горлу ее

Нож приставить можно ли?


Янбирде

Сын мой, то, что смертью зовут, -

Нельзя увидеть глазами,

Услышать нельзя ушами.

Только знаю - против нее

Есть, говорят, средство одно:

Далеко, на земле падишаха-дива,

Течет родник - единственный в мире,

Человек, испивший из него воду,

Смерти становится не подвластен.


Однажды Янбирде и Янбикэ уехали на охоту, наказав сыновьям не пить крови из ракушек. Шульген нарушил их наказ - отпил по глоточку. Янбирде, вернувшись, начал бить его палкой. И тогда Урал, схватив его за руку, сказал:

Урал

Вот бьешь ты сына своего.

Не значит ли, что ты решил

На детях миру показать -

Как Смерть приходит... От кого?

От сильных к слабым... А потом,

Когда сила от тебя уйдет,

Подумай, не придется ли тебе

Встретить Смерть в своем жилье?


Янбирде, смутясь, задумался, собрал всех зверей и птиц, чтобы порасспросить - в каком обличье ходит Смерть. Молодой Урал горячо призывал не губить друг друга, не давать волю Смерти, поймать ее и задушить. Но хищные звери и Шульген с ним не согласились.

Старик Янбирде и старуха Янбикэ теперь не решались одни ходить на охоту и стали брать с собой сыновей. Однажды много дичи они добыли и среди птиц - белую лебедушку. И когда Янбирде приставил к ее горлу нож, заплакала лебедушка кровавыми слезами и так сказала, говорят:

Лебедушка

Я в небе летала,

Мир узнавала,

Я птица небесная, а не земная.

Есть род у меня, есть страна,

От отца Самрау я рождена.

Когда на земле было голо и пусто,

Отец мой искал себе пару,

По на земле никого по нашел,

Из другого племени выбрать подругу,

Равную себе, тоже не смог.

И тогда полетел он высоко в небо,

Желая возлюбленную найти,

Луну и Солнце повстречал в пути,

Стал к ним присматриваться

И ласковым словом сразу обоих приворожил

И вскоре в жены себе взял,

Всем птицам главою стал

И зажил счастливо падишахом,

Не ведая горя, болезней и страха.

Две дочери у него родились,

Ничем они никогда не болели,

И отец до сих пор живет падишахом.

Отпустите меня, я к нему вернусь,

В пищу я вам все равно не гожусь,

Не режьте меня - я не съедобна.

Взяв воду из родника живого,

Тело мое мать омыла,

Потом в солнечных лучах искупала.

Имя матери моей - Койш,

Я же самого падишаха Самрау

Старшая дочь по имени Хумай.


Шульген хотел убить птицу, но Урал за нее заступился.

Хумай из здорового крыла выбросила три перышка, обрызгала их кровью из раны, и они упали на землю - появились три лебедя и, подхватив Хумай, ставшую красивой девушкой, унесли в небо.

Янбирде велел сыновьям идти вслед за лебедями и найти то место, где течет живой родник. А если в дороге встретится Смерть, срубить ей голову и принести ему.

Долго ехали на своих львах Шульген и Урал.

Однажды под огромным деревом увидели седобородого старца.

И сказал он им: "Налево пойдете - страну счастья падишаха Самрау увидите, направо пойдете - страну горя падишаха Катилы увидите".

Братья бросили жребий. Идти направо выпало Шульгену, но он, уговор нарушив, пошел налево. Урал не стал спорить со старшим братом и пошел направо - в страну горя. Много гор он перевалил, много рек переплыл и однажды в лесу увидел сгорбленную старуху. Она рассказала, плача, о страшных делах Катилы и умоляла Урала не ездить в эту страну. Но Урал так сказал:

Урал

Много я бурных рек переплыл,

Много хребтов перевалил,

Я людям зла не несу с собой,

Хочу я со Смертью вступить в бой.

И Смерть, которая прячется здесь,

Должен я непременно поймать

И с этой земли навсегда прогнать.

Если этого не сделаю я,

Что будет стоить вся жизнь моя?

Зачем мне ходить с именем Урал?

Такие слова, говорят, он сказал,

Сел на льва и поехал в страну падишаха Катилы.

Несколько дней прошло, говорят,

Урал подъехал к такому месту,

Где люди голые, словно только что рожденные,

Стоят, согнанные в большие толпы.

Смело к ним подошел Урал,

Горько плачущих утешал,

О своем намерении рассказал.

И один старик тогда сказал:

"Егет, по твоей одежде,

По тому, что ты на льве приехал,

Вижу, что ты человек нездешний.

Вон там - приближенные падишаха,

И среди них туре,

Взгляни - на стяге черные вороны изображены -

Они отсюда хорошо видны.

Каждый год в день рожденья Катилы,

В честь колодца, где воду брали

И в этой воде его искупали, -

Приносят богу кровавую жертву.

Видел ли ты воронов черных?

Вон они, видишь, на гору сели,

Жертву кровавую ожидая,

Ждут, когда девушек бросят в колодец,

Потом, когда девушки мертвыми станут,

Их вынут, и воронов черная стая,

Грозно крича и крылами махая,

Начнет мертвым мясом насыщаться...

А там вон, видишь, стоят егеты,

Собранные из разных родов егеты,

Стоят со связанными руками.

Из них дочь падишаха Катилы

Выберет себе одного егета,

Других во дворец возьмут, остальных же

Принесут тенгри в жертву".

Старик замолчал.

Ряды колыхнулись -

Это дочь падишаха явилась,

На трон золотой молча села,

Взмахнув рукой, нести приказала.

Четыре раба несли ношу,

А по бокам слуги шагали -

Важные да спесивые,

Отчужденные, горделивые.

Видом своим страх нагоняя,

Взором своим спесь выражая.

Обошла всех егетов дочь падишаха,

Ни один по душе ей не пришелся,

Повернулась, увидела Урала,

Подошла, в глаза ему заглянула,

С улыбкою яблоко протянула.

Взмахнув рукой, села на трон

И приказала нести во дворец...

А к Уралу со всех сторон

Бросились слуги. "Егет-молодец!

Дочь падишаха тебя полюбила,

Теперь ты станешь зятем Катилы!

Мы тебя отведем во дворец!"

И слышит народ - Урал отвечает:

"Ваших порядков я не знаю,

Во дворец идти не собираюсь,

К здешним обычаям хочу присмотреться.

А время придет - по любви, по сердцу,

Себе девушку я найду

И сам к ней подойду".

Слуги, обиженные таким ответом,

Отошли от Урала-егета

И девушке, которая во дворце ожидала,

Пошли рассказать об отказе Урала.

И вот на майдане затих гул,

Глашатай крикнул: "Падишах идет!"

Настороженно притих народ.

Рабы осторожно носилки несут,

На носилках - трон, а на нем падишах,

Четыре батыра сзади идут,

Не отставая ни на шаг.

Огромный, как обвешанный кладью верблюд,

Сопящий, как ожиревший медведь,

С налитыми кровью глазами,

Со вздутыми веками и бровями,

Со сросшимся, как у кабана, затылком,

С ногами, толстыми, как у слона,

С животом, раздувшимся, как хаба,

Кумысом наполненный до краев,

Явился Катила - злой падишах,

Видом своим нагоняя страх.

К толпе девушек он подошел,

Глазами красавицу отыскал,

Зубы велел слуге осмотреть,

Потом отбросил в сторону плеть,

Руку, закрывавшую румяное лицо,

Откинул резко, потрогал грудь,

Ладонями талию молча ощупал.

"Для дворца подойдет, - сказал Катила

Эй, слуги, других девушек осмотрите

И сколько надо - себе возьмите. -

Так падишах сказал, говорят,

К трону опять зашагал, говорят. -

А всех остальных в жертву отдайте

В честь колодца, где воду брали

И в этой воде меня искупали".

Тут дочь Катилы из дворца вернулась,

Подошла к Уралу и, в глаза ему глянув,

Со словами упрека обратилась:

"За что ты меня опозорил, егет?

Очернил лицо мое, гордый егет?

Я тебя среди сотни рабов отыскала,

Яблоко подарила, равным признала,

А ты отказался идти во дворец...»

Слова ее услышал отец,

Спросил: "Егет, из какого ты рода,

Что посмел опозорить нас перед народом?"


Урал

Человека, который людей убивает

И при том падишахом себя называет,

Сколько ни странствовал я по дорогам,

Мне повстречать не приходилось.

Не только знать, но и думать об этом,

Разве я мог, скитаясь по свету?

Смерти я с детства привык не бояться

И с нею всегда я готов сражаться,

Не отдам ей не только человека,

Но даже самую малую птицу!

Зачем тебе предо мной гордиться?

Тебя я еще совсем не знаю -

Поживу, на дела твои погляжу,

Тогда все, что думаю, - прямо скажу.

Народ, приближенные и батыры

Смотрели с завистью на Урала:

Так смело говорит с самим Катилой,

А может, и зятем ему станет!

Дочери своей закричал Катила:

"Зачем ты себе глупца избрала?

Он же тебя совсем недостоин.

Не томись, моя дочь, напрасно, -

Он человек для нас опасный.

Вернись во дворец", - так он приказал

А слугам людей убивать приказал,

Урала велел в кандалы заковать.

Народ начал плакать, громко стенать,

Падишаха кровавого проклинать.

И тут увидел народ, говорят,

Как Урал рванулся вперед, говорят.


Урал

Я отправился в долгий путь,

Чтоб Смерть невидимую уничтожить,

Спасти людей от людоеда-дива.

Чтоб счастье людей приумножить,

Хотел из родника взять живую воду

И воскресить мертвых...

Вот для чего я рожден батыром.

Услышав такие речи Урала,

Катила, от гнева багровым ставший,

Крикнул своим четырем батырам:

"Пусть он землю запомнит нашу!

Хочет Смерть повидать? Ну что же, -

Надо нам его волю уважить, -

Покажите Смерть чужому батыру".

Этот грозный фарман выполняя,

Вышли вперед четыре батыра.

"Будешь биться или бороться?" -

Нагло смеясь, они спросили.

Сказал Урал, взглянув на Катилу:

"А вы подумали, хватит ли силы?

Смотрите - как бы вам не погибнуть...

Может, сильнее себя зверя

Вы на меня бы напустили?!"

Батыров эти слова рассмешили,

И, хохоча, они так говорили,

Над противником издеваясь:

"Ай-хай, оказывается, какой ты сильный -

Нас, четверых, один не боишься!"

Катила рукою взмахнул: "Ну, ладно,

Раз пришелец жаждет крови

И жить на земле ему надоело,

Из дворца быка приведите,

А вы, батыры, пока подождите".

Люди эти слова услыхали,

"Ой, пропадет егет!" - зашептали,

Головы низко склонив, стояли,

Слезы ладонями вытирали.

Дочь падишаха к отцу подбежала

И такими словами его умоляла:

"Отец мой, прошу - не губи егета,

Добрее его во всем свете нету.

Твою волю, отец, выполняя,

Я жениха себе выбирала

И выбрала лишь одного Урала.

Прошу - не проливай зря крови...»

Катила дочь свою не послушал -

Велел быка пустить на волю.

И вот, как гора, огромная туша,

Скребя копытами голую землю,

Брызжа слюной, вдруг появилась,

Из ворот дворцовых к майдану пустилась.

Народ испуганный разбежался.

Бык страшно всхрапнул и, рога склонивши,

Кинулся яростно на Урала,

Чтобы поддеть и поднять высоко

Рогами насквозь пронзенное тело.

Урал, говорят, не растерялся,

От удара ловко увернулся,

Руками крепко рога схватил,

Начал шею быку ломать

И голову ниже к земле пригибать.

Над майданом раздался страшный рык -

Не может вырваться грозный бык,

В землю уходит ногами бык,

Не может туловище повернуть,

Не может рогами Урала боднуть,

Из пасти черпая кровь потекла,

Из челюсти выпал верхний зуб.

А Урал слово свое сдержал,

Убивать быка он не стал,

Из земли его выдернул, говорят,

На ноги поставил, так говорят.

Урал

Твои прямые рога изогнулись -

И вечно будут теперь такими!

Плотные копыта твои разомкнулись -

И вечно будут теперь такими!

Не только у тебя - у всего рода!

Силу человека сейчас испытал ты,

Слабость свою сейчас узнал ты.

Рогами людей устрашить не пытайся,

Одолеть людей никогда не надейся.

Четыре батыра переглянулись,

Подошли к Уралу с гордым видом,

Один из них, кривя рот в усмешке,

Сказал егету слова такие:

"Если душа твое тело покинет,

В какую сторону его закинуть?

Если же в схватке ты уцелеешь,

В какую страну тебя забросить?"

Урал смело вышел вперед:

"Ну что же, настал и ваш черед,

Вчетвером сразу ко мне подходите,

И, если погибну, льву тело отдайте,

А если поднять вам меня удастся,

В живой родник мое тело забросьте".

Первый батыр, продолжая смеяться,

Сказал: "Коль меня одолеешь

И силой своей на спину повалишь,

Брось мое тело тогда под ноги

Моему властелину падишаху Катиле".

Разом кинулись четыре батыра,

За плечи егета они ухватились,

Но только не долго с Уралом бились.

Схватив одного левой рукою,

Кинул Урал его в ноги Катилы,

А трех других, схватив всех сразу,

Ударил о землю с такою силой,

Что горы вздрогнули и пошатнулись,

И ветры вихрем в небо взметнулись

И мотыльками затрепетавших

Приближенных Катилы, мукою ставших,

Самого Катилу, талканом ставшим,

Подхватив, развеяли в небе...

Все люди видели битву Урала -

Матери, рыдавшие от страха,

Отцы, плачущие кровью,

Дети со связанными руками -

Кинулись все к егету Уралу

И, окружив его плотной толпою,

Повели во дворец падишаха,

Куда раньше никогда не входили.

Урал объявил всем, говорят,

Справедливый фарман, так говорят:

Беглым в свои жилища вернуться,

Злодея Катилу не бояться,

Каждому роду избрать старших -

Самых доблестных и справедливых.


По совету старых людей Урал женился на дочери Катилы. После свадьбы через несколько дней он снова тронулся в путь и увидел в лесу, как огромный змей пытается проглотить оленя: проглотил бы оленя - рога не проходят, отпустил бы оленя - выплюнуть не может. Змей назвался Заркумом, сыном дива Кахкахи, и молил спасти его - сломать рога оленю, за что обещал дать много жемчуга и отвести во дворец отца. И тут же выдал отцовскую тайну: у Кахкахи, оказывается, есть волшебная палка - "с ней в воде не утонешь, в огне не сгоришь, а коль надо скрыться от страшных врагов, невидимым станешь, и сколько б враги тебя ни искали, найти невидимого не смогут"... Урал поверил Заркуму, сломал рога, Заркум проглотил оленя, превратился в красивого егета и повел Урала к отцу Кахкахи.

...Урал и Заркум, отправились в путь,

Много дорог, говорят, прошли,

Много переплыли быстрых рек

И вот увидели вдалеке

Что-то черное, говорят,

На гору похоже, говорят.

Вверху - огонь, зарницами полыхающий,

Внизу - серый дым, искрами сверкающий.

Что-то серое, туманом покрытое,

Увидел Урал и спросил: "Что ото?"

Заркум пемного помедлил с ответом

И сказал: "Это змей, дворец охраняющий,

Покой отца оберегающий".

Вскоре Урал увидел ограду

И не гору, а змея, лежащего рядом,

Девятиглавого страшного змея.

Заркум приказал сторожу-змею

Отпереть кованые ворота.

Змей зашипел и так свистнул,

Будто рухнули горы и скалы.

Раздался грохот - четыре змея

По земле ключ волочили

И этим ключом ворота открыли.

Заркум, широко распахнув ворота,

Пригласил Урала войти как гостя

И, поклонясь, сказал: "О твоем приходе

Я отца предупредить должен... "

Так сказав, он закрыл ворота,

Шаги Заркума вдали затихли.

Урал прислушался - за воротами змеи

Между собою так говорили:

"Я - одиннадцатиголовый,

Мой черед съесть егета,

Чтобы двенадцатая по счету

Отросла голова на моем теле.

И стану я визирем падишаха".

Но его перебил девятиголовый:

"Этот егет узнал нашу тайну,

Заркум, испугавшись, ему проболтался...

Его падишах есть не станет -

Он же спас любимого сына!

И вы зря тут не толпитесь,

На жертву не надейтесь -

Мне одному его есть придется -

Потому что секрет самого падишаха

Я один только и знаю...»

Расползлись змеи, в углах притихли,

Остался один лишь - девятиголовый

И, приняв девичий облик,

Неслышно прошел через ворота,

Протягивая руки к Уралу,

Завораживая взглядом.

Но коварство змея знал Урал,

Протянутые руки так крепко сжал,

Что кровь полилась...

Змей, снова став змеем,

Шипя набросился на Урала,

Стараясь хвостом с ног сбить,

Стараясь огнем лицо опалить.

За горло змея схватил Урал

И, говорят, так сказал:

"Это ты знаешь тайну

Своего коварного падишаха

И хочешь, чтоб все дрожали от страха

От одного твоего вида!"

Змей удивился: "Так ты тенгри?

Так ты, оказывается, сам тенгри?

А я-то думал, что ты человек!

Потому и подслушал наш разговор

И падишаху о нем рассказал...»

С такими словами змей в ноги упал,

Хребет свой низко к земле пригибал.

Но тут же снова голову поднял -

Он человеческий запах узнал.

"Нет, ты не тенгри, ты человек,

Ты - человек, узнавший тайну,

Ты, повстречавший Заркума случайно,

Заставил его проговориться

И хочешь теперь своего добиться".

Только хотел он дыхнуть огнем,

Урал размахнулся и так ударил,

Что девять голов с тела свалились,

На пол упав, они раскололись.

Из одной - ключи посыпались со звоном,

Из других - восемь батыров явилось.

"Когда-то мы с семьями жили,

В стране своей мужчинами были,

Всех нас страшный змей погубил,

Из тел наших головы отрастил.

И если ты рассечешь его сердце,

Ключ золотой там увидишь,

Этим ключом дворец тайн откроешь...»

Так и сделал Урал, говорят,

Ключ золотой достал, говорят,

Дворец тайн открыл, говорят,

И красавицу там увидал, говорят,

Шелком тело ее покрыто,

Шея обвешена жемчугами,

Только поблёк на лице румянец...

Открыл Урал дверь другую -

Там, возле трона, палку увидел -

Вся она хрусталем сверкает,

Вся изукрашена жемчугами.

Сказали батыры: "Возьми эту палку,

Она, егет, помощницей будет".

Тут еще одна дверь раскрылась

И белый змей из нее появился,

Окинул всех взглядом, говорят,

Дохнул ядом, так говорят.

"Кто посмел войти и взять палку,

Которой ничья рука не касалась?!"

Перед собою увидев Урала,

Он пасть раскрыл... Но егет ловкий

Его скрутил и о землю ударил.

"Я со Смертью пошел сражаться

И буду до тех пор за нею гнаться,

Пока не настигну

И не сдавлю ей горло.

И всех, на ее стороне стоящих,

Такая же участь ожидает...

С рожденья назвали меня Уралом,

И я на свет для того родился,

Чтоб сделать землю навек свободной.

А тот, кто Смерти злой помогает,

Пусть от меня пощады не знает!

Если ты - падишах, ты должен

Дать сейчас же приказ справедливый:

Пусть сползутся все твои змеи,

Головы низко к земле склоняя.

И пусть мой меч над ними сверкает,

Змеиные головы отрубает,

Людей из неволи освобождая".

Кахкахи, говорят, подчинился:

"Раз я палку не удержал

И ее хозяином ты стал,

Значит, ты меня сильнее,

Тебе противиться я не смею... "

И приказ отдал своим змеям.

Змеиные головы Урал отсекал,

Из них невольников освобождал,

Узников из темниц выпускал,

Во дворце все двери велел раскрыть,

А Кахкахи сказал: "Заркума найди

И ко мне живым приведи...»

Толпою народ на свободу вышел,

И с ними девушка тоже вышла,

И все Урала окружили

И такие слова ему сказали:

"Помощь, которую бог всемогущий,

Даже бог не мог оказать нам,

Ты, егет, принес народу.

И мы теперь решить не можем -

Какую дать тебе награду,

Какими словами тебя возвеличить?"

"Никакого величия мне не надо.

Ваша свобода - вот мне награда.

Батыром станет лишь тот мужчина,

Который любит народ всем сердцем.

Давайте на праздник все соберемся

И выберем лучшего из лучших,

Чтоб стал он отныне вождем вашим...»

И люди Алгыра вождем назвали -

Он много лет со змеем боролся,

А дочь его с именем Гулистан

Была рабыней белого змея -

Это ее Урал встретил,

Впервые ворвавшись во дворец падишаха.

Тогда меж собой порешили люди

Отдать Гулистан Уралу в жены...


А старший брат Урала Шульген шел по стране счастья и видел: в реках, в озерах рыбы - плотва, пескари да щуки плавают вместе, на ветках прыгают птицы - ястреб с жаворонком рядом, кукушка с соколом тоже рядом, а соловей им трели выводит, а на склонах гор ходят овцы рядом с волками, петухи да куры с лисою рыжей привольно пасутся на одной поляне. И подумал Шульген: "Сначала пойду к падишаху, тайну дворца его разузнаю, а когда стану домой возвращаться, много дичи себе добуду - зверей доверчивых, рыб не пугливых". Но вскоре ему повстречался Заркум, бежавший от Урала, и, назвавшись сыном Азраки-дива, уговорил его идти с собою, обещая много дать подарков и живой воды - сколько захочет. Подошли к дворцу, и тут - крылатые кони-тулпары навстречу вышли, а за ними огромные дивы, и повели Шульгена с почтеньем, как важного гостя...

...А во дворце два падишаха -

Хозяин Азрака и гость Кахкахи

Сидели в растерянности и страхе,

Сидели, думая об Урале.

Сынчи в разговоре им помогали

Разгадывать самые сложные тайны.

Старый сынчи сказал: "Падишах мой,

Когда однажды в неведомом крае

Родился неведомый нам ребенок

И первый крик того младенца

До твоего дворца донесся,

Летавшие в небе наши дивы

Все от страха на землю упали.

Ты послал тогда грозных дивов

С наказом - выкрасть, убить ребенка.

Но он так взглянул на них, что от взгляда

У дивов со страху сердца онемели.

А когда, вырастая, он к нам явился,

Чтоб взять воды из родника живого,

Родник забурлил, вскипел пеной

И обмелел наполовину.

Й ты, падишах, впал в большое горе.

Сейчас нам нельзя сидеть сложа руки,

Надо найти храбреца такого,

Чтоб смог у Самрау-птицы

Акбузата - тулпара коня выкрасть.

Тогда и мы обретем силу".


Азрака

Чтоб Акбузатом-конем овладеть

И ко мне на нем прилететь,

Я посылал семерых дивов,

Где конь укрыт - им указал.

А коль не удастся коня поймать,

Тогда убить его приказал.

Долго они за тулпаром гонялись,

Лаской его подманить пытались,

Но Акбузат не подошел

И к себе не подпустил...

Дивы, страшась моего гнева,

В синем небе жить остались.

И теперь семь звезд ночью светят -

По имени Етигеп - горят в небе.

Рожденную от Луны дочь Самрау

Все же сумел я похитить,

Но конь, подаренный ей отцом,

К своей хозяйке не прилетел -

Не вышло так, как я хотел.

И теперь я знаю: из рода людского

Надо найти егета такого,

Который бы мог Хумай - дочь Солнца

Заворожить своею силой,

И если девушка его полюбит,

Тогда Акбузата и меч из булата

Она сама поднесет нам в подарок.

Тогда мы егета отблагодарим -

Любую страну ему отдадим,

Ничего для батыра не пожалеем,

Тогда и Урала мы одолеем!

И тут Заркум к Азраке подошел.

"Мой падишах, я к тебе привел

Шульгена - старшего брата Урала,

Его мне в дороге судьба послала... "

А когда Шульген во дворец вошел,

Падишах его ласковым взглядом обвел,

Гостеприимным, приветливым был,

Рядом с собою усадил.

Потом падишах хлопнул в ладоши,

Дворцовых девушек вызывая.

Вышли они, разбившись на группы, -

Стройные все, высокого роста,

Красотою и нежностью изумляя.

Из всех девушек самой красивой

Была Айхылу - как на камешках белых

Горсточка жемчуга сверкает,

Как в небе звездном Луна сияет,

Как на щеке у красавицы стройной черная родинка,

Так и она, как цветок весенний,

Всех собой украшала.

Шульген смотрел и не мог насмотреться,

Не мог отвести от нее взгляда.

Спросил у Заркума: "Кто такая?"

Тот ответил: "Сестра родная,

Хочешь - сделаю тебя зятем".

Шульген усомнился, счастьем считая

Такую девушку взять в жены,

Но Заркум его утешил:

"Скажу отцу, и он вас поженит".

И тут же сказал Азраке - гость желает

Взять Айхылу себе в жены.

Азрака опять похвалил Заркума,

Дивов созвал на высокую гору,

А Айхылу запугал - чтоб молчала

О том, что похищена у Самрау,

И живет как невольница - не говорила.

"Если нарушишь мою волю,

Оторву твою голову, а тело

Брошу в огонь, чтоб оно сгорело...»

Славная свадьба неделю длилась.

Шульген, позабыв обо всем на свете,

Жил, нежданному счастью не веря, -

Айхылу его полюбила...

В один из дней падишах Азрака

Позвал Заркума к себе и Шульгена

И, обращаясь к нему как к зятю,

Велел в дорогу быстрей собираться.

"Ты славный егет из рода людского,

И верю - ты выполнишь мое слово.

Ты сможешь Хумай - дочь Солнца

Силой своею заворожить

И, если девушка тебя полюбит,

Тогда Акбузата и меч из булата

Она сама поднесет нам в подарок".

При этом осторожно глядел на Шульгена,

Желая думы его прощупать,

Обещая дивов дать на подмогу.

Заркум и Шульген собрались в дорогу,

На диве верхом так быстро летели,

Что даже глазом моргнуть не успели,

Как очутились в стране Самрау.

Снова короткий совет держали -

Как бы получше все обделать.

И тут в разговоре Заркум осторожно

Вставил слово и об Урале.


Заркум

Слышал я - недалеко отсюда

Есть страна Аждаха-змея,

Падишах там по имени Кахкахи

Жил, волшебной палкой владея.

Она, при желании, огнем вспыхнет,

А если надо - водой разольется

Или поднимет такие ветры,

Что страшнее, чем ураганы.

Но вот, я слышал, неизвестно откуда

Какой-то егет к нему заявился,

Уралом-батыром объявился

И не то лестью, не то обманом

Похитил эту волшебную палку

И назвал себя падишахом...

С радостью весть Шульген услышал.

"Жив и здоров младший брат", - подумал.

Но вскоре зависть мутить душу стала:

"За что его счастье так одарило?

Неужели слабее моя сила?"

"Ничего, - они вместе с Заркумом решили, -

Вот обуздаем Акбузата,

Возьмем в руки меч булатный,

Тогда никто не сравнится с нами...»

Но Заркум, хотя и делился с Шульгеном

Своими помыслами и мечтами,

Черные мысли в душе лелеял:

"Нет, пока он мне доверяет,

Надо воспользоваться его силой.

А потом я убью Урала,

Палкой волшебной один завладею,

Непобедимым стать сумею...»

Вскоре они дворец увидали

И перед ним много-много

Белых птиц увидали.

Одна птица, взглянув на дорогу,

Махнула крылом своим подругам,

И птицы встревоженно разлетелись,

А та, что сигнал дала, - наблюдала.

Шульген и Заркум подошли поближе

И о Хумай-птице спросили.

"Ее дома нет", - отвечала птица,

Знак подала, и вдруг вся стая,

Крылья свои высоко вздымая,

Разом скинула птичьи шубы

И в красивых девушек обратилась.

Шульген с восторгом смотрел на красавиц

И среди них увидел такую,

Какой на земле никогда не увидишь.

Красота этой девушки жизнь вдохнула,

И мир перед ней застыл в изумленье.

А та, что знаки подругам давала,

Подошла к пришельцам и как хозяйка

Слова приветливые сказала:

"Видно, прошли вы по многим странам

И в трудных дорогах утомились,

О Хумай узнав, вы к ней явились.

Что же, прошу - во дворец войдите,

Хумай вернется - ее подождите".

Шульген и Заркум догадались,

Что Хумай не хочет пред ними открыться,

Вошли во дворец, как желанные гости,

Сели на почетное место.

Так недолго они сидели.

И весь дворец окутался дымом.

Гости сознания лишились.

Во дворце страшный шум раздался -

Земля надвое раскололась,

И Шульген с Заркумом в подземелье,

В глубокую яму полетели.

Когда очнулись - глаза застилала

Тьма и так страшно было,

Что слова вымолвить не сумели,

Начали шарить друг друга руками,

Но так нащупать и не сумели.

Хумай за пришельцами наблюдала

И, когда Заркум превратился в змея,

Велела девушкам затопить яму

Холодной водой бурлящей.

Заркум опять заметался в страхе

И из змея в кушул превратился,

Теряя свои последние силы,

Водяною крысою плавал...

А Хумай подошла к Шульгену

И, говорят, так сказала:


Хумай

Когда ты летел в пропасть,

Сердце твое зашлось ли от страха?

То время, когда вы меня поймали

И нож точили и ноги связали,

Может быть, ты сейчас вспомнил?

За страх свой тебе отплачу страхом.

А сердце твое, живых губившее,

А сердце твое, злобой заплывшее,

Пусть от недоброго жира оттает

И от всего плохого очистится.

Пусть в тебе родится душа,

Любить способная.

Так сказала Хумай-птица

И во дворец к себе удалилась.

Вошла к ней девушка и рассказала -

Пришел незнакомец...

Хумай взглянула -

Узнала Урала,

А Урал не мог и подумать,

Что перед ним спасенная птица.

А голос ее серебристый

Давно знакомым Уралу казался.

Знаком Хумай войти пригласила,

И Урал вошел, спросил о здоровье.

Хумай, к Уралу обращаясь,

Такие слова тогда сказала:


Хумай

Егет мой, по лицу, по твоей одежде

Вижу - пришел ты издалека...

Расскажи о себе, о своем крае,

Где ты был, что видел в дороге.

Ты не станешь таиться - я знаю.

Если окажется в моих силах,

То помощницей тебе стану.


Урал

Хоть я и молод еще годами,

Известно мне о пяти странах:

В одной рожден, а две увидел,

Когда странствовал по свету.

А две последних - хочу увидеть.

И вот что странно:

В тех дальних странах -

Куда пи придешь, кого ни увидишь -

Один себя главою считает,

Другой перед ним спину сгибает,

Сильный слабого пожирает,

Сколько хочет - кровь проливает...

И еще я знаю, -

Есть сила такая -

Невидима глазу,

Никто ни разу

Ее, говорят, нигде не видел.

Злая Смерть - вот ее имя.

С ней-то задумал свести я счеты,

Людей от нее навсегда избавить.

Еще в детстве попала мне в руки

Лебедь и рассказала,

Что в ее стране есть средство,

Чтобы людей от смерти избавить.

Но что за средство такое - не знаю...


Хумай

Чтоб жить на свете, не умирая,

Чтобы не лечь в черную землю,

Есть родник с живою водою.

Но где течет он - никто не знает.

Им владеет падишах дивов.

И если ты хочешь найти эту воду

И отдать ее народу,

Я помогу тебе... Но прежде

Выслушай ты мое условье.

Муж, прошедший страну змея,

Где лево, где право - узнать сумеет,

Сам себе сможет выбрать дорогу,

В этом ему не нужна подмога.

Но если ты отыщешь птицу,

Если ты ее мне привезешь, -

Тогда и я тебе помогу,

Где течет родник - укажу.


Урал

Что же, тебе я послужу -

Твое доверие заслужу,

Птицу разыщу для тебя.

А на прощанье так скажу:

Нет воза у меня - золото грузить,

Нет любимой у меня - украшения дарить,

А в сердце, кроме добра,

Я не имею ничего -

Злобы на людей нет у меня,

Коварных дум нет у меня...

Награда твоя пусть будет такой:

Помоги мне людям добыть покой,

Счастье и радость всем им вернуть,

В силы людские веру вдохнуть.

А когда мне Смерть преградит путь,

Ты мне помощницей верной будь.


Хумай

Не сгорит, коль в огонь попадет,

Не утонет, коль в воду войдет,

Ветру не даст за собой угнаться,

Гор и скал не станет бояться,

Копытом ударит - горы расколет,

В прыжке грудью рассечет море,

Верный в трудностях и лишеньях

Своему хозяину батыру,

На небе рожденный, он в небе вырос,

На лугах земли его племени нет.

Дивы Азраки тысячи лет

Гонялись за ним, но не поймали,

Ласковым словом не подманили,

Этого коня мне мать подарила,

"Отдай любимому", - говорила.

Акбузат-тулпар - мой конь крылатый -

Тебе его я отдам в награду.

А еще отдам тебе меч булатный.

Джинны и дивы знают о нем

И перед ним от страха трясутся,

Увидят - как стадо овец разбегутся.

Так сказала Хумай. Урал согласился

Желание девушки исполнить.

Но и тогда Хумай-птица

Не решилась Уралу открыться

И о Шульгене, что сидит в темнице,

Ничего не рассказала.

...И вот новое утро настало.

Проснулся, говорят, Урал на рассвете,

Умыл, говорят, лицо водою.

Хумай сытно его накормила,

Потом в дорогу проводила...


Долго странствовал Урал и наконец озеро увидал: берега его не из камня, дно его не из гальки, - берега и дно серебром покрыты. Цветы, росшие на берегу, даже на самом сильном ветру не колыхались, а гладь водяная застыла, будто бы ледяная. Тут он и увидел чудесную птицу, палкой волшебного помахал, и птицу околдовал, и привез ее к Хумай. Птица эта ее сестрой Айхылу оказалась, она, потеряв мужа, от дивов в далеких краях скрывалась.

И тут Хумай таиться не стала, свое имя Уралу сказала, о том, как он спас ее, рассказала и повела к отцу Самрау. И отец сказал: "Айхылу, уставшую от скитаний, испытавшую столько страданий, надо к матери Луне отправить в гости". Так и сделали - на своем коне Сарысае Айхылу улетела на Луну. А Хумай, после того как ей Урал в любви открылся, выпустила Шульгена из темницы.

Радостно встретились братья родные,

Не перестают улыбаться,

Говорят - не наговорятся,

Урал о себе все рассказал,

А Шульген о себе больше молчал

И в думах своих так рассуждал:

"За что его счастье так одарило?

Неужели слабее моя сила?.. "

Так думал Шульген, и эта дума

Не давала ему покоя.

Ни про Азраку, ни про Заркума

Не рассказал он тогда брату.

А утаив однажды правду,

Он и на злое дело решился -

Брата родного убить замыслил,

Овладеть мечом булатным,

Оседлать коня Акбузата,

А Хумай - любимую брата

Взять себе в жены...

Урал заметил, что брат всегда хмурый.

Подумал: "Долго сидел в темнице,

Вот и не может развеселиться".

Однажды увидел: Шульген, насупясь,

Сидит один с лицом багровым.

Урал ободрить его постарался,

Говоря брату такие речи:

"Против огня - становись водою,

Против врага - вырастай горою,

В трудностях не себе - другим дай дорогу...

Батыр без лестницы на небо влезет,

Батыр без ключей землю откроет,

Добрый поднесет питье - выпьешь воду,

Злой поднесет - вода станет ядом...»

Глядя на хмурое лицо Шульгена,

Птица-Хумай насторожилась,

Чуяла - здесь какая-то тайна,

За братьями она с тревогой следила.

Однажды Шульген сказал Уралу:

"Многие страны ты, брат, объехал,

Многое увидел на свете,

Стал ты батыром, почет и слава

Тебя повсюду окружают...

Теперь ты в стране падишаха Самрау

Живешь привольно, забот не зная...

Но есть у меня дума другая.

Зачем нам Самрау поклоняться,

Когда мы сами

Страной можем править?

Я твой старший брат и желаю

Добыть себе настоящей славы".


Урал

Люди Самрау зла не знают,

Никого не мучают, не убивают,

Как же могу я коварством и злобой

Отплатить за добро падишаху Самрау?!

Невинную кровь проливать разве можно?

Злодеями стать - нам не пристало.

Как мы вернемся домой - подумай -

С кровью запятнанною душою?!

Если полюбит тебя дочь Самрау,

Станет тогда тебе женою

И сама Акбузата подарит.

Нет, Шульген, мы с тобою

Должны идти за мечтой другою -

Надо дивов злых уничтожить,

Открыть невольникам темницы,

Надо со злым Азракой сразиться

И воды из родника живого

Добыть народу для бессмертья.

Однажды к Хумай Шульген тайно явился,

Тихо положил на плечо ее руку,

Слово свое сказал, говорят,

Любовь открыл, так говорят.


Шульген

Сама ты, Хумай, как-то сказала -

По делам человеку воздается...

И я так думаю - между нами

Нет злого умысла, кровавой свадьбы.

К тебе свое слово я обращаю -

Дружбе сердце мое открыто,

И буду предан я ей неизменно.

Как только я во дворец явился,

Как только тебя увидел,

Сразу сердце мое ты пленила,

Но на меня и не взглянула,

Может быть, ты испугалась

И за зло испытать решила -

Уважения не оказала

И закрыла меня в темнице?!

Может быть, после беседы нашей

Или с приходом брата Урала

Сердце твое опять смягчилось -

Ты во дворец меня пригласила,

И вижу я, что во всем мире

Ты всех добрее и красивей.

Дашь ли ты мне свою руку?

Пойдешь ли за меня с любовью? -

Так я думал, душой встрепенувшись.

Захочешь - останусь рядом с тобой,

Полюбишь - сделаю женой,

А если откажешь - тогда придется

Мне выбирать другую дорогу

И совершить то, что задумал.


Хумай

Егет, я к тебе давно присмотрелась,

Узнала и думы твои и дело.

Я - старшая дочь падишаха Самрау,

Теперь ты, егет, меня послушай.

Пусть мысли твои делами станут

И никого никогда не обманут.

При всем народе, на большом майдане

Соберу я егетов на состязанье.

И там ты силу свою покажешь.

Есть у меня конь Акбузат,

Его мне мать подарила,

Он на майдан к народу прискачет.

И если ты за узду схватишь,

И ловким прыжком на коня сядешь,

И снимешь с седла меч булатный, -

Значит - ты батыр настоящий,

Тогда подарю тебе Акбузата,

И буду отца просить о свадьбе,

И одной тропою пойду с тобою,

И стану тебе любимой женою.

Так, говорят, Хумай решила,

И Шульген с ней согласился.

Устроила Хумай майдан, говорят,

Акбузата позвала, говорят.

Сразу гром загремел-загрохотал,

Буря поднялась на всей земле,

Белесый, как светлое небо,

Усеянный звездными крапинками,

Акбузат-тулпар разгоряченный

С неба слетел, говорят,

Словно звезда летящая,

К красавице Хумай подскакал

И голову перед ней склонил, говорят.

Потрепав по шее коня Акбузата,

Хумай слово свое сказала:

"Ты прискакал ко мне без батыра,

Ни одного не счел себе равным.

Взгляни - здесь собрались егеты,

Они ждут тебя, надеясь,

Что ты изберешь, который по силе,

По красоте тебе не уступит.

Тогда тебе он товарищем станет,

А для меня возлюбленным станет".


Акбузат

Красивый егет мне не подходит,

Вряд ли в седле моем усидит он.

Когда тучи с громом в небо приходят,

Когда над землею буря бушует, -

Птицы в небе еще летают,

И даже перекати-поле

В овраге укрытье себе находит.

Но я поскачу, и буря такая поднимется сразу,

Что даже скалам не удержаться,

Даже воды в реках взбурлятся,

И рыба плыть по волнам не сможет.

Ударю копытом - и Каф-тау -

В одно мгновенье рассыплется прахом.

К золотой луке седла дорогого

С алмазным лезвием меч привязан -

Долгие годы его закаляло

На своем пламени солнце.

Огонь, способный всю землю обуглить,

Его не сможет даже расплавить,

Ничто на свете его не затупит.

Кто не поднимет и в небо не кинет

Тяжесть в семьдесят батманов,

Тот не достоин батыром зваться.

Тот, кто мечом взмахнуть не сможет, -

Мне в наездники не годится.

Слабосильный мне не товарищ.

Только тот меня получит,

Которому равных нет - ни по силе,

Ни по ловкости, ни по сноровке...

Так Акбузат сказал, и люди,

Чтобы узнать - кто всех сильнее,

Весом в семьдесят батманов

Разыскали огромный камень.

Подошли к нему и руками

Хотели все вместе сдвинуть с места.

Толкали месяц, год толкали -

Но так и не сдвинули этот камень.

Хумай посмотрела на Шульгена

"А ну подними!" - ему сказала.

Бросился Шульген к тяжелому камню

И от земли отрывать начал.

Так он напрягся, что по колено ушел в землю...

Месяц с камнем Шульген возился,

Год, говорят, поднимал камень,

Но сдвинуть не смог...

Изнемогая,

Отошел в сторону, совсем уставший.

Хумай взглянула тогда на Урала,

Поднять ему камень приказала.

Урал рассердился, - камень тяжелый

Покрыл позором его брата, -

И так кулаком по нему ударил,

Что камень по земле покатился.

Урал подхватил его ловко и кинул

Высоко в небо со всего размаха.

Стрелою, свистя, улетел камень -

И вскоре из глаз скрылся...

А люди стояли

И головы в небо задирали.

Утро прошло, и настал полдень,

Полдень прошел, и настал вечер, -

А камня в небе еще не видно...

Пронзительный свист над землею раздался -

Это камень назад возвращался.

Люди, попадав, прикрылись руками.

А Урал ловко схватил камень,

Поймал, говорят, на лету камень,

Спросил - где живет падишах Азрака

И в ту сторону камень бросил.

И тут Акбузат подошел к Уралу,

Склонил перед ним голову низко,

Сказал: "Теперь мною

Ты один владеть будешь..."

А Самрау руку подал,

Сказал Уралу: "Будь моим зятем..."

Всю страну на пир созвали,

Несколько дней свадьба длилась,

И все люди Уралу сказали:

"Будь отныне страны батыром!"

Шульген, увидев, как славят Урала,

Все больше и больше хмурил брови.

Хумай и Урал, его жалея,

Решили отдать Айхылу ему в жены

И посоветовались с Самрау.

Падишах согласился с ними,

Решил вернуть Айхылу и снова

Большой туй устроить,

Сказал: "Проведем свадьбу,

Сердце Шульгена подобреет,

И все кончится тихо и мирно..."

...Шла еще свадьба Хумай и Урала,

И вдруг, говорят, земля задрожала,

Народ, ничего не понимая,

Смотрел в небо, а там - пламя,

А что там горит - никто не знает,

Отчего земля затряслась - непонятно.

Разные думы думали люди,

Но так ничего и не узнали...

Наконец увидели:

С плачем, с воплем

Что-то черное, одетое в пламя,

Клубком катится прямо на землю.

Урал схватил клубок руками,

И весь народ от испуга замер -

Это клубком Айхылу катилась.

Когда она домой возвращалась,

Пламя ее, говорят, охватило.


Героический эпос народов СССР. Том первый

Былины. Худ. П. Соколов-Скаля.

Айхылу

Видела я, как Урал подбросил камень в небо

И как снова, поймав на лету, в сторону кинул.

Летел камень со свистом,

Через моря летел, через горы

И в стране падишаха Азраки

Упал, и земля раскололась,

И пламя взметнулось высоко в небо.

Оно меня собой захлестнуло,

Повергло в ужас, лишило силы,

И я упала, изнемогая...

А придя в себя, сюда поспешила...

Люди ее словам удивились,

А Самрау, радуясь, думал:

"Вот наделали Азраке шуму!

Сколько хлопот ему причинили!"

Тут и Шульген, говорят, понял,

Смекнул, говорят, что все изменилось, -

Девушку, которая с неба скатилась,

Ему Азрака отдал в жены,

За дочь свою ее выдавая.

Но все тогда обманом было -

Айхылу, оказывается, дочь Самрау,

Вот, оказывается, она какая!

Шульген подвел Айхылу к Самрау

И рассказал, что они женаты,

Их Азрака женил, но вскоре

Оба они испытали горе -

Азрака их счастье разрушил,

Заточив Шульгена в подземелье,

Но ему удалось бежать из плена...

Айхылу, любившая Шульгена,

Сразу поверила обману.

А Самрау думал: "Два брата,

Два батыра со мной породнились..."

И только Хумай насторожилась,

В ней сомнение зародилось.

Шульген - она знала - пришел с Заркумом,

Так где же он со змеем сдружился

И почему вместе с ним явился?

Она осторожно сошла в подземелье -

Хотела правду узнать у Заркума.

За нею Шульген следил и понял -

Заркум его выдаст и, ради спасенья,

Всю вину на него свалит.

Теперь он решил волшебную палку

Во что бы ни стало взять у брата,

Потом всех затопить водою,

Всех уничтожить, все разрушить,

Сесть верхом на Акбузата

И, захватив Хумай с собою, бежать к Азраке.

Так Шульген задумал.

А брату сказал:

"Хочу добыть славу -

Пойду в страну падишаха Азраки,

Один завоюю... Дай мне палку!"

"Пойдем вместе", - Урал ответил,

Но Шульген не согласился.

Урал не стал с братом старшим спорить

И палку отдал...

С женой не встречаясь,

На глаза Самрау не попадаясь,

Шульген к подземелью прокрался,

Он одного опасался,

Как бы Хумай у Заркума правду

О его предательстве не узнала

И брату Уралу не рассказала.

У двери подземелья остановился,

Волшебной палкой о землю стукнул,

И сразу вода все захлестнула.

Заркум, превратясь в большую рыбу,

Схватил Хумай... и тут же Солнце

В небе безоблачном затмилось -

Оно знать Акбузату давало,

Что дочь Хумай в беду попала.

Бросился Акбузат в воду -

Вода с гулом вскипела.

Загородив поток своим телом,

Акбузат отрезал Заркуму дорогу.

Заркум отпустил Хумай и скрылся...

И Солнце в небе опять засияло,

Вода, укрощенная, спадала,

Уже не поток, а ручьи журчали,

С каждой минутой все больше мелея..

Хумай во дворец к Уралу вернулась,

О коварстве Шульгена рассказала -

Молча сидела рядом с Уралом,

Ни одним словом не утешала.

Теперь только понял Урал, говорят,

Что Шульген - его родной брат

С душою предателя оказался,

Из зависти врагам предался...


И начал Урал страшную, многолетнюю битву с падишахом Азракой, дивами, драконами и змеями, которых возглавляли Кахкахи, Заркум и предатель Шульген. Азрака, чтобы в небе птицы не летали и по земле люди не ходили, велел водою залить землю, а небо поджечь. И залилась земля водою, небо пламенем озарилось. Но Урал ни огня, ни воды не боялся, месяц бился, год бился, защищая небо и землю, людей тонущих защищая.

В битвах прошло много лет.

Дети, рожденные на свет,

Давно выросли, возмужали,

Многие егетами стали.

И вот однажды к батыру Уралу

Группа всадников подскакала -

Впереди четыре батыра,

За ними следом еще четыре...


Это Урала разыскали его три сына - Идель, Яик и Нугуш. Четвертым был сын Шульгена, рожденный от Айхылу, егет по имени Хакмар. И с ними четыре друга-батыра. Нугуш, рожденный от матери по имени Гулистан, рассказал, как убил змея Заркума. Урал по-отцовски обнял сыновей, радуясь, что они выросли богатырями, вскочил на Акбузата и повел своих сыновей-батыров в бой.

И вот, когда битва разгорелась,

Когда в небе пламя забушевало,

Когда разлились морские воды,

Ревели и грозно вскипали, -

Сошлись две силы - Урал с Шульгеном,

Лицом к лицу они столкнулись,

Два брата сцепились между собою.

По-разному братья в бою бились -

Шульген, держа волшебную палку,

Бросался на Урала коварно -

Хотел его огнем спалить,

Хотел ему голову снести.

Урал коварства не испугался,

Быстро выхватил меч булатный

И, собрав всю свою ярость,

По волшебной палке ударил, -

Палка вдребезги разбилась,

На кусочки разлетелась.

Громы по небу прокатились,

И море в озеро превратилось,

А дивы, оказавшиеся на суше,

Силы лишились и ослабли.

Сыновья Урала их крушили,

А Шульген, теряя силы,

Не смог Уралу сопротивляться,

На землю упал и не мог подняться.

Хакмар мечом на него замахнулся,

Но Урал задержал его руку,

И Хакмар отца не ударил.

Урал собрал всех людей -

Перед ними у всех на виду

Шульгена поставил.


Урал

С детства ты коварным был,

Тайком от отца крови испил,

Добрый совет мой не послушал

И отцовский запрет нарушил.

Еще тогда от добра отвернулся

И вот теперь кровью захлебнулся.

Сердце твое камнем стало,

Лицо отца чужим тебе стало,

Вкус молока материнского забыл ты,

Землю родную огнем спалил ты.

Людей для себя сделал врагами,

А злобных дивов назвал друзьями,

Ты зло конем себе оседлал

И всюду на этом коне скакал.

Так кто же сильнее - добро и правда

Или зло, с которым ты сжился?

Что человек всех сильней на свете,

Разве ты не убедился?

Отныне тела убитых дивов,

Которых ты считал друзьями,

Превратились в каменные груды,

В скалы, где прячутся дикие звери.

Отныне войско Кахкахи-злодея

Будет ползать, ног не имея.

И если ты, землю целуя,

Не склонишь голову перед правдой,

Не поклянешься словом егета,

Если ты слезы людские

На совесть свою не примешь,

А у отца и матери при встрече

Не станешь вымаливать прощенья,

То я твою голову, как точильный камень,

Метну в небо,

А душу,

Ту, что сейчас мотыльком порхает,

Превращу в туман.

Окровавленную тушу

Зарою в горах Яман-тау,

Возникших из тела твоего друга -

Кровавого падишаха Азраки.

И ты превратишься в скалу черную,

И ни одна душа людская

Добрым словом тебя не вспомянет.

Эти слова брата Урала

Шульген выслушал и испугался,

Зная, что брат не пожалеет

И убить его прикажет.

Шульген

Позволь, Урал, брату умыться

В озере, что осталось от моря,

Сотворенного моей злой волей,

Позволь поцеловать ту землю,

По которой нога твоя ступала.

Зло не творя, жить буду,

Наши обычаи не нарушая.

Со всеми людьми в согласии буду,

Всюду, всегда с тобою буду.


Урал

Лицо от крови растолстевшее,

Разве отмоет вода озерная?

Душа твоя очерствевшая

Найдет ли к добру дорогу торную?

Кровью умытые, огнем опаленные,

Разве забудут люди прошлое

И другом тебя посчитают ли?

От проклятий ставшее каменным,

Против добра восставшее,

Твое сердце ядом наполнилось.

Верю - камень может расплавиться,

Но сердце твое навсегда останется

Твердым, нерастаявшим.

Если любишь людей и вместе со всеми

Хочешь помочь живущим в бедствии,

Помогай поднять страну на ноги.

А тех, кто против людей идет,

Врагами назови,

Кровь их в озеро преврати.

О прошлом своем задумайся.

И пусть боль обожжет сознание,

Что за горе, тобой причиненное,

Тело твое раздутое черной кровью наполнилось.

Пусть просветлеет душа в страданиях,

Пусть высохнет в сердце кровь черная

И заалеет по-прежнему...

Только тогда ты изменишься,

Тогда ты в стране останешься,

Тогда ты батыром прославишься,

Снова человеком станешь ты...

Молча слова эти выслушав,

Снова Шульген начал каяться,

Просьбу свою высказывал.

Шульген

Дважды споткнулся мой лев верховой,

И дважды я ударил его

Так, что на теле показалась кровь...

Но и третий раз споткнулся он,

И с мольбой посмотрел на меня,

И поклялся, что никогда

Спотыкаться не будет.

Поверил я, не стал упрекать,

Не стал камчою полосовать.

Вот и я, брат твой - Шульген,

Дважды сбивался с пути,

Как дважды споткнувшийся лев.

И тревогу вселил в сердце твоем.

Поверь - в третий раз не споткнусь.

Кровью дивов смою позор,

От злобы умою лицо свое

И с просветленною душой

Другом предстану перед тобой,

Поцелую землю у ног твоих,

Буду любить всех людей простых,

И вместе с тобою

Жилище построю...


Урал

Мужчина, потерявший честь,

Теряет вместе с нею и жизнь.

Мужчина, считающий кости людей,

День свой превращает в ночь.

Для жестокой души нет дней -

День для нее ночи черней.

Того, кто ходит с черной душой,

Всегда радует темнота, -

Потому что в темноте

Легче жертву свою поймать.

Когда для людей была ночь,

Ты, Шульген, торжествовал,

Потому что кромешную темноту

Ты - днем называл.

Убивая слабых людей,

Ты себе славы искал,

Потому-то и дивов злых

Ты друзьями называл.

Не знал ты, что среди темноты

Все равно для людей взойдет Луна,

А за нею заря взойдет,

А потом и Солнцу дорогу даст.

Теперь ты видишь - день настал

Для всех обиженных людей,

А для тебя и для дивов твоих

Теперь наступила черная ночь.

Смотри - оживает наша страна.

Поднимаются снова - и млад и стар.

Неужели не понял:

Людей победить злою силою нельзя.

Никому, кто на земле живет,

Коварство победы не принесет!

И если клятву твоего льва,

Как говоришь, запомнил ты,

Тогда запомни и мои слова:

Ради нашего отца,

Ради матери, что жизнь нам дала,

Испытаю тебя еще раз...

...Проводив Шульгена в путь,

Урал всех людей собрал

И, радости не тая,

Так, говорят, сказал:

"Смерть, доступную нашему взору,

Мы в жестоких боях победили,

Уничтоженные нами дивы

Превратились в угрюмые скалы.

Сейчас у нас забота другая,

Из родника, где вода живая,

Черпать все вместе воду будем

И отдадим ее людям.

Тогда от Смерти, невидимой глазу -

От болей, от болезней разных,

От немощи, недугов,

Телесных страданий -

Мы всех людей избавим,

Принесем им счастье и радость,

И бессмертными люди станут".

Тут из толпы старик дряхлый

Подошел, горестно вздыхая,

С мольбою Смерть к себе призывая, -

Все тело его иссохло,

Кости в суставах расшатались,

Подошел и сказал слова такие:


Старик

Пережил я многие поколенья -

Ни отца, ни матери не помню,

Забыл и деда, забыл и внуков...

Во многих краях был,

Знал горе и муки.

Я жил тогда еще, когда люди Страха не знали,

Чувств не имели -

Отец сына не признавал,

Сын отца не признавал...

Видел потом я,

Как люди стали

Собираться вместе -

В один род, в одно племя.

Сильные племена грабили слабых.

От змей, дивов и падишахов

Житья не было человеку.

Теперь я новый мир увидел;

Радостные лица людей увидел

И в том, что человек всех сильнее,

Сам воочию убедился.

Глаза у людей, гляжу, просветлели,

Вижу - вы дивов злых одолели,

И я принес вам слова привета.

Урал, ты батыром оказался,

Ты, как один зрачок у глаза,

На земле единственным оказался

Батыром, достойным восхваленья

Из поколения в поколенье.

Для того отец подарил тебе жизнь,

Для того мать тебя молоком вскормила,

Чтоб ты стране принес счастье.

Они тебе сердце такое дали -

К врагу оно камнем становилось,

А к другу делалось всегда добрым.

Они вырастили тебя батыром

И первыми на льва посадили.

И вот сейчас я к тебе явился.

Взгляни на меня: я стар и сгорблен,

Крови во мне - не больше капли,

Силы мои давно иссякли,

Скрипят мои иссохшие кости,

Давно развеялись ум и память,

Дышу я пока - и тем существую.

Молил я:

Пусть Смерть подберет мое тело,

Но принять мою душу

Она не хотела,

Сказала:

"Воды ты живой напился,

И я умертвить тебя не в силах.

Пусть иссохнет твое тело,

Пусть его источат черви,

Но и тогда ты не умрешь,

Из этого мира не уйдешь

И будешь ждать меня напрасно".

К тебе я пришел, егет, не случайно,

Явился поведать тебе тайну,

Ты меня, старика, послушай:

Если мы жизни закон нарушим,

Будем к бессмертию стремиться,

Не желая Смерти подчиниться,

Этим мы счастья не достигнем.

Потому говорю:

Живую воду из родника живого не пейте,

Не обрекайте себя на муки,

Которые меня сейчас терзают.

Мир вокруг нас -

Это сад цветущий,

И в этом саду людские души -

Только цветы, что всегда отцветают,

Живут в предназначенные сроки,

А потом без мук умирают...

Одни потомство оставляют,

Другие вянут пустоцветом.

Весною, осенью или летом -

Каждый в свой срок - цветы умирают.

Сад с каждым сроком себя обновляет

И становится еще краше...

В этом и есть бессмертие наше,

Всей земли бессмертие - в этом!

И я говорю: не ищите бессмертья,

Из родника живого не пейте.

То на нашей земле бессмертно,

Что жизни цветущий сад украшает,

Красоту мира собой дополняет.

Имя бессмертью тому - добро.

Добро - в небо взлетит,

Добро - в огне не сгорит,

Добро - в воде не утонет,

Добро - молва возвеличит,

Всех дел оно выше.

И тебе самому,

И всем людям

Пищей будет добро вечно.

...Урал слова старца услышал

И всю тайну понял.

И людей позвал идти за собою,

Идти к роднику с живою водою.

Припал к воде, но ни капли не выпил,

Набрал в рот и, распрямившись,

Начал обрызгивать горы, долины,

Луга и холмы, леса и поляны -

Брызгал направо,

Брызгал налево,

Во все стороны брызгал водою,

Живою родникового водою.

И так говорил: "Леса и горы,

В зеленый наряд оденьтесь, цветите

И всему живому приют дайте.

Пусть мир возликует в своем цветенье,

Пусть птицы радость земли воспевают,

А люди в песнях ее прославляют".

Там, куда больше воды попало,

Сосны и ели вырастали,

Украшая горы, долины,

Возрождая мертвую землю.

В холод цвет не меняющие,

В жару не увядающие,

Развернулись листья вечнозеленые,

Распустились цветы нежные.

Весть об этом дошла до Шульгена,

И, радуясь, он так подумал:

"Значит, Смерть остается в мире,

Ей опять пришло раздолье,

Опять помощницей она мне станет.

По одному людей хватая,

Понемногу уничтожая,

Я заставлю их покориться".

Тайком он собрал уцелевших дивов,

На дне озерном укрывая,

И змеи к нему приползли по зову...

И вот беда началась снова -

Люди, построившие жилища,

Песни поющие в час досуга,

В гости ходившие друг к другу,

Стали недобрые вести слышать.

Девушек, что за водой ходили,

Мужчин, что в дорогу отправлялись,

Дивы начали караулить,

Хватать и, сердца вырвав,

Высасывать кровь из тела.

А змеи, те, что в камнях скрывались,

Людей начали жалить.

И опять люди пришли к Уралу,

Обо всем ему рассказали,

Снова прося у батыра защиты.

Урал собрал свое войско,

Во главе отрядов сыновей поставил -

Иделя, Яика и Нугуша

И Хакмара - сына Шульгена.

Снова взял свой меч булатный,

Снова вскочил на Акбузата,

Направился к озеру Шульгена,

Бури на земле поднимая,

Волны на воде поднимая.

"Озеро это выпью до капли,

До дна его высушу,

Чтобы от дивов,

От вероломного Шульгена

Защитить нашу землю..."

Сказав так,

Припал он к воде губами

И начал пить...

Вода забурлила,

Волной заходила, закипела -

Это спрятавшиеся дивы

В страхе по топкому дну метались.

Все пил и пил Урал воду

И дивов вобрал в себя вместе с нею.

Озеро, с каждым глотком мелея,

До самого дна упало,

А дивы, вошедшие в Урала,

Начали грызь его сердце и печень.

Урал распрямился

И выплюнул воду,

Но было уже поздно...

Батыр повалился, теряя силы,

Не смог подняться на ноги,

Не мог повести за собой войско

И упал...

Вокруг собрались люди,

Плакали горько, говорили:

"Был он для всех людей счастьем..."


Урал

Все вы видели - вместе с водою

В тело мое дивы проникли,

Сердце мое они истерзали,

Лишили рук богатырской силы.

Народ мой, к тебе последнее слово,

Дети мои, к вам обращаюсь:

Знайте - в озерах, в лужах

Всегда дивы будут водиться,

И стоит только воды напиться,

Как дивы к вам в нутро проникнут

И, зло творя, обрекут вас на муки...

Поэтому, люди, себя жалейте -

Никогда из озер воду не пейте!

Против дивов я шел войною,

Моря от них очистил,

Помогал жилье на земле построить,

Был конь у меня, как птица, крылатый,

Был солнцем каленный меч булатный,

И много друзей у меня было,

Много помощников отважных,

Но я, возгордясь своей силой,

Понадеялся только на свой разум,

Ни с кем не держал совета

И поплатился за это...

Народ мой, к тебе последнее слово,

Дети мои, к вам обращаюсь:

Слушайте все - я с вами прощаюсь

И говорю:

Пусть ты самый сильный,

Пусть ты самый смелый и ловкий,

И рука крепка, и грудь могуча,

Но пока ты в скитаниях не закалился,

Пока всю страну не прошел с боями,

Сердце свое не считай отважным,

Зло в спутники не бери,

Без совета дела не твори.

Сыновья мои, к вам обращаю слово:

На земле, которую я очистил,

Создайте людям такое счастье,

Чтоб каждый радовался жизни.

За мудрость - старшего почитайте,

Его советов не отвергайте,

Молодых голоса не лишайте,

Молодость тоже уважайте...

Чтобы глаза не могли ослепнуть,

Их охраняют густые ресницы,

Соринки, летящие по ветру,

Всегда собою задержат ресницы...

Хочу я, чтоб вы такими же были, -

Будьте ресницами для народа, -

Собою любую беду заслоняйте.

Акбузат крылатый и меч булатный

Пусть в награду останутся людям,

Кто смел и ловок, владеть ими будет.

А матерям привет передайте,

Пусть простят меня и скажут:

"Прощай, Урал..." - и меня не забудут.

А вы по-сыновьи их берегите.

А всем я скажу слова такие:

"Гордясь званием человека,

Добро для себя конем оседлайте,

От хорошего в сторону не уходите,

Плохому дорогу не уступайте!"

Так сказал Урал свое слово

И, закрыв глаза, умер...

Все люди, скорбя,

Над ним склонились.

По небу звездочка прокатилась,

От нее Хумай весть узнала

О смерти батыра Урала,

Снова Хумай перья надела

И попрощаться к нему полетела.

Хумай

Ах, Урал мой, Урал,

Лежишь ты мертвый,

Тебя живым я не застала

И слов последних не услыхала.

...Я небесная, а не земная

И без тебя буду жить в небе,

Не снимая птичьего наряда,

Не привлекая чужого взгляда.

А тебя схороню у дороги,

По которой скакал ты на Акбузате,

Схороню в горе, по которой ходил ты,

И гора, омываемая морем,

Скроет тебя в своих объятьях.

Все люди тебе родные братья

И будут помнить тебя вечно...

Так Хумай на прощанье сказала...

И гора, в которой его схоронили,

С тех пор называется Уралом.

...Прошло много лет.

И Хумай, тоскуя,

К Уральским горам прилетела,

На скалу у могилы села

И задумалась об Урале.

Потом она лебедушкой стала,

Вывела птенцов и вскоре

Дружные лебединые стаи

По всему Уралу расселились,

И люди на белых птиц дивились,

Детьми красавицы Хумай считая,

На них охотиться не стали.

И были Уральские горы

Пристанищем птиц перелетных,

И бык Катилы привел свое стадо,

Чтоб на отрогах пастись привольно.

И Акбузат пригнал табун свой

И подружил коней с человеком,

И стали кони послушны людям.

Каждый день и каждый месяц

На Урал приходили новые звери,

И, отмечая дни их прихода,

Люди названья месяцам дали.

Еще годы прошли...

И тело захороненное истлело.

И земля вокруг засветилась.

Люди диву такому дивились,

Принесли к могиле земли по горсти...

Позже на том месте, говорят, золото появилось.

Годы все шли.

На просторах Урала

Все живущее процветало,

Птицы и звери размножались...

Воды для питья не стало,

А из озер пить воду боялись...

И тогда пришли люди

К четырем батырам -

К Иделю, Яику, Нугушу и Хакмару,

"Что нам делать?" - спросили.

Идель взял в правую руку меч булатный,

Вскочил на крылатого Акбузата

И призвал пойти войной на Шульгена,

Чтобы отнять у него воду.

Но тут Хумай к нему подлетела

И такие слова, говорят, сказала:

Хумай

Егет, я вижу, ты растерялся,

А к лицу ли растерянность батыру?

Разве забыл ты - Урал, умирая,

Призывал жить в мире,

Злобы не зная. Не сказал ли он:

"Люди, себя жалейте,

Из озер воду не пейте,

Себя опасностям не подвергайте..."

Пусть ты пойдешь войной на Шульгена,

Пусть разгромишь его,

Но пользы от его воды не будет -

Не утолит она жажду людям,

Не станет им молоком материнским...

Идель задумался, сошел с Акбузата,

Выхватил меч отцовский, булатный,

Взошел на гору, встал половчее

И поднял меч над головою.

Идель

Эта булатная сталь сверкала

В руке отца моего Урала.

Без воды тоскует земля родная,

Люди задыхаются от жажды.

Вправе ли я

Называться мужчиной,

Если бессилен найти воду?!

Так Идель воскликнул

И, ударив мечом булатным, рассек гору,

И серебристый ручей с журчаньем

Побежал вдоль горы проворно,

Но на пути преградой черной

Встала гора Яман-тау,

Возникшая из тела Азраки.

Яростно Идель размахнулся -

Пополам перерубил гору,

И ручей побежал дальше

И, наполняясь белой водою,

Стал настоящей, большой рекою.

Гора, на которой стоял Идель,

Иремель-горою стала зваться,

А место, по которому меч ударил,

Стало Кыркты именоваться,

А реку назвали в честь егета -

И теперь ее Иделью называют.

К берегам реки подбежали люди,

С наслаждением пили воду,

Радостно говорили друг другу:

"Белую реку открыл Идель,

Она с журчаньем бежит по долине

И грустные думы уносит...

Отныне сладкие воды реки Идель

Смоют с лица нашего слезы..."

Братья - Яик, Хакмар и Нугуш

Пошли искать новые реки

И так, как Идель, они прорубили

В горах высоких ручьям дорогу.

И, по-братски разделив землю,

Вдоль этих рек построили жилища.

...Спят Уральские горы спокойно,

Их сон баюкают четыре речки

С именами четырех батыров.

Не замутняются белые воды,

И все живущие здесь народы

Из поколения в поколенье

Помнят и чтут славных батыров.

Гэсэр. Ветвь девятая. Поражение трех шарагольских ханов

Бурятский народный эпос

Полет железной птицы

Ствол у дерева серый,

Свечи в желтой листве,

А в стихах о Гэсэре -

Битва в каждой главе.

Нам за ястребом в тучах

Почему б не погнаться,

Родословной могучих

Почему б не заняться?

В поединках побеждены,

С многооблачной вышины

Наземь сброшены были три сына -

Три опоры Атай-Улана.

Утвердились три злобных хана,

Шарагольских три властелина,

Там, где Желтой реки долина.

Самый старший был стар и бел,

Прозывался Саган-Гэрэл,

Табунами коней владел,

Что светились белою мастью.

Черный люд, подневольный люд,

У него находился под властью.

Средний сын, тот Шара-Гэрэл,

Что соловым конем владел,

Был для мира людского напастью.

Черный люд, подневольный люд,

Под его находился властью.

Самый младший, Хара-Гэрэл,

Сероцветной кобылой владел,

На расправу был крут и лют.

Под его находился властью

Черный люд, подневольный люд.

Вот подумал Саган-Гэрэл:

"Не пора ли свату отправиться,

Чтоб для первенца-сына красавицу

На просторной земле присмотрел?"

Стали хитрым трудом трудиться

Три владыки, три колдуна.

Сотворили огромную птицу,

Что, казалось, земле равна.

Хан Саган-Гэрэл белолицый

Создал голову этой птицы

Из белейшего серебра,

Чтоб возвысилась, как гора.

Желтоликий Шара-Гэрэл

Отлил грудь из желтого золота,

Чтоб сверкала жарко и молодо.

Черноликий Хара-Гэрэл

Из железа выковал тело,

Чтобы черным блеском блестело.

Сын Сагана, Эрхэ-тайжа,

Чародействуя, ворожа,

Сделал крылья и оперенье

И вдохнул в нее душу живую

Для полета и для паренья.

Рукотворную птицу большую,

Что была, как земля, велика,

Угощают мясом быка,

И тогда существо рукотворное,

Непомерное, туловом черное,

Шевельнуло клювом по-птичьи

И сожрало все мясо бычье.

Дали целого ей жеребца -

Съела птица мясо и сало

И еще еды пожелала,

Чтоб насытиться до отвала.

Дали целого ей верблюда,

Чтоб насытилась птица-чудо.

Клюв у птицы как мощный молот -

Кое-как утолила голод!

Три владыки, три злобных брата,

Наставляют разбойного свата:

"Троекратно ты облети

Землю круглую, нежную, юную,

Осмотри все дороги-пути,

Ибо девушку надо найти,

Чтоб сияла прелестью лунною,

Ты четырежды осмотри,

Чтоб сияла светлей зари,

А потом уже отбери

Ту, чьи щеки алее дня,

Ту, чьи губы жарче огня,

Ту, чье сердце - пахучий цветник,

Ту, чьи думы - кипучий родник!"

С этим твердым ханским наказом

Рукотворная птица разом

На высокое небо взлетела -

Как земля, велико ее тело!

Распростертые мощные крылья

И луну и солнце закрыли,

Расширялась когтистою тучею,

В небе тварь пожирая летучую.

Троекратно она облетела

Ширь и даль земного предела,

Выполняя слово наказа,

Облетела четыре раза

Землю круглую, нежную, юную,

Но нигде с красотою лунною

Не находит она невесты

Совершенной и наилучшей,

Той, чье сердце - цветник пахучий,

Той, чьи думы - родник кипучий.

Над вселенною пролетая,

Увидала железная птица:

На просторах счастливого края,

Где река Мунхэ, закипая,

По долине Морэн струится,

Расстилается величаво

Ранних жаворонков держава.

Опустилась птица большая,

Землю крыльями закрывая,

Посреди благодатных трав,

Распростершихся без предела,

И на лиственницу присела,

Ветви красные обломав.

А Гэсэра вторая жена,

Дорогая Урмай-Гохон,

Светоносная, как луна,

Озарившая небосклон,

Блеском правой своей щеки

Затмевая закат высокий,

Блеском левой своей щеки

Затмевая свет на востоке,

Как трава степная, звеня,

В это время зарей-восходом

Засияла перед народом,

Возвестив наступление дня.

В это время дядя Гэсэра,

Многомудрый нойон Саргал,

Все измерив, чему есть мера,

Дальновидным умом познал,

Что за птица вдруг прилетела,

Распластав железное тело.

И, с обличьем обеспокоенным,

Он сказал Гэсэровым воинам -

Храбрецам тридцати и трем:

"Прилетела к нам не с добром

Рукотворная эта птица.

В ней опасность большая таится.

Надо справиться с ней, с проклятой,

А не то беда разразится.

К нам проникла, как соглядатай,

На разведку примчалась птица!

У нее голова бела,

Голова блестит серебром,

Пусть взлетит стальная стрела, -

Эту голову разобьем.

Пусть стрела засвистит, взлетая,

Чтоб разбилась грудь золотая,

Пусть и третья взлетит стрела,

Чтоб разбились оба крыла!"

Но Гэсэровы тридцать и три -

Эти грозные богатыри -

Стали робки, стали несмелы,

Не метнули проворные стрелы

В эту птицу величиной

В необъятный простор земной.

И тогда по хребту земли

Поднялась огромная птица, -

На восток, на восток стремится,

Уменьшаясь все время вдали:

То в пылиночку сокращается,

То в былиночку превращается.

На летунью Алма-Мэргэн

Посмотрела с видом расстроенным:

Ведь Гэсэра третья жена

Родилась настоящим воином!

Тетиву натянула она

И пустила стрелу Хангая, -

От большого пальца большая

Сила этой стреле дана!

Восемь верхних высот пронзая,

Сотрясла их до самого дна,

Семь глубин и низин потрясая,

Их стрела пронзила насквозь.

Говорит воитель-красавица:

"На ладони отозвалось,

И в ушах моих отдалось.

Пусть вдвоем верховые отправятся,

Пусть посмотрят, что там стряслось".

По верхушкам трав луговых

Двое двинулось верховых:

Там, где зелень светом дышала,

Там, простреленное, лежало

Из крыла, что было остро,

Быстро выпавшее перо.

Двое славных и сильных бойцов

Пятьдесят притащили возов,

Пятьдесят возов запрягли,

На возах поместили перо

Из крыла, что было остро,

Из крыла, что скрылось вдали,

Из крыла той птицы, чье тело -

Словно ширь земного предела.

На пятидесяти возах

Кое-как притащили перо.

Вспыхнул гнев у Саргала в глазах.

Он, всегда защищавший добро,

Убеленный годов серебром,

Так сказал тридцати и трем:

"Далеко-далеко на востоке,

Желтоцветной долиной владея,

Пребывают, хитры и жестоки,

Три владыки, три хана-злодея,

Ненавистники рода людского.

Зависть, злоба и месть - их основа,

Ложь и мерзость - их клятва и слово,

А разбой и грабеж - ремесло.

Чтоб узнать, что у нас творится,

Чтоб людей победило зло,

Ими послана эта птица

Рукотворная, величиной

В необъятный простор земной.

Жаль, что мой племянник Гэсэр

О державе мало заботится,

Где-то в дальнем краю охотится,

Жаль, что наша Алма-Мэргэн

Не сразила стрелой соглядатая

И разведчица эта пернатая

За далекими скрылась пределами.

Жаль, что вы, тридцать три храбреца,

Растерялись - и стали несмелыми

И беспечными ваши сердца,

Жаль, что в птицу я сам не стрелял:

Постарел, ослабел ваш Саргал..."

Возвращение и гибель птицы-разведчицы

В это время птица, чье тело,

Как сама земля, велико,

К устью Желтой реки прилетела,

В облаках паря высоко,

И губительным блеском блестела,

В гуще множеств небес кружа.

И тогда, сын Саган-Гэрэла,

Кликнул птицу Эрхэ-тайжа.

Кличет, кличет ее, но птица

Не желает на землю спуститься.

Заколол он кобылу буланую

С жиром в восемь перстов толщиной,

Отвергает еду нежеланную

Птица, равная шири земной.

Из бесправного черного люда

Отобрал он раба одного, -

Не спустилась птица, покуда

Ханский сын не зарезал его,

А потом с небосвода раскрытого,

Два крыла широко распахнув,

Опустилась на грудь убитого

И, серебряный вытянув клюв,

Грудь раба насквозь проклевала

И, насытившись до отвала,

Утолила жажду свою

Человеческой кровью красною

И глотала с алчностью властною

Остывающую струю.

Все три хана Желтой долины,

Шарагольские властелины,

Птицу-хищницу, соглядатая,

Напоив и насытив сперва,

Стали слушать ее слова.

Вот разведчица эта крылатая

Сыплет речи свои свысока,

Как монеты из кошелька:

"Молодую круглую землю

Облетела я троекратно

И теперь вернулась обратно.

Молодую круглую землю

Осмотрела четырехкратно.

И, хотя земля необъятна,

Я красавицы ни одной

Не нашла на шири земной,

Что сравнилась бы с солнцем-луной,

Что сияла бы ярче созвездий!

Ничего не узнав о невесте,

Я достигла счастливого края,

Где река Мунхэ, закипая,

По долине Морэн величаво

Устремила чистые воды,

Где цветет, не зная невзгоды,

Ранних жаворонков держава,

Где Гэсэр - предводитель племен,

Где - Гэсэра жена вторая -

Всех чарует Урмай-Гохон,

Блеском правой щеки затмевая

Свет вечерний, закатный свет,

Блеском левой щеки затмевая

Свет восточный, ясный рассвет.

Как пройдет походкою гибкой,

Ей навстречу травы звенят,

Улыбнется светлой улыбкой -

Одарит овец и ягнят.

Подчиняясь вашим наказам,

Я оценивала ее

Острым разумом, острым глазом,

Проницательностью удвоенным,

Но, заметив меня, с приказом

К тридцати и трем своим воинам

Обратился дядя Гэсэра.

Так нойон Саргал повелел:

"Залетевшую в наш предел,

Эту птицу вы повалите,

Пусть пронзят ваши стрелы остро

Головы ее серебро,

Золотую грудь прострелите,

Прострелите оба крыла,

Чтобы гибель она обрела.

Наш Гэсэр сейчас на охоте,

Где-то скачет на вольном просторе.

Если птицу вы не убьете,

Будет нашей державе горе

От пернатого соглядатая!"

И тогда, испугом объятая,

Улетела я на восток,

Я в пылиночку сократилась,

Я в былиночку превратилась.

Но какой-то красивый стрелок,

С юной силою удалою,

Вдруг настиг меня меткой стрелою.

Я с трудом свою жизнь спасла,

Уронив перо из крыла...

Я летала в небесном пространстве,

Я устала от дальних странствий,

Поистерлось груди моей золото.

Я на родину вечного холода

Улечу и лягу на отдых

В ледовитых холодных водах.

Я три года там отдохну!"

Так сказав, она улетела

В чужедальнюю ту страну,

И ее огромное тело,

Растолкав на пути облака,

Рассекая лучи восхода,

Застилало шов небосвода,

Что белел белей молока.

Призадумались властелины,

Эти ханы Желтой долины,

Услыхав донесенья слова,

И решили: птица права.

Но они испугались: "Птица,

Что всей шири земной равна,

Даже в думах своих - кровопийца,

Изверг даже в объятиях сна!

Нам сулит она горькое горе:

Вдалеке отдохнув до поры,

Эта птица очистит вскоре

Наши изгороди и дворы

От животных четырехногих,

От людей очистит двуногих

Наши юрты-дома при дорогах

И кочевья в степной глуши -

Не оставит нам ни души!"

Так подумав, Саган-Гэрэл

Сыну-первенцу повелел:

"Ты возьми плетеный ремень

И ступай - будет ночь или день -

По следам непомерной птицы,

Что равна всей шири земной.

Как дойдешь до холодной границы,

Как дойдешь до страны ледяной,

Как дойдешь до воды ледовитой -

Ты ударь плетеным ремнем

Эту птицу, объятую сном:

Может белый ремень знаменитый

На пятьсот растянуться шагов.

Так во время сна излови ты

И свали в поток ледовитый

Ту, что всех опасней врагов,

Ту, что даже во сне - кровопийца,

Ту, что создана для грабежа,

Ту, что в помыслах даже - убийца!"

Сын Сагана, Эрхэ-тайжа,

Стал преследовать черную птицу,

Что равна всей шири земной.

Перешел он страны ледяной

Вечно стынущую границу

И увидел птицу-убийцу,

Что спала долголетним сном

Возле серой воды ледовитой.

Он взмахнул своим белым ремнем,

И плетеный ремень знаменитый

На пятьсот растянулся шагов.

Был конец этой птицы таков:

Он поймал ее, черную, сонную,

В воду бросил ее ледовитую,

Неожиданно потрясенную

И поэтому гневно-сердитую!

Три шарагольских хана, в отсутствие Гэсэра, идут войной на его страну

Порешили тогда властелины,

Все три хана Желтой долины,

Кликнуть воинов с двух сторон,

На Гэсэра пойти войною,

Чтоб его завладеть женою -

Светлоликой Урмай-Гохон.

Зашумело Севера воинство,

Ополчилась южная рать,

Чтоб Гэсэра страну отобрать,

Чтоб унизить ее достоинство.

Обе рати сильны, как гроза.

Их начальник - нойон Бируза.

Грохоча и гудя, как буран,

И желая лихих перемен,

Поскакали к долине Морэн,

Ворвались в долину Хатан.

Верховые передовые

Топчут свежие травы живые,

Верховые, что в середине,

Топчут пыльные листья полыни,

Те, что скачут в задних рядах,

Топчут зноем выжженный прах.

Если спереди встать и взглянуть,

То покажется: двинулась в путь,

Все деревья взметнув, тайга,

Если сзади на рать поглядишь,

То подумаешь: на берега

Наступает густой камыш.

Страшно воет зимой пурга,

Но страшнее - войско врага,

Быстро веет ветер весны,

Но быстрее - кони войны!

В это время в краю Гэсэра

Достославные богатыри

Догадались - тридцать и три, -

Что от Желтой реки, с истока,

Устремилось войско с востока,

Войско трех ненавистных владык,

Войско ханов, что правят жестоко.

Это полчище - как мурава,

Как дремучих лесов дерева,

Это движутся для боев

Муравейники муравьев,

Это вырос камыш шумливый,

Это - полой воды разливы!

Два нойона, Саргал и Зутан,

Богатырский возглавив стан,

Порешили двинуться в бой.

Повели они за собой

Триста храбрых ратных вождей

И три тысячи воинов грозных,

А они - как потоки дождей,

Как дыханье буранов морозных!

Чтобы встретить войну войной,

По холмистой земле родной

Поскакали в одежде бранной,

Прискакали к горе песчаной.

За песчаной горой сказал

Многомудрый нойон Саргал:

"Как на поле сражения выйдем,

Столько надо врагов одолеть,

Сколько мы под плетью увидим".

Взял он в руки длинную плеть -

Оказалось, что вражью рать

Невозможно узнать-сосчитать.

Он воскликнул, отбросив плеть:

"Надо нам через лук посмотреть,

Чтоб узнать: на поле войны

Скольких мы победить должны".

Лук широкий он в руки берет,

Смотрит прямо, смотрит вперед -

Не вмещается в лук большой

Войско, хлынувшее в поход.

И, старик с великой душой,

Объявляет нойон Саргал:

"Будьте зорки, мои сыны,

Будьте бдительны и умны.

Все вы знаете дело войны:

Если можно, вытянув плеть,

Вражье полчище разглядеть,

Мы идем, разгромом грозя,

Но теперь смотрю я: нельзя

Вражью рать под плетью вместить...

Мы могли врагам отомстить,

Если в лук их гуща вмещалась, -

Но с такой воевать не случалось:

Вражья рать, что нахлынула вдруг,

В боевой не вмещается лук".

Но не вняли тридцать и три

Тем словам, что сказал белоглавый,

Ибо только собственной славы

Эти жаждали богатыри,

И пока погружалось время

Всеми днями в безвестность и тьму,

Поскакали не стремя в стремя -

Поскакали по одному,

Поскакали за собственной славой,

Восклицая: "В битве кровавой

Пусть послышится звон мечей,

Пусть послышится хруст костей!"

Только славы своей им хотелось.

Лишь она им была дорога.

На свою уповали смелость -

И не поняли силу врага.

Предательство криводушного Нойона Хара-Зутана

Криводушный, с черною злобою,

Брат Саргала, Хара-Зутан,

Говорит: "Попытаюсь, попробую

Я напасть на вражеский стан".

Так сказав, на синем коне

Из рядов он вырвался вдруг.

Муравьиного цвета лук -

За спиной, а спина - в броне.

Знал Саргал, что душа Зутана

Состояла из зла и обмана.

Он сказал тридцати и трем:

"В младшем брате не вижу опоры,

С ним погибнем, с ним пропадем,

Он погубит наш край и дом".

Тут пошли меж бойцами споры:

"Пусть пойдет!" - одни говорят,

А другие: "Ваш младший брат

Ни за что с врагами не справится,

Если он пойдет - обесславится!"

Но Хара-Зутан, лиходей,

Говорит, говорит без конца,

Уговаривает силачей.

Вот на синего жеребца

Он садится и скачет вперед,

А навстречу войско идет,

На страну Гэсэра нагрянув, -

Войско трех ненавистных ханов.

Это - многодеревный лес

Поднимается до небес,

Это движутся для боев

Муравейники муравьев,

Это - ветер сорвался с гор,

Это - шумный камыш у озер,

Это - буйное половодье,

Это - душных песков бесплодье,

Это - черный, густой туман!

Испугался Хара-Зутан,

Увидав, что за сила скопилась,

Сколько вражьих полков впереди.

Серо-пестрое сердце забилось

У него в дрожащей груди.

Стали гнуться короткие ребра,

Он забыл свое имя тогда, -

Лишь о черной душе, о недоброй,

Сразу вспомнил, не зная стыда.

Ждал нойон в неоглядном поле,

Чтобы ночь пришла потемней,

А дождавшись, напал на коней,

Что стояли в ночи на приколе.

Сто поводьев разрезал он,

Сто угнал скакунов нойон.

Услыхав об этом захвате,

Предводитель вражеской рати,

Осудил его Бируза,

Злым весельем наполнил глаза:

"Разве слабость для мужа опора?

Разве, если б он был сильней,

Он угнал бы, с повадкою вора,

Темной ночью наших коней?

Так не делает честный воин,

Званья мужа он недостоин!

Он - грабитель, разбойник, тать,

Надо вслед за ним поскакать,

Захватить его надо в плен!"

Два стрелка - Зургалдай-Мэргэн

И Бухэ-Саган-Маньялай,

Одержавшие много побед,

За нойоном Зутаном вслед

Сквозь ночной помчались туман.

Слышит, слышит Хара-Зутан,

Что все ближе во мраке ночи,

Настигают его враги.

У коня его стали короче

И беспомощнее шаги.

Своему покорясь бессилью,

И покрытый горячей пылью,

И от угнанных ста коней

Отделившись в притихшем поле,

С жеребца, что стрелы синей,

Соскочил он, дрожа до боли,

И в байбачьей скрылся норе,

В страхе думая о расплате.

Прискакали туда на заре

Два стрелка из вражеской рати.

Осмотрели они нору,

Разожгли дрова на ветру

В поле диком и нелюдимом

И окуривать стали дымом

Ту байбачью нору поутру.

Из норы долгоспящей твари,

Задыхаясь от дыма и гари,

Выползает Хара-Зутан

Он забыл свое имя и сан,

Он забыл о роде и племени!

Два стрелка, не теряя времени,

Потащили его за волосы,

В пыльном поле выдавив полосы,

И за голени взяли сухие,

Стали бить нойона с размаха

О сыпучие камни сухие.

Завопил он от боли и страха:

"Старика пожалейте седого!

Льется кровь, если режут скотину,

А когда убивают мужчину,

Пусть прольется из уст его слово!"

Так молил он, валяясь у ног

Двух стрелков из войска чужого

И облизывая песок.

Тут стрелки Зургалдай-Мэргэн

И Бухэ-Саган-Маньялай

Говорят: "Не кричи, не стенай.

Если слово имеешь - скажи,

Два имеешь - слова свяжи,

Все, что хочешь, скажи, кроме лжи, -

Или твой мы вырвем язык!"

Начал слово Хара-Зутан,

В чьей душе - навет и обман,

Начал брата чернить клеветник,

Чтоб спасти свою черную душу:

"Пожалейте меня, я старик, -

Обращается к двум стрелкам, -

Верьте, клятву я не нарушу,

Вам сполна за это воздам!

Мой племянник Абай-Гэсэр,

Тот гордец, что возглавил державу,

Ускакал на охоту-забаву.

Хоть и выехал он из дворца -

Тридцать три удальца-храбреца

Берегут его честь и славу.

Не пронзит их стрела, а меч

Удальцов не сможет рассечь.

Если стрелы кончаются в сече,

То без стрел стреляют их руки,

Тетива разорвется - так плечи

Превратятся в мощные луки!

Тридцати и трем крепкостанным

Храбрецам, что у нас в чести,

Только хитростью, только обманом

Вы сумеете смерть нанести.

Мне отдайте сто кляч захудалых,

На войне истощенных, усталых.

Дайте волю мне и коню.

Я обманывать вас не стану:

Этих кляч к богатырскому стану,

К тридцати и трем пригоню

И скажу, прибегнув к обману:

"Повернули три хана вспять,

Еле-еле спасли свою рать.

Посмотрите: их скакуны

Обессилены, истощены!"

Так людей отчизны своей

Я сочту ниже жизни своей,

Их мечта, что живет издревле,

Для меня - моей шкуры дешевле!

Над племянником-богатырем

Занесу я возмездия руку,

Отомщу тридцати и трем,

Обреку их на смертную муку!

К ним вернусь я с речью такой:

"Наступили мир и покой.

Свой наряд вы снимите бранный,

Спрячьте луки, спрячьте колчаны,

Наши дни теперь не тревожны,

Спрячьте сталь смертоносную в ножны,

Не скачите в железной броне!"

Храбрецы, доверившись мне,

Скажут: "Скатерти мы расстелем!"

Будут пить, наслаждаясь весельем,

До беспамятства, до глухоты.

Вот тогда-то, сраженных хмелем,

Я вам выдам богатырей.

Только действуйте побыстрей:

Приходите условной порою,

И ворота я вам открою!"

Черен помыслом, черен душой,

Двух стрелков из рати чужой

Так молил он, валяясь в пыли.

Два стрелка, не веря слезе,

За два уха его повели

К предводителю, к Бирузе.

С речью льстивой, с низким поклоном

Криводушный Хара-Зутан

Пред могучим предстал нойоном,

Возглавлявшим вражеский стан.

Повторил он подлое слово:

"Наших воинов обману:

"Время мира настало снова!" -

Все напьются вина хмельного -

И тогда вторгайтесь в страну.

Снимут панцири, снимут шлемы

Наши тридцать и три храбреца.

Я открою ворота дворца.

Будут глухи и будут немы

Покорившиеся вину -

И тогда вторгайтесь в страну!

Ждите лучшего часа и мига:

Есть у брата священная книга.

Только глянет мой брат Саргал

В эту желтую книгу священную,

Чтобы правду узнать сокровенную, -

Повернитесь всей гущей ратной,

Поскачите стезей обратной,

Не оглядываясь в дороге,

Чтоб развеять его тревоги,

Чтобы сразу был успокоен

Проницательный старый воин".

Так нойон, изменивший стране

И погрязший в своих преступленьях,

Пред врагом стоял на коленях,

Возвышался тот на коне,

А предатель, стоя внизу,

Умолял и просил Бирузу.

Вражьих полчищ ответил глава:

"Произнес ты со смыслом слова.

Сто коней у нас отбери,

Пусть побоище будет устроено,

Пусть погибнут тридцать и три

Удалых Гэсэровых воина!"

Криводушный Хара-Зутан

Выбрал сто захудалых коней,

На войне усталых коней,

По земле, как будто в болоте,

Сто едва ползущих теней,

Сто имен без души и плоти,

И в родные места их погнал.

Вот он стана достиг боевого.

Перед ним - его брат Саргал,

Что смотрел на него сурово,

Перед ним - все тридцать и три.

Он сказал им: "Богатыри,

Вы - родного края основа!

Время мира настало снова,

Время пира, время потехи.

Боевые снимите доспехи,

Вам не нужно стрел и колчанов!

Трое грозных вражеских ханов

Повернулись к сраженью спиной,

Потесненные в битве со мной!

Обессилев, боясь погони,

Ускакали их кровные кони,

И воители трех властелинов

Убежали, оружье раскинув

Посреди равнины степной,

Позабыв, что пришли с войной.

Начинайте праздник счастливый!

Скакунов с шелковистою гривой

На зеленый пустите покров.

Отберите из табунов

Самых вкусных и самых жирных.

Будем гнать арзу и хорзу.

День пришел - и развеял грозу,

День пришел для радостей мирных!"

Многомудрый Саргал-нойон

Со вниманием слушал брата,

Но ему не поверил он:

Подозреньем душа объята.

Он сказал тридцати и трем:

"Только правильный путь изберем!

Быстро скачет порой собака,

Но она не скакун, однако, -

У того, чья душа крива,

Только кривдой полны слова.

Вы не верьте Хара-Зутану,

Вы не верьте его обману!

Три властителя Желтой страны,

Что нагрянули для разбоя,

Распахнув ворота войны,

Не уйдут отсюда без боя,

Так легко не вернутся назад.

Справедливо у нас говорят:

"Кто виновен - дождется суда,

Кто соврет - умрет от стыда!"

Всей душой негодуя черною,

Чуть не плача, Хара-Зутан

Отвечает с обидой притворною:

"Если слово мое - обман,

Загляните в книгу священную,

Чтобы правду узнать сокровенную!"

Вот, умом постигший вселенную,

Раскрывает нойон Саргал

Желтоликую книгу священную...

Долго всматривался, искал -

И увидел: три злобных хана,

Повернув скакунов нежданно,

Верховых повернув поток,

Удаляются на восток...

Ворон сообщает богатырям Гэсэра о тяжелом ранении Эрхэ-Манзана

Зашумели тридцать и три,

Загремели богатыри -

Эта весть была им желанна:

"Если в страхе ушли с войны

Злобных три шарагольских хана,

Властелины Желтой страны,

То к чему нам раны и муки?

То к чему нам стрелы и луки?

Нужно ль мучить напрасно людей?

Разбивать мослаки лошадей?

Что нам делать на поле бранном?

Возвратимся лучше домой,

Насладимся вином и айраном!"

Но Саргал, великий душой,

Опечаленным был и расстроенным.

Он сказал Гэсэровым воинам:

"Вы хотите вернуться, чтобы

Враг разрушил наш мир и покой?

Есть предел у небесной злобы,

Нет предела у злобы людской!"

Так Саргал говорил в печали.

Но бойцы Гэсэра не вняли

Речи твердой, речи прямой

И коней повернули домой.

В золотые вступили ворота,

Прискакали к Алма-Мэргэн,

Говорят ей: "Ушла забота,

И веселье пришло взамен!

Удалились жестокие ханы,

Убежали в испуге вспять,

Убоялись они воевать.

Спрячем стрелы свои в колчаны

И начнем опять пировать!"

И тогда Гэсэра супруга

Стала с севера, стала с юга

Люд-народ на пир созывать.

Гору мяса и гору масла

Перед всеми ставит она,

Чтобы радость в сердцах не гасла.

Разливает озера вина.

Восемь дней веселие длится,

Длится пир девять дней и ночей.

Покраснели желтые лица

Тридцати и трех силачей.

И от хмеля и от курения

Богатырского табака

Ослабели до одурения

Эти тридцать и три смельчака.

Буйный пир Саргала тревожит.

Говорит: "Сыновья-сыны,

Будьте бдительны, будьте умны!"

Но бойцов успокоить не может.

Говорит он: "Дочери-снохи,

Полно пить, будут дни ваши плохи,

Хватит хмеля и табака,

Станьте снова бодрыми-бодрыми!"

Но не слушают старика,

Пьют вино они ведрами-ведрами

И в беспамятстве валятся-валятся -

Над собою сами не сжалятся!

И подумал Саргал: "Не к добру

То, что вижу я на пиру!"

В чутком сердце взметнулась тревога,

Посмотрел он печально и строго,

И увидел старик, что не пьян

Юный воин, Эрхэ-Манзан,

Богатырь пятнадцатилетний.

Подозвал храбреца Саргал,

На разведку его послал -

Не стоят ли враги наготове?

На коне, что краснее крови,

Юный воин пустился в путь,

Чтоб на видимое взглянуть.

На песчаную выехал гору -

И предстали острому взору

Из чужих, далеких краев

Густо движущиеся дружины

Трех властителей Желтой долины -

Муравейники муравьев

В мураве под горой песчаной!

Стало чаще, стало сильней

Биться сердце Эрхэ-Манзана.

Скакуна, что крови красней,

Он ударил, боец сильнорукий,

И стрелу из бухарского лука

Он направил в гущу врагов.

Десять сотен убил он стрелков,

Уложил десять сотен коней,

А потом повернул назад,

Чтобы весть доставить скорей

О врагах, что смертью грозят.

В быстро скачущего верхового

В это время вперил глаза

Предводитель войска чужого,

И стрелкам приказал Бируза:

"Эй, вдогон! Это что там за пьяница?

Пусть он вам немедля достанется,

Или смерть ему - или плен!"

Два стрелка - Зургалдай-Мэргэн

И Бухэ-Саган-Маньялай -

Погнались за Эрхэ-Манзаном,

Поднялись по скатам песчаным,

С храбрецом на вершине столкнулись.

Сабли острые перехлестнулись,

С белым стременем встретилось стремя.

Закричали оба стрелка:

"Чей ты сын? Где твой род и племя?

Для того ли издалека

Прискакал ты, разбойное семя,

Чтобы в нашу вторгнуться рать,

Чтобы грабить нас, разорять,

Отнимать у отцов-матерей

Их богатство - богатырей?"

Супостатам Эрхэ-Манзан,

Богатырь пятнадцати лет,

Говорит с издевкой в ответ:

"Видно, вашим богатырям

Всем на радость отцам-матерям

Надо битву затеять кровавую,

Чтобы с нашей покончить державою,

Чтоб отнять у нас государство?"

Тут Бухэ-Санган-Маньялай

В ход пускает обман-коварство:

"Не мели языком, не болтай.

Если есть в тебе гордость мужчины,

Докажи, что отвагой богат.

Видишь, вороны в небе летят?

Если к ним взметнешься с вершины,

То навряд ли вернешься назад!"

Был доверчив Эрхэ-Манзан,

Разгадать не сумел обман.

Он скосил в ту сторону взгляд,

И стреле Зургалдай-Мэргэна

Две подмышки его насквозь

Прострелить тогда удалось.

Не оглядываясь, мгновенно

Унеслись, от горы отпрянув,

Два стрелка трех свирепых ханов.

А воитель юный схватил

Ту стрелу из последних сил

И сказал: "Плохо дело мое,

Ранен я нежданно-нечаянно.

Наконечник ли, острие -

Не узнает стрела хозяина!".

Он морщины на лбу разгладил,

Ту стрелу к тетиве своей,

Заговаривая, приладил:

"Полети - и врага не жалей,

Зургалдаю не дай вздохнуть,

Прострели его черную грудь!"

Полетела стрела - и, сраженный

Той стрелою заговоренной,

Зургалдай свалился с коня

И простился со светом дня,

Кровью собственной обагренный.

Что же делать Эрхэ-Манзану?

С жеребенка величиной,

Поднял камень в пыли степной

И закупорил правую рану.

Что же дальше делать бойцу?

Наклонился всадник к кургану,

Поднял камень размером с овцу

И закупорил левую рану.

Крепко-накрепко перевязав

Раны шелковым кушаком,

Посреди запылившихся трав

Он поехал тихим шажком.

Кровь его запеклась на седле,

И скакун его - крови красней.

Сколько надо ночей и дней

По пустынной скакать земле!

Повстречался в степи широкой

Богатырь с полосатой сорокой.

Продвигаясь едва-едва,

Говорит ей свои слова:

"Ждут известья Гэсэровы воины -

Удалые тридцать и два, -

Ждут известья, обеспокоены,

Триста храбрых знатных вождей

И три тысячи ратных людей.

Принеси им черную весть:

Три властителя Шарайдай

Вторглись в наш благодатный край.

Их коней и бойцов не счесть.

Попирая волю и честь,

Поднимаются для боев

Муравейники муравьев

На песчаную нашу гору.

Приготовиться надо к отпору,

Уничтожить врага пришедшего!

Ваш соратник Эрхэ-Манзан

Поступил в бою опрометчиво,

И теперь по степной стороне,

Где пылится чахлая зелень,

Чуть дыша, полужив, на коне

Он плетется, насквозь прострелен.

Он товарища просит в подмогу:

Чтоб его спасти, пусть в дорогу

Снарядится Нэхур-Нэмшэн..."

Слышит воин в ответ от сороки:

"Полететь не могу я туда.

Яйца класть наступили сроки,

Ветки надобны мне для гнезда".

Так сказала и улетела,

А Эрхэ-Манзан - полужив,

Ослабели душа и тело,

И упал он, глаза смежив,

А земля - сухая и жаркая,

Ни души на глухой равнине...

Вдруг, в беспамятстве, слышит он: каркая,

Ворон кружится черно-синий.

И зажегся в уме расстроенном

Свет сознанья едва-едва,

И услышал ворон слова:

"Полети к Гэсэровым воинам

И печальную весть передай:

Три властителя Шарайдай;

Три злодея из Желтой долины,

Привели для битвы дружины,

Поднимаются для боев

Муравейники муравьев

На песчаную нашу гору.

Приготовиться надо к отпору.

А в степи угасает от ран

Ваш соратник Эрхэ-Манзан".

Ворон каркает черно-синий:

"Я в полет отправился ныне,

Чтоб детишкам найти ночлег,

Но коль просит меня человек,

Надо просьбу исполнить сперва!"

И, прокаркав эти слова,

Он поднялся в небесную ширь.

Посмотрел ему вслед бедняга,

Тяжко раненный богатырь,

Пожелал ему счастья и блага:

"Если с трех ты увидишь курганов,

С тридцати кругозоров прянув,

Каплю крови не больше наперстка,

Или мяса покажется горстка,

Пусть твоими будут вовек -

Так желает тебе человек!"

Черный ворон летел всю ночь,

Он спешил, чтоб Манзану помочь,

Торопил он время полета.

Засверкал перед ним наконец

Златоглавый Гэсэров дворец.

Ворон сел на его ворота,

Прокричал, поднимая шум,

Он воззвал к тридцати и двум:

"Наказал мне Эрхэ-Манзан,

Чтобы вы услыхали речь его!

Он в бою поступил опрометчиво

И теперь страдает от ран.

Он прострелен насквозь, полужив,

И лежит он, глаза смежив,

Тот, чья верность была совершенна.

Вы пошлите Нэхур-Нэмшэна,

Чтобы вашего друга спасти...

Он велел передать, что в пути -

Войско ханов Желтой долины,

Что спешат на битву дружины,

Муравейники муравьев

Поднимаются для боев

На песчаную вашу гору.

Приготовиться надо к отпору,

Надо встретить войну войной,

Уничтожить надо злодеев,

Их разбойное войско развеяв

На дорогах шири земной.

Надо встать железной стеной,

Надо край защитить родной!"

Так сказав, от ворот твердыни

Удалился гонец черно-синий.

Воительница Алма-Мэргэн принимает облик Гэсэра

Услыхали эти слова

Сильнорукие тридцать и два,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей.

Им готовиться надо к отпору,

Но они были пьяны в ту пору,

По два, по три в обнимку сидели,

Ослабев от пиров и безделья,

Одурев от вина и похмелья.

Услыхав, что вражьи полки

По зеленому скачут простору, -

Разом, разуму вопреки,

Понеслись на песчаную гору

Без рассудка и без порядка,

Без доспехов и снаряженья.

Началась кровавая схватка.

Распахнулись ворота сраженья.

На горе, где песчаные склоны

Обливал жидкий жир зловонный,

Разрастался холм из костей,

Возвышался из мяса курган.

Кровь текла - за ручьем ручей,

Низко стлался черный туман,

Пыль взметнулась в разные стороны.

Прилетевшие с юга вороны

На ночь мясо уносят далёко.

Войско трех владык Шарайдай,

Разбежавшееся широко,

Утопает в красной крови,

Задыхается в гуще потока,

И плывут к голове голова.

А Гэсэровы тридцать и два,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей

От вина, что лилось в изобилии,

Стали страшной томиться жаждой -

Каждый крови напился в бессилии,

И упал в бессилии каждый.

В это время войско трех ханов,

Вновь на ратном поле воспрянув -

Муравейники муравьев, -

Окружило со всех краев

И дома и дворцы Гэсэра.

Горе вам, храбрецы Гэсэра!

Но Гэсэра третья жена,

Что была для битв рождена, -

Принимает Алма-Мэргэн

Облик мужа, облик Гэсэра,

Не желает сдаваться в плен,

Во врагов направляет стрелы.

Видит вражий стан оробелый:

Где взвилась за стрелой стрела,

Там в траве дорога прошла,

Где стрела за стрелой взлетела, -

Там земля навек опустела!

Три владыки, лишенные чести,

Завопили будто от боли:

"О Гэсэре мы слышали вести:

"Он на дальнем охотится поле..."

Обманули нас вестники, что ли,

Иль Гэсэр возвратился домой?

Что случилось? Нам непонятно!"

Войско ханов дорогой степной

Повернуло в смятенье обратно,

Порешило покончить с войной.

Лишь узнал об этом угрюмый,

Криводушный Хара-Зутан -

Вспыхнул, злобою обуян,

Всполошились черные думы,

Сел на синего скакуна,

Поскакал вдогонку владыкам -

К трем врагам, чья совесть черна,

И нагнал их с воплем и криком, -

Этим трем проехать мешая.

У Бухэ-Саган-Маньялая

Дыбом встала тогда седина.

Заскрипели белые зубы:

"Твой обман мы увидели грубый,

Воздадим за это сполна!

Ты сказал, что Гэсэр на охоте,

Посреди далеких раздолий...

Он вернулся негаданно, что ли?

Все вы так, предатели, врете!

Ты решил погубить нашу рать,

Потому и замыслил соврать!"

Рассердился стрелок буйноокий,

Раздувая упругие щеки,

За подмышку схватил Зутана,

Сердце-легкие хочет выдавить.

Кто бы стал Зутану завидовать?

Закричал он истошным криком,

Перед воином грозноликим

Низко ползая в душной пыли:

"Почему вы назад ушли?

Промах вы совершили ныне!

Здесь Гэсэра нет и в помине,

Приняла его облик жена.

Иль Алма-Мэргэн вам страшна?

Вас обманывают обманом,

Одурманивают дурманом!

Если дикая кобылица

Вдруг отстанет от табуна,

Опечалится, убоится,

Растеряет стрелы жена

И с мужской расстанется славою,

Снова станет женщиной слабого!"

Злобных три шарагольских хана,

Вновь поверив словам Зутана,

Чья душа черна и низка,

Вновь на бой повели войска,

С трех сторон повернув обратно.

Эта рать - грозна, необъятна -

Ставку славной Алма-Мэргэн

Окружила вновь троекратно.

Вновь, рожденная сильной и статной,

Облик мужа Алма-Мэргэн

Приняла для работы ратной.

Где взвивалась ее стрела,

Там дорога в траве прошла,

Где стрела за стрелой летела,

Там земля навек опустела.

Так, воюя упорно и смело,

Разметала войско врага, -

Будто сена летят вороха,

Будто стебли дрожат камыша,

Пригибаясь и робко шурша!

Но кончаются стрелы в колчане

У бесстрашной Алма-Мэргэн.

Иль настало время страданий,

Время быть захваченной в плен?

Нет, была у женщины сила -

Тридцать чар, двадцать три волшебства.

Их по пальцам пустила сперва,

А потом по ладони пустила -

И дворец раздвинула с тыла,

Скрылась, быстрая, из дворца

И направилась в глубь океана

В дом царя морского Лусана,

Чтоб найти приют у отца.

Не сумели с женщиной справиться

Три бахвала, три злобных хана,

И, покинув низины Хатана,

Вверх решили они отправиться,

Чтоб Урмай-Гохон захватить,

Чтобы им досталась красавица -

Та, которой мир озарен!

Но ждала их Урмай-Гохон

На пороге, расписанном златом,

С обнаженным мечом-булатом.

Вот булата раздался звон,

Вот послышался хруст костей,

Посмотрите: Урмай-Гохон

Так встречает незваных гостей,

Обладая сноровкой и хваткой:

Если враг на порог ступит пяткой,

Голова его сразу скатится,

Если ступит враг на порог,

Головой за это поплатится...

Трех властителей войско редело.

И Эрхэ, сын Саган-Гэрэла,

Засучив за локоть сперва

Два широких своих рукава,

За блестящий заткнув кушак

Два подола, шелком расшитых,

По телам, по крови убитых

К ней направил с бесстрашием шаг.

Но Гэсэра жена вторая

Меч держала, красой сверкая,

Домом-родиной дорожа,

И как только Эрхэ-тайжа

Попытался просунуть ногу -

Рассекла она его шею,

Только пятку приблизил к порогу -

Головой поплатился своею!

Вражью рать эта смерть потрясла.

Оглянулись ханы, подавленны,

А кругом лежат без числа

Их соратники, обезглавленны.

Для сражения силы не стало,

Нет решимости воевать.

Опозорились три бахвала

И свою поредевшую рать

Повернули, унылые, вспять.

Голова Саргала возносится на небо

Вслед за войском, скакавшим с уныньем,

Поспешил на коне своем синем

Криводушный Хара-Зутан.

Он увидел, что ханы в тревоге,

И тогда поперек дороги

Пред вождем - Бирузой-нойоном -

Он со словом предстал и поклоном:

"Неразумные, где же ваш разум?

Не дождавшись победы обещанной,

Почему повернули вы разом,

Побежденные слабой женщиной?

Если дикая кобылица

Вдруг отстанет от табуна, -

Сразу женщина убоится,

Растеряется, смущена...

Разве так ведется война?

Вы поймите: вам хитрость нужна.

Если скопом в сражение хлынете,

Понесете вы тяжкий урон.

Если войско обдуманно двинете,

Если с двух пойдете сторон -

Победите Урмай-Гохон".

Властелины Желтой долины

С одобреньем услышали то,

Что сказал им язык змеиный,

И повел их предатель презренный

По дороге своей измены.

Так исполнилось наконец

То, что он посулил им раньше:

Он привел их в родной дворец,

Он привел их к прекрасной ханше.

Окружили Урмай-Гохон,

Окружили, взяли в полон.

Все три хана повеселели:

Наконец-то достигли цели,

Завершили победой борьбу!

А красавицу подхватили,

Взяли под руки, посадили

На серебряную арбу,

Запряженную иноходцами,

И враги, совершив разбой,

Возглавляемые полководцами,

Повернули к себе домой.

В это время затрепетала

У Хара-Зутана душа.

Вскрикнул он, тяжело дыша, -

Он боялся брата Саргала

И Гэсэровых богатырей.

Он воззвал: "Три могучих хана.

Помогите мне поскорей -

Вы уходите слишком рано!

Взяли то, что хотели взять,

Повернули дружины вспять,

Видно, вам, глупцам, невдомек:

День победы еще далек.

Слишком рано ликуете вы,

И напрасно рать успокоена:

Не мертвы еще, не мертвы

Тридцать три Гэсэровых воина!

Иль не знаете вы, что, доколе

Будет жить Саргал на земле,

Не подвластны на ратном поле

Тридцать три мечу и стреле:

Если вечером будут убиты

Храбрецы, что славой покрыты,

Оживут они утром опять,

Чтобы с хитрым врагом воевать

В камышах у озера белого

Ныне прячется старый Саргал.

Вы отправьте воителя смелого,

Чтобы, крадучись, отыскал

И сразил его наповал!"

Так изменник упрашивал ханов

Ядом зависти напоен.

На него с пониманьем глянув,

Приказал Бируза-нойон:

"Эй, Бухэ-Саган-Маньялай,

Ты немедля приказ выполняй!

В камышах у озера белого

Ты Саргала, дядю Гэсэра,

От годов и трудов поседелого,

Обезглавь проворной стрелой,

Привяжи к коню его голову,

Как велит обычай седой,

Привязав, привези с собой,

Отруби две руки до плеча,

Преврати две руки в два бича!"

Изготовил воитель свой лук

И пробрался в те камыши,

Где Саргал от позора и мук

Притаился в озерной тиши.

Сиял он голову старца с плеча

И, лишив его крепких рук,

Две руки превратил в два бича,

И с добычею боевой -

С той отрубленной головой -

Он вернулся, предстал пред главой

Непотребной, разбойной рати.

Словно солнышко на закате,

Покидающее небосклон,

Зарыдала Урмай-Гохон,

Обратилась к свирепым ханам:

"Криводушным Хара-Зутаном

Вам я выдана на позор.

Нет мне радости с этих пор.

Край родной покидаю ныне,

Чтоб в неволе жить на чужбине,

В ненавистной мне стороне,

Но, прошу, подарите мне,

Полонянке вашей, рабыне,

Эту голову дяди Саргала!"

Так она к трем ханам взывала.

Младший хан сказал: "Отдадим!"

Средний хан сказал: "Не хотим!"

Старший хан прохрипел слова:

"Превратилась та голова

В жалкий вьюк, в беспомощный вьюк.

От нее нам какая беда?

Убежит от нас? Но куда?"

И красавице, что сверкала,

Словно утренняя заря,

Дали голову дяди Саргала,

Многомудрого богатыря.

По тропинке сошла крутой

Та, что славилась красотой,

С этой мертвою головою

И омыла ее живою

Девятиродниковой водой,

А потом умастила жиром

Неприступных скал девяти

И сказала ей: "Полети

К той, что правит заоблачным миром,

К нашей бабке Манзан-Гурмэ,

Опустись на ее на колени!"

И ее закинула ввысь.

Устремилась к небесной сени

Голова, что была седой,

Голова, целебной водой

Девяти родников освященная,

Жиром скал девяти умащенная, -

Хороша и светла, как разум,

Поднялась она к облакам.

Обратились три хана с приказом

К самым метким своим стрелкам,

Чтобы стрелы в нее метнули,

Чтоб на землю ее вернули.

За стрелой засвистела стрела,

Ни одна догнать не могла:

Голова Саргала седая,

Метких стрел быстрее взлетая,

Облаков пробила покров

И оставила за собою

Поднебесных тринадцать миров,

Голубой покатилась тропою

К мудрой бабке Манзан-Гурмэ,

К той, что радость дарует и милость, -

На колени ее опустилась.

Гэсэр возвращает жизнь богатырям, превращенным в каменные изваяния

В небе Западном восседая

С чашей разума и добра,

Сотворенной из серебра,

Удивилась бабка седая,

Как на эту голову глянула:

Что за горе на землю нагрянуло?

Стукнув левой рукой по коленям,

Бабка вскрикнула с изумленьем,

Властной правой своей рукой

Материнскую книгу раскрыла

И прочла строку за строкой

Многослезного повествованья -

От вершины до основанья,

И открыла ей книга святая:

"На просторах могучего края,

Где река Мунхэ, закипая,

По долине Морэн течет,

Где раскинулась величаво

Ранних жаворонков держава,

У песчаных горных высот,

Где клубится горячая сера, -

Тридцать три храбреца Гэсэра,

Человеческие сыны,

В изваянья превращены,

В изваянья из каменной плоти!

А Гэсэр - далеко на охоте,

И, открыв ворота войны

И пойдя дорогой обмана,

Злобных три шарагольских хана

Захватили Урмай-Гохон,

Что подобна заре беззакатной,

И умчались дорогой обратной".

Многомудрая бабка к Гэсэру

Трех послала его сестер -

На земной опустила простор.

Облик приняли соловьиный

Три сестры, волшебством владея.

Озирая хребты и долины,

Там, где десять лесов Хухэя,

Над деревьями пролетая,

Там, где двадцать холмов Алтая,

Повстречали брата Гэсэра,

И поведали брату рассказ -

От вершины до самых корней:

"Тридцать три твоих друга сейчас

Стали грудой безгласных камней.

Там, где серный поток зловонный

Обливает песчаные склоны,

Триста знатных твоих вождей

И три тысячи ратных людей

В изваянья превращены.

Властелины Желтой страны

Распахнули ворота войны.

Окружили Урмай-Гохон,

Озаряющую небосклон,

Окружили и взяли в плен.

Одолели Алма-Мэргэн,

Что врагов уложила немало,

И она к отцу убежала.

А Бухэ-Саган-Маньялай

Обезглавил дядю Саргала:

Эту голову в жалкий вьюк

Превратил его черный лук...

Брат Гэсэр! А другой твой дядя,

Криводушный Хара-Зутан,

Как слуга на врагов твоих глядя,

Выбрал подлость, измену, обман.

Вражьей силе помог он ратной,

И стране твоей благодатной

Много зла враги принесли,

Чтоб ее уничтожить навеки.

На просторах твоей земли

Красной кровью наполнили реки,

Возвели холмы из костей,

Твой народ, несчастных людей

Всей державы многострадальной,

Заразили болезнью повальной,

А твои стада-табуны

Ныне язвой-чумой больны".

Опечалив брата известьем,

Три его непорочных сестры

Удалились к верхним созвездьям.

Встал Гэсэр на вершине горы,

Глянул вправо - заплакал в голос,

Глянул влево - душа раскололась.

И когда из правого ока

Уронил богатырь слезу -

Та слеза разлилась широко,

И Байкал засинел внизу.

А слеза из левого ока

Стала нашей рекой драгоценной -

Нам сверкающей издалёка,

Полноводной, широкой Леной.

И Гэсэр, в тяжелой броне,

На Бэльгэне - гнедом коне,

Крепкокостный и крепкотелый,

Поскакал в родные пределы.

Широко разлился Байкал,

Высоки вершины Алтая, -

Он спешил, как стрела взлетая,

И на родину прискакал.

Тихо-тихо грустной тропою

Он приблизился к водопою.

Опечалился он, увидев

Край родной, врагами раздавленный,

Опечалился он, увидев

Свой народ, бедой окровавленный.

Становилось добычей тлена

Все, что прежде цвело кругом...

Взял он в спутники Сэнгэлэна

И с отцом помчался вдвоем

На свою песчаную гору.

Что ж предстало тоскливому взору?

Там, где буйная, словно пламень,

Вырывалась кипящая сера,

Превратились в безгласный камень

Тридцать три храбреца Гэсэра,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей,

Каменея в своем бессилье,

Изваяниями застыли.

Дрогнул сердцем Гэсэр могучий,

Опечален печалью жгучей.

Глянул вправо - заплакал в голос,

Глянул влево - душа раскололась.

Чтоб вдохнуть в них пламя деяния,

Вольный дух отцов-матерей,

Обнимать он стал изваяния

Неподвижных богатырей.

На раздавленной, ядом отравленной,

На земле своей молодой

Он упал, богатырь прославленный,

Окровавленный горем-бедой.

Охватил Сэнгэлэна испуг.

Он в тоске оглянулся вокруг.

Как помочь несчастному сыну?

Как развеять его кручину

И кручины этой причину?

Он, владея чарами смолоду,

Светло-синюю выдернул бороду

И в огне освятил ее, сжег, -

Так воителю-сыну помог.

Сердцем светел, обличьем строг,

Встал Гэсэр, озаренный сознанием,

Тридцати и трем изваяниям

Счастье жизни вернул он вновь,

Вновь забилась в их жилах кровь.

Оживил чародейной силой

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей, -

Стала жизнь желанной и милой,

И на мир он взглянул веселей.

И оживших богатырей

Обласкал он, довольный снова

Многотрудной своей судьбой.

Их Гэсэр повел за собой,

И достиг он дома родного,

Где, в сиянии полной луны,

Отогнав на время печали,

Две прекрасные ханши-жены

На пороге его встречали.

Гэсэр наказывает Хара-Зутана

Вновь ожившие богатыри

Поскакали - тридцать и три, -

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей,

Чтобы правой подвергнуть мести,

За измену и за бесчестье,

Криводушного Хара-Зутана.

И предатель, полный обмана,

Понял, выведал: быть беде!

Но, спасенья не видя нигде,

Убоявшись прежних собратьев,

Ловкость-хитрость в страхе утратив,

Прибежал к Гэсэру с мольбой:

"Виноват я, Гэсэр, пред тобой,

Но я старец слабый и хилый,

Ты укрой меня, пожалей,

Защити мою кожу и жилы

От возмездья богатырей!"

Минул день. После жаркой погони

Прискакали к Гэсэру воины.

Притомились быстрые кони,

А бойцы неудачей расстроены.

Говорят они, с гневом глядя:

"Где, ответствуй, твой подлый дядя?

Где сокрылся изменника след?

Нет вблизи, в отдалении нет,

Ни в лесу, ни в селении нет,

Нет его у озер-прудов.

Не жалели мы сил и трудов,

Не поймали на этот раз.

Уж не ты ли изменника спас?

Если этот предатель старый,

С кем связали вас племя и род,

У тебя укрытье найдет

От возмездья, от правой кары,

То запомни, Гэсэр, наперед,

Что готовиться надо к бою:

Будем стрелами биться с тобою!"

И Гэсэр тридцати и трем,

Воевавшим с отвагой и славою,

Протянул свою руку правую,

И увидели смельчаки,

Что в мизинце правой руки

Притаился Хара-Зутан.

Был он темен, как тень, как туман,

Был он черен, как ночь, и невесел.

Губы свесил и нос повесил,

Он в мизинце правой руки

Плакал-каялся, полон тоски,

Бегал-кланялся, в страхе немея.

И Гэсэровы богатыри

Удалились, прокляв злодея,

Но отрезать палец не смея:

Не исполнилась правая месть...

Длится время, разносится весть,

Что скончался Хара-Зутан,

Чьи дела - навет и обман.

"Он мне дядя, - подумал Гэсэр, -

В путь последний его провожу,

Где положено - положу:

Я свой долг нарушать не стану".

Прискакал он к Хара-Зутану

II вошел, никем не встречаем.

Поднимался пахучий пар

Над недопитым крепким чаем,

А над трубкою недокуренной

Поднимался душистый дым...

И, свой глаз не закрыв прищуренный

И не видя глазом другим,

С правой вывернутой ногою,

С левой вытянутой рукою,

Бездыханный, лежал у стены

Криводушный Хара-Зутан.

Поглядишь с любой стороны -

Из одной состоит кривизны!

Но, в его проникая обман,

Так промолвил Абай-Гэсэр,

На безгласного старца глядя:

"Некрасиво умер мой дядя!

Если глаз один не закрыт,

Значит, надо ждать вероломства,

Надо ждать беды для потомства.

Но потомству я помогу,

Этот глаз я золой закрою!"

Он направился к очагу,

Возвратился назад с золою,

Но в испуге Хара-Зутан

Черный глаз прикрывает разом

И моргает закрытым глазом.

Продолжает Абай-Гэсэр:

"Если с вытянутой рукою,

Если с вывернутой ногою

Возлежит мертвец у стены,

То навеки внуки-потомки

Будут светлого дня лишены.

Он отцу моему был братом,

Но я должен подрезать булатом

Сухожилья руки и ноги,

Чтоб не радовались враги".

Но как только Абай-Гэсэр

Вынул меч, причиняющий муку, -

Лжемертвец, хитрец, лицемер

Сразу выпрямил ногу и руку!

Тут воскликнул Гэсэр: "Наконец

Так, как должно, лежит мертвец!

В путь последний его провожу,

Где положено - положу!"

Соболями-бобрами укрыли

Опочившего хитреца.

Путь один у него - к могиле!

Синецветного жеребца

Запрягли в арбу погребальную

И пустились в тайгу чужедальнюю.

Вырвал с корнем Гэсэр деревья,

Их собрал посреди корчевья,

Возле трупа Хара-Зутана,

И поджег с четырех сторон.

Тут вскочил покойник нежданно,

Крикнул: "Больно мне от огня,

Помогите, спасите меня!"

Но схватил обманщика злого

И сказал Гэсэр свое слово:

"Если подлый воскреснет снова,

То не ждать отчизне добра", -

И низверг его в пламя костра.

Стал гореть, исполненный злобы,

Криводушный Хара-Зутан

Посреди таежной чащобы.

С криком: "Жжет! Спасите меня!" -

Снова вырвался он из огня,

Но Гэсэр схватил его снова

И сказал: "Пусть запомнит каждый,

Что беда для всего живого -

Враг людей, воскресающий дважды!

И в. огонь его бросил опять.

Стал злодей гореть и кричать:

"Я навеки отныне твой данник,

Делать зло я не буду впредь.

Пожалей ты меня, племянник,

Я не в силах больше терпеть!"

Справедливый Абай-Гэсэр

Так ответил Хара-Зутану:

"Если клятву-слово даешь,

Что отверг ты подлость и ложь,

То казнить я тебя не стану".

И лжеца с душою преступной

Отпустил Гэсэр, говорят.

А деревья и ныне горят

Посреди тайги неприступной.

Гэсэр решает освободить из плена Урмай-Гохон

Героический эпос народов СССР. Том первый

'Гэсэр'. Худ. А. Сахаровская.

Возвратился Гэсэр домой.

Он уселся за стол золотой.

Насладился вкусной едой.

Насладился влагой хмельной.

У него лицо раскраснелось.

Стал он думу думать о том,

Что такое робость и смелость,

И о том, что бесславно и славно,

Что случилось давно и недавно.

"Разве сын, что становится мужем,

Должен зло утверждать оружьем?

Разве стать рабыней должна

Та, что женщиной рождена?"

Так подумав, решил он мгновенно,

Что пора ему вырвать из плена

Дорогую Урмай-Гохон,

И, решеньем своим возбужден,

Богатырь запел вдохновенно:

"Желтый лук, мой военный лук,

Верный друг, драгоценный друг,

Ты по-прежнему крепок и туг!

Золотая моя стрела,

Ты, как прежде, быстра и смела!

Грозный меч, оружье мое,

Ты на все закален времена,

Чародей - твое лезвие,

На твоем обушке - письмена!"

Вся душа этой песней полна.

На гнедого сел скакуна

И отправился на восток

Удалой, отважный седок.

Поскакал по хребтам и отрогам,

По объезженным ханским дорогам,

Поскакал по дороге окольной,

Где народ проезжал подневольный,

Поскакал по теснинам безвестным,

Поскакал по вершинам древесным.

Так достиг он чужой страны.

Посредине простора степного

У подножья красной сосны

Спрыгнул всадник с коня гнедого.

Чародейных двенадцать сил

Он по пальцам своим пустил,

Двадцать три волшебства - по ладони.

Удивились бы люди и кони:

В жеребеночка-лончака

Превратил своего гнедого,

А себя самого - в старичка,

Слабосильного, еле живого.

Жеребенка того старичок

Оседлал седлом деревянным,

Подложил кой-какой потничок

И поехал путем чужестранным,

И хотя бесконечна река,

А земля - широка, велика,

Прибыл к трем шарагольским ханам.

Эти ханы, полны свирепости,

Все закрыли дороги-пути,

Все луга превратили в крепости,

Чтоб и червь не сумел проползти.

Колдовство призвав на подмогу,

Две огромных воздвигли горы,

Чтоб они преградили дорогу.

Из утесов и острых скал

Вырывался губительный пламень,

И зубами, сердясь, скрежетал

Каждый выступ и каждый камень.

Две горы на посту своем

Наблюдали за всеми вдвоем

На земных и небесных дорогах

И проглатывали живьем

Всех двукрылых и четвероногих.

К двум горам подъехал Гэсэр.

Над горами клубился туман.

Превратил седой старичок

Жеребеночка в кремешок

И упрятал его в карман.

У подножья саранки росли.

Он их выкопал из земли

И проткнул ими горные жилы.

Колдовские ослабли силы,

И проход меж горами возник.

И прошел по проходу старик,

Опираясь на посох кривой,

И оставил он за собой

Две горы - две волшебных преграды.

Вот почуял дыханье прохлады

И прилег старик на траве

У ключей-родников на полянке.

В это время семьдесят две

Шарагольских ханов служанки

Через старца перешагнули,

Родниковой воды зачерпнули.

Но сказала семьдесят третья:

"Не могу на это смотреть я!

Вы нарушить обычай дерзнули,

Через старца перешагнули,

Погляжу я, вы слишком горды!"

И кругом обошла девица.

"Для чего вам столько воды?" -

Вопросил старик у служанки.

Но, забыв, что старцы хитры,

Что, невидимые до поры,

Ямы есть на старой стоянке,

Та сказала: "Пойдя на войну,

Три могучих отняли хана

У Абай-Гэсэра жену,

И она томится в плену.

Порешили властители те,

Что нойон Саган-Гэрэлтэ

На жене Гэсэровой женится,

Но когда отказалась пленница,

Поместили ее в сарай,

Низкий, темный, холодный, сырой,

Кормят-поят одной лишь водой,

Притесняют ее лиходеи".

У Гэсэра тогда сильнее

Стало биться сердце в груди.

Он сказал: "Погоди, погоди!

Потому ли ее терзают,

Что она из страны чужой,

Потому ли, что не желает

Нелюбимому стать женой?

Почему вы ее не спросите?

Или воду в сарай не вносите?"

Та сказала в ответ старику:

"Нет, не вносим: по желобку

Звонко катится к ней вода".

И, услышав слово такое,

Поступил богатырь хитро:

Он кольцо свое золотое

Опустил незаметно в ведро.

Догнала подружек девица,

И, как только по желобу литься

Родниковая стала вода -

Золотое кольцо покатилось,

Покатилось и очутилось

На ладони Урмай-Гохон.

Показалось: со всех сторон

В том сарае заря засветилась!

Опечаленное лицо

Озарилось надеждой живою,

И Урмай над своей головою

Подняла золотое кольцо.

В сердце вспыхнула жаркая вера:

Здесь он, близко, людей оплот,

Золотое кольцо Гэсэра

Ей свободу и счастье вернет!

На земле шарагольских ханов

День зажегся, для мира воспрянув.

А Гэсэр трое суток подряд

Находился у водопоя:

Для грядущего смертного боя

Он выведывал, говорят,

Мощь и хитрость врагов непотребных.

Три и двадцать уловок волшебных,

Чародейных двенадцать сил

По ладони и пальцам пустил,

Превратился в мальчонку-мальца

И пошел к задворкам дворца,

Где Саган-Гэрэлтэ обитал.

Как приблизился к тем задворкам,

Мальчик плачем заплакал горьким.

Услыхав, что ревет мальчуган,

Подошел к нему хан Саган,

По щеке ударил сперва,

Чтобы выведать: мощь какова?

В храбреца превратится ль ребенок,

Как в коня-скакуна жеребенок?

Он дитя недолго испытывал,

И домой мальчонку отнес,

И растил его, и воспитывал.

Не по дням - по часам он рос:

Уж не к битве ли мальчик готовится?

Тесно в шкуре овечьей становится,

Перерос он и шкуру быка.

Ненароком его затронешь -

Сдачи даст Олзобой-Найденыш:

Так назвали озорника.

Подвиг Найденыша

Шарагольские ханы-владыки

Затевают праздник великий.

В золотой они бубен бьют -

Созывают северный люд,

Бьют в серебряный барабан -

Кличут жителей южных стран.

Мяса целую гору ставят,

Льются вина, как влага ключей.

Восемь суток веселие правят,

Длится пир девять дней и ночей.

Вот Бухэ-Саган-Маньялай,

Богатырь и стрелок умелый,

На пиру расхвастался вдруг:

"Посмотрите на этот лук!

Из него я выпустил стрелы,

И Гэсэровы богатыри -

Знаменитые тридцать и три -

Полегли у степных курганов!"

Все собравшиеся вокруг

Силачи шарагольских ханов

Этот желтый с крапинкой лук

Растянуть-изогнуть пытаются -

А не могут! Им трудно дышится,

Только волосы дыбом вздымаются,

Только скрежет зубовный слышится,

Попросил малыш Олзобой:

"Дайте лук, растянуть попробую".

Кто же знал, что он взыскан судьбой,

Что владеет он силой особою?

Стал Найденыш натягивать лук,

А народ смеется вокруг:

"Потяни посильней, сынок,

Не робей, не робей, стрелок!"

Покраснел мальчуган с натуги,

Стал растягивать лук упругий,

А кругом кричат силачи:

"Потяни и других поучи!"

Мальчик плечи свои расправил,

Мощь умножил, уменье прибавил,

Сила вспыхнула в нем удалая,

Потянул - и как дернет вдруг:

На три части рассыпался лук

Силача Саган-Маньялая!

Рассердился могучий стрелок:

"Этот лук я для битвы берег,

Чтобы местью сразить моей

Всех Гэсэровых богатырей,

Ну, а ты еще глуп и мал -

На три части мой лук сломал!"

Он ребенка схватил за предплечья

И Найденыша начал трясти.

Закричали одни: "Отпусти,

Не нанес бы мальчишке увечья!"

А другие кричат: "Нужен бой,

Бей его, не робей, Олзобой!"

В схватку ринулся мальчик сердитый,

Раскраснелся, как утром восток,

А противник, могуч и высок,

Пышет ненавистью ядовитой.

Мальчуган на. него напал,

Будто беркут слетел на добычу.

Ухватился за шею бычью,

Силача под ребра берет,

Под колени берет и за пятки,

Крутит-вертит он взад-вперед

Наглеца, побежденного в схватке.

Как ударит оземь с размаха -

Разлетаются комья праха,

Вырываясь из глубины,

И силач погружается в землю:

Только уши одни видны!

Властелины Желтой долины,

Все вожатые войск, все дружины

Поразились мальчишечьей силе,

Закричали, заголосили:

"Будет смелым богатырем,

Учинит он Гэсэру разгром,

Будет недруг сломлен заклятый!"

Тут воители подошли,

Кто с колом, кто с широкой лопатой,

Чтобы выкопать из земли

Силача Саган-Маньялая.

А мальчишка, важно ступая,

К трем приблизился грозным ханам

И сказал: "Если вкопан воин

В прах земной в поединке бранном,

То такой богатырь достоин,

Чтобы выкопали его

Не лопатами, не колами -

Чтоб другими спасли делами".

Вот ударил о прах земной

Мальчуган тяжелой ступней,

И; злодея хранить не желая,

Разом выбросила земля

Силача Саган-Маньялая!

А Гэсэр, врага победив,

Произнес чуть слышный призыв,

Чтоб его поняла река.

Удлинилась его рука,

И призыв своего вожака

Услыхали издалека

Мощнорукие богатыри -

Знаменитые тридцать и три,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей.

Тот призыв был для них приказом.

Как приказывал ясный разум,

Поскакали воины разом,

Заставляя скрыться в пыли

Небеса с облаками размытыми,

Заставляя сердце земли

Трепетать-стучать под копытами,

Оглушая звоном кольчуг

Все, что жило, росло вокруг.

Шарагольские властелины,

Повелители Желтой долины,

Сообразно рассудку и опыту,

Догадались, прислушавшись к топоту:

Это скачут с силой утроенной

Тридцать три Гэсэровых воина,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей.

Приказали: да будет построена

Их несметная буйная рать,

И Найденышу-Олзобою

Знамя боя велели поднять -

Пусть полки поведет за собою!

Погружая в пыль небосвод,

С двух сторон на дороги нахлынув,

Злое полчище трех властелинов,

Грохоча, устремилось в поход,

А полки Найденыш ведет.

По горам-вершинам скалистым,

По лугам-низинам душистым

Разлетаются стрелы со свистом.

И тогда-то Гэсэр воинственный

Принимает свой облик истинный,

На коня садится гнедого,

И его увидели снова

Мощнорукие богатыри -

Знаменитые тридцать и три,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей.

Приумножили силу свою,

Словно вихрь, на врагов нагрянув,

Перебили войско трех ханов,

Разгромили его в бою

Так, что небо вдруг потемнело,

Распростершееся без предела,

И земли зеленое тело

Неожиданно почернело.

Из костей воздвиглась гора,

И река разлилась кровавая.

Бранный гул затих до утра -

Так закончилась битва правая.

Злобных три шарагольских хана,

Потерпев пораженье нежданно,

Растерялись, испугом охвачены.

Увидав, что войска перебиты,

Призадумались, озадачены,

Смысл желая найти сокрытый,

И увидели три лиходея,

Что недаром конец таков,

Что Гэсэр оказался хитрее -

Обманул он трех простаков.

Проклиная себя и ругая,

В золотой они бьют барабан,

Бьют в серебряный барабан,

Чтобы рать собралась другая

Из полночных и южных стран.

Силача Саган-Маньялая

Впереди головным поставили.

Под водительством Бирузы,

Чтоб дрожали верхи и низы,

Эту рать на битву отправили.

Желанное время

Видишь: движутся для боев

Муравейники муравьев?

Это - грохот и гул половодья,

Это - ветер в пустыне бесплодья,

Это - в поле взвихренный снег,

Это - буйного леса набег!

Но Гэсэровы богатыри,

Остроглазы и мощноруки,

Натянули грозные луки,

Обнажили мечи-булаты

Ради правды, во имя расплаты,

Устрашая сотни полков,

Превращая в козлят волков.

День померк, за тучами скрытый.

Были все враги перебиты.

Из костей, из вражеских тел

Вырастала гора большая.

Словно беркут, вдруг налетел

На Бухэ-Саган-Маньялая,

Гневом яростным обуян,

Храбрый воин Буйдан-Улан -

Из Гэсэровых богатырей.

Оказалось, что он сильней

Силача Саган-Маньялая.

"Ты убийца! - врагу он сказал,

Бычью шею к земле прижимая. -

Обезглавлен тобою Саргал,

Досточтимый старик белоглавый.

Ты стрелу напоил отравой,

Был ты мерзок, коварен в бою,

И за зло я злом воздаю,

За несчастье расплата - несчастье!"

Так сказал он, подлость карая,

И булатным мечом на две части

Разрубил Саган-Маньялая.

В это время Абай-Гэсэр,

И его тридцать три храбреца,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей

Прискакали к воротам дворца

Шарагольских коварных владык.

Закричал Гэсэр - показалось,

Что могучий подняли крик

Десять тысяч, сто тысяч изюбров!

Был испуг мирозданья велик.

В страхе тело земли разверзалось,

И небесная твердь сотрясалась.

Разрушались горы и скалы,

В море вал восставал небывалый,

Падал с грохотом камень стоячий,

И дробился камень лежачий,

По священной Сумбэр-горе

С гулом трепет прошел первозданный!

Шарагольские злобные ханы, -

Растерялись три хитреца,

Заметались в безумном страхе,

Зарыдали, валяясь в прахе

У ворот своего дворца:

"Мы лишились власти и силы,

Наши души, Гэсэр, пожалей,

Пожалей нашу кожу и жилы!"

Так ответил Гэсэр - мощнокрылый

Предводитель богатырей:

"Вашим жалким слезам я не внемлю.

Разоряли вы бедную землю,

Убивали безвинных людей,

С каждым днем становясь лютей,

Ваша злоба крови алкала.

Страшной казнью казнили Саргала,

Увели вы мою жену -

Вы Урмай-Гохон захватили,

Чтоб она зачахла в плену.

Столько зверств совершив и насилий,

Искупите свою вину!"

Побелели от страха три хана -

Три коварства, три зла, три обмана,

И, поняв, что конец недалек,

Облизали пыль и песок:

"Не карай нас карою строгой,

Ты нам кости и жилы оставь,

Наши алые души не трогай!"

И в пыли, у Гэсэровых ног,

Распростерлись они, как мох.

Так сказал им Гэсэр в ответ:

"Мне противны обман и навет,

Я сюда явился с победою,

Ибо зависти-зла не ведаю,

Ибо ложным путем не следую.

Навсегда запомните то,

Что я ныне вам заповедую:

Ваши стрелы, что злобой отравлены,

Пусть теперь будут в вас направлены,

Пусть падут на вас беды-страданья,

Что всегда причиняли вы людям.

Мы людским судом вас осудим -

Да не будет вам оправданья!

Но искупится ваша вина:

Поклянитесь на все времена,

Что болезни распространять

Перестанете с этого времени,

Что не будете зла причинять

Человечьему роду-племени,

Что, в сознанье своей вины,

Вы откажетесь от войны!"

Поклялись шарагольские ханы

Соблюдать до скончанья времен

Человеческой жизни закон,

Зла не делать людскому роду.

А Гэсэр возвестил свободу

Светлоликой Урмай-Гохон,

Что была подобна восходу,

Озарявшему небосклон.

Он с любимой встретился снова,

Он сказал ей хорошее слово.

Сокрушил он врагов земли,

Завершил победой борьбу.

Приказал он, чтоб запрягли

Трех коней-иноходцев в арбу,

На серебряной той арбе

Он повез во дворец к себе

Дорогую Урмай-Гохон,

Озаряющую сердца.

Вслед за ним тридцать три храбреца,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей

Поспешили с победой домой.

Поскакали чужой стороной

То дорогой лесной, то степной.

Вот последний проход-перевал.

Каждый воин возликовал,

Оказавшись на почве родной,

Оказавшись у той воды,

Что их в детские годы поила,

На земле, что свято хранила

С первых, детских лет их следы!

Удалого Абай-Гэсэра,

Тридцать трех его смельчаков,

Триста ратных его вожаков,

И три тысячи седоков,

Претерпевших горя немало,

И Урмай-Гохон, что познала

Униженье и тяжкий плен, -

Вышли встретить отец Сэнгэлэн

И Гэсэровы две жены.

В честь отважных, пришедших с войны,

В золотой они бубен бьют,

Созывают северный люд,

Бьют в серебряный барабан,

Чтоб услышали жители юга,

Чтоб они, поздравляя друг друга,

Шли к извечному морю Манзан,

Чтоб к священному водопою,

Кто лесной, кто степной тропою,

Устремились из разных стран.

У привольных речных побережий,

У прозрачной воды проточной

Угощали их пищей свежей,

Угощали пищей молочной.

Из похода вернувшись домой,

Порешил Гэсэр удалой:

Наступило желанное время!

Ни к чему походное стремя,

Ни колчанов не надо, ни стрел,

Не нужны ни мечи, ни луки!

Он с любовью на землю смотрел, -

Долго пробыл с нею в разлуке, -

И увидел покой и мир,

И устроил великий пир.

Восемь дней веселие длилось,

Девять дней земля веселилась,

Раздавались присловья и шутки.

По домам на десятые сутки

Разъезжаться начал народ.

А Гэсэр, сокрушитель невзгод,

Ниспровергший насилье и горе,

Отпустил своего коня,

Состоявшего из огня, -

Пусть пасется на вольном просторе.

Богатырь упрятал в сундук

Свой колчан, и стрелы, и лук.

Там, где вечное море Манзан,

Где бессмертья шумит океан,

Где в цветущей долине Морэн

Каждый камень благословен,

Где раскинулась величаво

Ранних жаворонков держава, -

На земле, где родился и рос,

У реки, чью испил он воду,

Богатырь, защитивший свободу,

Тот, кто счастье народу принес,

Мир и благо людскому роду, -

Стал Гэсэр, заступник добра,

Светлой жизни вкушать веселье.

Эта радостная пора

Продолжается там доселе.

От забот освобождены

Каждый род и каждое племя.

Наступило желанное время!

Так живут, не зная войны,

Там, где ярки зари переливы,

Богатырь Гэсэр Справедливый,

Три прекрасных его жены

И отважные богатыри -

Знаменитые тридцать и три,

И три сотни знатных вождей,

И три тысячи ратных людей,

И народ, чья земля благодатна:

В день питается он троекратно,

Наслаждаясь, у всех на виду,

Троекратным счастьем в году!

Сказания о нартах

Осетинские сказания о нартах

Слово о нартах

Здесь собраны древнейшие сказанья

О нартских героических деяньях.

Сказители их завещали миру,

Отдав всю душу звучному фандыру.

Во времена далекие, седые,

Проникли нарты в небеса впервые.

Они не раз пересекали страны,

Где жили уаиги - великаны.

В скитаниях не находя покоя,

Они спускались и на дно морское.

К донбетрам шли, терк-туркам и гумирам,

Они всегда кончали битвы пиром.

В подземном царстве жили далимоны.

У всех - свой нрав, у всех - свои законы.

Но вот огонь сверкнул во мгле зарницей,

Чтоб до конца земли распространиться.

И люди, озаренные огнем,

Не в силах были позабыть о нем.

Герои-нарты, мощь огня изведав,

Считать устали славные победы.

Так утверждались нарты на земле,

С огнем в глазах, со славой на челе.

На пиршествах, в сраженьях, на охоте

Вела их смелость, честь была в почете.

Отвергнув зло, насилие и гнет,

Искал свободы нартовский народ,

Он даже небу бросил смелый вызов -

И ринулся к воздушным далям снизу.

Но в этих битвах, страшных и неравных,

Погибло много нартов достославных.

Как воск на солнце, таяли полки,

Под женский стон у вспененной реки.

А те, которые в живых остались,

Опять, как прежде, с силами собрались.

Народный дух рождал живое слово,

И крепло мужество в борьбе суровой:

В полях, ущельях, на вершинах горных

Сражались нарты долго и упорно.

Созырко в стране мертвых

Вот в царство мертвых нарт огненноокий

Однажды утром двинулся до срока.

Привратник царства мертвых Аминон

Пришедшему сказал: "Таков закон,

О храбрый муж, о нарт огненноокий,

Всему предел есть, для всего есть сроки.

Вернись обратно в светлые края,

Не наступила очередь твоя.

Никто здесь до кончины не бывал".

Тогда Созырко гневом воспылал,

В железные ворота он ударил

И в преисиодню скакуна направил.

Он на коне объехал царство мертвых,

Увидел там супругов распростертых

В изнеможенье на воловьей шкуре,

На ней они лежали, брови хмуря.

Хоть шкура и громадная была,

Казалось, что для них она мала.

Они глядели друг на друга хмуро,

Не зная, как же разделить им шкуру.

На шкурке зайца в двух шагах от них,

Заметил путник пару молодых.

Короткой шкуркой укрываясь нежно,

Покоились супруги безмятежно.

Он едет дальше. Вот, едва живая,

Прорехи гор вдовица зашивает,

Пот градом катится с ее чела.

Сверкает мрачно толстая игла.

Вот - женщина и жернова над ней.

Но не муку, а пыль лишь от камней

Разбрасывает мельница большая.

Встает картина перед ним другая:

Старушка надоила молока,

Полна им бочка, хоть и высока.

Но сыр, как ни трудилася она,

Не превышал ячменного зерна.

Другая ж в ложку с птичий ноготок

Чуть надоила молока глоток,

Но сыр ее - и сочный и большой,

Пред ней он белой высится горой.

Он едет дальше. Вот под бугорком

Сидят супруги за большим столом,

Что яствами уставлен дорогими.

И не пустеет пышный стол пред ними.

Он едет дальше, видит старика,

Что носит кучи щебня и песка.

В мешке дырявом днем и ночью носит,

Но снисхожденья у судьбы не просит.

Нарт едет дальше. На траве зеленой

Вол отдыхает, солнцем озаренный.

Жует он рьяно чей-то ус седой,

Не соблазняясь сочною травой.

Созырко, онемев от изумленья,

Путь продолжает в прежнем направленье.

Вот остров, словно пост сторожевой,

Как лезвие, там мост волосяной.

На острове, что перед ним возник,

В яичной скорлупе живет старик.

Вот кто-то бороды седые бреет

Каких-то старцев, брить их не умея,

У жертв своих не может сбрить никак,

При всем старанье даже волоска.

А дальше - сука старая лежит

И чей-то вход безмолвно сторожит,

И слышен лай двенадцати щенят,

Что из утробы вырваться хотят.

Вот видит он: бегут чувяк и арчи.

Созыр подумал: "Что же это значит?

Как в состязанье нартов огнеоких.

Для бегунов кто установит сроки?"

Чувяк был впереди, и вот, казалось,

Ему уже победа улыбалась,

Но арчи обогнал его внезапно,

Сноровкою напоминая нарта.

Созырко дальше едет по дороге.

Вот средь равнины стол стоит треногий,

Стол ломится от яств, напитков редких,

А за столом он видит славных предков.

Он созерцает вид обычный кувда.

Но вдруг он вздрагивает: "Что за чудо?

Лежат на блюде среди сочных лакомств

Зажаренные кошка и собака".

Всем виденным ошеломлен был нарт.

И вот спросил Созырко их как брат:

"О предки нартов, расскажите мне,

Откуда столько бед у вас в стране?

Я на коне объехал царство мертвых,

Увидел и супругов распростертых

В изнеможенье на воловьей шкуре,

На ней они лежали, брови хмуря.

Хоть шкура та громадная была,

Казалось, что для них она мала.

Они глядели друг на друга хмуро,

Не зная, как же поделить им шкуру".

Созыру предки дружно отвечали:

"Был потому их облик так печален

И потому судьба их так плачевна,

Что ссорились супруги ежедневно".

"На шкурке зайца в двух шагах от них

Супругов наблюдал я и других.

Короткой шкуркой укрываясь нежно,

Они лежали дружно, безмятежно".

"А эта пара любящих была,

Которая смогла прожить без зла.

Они любили жизнь и в дни печали

Друг друга никогда не покидали".

"Потом я видел, как, едва живая,

Прорехи гор вдовица зашивает.

Катился пот, как град, с ее чела,

Сверкала мрачно толстая игла".

"А это, друг, была одна блудница.

Беда, коль и во сне она приснится!

Дружку белье строчила строчкой мелкой,

А мужу крупной - вот ее проделки".

"По царству мертвых дальше проезжая,

Я видел сам, как женщина другая

Лежала молча; жернова - над ней.

Но не муку, а пыль лишь от камней

Выбрасывала мельница большая".

"А это вот что, милый, означает:

Всю жизнь свою она была воровкой,

Муку чужую воровала ловко.

Вот здесь и платит долг она примерно

И на груди тяжелый держит жернов".

"Поехал дальше и увидел я

Корову и старуху у ручья.

В огромную она доила бочку,

И молоко лилось по ободочкам.

Но сыр, как ни трудилася она,

Не превышал ячменного зерна".

"А это, друг, хозяюшка скупая,

Она для ближних, как собака злая.

Она имела больше ста коров,

Но был всегда ответ ее готов,

Когда попросит молока сосед:

"Ни капли молока сегодня нет",

То: "Не доила нынче я корову",

То: "Скисло молоко, к несчастью, снова".

"Другая ж в ложку с птичий ноготок

Чуть надоила молока глоток.

Но сыр ее и сочный и большой,

Пред ней он белой высится горой".

"А это - щедрая хозяйка крова.

Она владела лишь одной коровой,

Но просьбе обездоленных людей

Вовек отказа не было у ней".

"В пути увидел я под бугорком

Супругов за обеденным столом,

Что яствами уставлен дорогими.

И не пустел обильный стол пред ними.

Лишь выпит ронг, как пенится опять".

"О них мы тоже можем рассказать, -

Супруги эти часто пировали,

Но без гостей к еде не приступали".

"Я на пути заметил старика.

Носил он кучи щебня и песка

В дырявом таске, выбившись из сил,

Но у судьбы пощады не просил.

Вздыхал он только, будто от забот.

С его лица катился градом пот".

"А этот отнимал у бедных землю,

Ни разуму, ни совести не внемля

Жил краденым, хотел он всем владеть

И все ж никак не мог разбогатеть".

"Я видел остров - пост сторожевой,

Как лезвие - там мост волосяной.

На острове, что предо мной возник,

В яичной скорлупе сидел старик".

"А это, солнышко, был нелюдим,

Он равнодушен был всегда к другим.

Он не имел ни близких, ни друзей,

К столу ни разу не позвал гостей".

"Заметил я вола в траве зеленой,

Среди равнины, солнцем озаренной.

Жевал он рьяно чей-то ус седой,

Не соблазняясь сочною травой".

"Судьба карает всех скупцов сурово

И это - участь каждого скупого.

Когда пахал он с другом иль знакомым,

То их волу подсовывал солому,

А своего кормил душистым сеном.

Так поступал он в жизни неизменно".

"Я видел: сука старая лежит

И чей-то вход безмолвно сторожит.

Был слышен лай двенадцати щенят,

Что из утробы вырваться хотят".

"А это означает: будет время,

Когда придет младое поколенье,

Которое сочтет себя всех краше

И разуму учить захочет старших".

"Потом я видел бег чувяк и арчи.

Я не могу понять, что это значит.

Чувяк был впереди, и вот, казалось,

Ему уже победа улыбалась.

Но арчи обогнал его внезапно,

Сноровкою напоминая нарта".

И улыбнулись предки, отвечая:

"А это, солнышко, то означает,

Что бедняки, судьбой так суждено,

Богатых перегонят все равно".

"Я видел, стариков обледенелых

Тупая бритва брила неумело,

И не могла она у них никак

При всем старанье сбрить и волоска".

"А это, пусть тебе известно будет,

Судьба плохих несправедливых судей,

Что богачам вину за мзду прощали,

А бедняков невинных осуждали".

"О предки, вы собрались здесь для кувда,

Так объясните мне и это чудо.

Зачем лежат среди обычных лакомств

Зажаренные кошка и собака?"

"А это, гость наш славный и желанный,

Совет дала нам мудрая Сатана:

"Придет Созырко скоро в царство мертвых,

Там встретит предков доблестных и гордых,

Когда же он придет домой обратно

О виденном поведать смелым нартам,

О кошке и собаке он расскажет.

И только этим нартам он докажет,

Что хоть недолго в царстве мертвых был,

Но видел вас и с вами говорил".

Созырко был ответами доволен,

И с предками поговорил он вволю.

А под конец, не скрыв от них волненья,

Он рассказал о цели посещенья:

"Дочь Солнца полюбил я всей душой,

Но требует она калым большой.

Я должен к свадьбе предоставить ей

Оленей, туров и других зверей,

В долине выстроить дворец стальной,

Блистающий волшебной красотой,

Углы же зданья по ее веленью

Украсить должен я аза-растеньем.

Зверей разнообразных я достану,

Мне обещала славная Сатана

Их выпросить у щедрого Афсати,

Но как дворец построю я богатый?

Где аза я теперь возьму, о предки?

Встречаются цветы такие редко".

Сказали предки нартскому герою:

"Возьми кольцо Бедухи золотое.

Стальной дворец ты выстроишь без рук:

Кольцом ее ты очерти лишь круг,

И на равнине, что была пустой,

Дворец стальной возникнет пред тобой.

Цветы ж аза, столь редкие для мира,

Есть у владыки мертвых, Барастыра.

Их выпросит Бедуха для тебя,

Живого мужа мертвая любя.

Обычай давний есть в стране у нас -

Неведом нашим женщинам отказ",

Бедухе Барастыр не отказал,

Цветы аза он для нее сорвал.

Бедуха же, придя от Барастыра,

Дала цветы аза с кольцом Созыру.

Нарт взял кольцо с цветком аза столь редким,

Поклон отвесил достославным предкам.

На землю он спешил вернуться быстро.

Но Аминон сердитый был неистов,

Созырко не хотел он выпускать.

"Закон превратник должен соблюдать, -

Сказал он, путь рукою преграждая, -

Тебе уехать я не разрешаю.

Ты задом наперед подкуй подковы

И лишь тогда поедешь к нартам снова.

Все мертвые иначе за тобой

Повалят бесконечною толпой".

Созырко вмиг коня перековал

И в путь-дорогу собираться стал.

А мертвые за нартом наблюдали.

И Аминону так они сказали:

"И нас наверх ты отпусти за ним,

Ты видишь, мы от холода дрожим,

Вода и хлеб здесь вкуса не имеют,

Здесь солнце нас своим теплом не греет".

Но Аминон одно ответить мог:

"Другого счастья не послал нам бог.

Из царства мертвых нам возврата нет.

Вот поглядите вы на конский след,

Ведет он внутрь, а не на землю, правда?»

Никто не разгадал уловки нарта.

И мертвые, поверив Аминону,

Вернулись вновь дорогой погребенных

И неохотно расходиться стали

На те места, что раньше занимали.

Когда на землю храбрый нарт вернулся,

Кольцом провел он круг и оглянулся -

Пред ним, сияя дивной красотой,

Утесом высился дворец стальной.

Цветы аза, что Барастыр любил,

По четырем углам он рассадил.

Сатана у Афсати попросила

Его свирель и нарту подарила.

Вот заиграл Созырко на свирели.

И стаями к нему сбегались звери.

На зов его, как будто по веленью,

К нему пришли и туры и олени.

Тогда семь братьев отдали в супруги

Дочь Солнца славному Созырко-другу.

В селенье нартское ее послали

И радостно на свадьбе пировали.

Решение бога

Батрадз погиб, и все в немой печали

О самом храбром нарте вспоминали,

Объятые тоской необычайной,

Как в самый страшный год неурожайный.

Сердца героев кровью обливались,

И юноши с тех пор не улыбались.

Печально было на ныхасе нартов,

Ушел Батрадз от нартов безвозвратно.

Поник главою Урызмаг старейший,

Из лучших нартских мудрецов мудрейший,

И на ныхасе он сидел суровом.

Но вот, подумав, произнес он слово:

"Немало бед мы в жизни испытали,

Но эти беды дух наш закаляли.

Нас не смутят тяжелые потери,

В победу над врагами свято верим.

Как прежде, будем с ними яро биться

И сохраним мы в памяти Хамыца.

Ценя порыв души живой и пылкой,

Век будем помнить славного Созырко.

Не запятнаем честь свою ни разу

И сохраним мы в памяти Батрадза.

Мы победили на земле врагов,

Не побоимся и самих богов.

В былые дни мы жили с ними дружно,

Но час настал, и нам решиться нужно.

Должны мы все откинуть всякий страх,

Теперь сражаться будем в небесах.

Раз зэды на Батрадза нападали,

То и они врагами нартов стали.

Час пробил, нартов наступило время,

Чтоб рассчитаться с недругами всеми.

Во имя счастья нартов на земле

Пусть наше горе скроется во мгле.

Теперь все наши мысли и стремленья

Направлены должны быть к наступлению.

А на богов мы не хотим смотреть.

Чем в рабстве жить, уж лучше умереть!"

И от села к селу промчались вести

О предстоящей беспощадной мести,

О наступленье на врагов жестоких,

Чья жизнь проходит в небесах высоких,

И клятву дал весь нартовский народ,

Что в бой с богами смело он пойдет.

И в небе поднялось тогда смятенье,

И замелькали зэды, словно тени,

И стали у небесного порога,

Объятые мучительной тревогой.

Уастырджи примчался на коне.

В лучах закатных был он, как в огне.

Казалось, бурка белая горела

И жгла в боях испытанное тело.

Афсати, бросив всех зверей в лесах,

Мгновенно очутился в небесах.

Курдалагон на молоте верхом

Летел в смятенье в небе голубом,

А вор Тутыр пришел туда последним,

Хоть он бодрился, но был страшно бледен.

Собравшись вместе, так они решили:

"В своих делах без бога мы бессильны.

Нет выхода у нас теперь иного:

Должны мы к богу обратиться снова".

Сказали: "Боже, что нам делать ныне?

Как воевать без божьей благостыни?

Настали снова времена крутые,

Возносим мы моления святые.

Дай силу нам, чтоб нартов победить,

Ведь с ними в мире невозможно жить.

Ты знаешь сам, что не идет на убыль

Их ненависть, что нартами погублен

Сайнаг-алдар, наш почитатель славный,

За нас погиб и мощный Карадзау,

Они убили самого Балсага,

Прославленного силой и отвагой.

А сколько зэдов враг наш уничтожил,

И сосчитать, наверно, невозможно.

Но нартам этих злодеяний мало,

От дерзости их нам житья не стало.

Они подняли бревна косяков,

Чтоб и на миг не наклонять голов,

Чтоб никогда на собственном пороге

Не появилась даже мысль о боге.

Они боятся, чтоб мы не сказали:

"И вы пред богом головы склоняли".

Тебя ж они врагом считают главным

И, страх забыв, грозят концом бесславным".

Разгневанный гордыней небывалой,

Бог проклял вскоре нартские кварталы.

Он богу солнца приказал на землю

Послать два солнца, гласу злобы внемля,

Чтоб накалилась бедная земля

И высохли все нартские поля.

И богу мора также приказал он

Послать болезни в нартские кварталы.

А богу урожая приказал,

Чтоб все посевы он уничтожал.

Тутыру, что служить всегда готов,

Велел на нартов выпустить волков.

Борьба с небожителями

Свершилось вдруг неслыханное чудо:

Взошли два солнца в небе изумрудном.

И вот, как два единокровных брата,

Остановились над землею нартов.

И в ярости они кору земли

Своим огнем с двойною силой жгли.

И треснула тогда земля от жара,

Охваченная солнечным пожаром.

С раскрытым клювом пролетали птицы,

Но не было росинки, чтоб напиться.

Не стало трав, иссякли родники,

И люди изнывали от тоски.

Болезни, голод в этот трудный год

Одолевали и людей и скот.

Тем временем с густыми облаками

Сам Бардуаг пронесся над полями.

Стенаньям нартов благосклонно внемля,

Дождь проливной он ниспослал на землю.

Все прославляли щедрость Бардуага.

Насытилась земля живящей влагой.

Как будто вспомнив вдруг о человеке,

Опять в ущельях забурлили реки,

На склонах гор зазеленели травы

И зашумели пышные дубравы,

В густых ветвях запели песни птицы,

И звери в чащах начали резвиться.

Но вот внезапно мор напал свирепый,

Не успевали нарты строить склепы,

Бродила смерть опять средь нартских сел.

Тогда Сырдон лекарство изобрел.

Он крикнул громко жителям селений:

"Ко мне спешите все на излеченье.

Авдадз-лекарство вмиг излечит вас,

То средство я испытывал не раз.

Лекарства нет целебней и дороже,

Оно с постели встать больным поможет".

Народу помогло оно, и скоро

Все нарты были спасены от мора.

И дауаги стали говорить,

Что гордых нартов трудно победить,

Что нелегко их уничтожить мором,

И возвратились в небеса с позором.

Когда в полях посевы пожелтели

И нарты их собрать уже хотели,

На их глазах вдруг чудо совершилось,

Им зрелище нежданное открылось:

Лишь серп прильнет к пшенице золотой,

Становится она травой простой.

Они Сатану стали донимать:

"Ты объясни, как это все понять?"

Ответила Сатана им, вздыхая:

"То злые козни бога урожая.

Он сделал так - должны вы это знать, -

Что урожая днем вам не собрать.

Лишь прикоснется острый серп к пшенице,

Она в траву мгновенно превратится.

Чтоб недруга скорей перехитрить,

Вам надо будет в поле выходить

Лишь ночью. И тогда идите смело,

Возьмите разветвленные вы стрелы,

Срезайте быстро стрелами колосья.

Об этом вас Сатана очень просит".

Спать не ложились нарты лунной ночью,

Колосья собирали в поле молча,

Пока рассвет не начинал сиять.

Но много ли они могли собрать?

Афсати им не посылал оленей,

И жили нарты впроголодь в селеньях.

Бог урожая, проклиная нартов,

Ушел домой, досадою объятый.

Поднялся к зэдам он и так сказал:

"До нартов я рукою не достал,

И мне не удалось их уничтожить.

Примите вы в бою участье тоже.

Тутыра также мы должны призвать,

Чтоб сообща жестокий бой начать".

К сраженью начали приготовленья,

И зэды ждали часа наступленья.

Тутыр же злобный, всех волков собрал,

К отарам нартским ночью подослал.

Надеялся Тутыр, что наконец

Лишатся нарты всех своих овец.

Но был Тутыр Сатаною обманут,

Умом недаром славилась Сатана,

И хитростью и ловкостью своей

Она сковала челюсти зверей,

А нарты стрелами их осыпали

И стаю злобную уничтожали.

С небес в то время зэды прилетели,

От нетерпенья их мечи звенели.

Вот начался ожесточенный бой,

И нартских стрел летел за роем рой,

Одна стрела семижды семь врагов

Сражала разом, к ужасу богов.

Семижды семь от ран изнемогали

И на земле беспомощно лежали.

Тут зэды все от страшного испуга

Бежали ночью, прячась друг за друга.

Последний бой

Хоть боги войны с нартами вели,

Но уничтожить нартов не могли

Ни голодом, ни холодом, ни мором.

Прогнали нарты, как врагов, с позором,

Дуагов, зэдов, мести не боялись

И с небесами вовсе не считались,

На кувдах больше их не вспоминали,

Как будто их вовеки не знавали.

Собрались как-то нарты на ныхас,

И все они решили в тот же час:

"Враждебны нам и зэды и дуаги,

Их гложет зависть к нартовской отваге.

А бог на небе, первый небожитель,

Их злобных козней - друг и покровитель,

Считаем бога первым мы злодеем.

Коль мы его в бою не одолеем

И не отгоним за небес пределы,

Он будет снова запускать в нас стрелы,

Покоя в жизни никогда не даст,

И весь народ проклятью он предаст".

Узнав об этом, зэды, впав в тревогу,

С дауагами вновь устремились к богу.

Хоть знал владыка о разгроме, все же

Хитро спросил их: "Что же вас тревожит?"

И те сказали, стоя на пороге:

"О, как нам не испытывать тревоги!

Ты видишь сам: вернулись мы обратно.

В бою разбили наше войско нарты,

Немало зэдов преданных они

Убили в эти горестные дни.

Покрыты наши имена позором,

И наш позор тебя коснется скоро".

Тогда владыка яростный и властный

Сказал, волнуясь, ласточке прекрасной:

"Лети скорее в нартское селенье,

Оповести их злое населенье,

Что бог готовит нартам наказанье,

И передай словесное посланье:

"Сыны земные, совесть вы забыли,

Дауагов, зэдов обрекли на гибель,

И сам владыка впал у вас в немилость".

Тут ласточка с небес к земле спустилась,

Над крышами села мелькнули крылья.

В то время нарты на ныхасе были.

Посланье бога сообщила им.

Прослушав речь с терпением большим,

Они сказали, правды не тая:

"Ты передай пославшему тебя:

"Мы все в своем решении упрямы,

И знать отныне не хотим тебя мы.

И в трудный час ты нам не помогал,

Зато всегда поддерживал врага.

Ты нас лишил великого Батрадза,

Который не был побежден ни разу,

На землю нартов посылал ты войско,

Чтоб уничтожить наш народ геройский.

Зачем болезни ниспослал и мор?

Зачем хотел увидеть наш позор?

Иль тучные тебе мешали нивы?

Иль надоел тебе народ счастливый?

Мы ни одной обиды не простим,

Тебя, владыка, мы уже не чтим,

Тебе не будем больше мы молиться,

И от тебя мы отвратили лица,

Как равные, мы говорим с тобой

И вызываем на открытый бой".

И ласточка, ответ прослушав нартов,

Вмиг улетела в небеса обратно.

Едва она пред богом появилась,

Как в божий дом уже стрела вонзилась.

Владыка вспыхнул, яростью объятый,

И ласточку опять направил к нартам:

"Спроси, что мой противник предпочтет:

Чтоб я совсем искоренил их род,

Коли сломлю я нартское упорство,

Иль им оставил жалкое потомство?"

И снова к нартам ласточка слетала

И божий слова пересказала.

И ласточке, смеясь, сказали нарты:

"Лети к пославшему тебя обратно

И передай ответ: "Чем в рабстве жить

И жизнь свою позорную влачить,

Уж лучше нам тогда погибнуть вместе.

Мы нартовской не опозорим чести,

Мы не хотим ничтожного потомства,

Идти готовы на единоборство".

И ласточка явилась к богу снова,

Пересказала нартовское слово.

Бог молвил: "Ласточка, лети обратно

В последний раз к забывшим бога нартам.

Пусть на заре по божьему приказу

Подымутся на гору, на Уазу.

Пусть выйдут все от мала до велика.

Приду я с войском утренней порой,

И вступим мы в ожесточенный бой!"

И нарты смело собрались в дорогу,

Они готовы были к битве с богом.

Вот на горе Уаза, на вершине,

Под пологом расположились синим.

Палатки развернув, в молчанье строгом

Все ожидали появленья бога.

Но в этот миг природа взбунтовалась,

Все сокрушая, буря разыгралась,

И молния, как молот, ударяла

И разрушала каменные скалы,

И сломанные падали деревья.

Не испугалось войско нартов гнева

И терпеливо бога ожидало.

Вдруг цепь небесная загрохотала,

И зэды все, летя под облаками,

На землю нартов низвергали пламя.

Тогда и нарты быстро луки взяли

И стрелами все небо забросали.

Летели в цель отточенные стрелы,

И стая зэдов в небесах редела.

И охватила ангелов тревога,

И вновь они бежали в страхе к богу.

Еще сильней разгневался владыка,

И у него сомнение возникло:

Посильную ль взял на себя задачу

И будет ли конец войны удачен?

Но ненависть его ожесточила,

На землю он послал двойные силы.

Все поле загорелось от огня.

Сражались нарты до исхода дня.

Дрожали горы, разбегались тучи,

Бежали звери из лесов дремучих.

От грома в небе и огней палящих

И птичьи стаи покидали чащи.

И дал совет Сырдон во время боя:

"Нам надо в горы уходить, герои,

В ущельях мы укроемся глубоких

От гнева неба и от стрел жестоких".

И нарты в горы двинулись толпою,

Великого не прекращая боя.

Так год еще они средь гор блуждали,

Потом друг другу так они сказали:

"Что делать нам? Ответили мы сами,

Когда вступили в битву с небесами:

Чем в рабстве жить нам и позор терпеть,

Уж лучше всем со славой умереть".

Таков конец был мужественных нартов.

Пусть помнит мир о подвигах их ратных!

Адыгские сказания о нартах

Как Сосруко добыл огонь

Героический эпос народов СССР. Том первый

Сказания о нартах. Худ. Э. Левандовская.

Нарты скачут в поход,

Нарты скачут вперед,

Чтоб врагов покарать,

Чинтов рать разгромить,

Скачут в бой по степям,

А Сосруко с собой

Порешили не брать.

Нартов страшный мороз

Настигает в пути.

Как проехать-пройти?

Каждый всадник прирос

К этой мерзлой земле,

И в седле он дрожит

В этих Кумских степях:

Мир - в цепях ледяных!

Горе нартским бойцам,

Горе нартским коням!

Стала стужа сильней,

Сила мужа - слабей.

Старцы-нарты кричат

Среди Кумских степей, -

Снег у них на глазах,

Злоба в их голосах:

"Эй, Имыс, есть огонь?"

"Нет огня у меня".

"Эй, Сосым, есть огонь?"

"Нет огня! Нет огня!"

"Эй, Химиш, есть огонь?"

"Нет огня у меня".

"Ашамез, есть огонь?"

"Нет огня! Нет огня!"

Нет огня у нартов смелых.

Разве так в походы скачут?

Тут Насрен Длиннобородый

Обратился к нартам смелым:

"Смертным стал наш путь отныне,

Все в пустыне мы погибнем, -

Тот, кто стар, и тот, кто молод.

Горе нартам: холод смертный

Свалит, превратит нас в трупы!

Ох, мы глупы, глупы, нарты,

Будет нам вперед наука:

Надо было взять с собою

Смуглолицего Сосруко,

Всадника того, чье имя

Чинты в страхе произносят,

Чьи следы приносят счастье,

Чье участье в деле бранном

Все напасти побеждает,

Чье копье готово к бою,

Пролагает путь к победе,

Чей высокий шлем сверкает

Нам звездою путеводной,

Чьей отвагой благородной,

Как кальчугой, мы прикрыты,

Чья стрела воюет с вьюгой,

Из "беды людей выводит,

В трудный час находит выход.

Мы напрасно, братья-нарты,

Поскакали без Сосруко!"

Нарты смелые - в печали:

Надо было взять Сосруко!

Кто там в холоде-тумане

На кургане показался?

То примчался нарт Сосруко:

Там Сосруко, где опасность,

Где нуждаются в подмоге!

Посреди дороги вьюжной

Нартов дружный клич раздался:

"Здравствуй, наш воитель грозный,

Предводитель знаменитый!

Мы в ночи морозной гибнем.

Помоги ты, если можешь,

Если можешь, разожги ты

Поскорей костер горячий!"

"Всем удачи я желаю, -

Говорит в ответ Сосруко, -

Кто же в путь коня седлает,

Без огня в пустыню скачет?

У меня и малой искры

Не найдется, потому что

Без огня я в путь пускаюсь,

Холода не опасаюсь.

Не растраивайтесь, нарты,

Я сейчас огонь добуду.

Не отчаивайтесь, нарты,

Я для вас огонь добуду!"

Он достал стрелу стальную

И пустил в звезду ночную, -

Падает звезда ночная,

Шумно рассыпая искры.

Хвалят всадника Сосруко,

Нарты руки подставляют,

Чтоб согреться хоть немного,

Но тревога снова в сердце:

Сразу же звезда погасла

И растаяла в пустыне, -

И опять в кручине нарты!

Что же делать Сосруко?

Он, могучий, решает

Из беды неминучей

Смелых вызволить нартов.

Он садится, упрямый,

На лихого Тхожея,

Не робея, летит он

На вершину Харамы.

Вот он видит, бесстрашный:

Дым из башни старинной

Вьется, тонкий, и тает,

И скрывается в тучах.

И, дымком осчастливлен,

Он тайком подъезжает, -

Семь оград, семь колючих

Замечает Сосруко:

То - жилище Иныжа.

Подъезжает поближе,

Видит - пламень высокий

В сердце круга пылает:

То Иныж одноокий,

Мощным кругом свернувшись,

Спит, храпит, головою

Опершись на колени.

Озарен головнею,

Рот раскрыт, не хватает

В нем переднего зуба,

А костер все пылает

В сердце мощного круга,

Ни на миг не слабея...

А Сосруко Тхожея

Вопрошает, как друга:

"Нартам нужен огонь,

Что же делать нам, конь?"

Конь проржал семикратно:

"Ой, Сосруко булатный,

Сильнорукий и статный!

Не поедем обратно,

А подъедем к Иныжу.

Как поближе подъедем, -

Бег свой конский, горячий

Обращу в шаг собачий,

Как поближе подъедем,

Не пойду по-собачьи, -

Подкрадусь по-кошачьи

Я, рожденный из пены!

Перепрыгну я стены

Этой башни старинной,

Над Иныжем, бесстрашный,

Встану я на дыбы.

Победим без борьбы:

Наклонись ты к огню

И хватай головню".

Полетел к старой башне

Конь, советчик всегдашний

Удалого Сосруко.

Как подъехал поближе, -

Конский бег свой горячий

Обратил в шаг собачий,

А подъехал поближе, -

Обратил шаг собачий

В легкий шорох кошачий,

А приблизился к башне, -

Быстрым вихрем рванулся,

Легкой пылью взметнулся

Над старинною башней.

А бесстрашный Сосруко

Наклонился к огню

И схватил головню,

Да неловко схватил -

Отскочил уголек,

На Иныжа упал,

Опалил ему бровь -

Бровь густая зажглась.

Приоткрыл великан

Свой единственный глаз,

Головни сосчитал -

Не хватает одной:

Смелый нарт с головней

Ускакал далеко!

Заорал великан:

"Кто меня обокрал?

Чтоб тебя, сучий сын,

Мой отец покарал!"

Не вставая, Иныж

Руки вытянул вдруг,

Опустил за порог.

Стал он шарить вокруг,

Семь обшарил дорог.

А Сосруко скакал

День за днем - семь ночей,

А подъехал к реке, -

Оказался Тхожей

У Иныжа в руке!

Посмотрел великан

На того, кто посмел

Ускакать с головней,

Видит - весь он стальной.

И подумал Иныж:

"Этот парень крепыш.

Хоть и глуп коротыш,

А заменит мне зуб!"

Так во рту великана

Очутился Сосруко.

Не смутился Сосруко,

Вынул меч смертоносный,

Резать начал он десны

Великана Иныжа.

Не стерпел сильной боли

Великан одноглазый:

Сразу выплюнул нарта.

Оказался на воле

Смуглолицый Сосруко!

Тут воскликнул Иныж:

"Слушай нартский малыш,

Похититель огня!

Недруг есть у меня -

Смуглолицый Сосруко.

Отвечай поскорей:

Где он - сын Сатаней,

Смуглолицый Сосруко?

С великанами в ряд

Нарты ставят Сосруко,

Так о нем говорят:

"Он сильней на земле

Всех, сидящих в седле,

Великанов сильней

Смуглолицый Сосруко!"

Говори же скорей:

Где он - сын Сатаней,

Смуглолицый Сосруко?"

Отвечает Сосруко:

"У подножия гор

Я у нартов пастух,

Мало видел мой взор,

Много слышал мой слух.

Не видал я Сосруко,

Но слыхал о Сосруко,

Где храбрец - не скажу,

Но о нем расскажу".

Отвечает Иныж:

"Если, нартский малыш,

Ты не смог мне сказать,

Где гуляет Сосруко,

То сумей показать,

Как играет Сосруко!"

Тут Сосруко встрепенулся,

Усмехнулся, молвил слово:

"Нет такого человека

Среди нартов, что сумел бы

Игры повторить Сосруко.

Нарты верят: нет такого

Великана, что сумел бы

В играх победить Сосруко!"

Рассердился одноглазый:

"Не болтай, пастух плюгавый,

А начни свои рассказы

Про Сосруковы забавы!"

"Я слыхал, для Сосруко

Нет милее игры:

Он стоит, наш Сосруко,

У подножья горы:

Абра-камень бросают

Нарты с этой горы:

Но Сосруко булатный -

Богатырь настоящий:

Лбом толкает обратно

Абра-камень летящий!"

"Мне ли это не под силу?

Ну-ка живо, пастушонок,

Камень ты пусти с обрыва!"

Нарт берет огромный камень

И с горы его бросает,

Великан огромный камень

Ловит лбом и лбом толкает,

Возвращает на вершину,

Громко восклицает: "Право,

Хороша забава эта!

От нее - поесть охота,

А работа - лбу на пользу:

От ударов лоб крепчает!

Мне игра пришлась по нраву,

Но забаву потруднее,

Может быть, пастух, ты знаешь?..

Где, Сосруко, твой разум?

Ох, беда с одноглазым:

Смерть к нему не приходит!

Тут уводит подальше

Великана Сосруко,

Говорит великану:

"Тот, чье имя - Сосруко,

Так твердит нартский род, -

Опускаясь на землю,

Открывает свой рот:

В рот кладут ему стрелы.

А Сосруко умелый

Их головки жует, -

Он жует и смеется,

А концами плюется!"

"Рот набей мне до отказу:

Не боюсь такой работы!"

Усмехается и сразу

Опускается на землю

Великан широкоротый,

Открывает пасть большую.

Набивает до отказу

Стрелами ее Сосруко.

Нипочем Иныжу злому

Нарта юного уловки!

Великан жует головки,

А концами стрел плюется

И смеется над Сосруко:

"Пастушонок нартский! Право,

Хороша забава эта:

Придает слюне свирепость,

А зубам - стальную крепость!

Мне игра пришлась по нраву,

Но забаву потруднее,

Может быть, пастух, ты знаешь?.. "

Где, Сосруко, твой разум?

Ох, беда с одноглазым:

Смерть к нему не приходит!

Тут уводит подальше

Великана Сосруко,

Говорит великану:

"Тот, чье имя - Сосруко,

Тешит душу такою

Удалою забавой:

Перед ним, храбрецом,

Нарты ставят котел,

Наполняют свинцом

Исполинский котел,

На огонь его ставят,

И свинец они плавят

Девять дней и ночей -

Вот игра силачей!

Ой, Сосруко недаром

Среди нартов прославлен!

Вот в свинец он садится,

Что кипит, что расплавлен,

И сидит он в котле,

Словно всадник в седле,

Ждет, когда наконец

Затвердеет свинец!"

"Мне ли это не под силу? -

Говорит Иныж с зевотой, -

Я в котел с охотой сяду!"

Юный нарт огонь разводит -

На огонь котел поставлен.

Девять дней-ночей проходит -

И свинец в котле расплавлен.

Великан в свинец садится,

Вместе с ним затвердевает,

Но рывком могучим тело

От свинца он отрывает,

Восклицает одноглазый:

"Я своим доволен делом,

Телом стал стократ сильнее,

Захотелось пообедать!

Мне игра твоя по нраву,

Но забаву потруднее,

Может быть, пастух, ты знаешь?

А не знаешь - будет худо:

Сам себя позабавлю,

Я живьем тебя расплавлю!"

Где, Сосруко, твой разум?

Ох, беда с одноглазым:

Смерть к нему не приходит!

Смуглолицый Сосруко

Речь такую заводит:

"Ой, двужильный, двуглавый,

Не спеши пообедать,

Чтоб успел я поведать

О забаве последней:

Там, где в океан глубокий

Устремляются, вскипая,

Всех семи морей потоки, -

Опускается в пучину,

Дна стопой не доставая,

Ртом воды не набирая,

Тот, кого зовут Сосруко.

Дуют, дуют старцы-нарты,

Семь ночей, семь дней колдуют,

Замораживают море,

Смуглолицего Сосруко

Замораживают в море.

Он в пучине, в лед одетый,

Семь ночей, семь дней проводит,

Дожидается рассвета,

Гордо плечи распрямляет,

Лед ломает и выходит".

"Мне ли это не под силу!" -

Восклицает одноокий.

Нарт его туда приводит,

Где семи морей потоки

В океан глубокий, грозный

Устремляются, сливаясь.

Опускается в пучину

Великан Иныж, стараясь

Не коснуться дна стопою

И в воде не захлебнуться.

Холод напустил Сосруко

И в пучине океана

Великана заморозил.

В той пучине великана

Семь ночей, семь дней держал он,

А потом сказал он: "Выйди!"

Не был великан в обиде.

Поднатужась, одноглазый

Сильными повел плечами -

Лед могучий треснул сразу.

"Погоди, - вскричал Сосруко. -

Я нагнал не все морозы,

Трещины не все заделал,

Лед еще не очень крепок!"

Дунул нарт - взвились метели,

Затрещал мороз жестокий,

И семи морей потоки

На бегу оцепенели!

Нарт в пучине океана

Великана заморозил,

Крепким льдом сковал он воду,

Злобному уроду крикнул:

"Эй, Иныж, попробуй, вырвись,

Ты из плена ледяного!"

Поднатужась, одноглазый

Плечи распрямляет снова,

Гневно силы напрягает.

Вот на лбу надулись жилы,

Глаз единственный моргает, -

Поздно: в этом льду могучем

Заморожен одноглазый!

Вынув быстрый меч из ножен,

Тут подумал нарт Сосруко:

"Я врага сковал надежно,

Душу можно позабавить -

Обезглавить великана!"

Но подул Иныж свирепый,

И отбросил он Сосруко

Сразу на два перехода.

Прискакал назад Сосруко,

Сзади подскакал к Иныжу,

Осадил на льду Тхожея,

Чтоб злодея обезглавить,

Но бессилен меч двуострый:

Волоска снести не может

И царапинки оставить!

Загремел одноглазый:

"Если б не был я глупым,

Догадался бы сразу

По твоим тонким икрам,

По твоим хитрым играм,

Что я вижу Сосруко:

Смерть приходит к Иныжу!

Ой, Сосруко булатный,

Ратный всадник ты нартский!

Не трудись понапрасну, -

Головы не отрубишь,

Только меч ты затупишь!

Поднимись-ка ты лучше,

На порог моей башни,

На дверях моей башни

Меч увидишь могучий.

Этот меч ты прославишь:

Обезглавишь Иныжа!"

Повернул коня Сосруко,

К башне великана скачет.

"Нет ли хитрости, обмана,

Западни в речах Иныжа?"

Так подумав, нарт Сосруко

Открывает двери башни,

Только сам не входит в башню,

А полено он бросает,

И срывается мгновенно

С притолоки меч могучий

И вонзается в полено.

Нагибается Сосруко,

Меч за рукоять хватает,

И назад с мечом Иныжа

Возвращается Сосруко.

Великан, его увидев,

Зарыдал рыданьем громким:

"Ой, Сосруко, всадник ратный,

Нарт булатный, статный воин!

Я спокоен был, я думал,

Что моим мечом ты будешь

Обезглавлен, что навеки

Буду от тебя избавлен.

Меч в твоих руках я вижу,

Смерть пришла к Иныжу ныне.

Если так - в моей кончине

Пусть отраду, нарт, найдешь ты.

Обезглавь меня скорее,

Вытяни из шеи жилу,

Опояшь себя, и силу

Великана обретешь ты,

И тогда никто из нартов

И никто из великанов

Одолеть тебя не сможет!"

Отвечал ему Сосруко:

"Не за сказками я прибыл, -

Прибыл на твою погибель,

Чтоб добыть огонь для нартов,

Чтоб спасти друзей от смерти.

Не нужна твоя мне жила,

Полная отравы мерзкой:

Только сила человека

На земле достойна славы!"

Так воскликнув, нарт Сосруко

Обезглавил великана

И коня к друзьям направил,

Захватив огонь Иныжа...

Песнь о Бадыноко

Нартский муж Бадыноко,

Быстроокий, бесстрашный,

Был для нартов душою,

Был грозою для чинтов.

Был он сильным, удалым,

Ста ударам был равен

Взмах меча Бадыноко.

Был повсюду он славен -

И вблизи, и далёко.

И повадкой особой,

И посадкой особой,

И особою хваткой.

Говорили повсюду:

"Всех сильней Бадыноко!

Всех смелей Бадыноко!"

Жажда славного дела

Овладела им снова.

Он седлает гнедого,

Надевает доспехи,

Со двора выезжает.

Конь поджарый, могучий

Едет-скачет горами,

Впереди мечет пламя,

Позади - словно тучи -

Поднимаются птицы.

А ездок смуглолицый,

Как шатер возвышаясь,

Мчится, сталью сверкая.

Справа скачет борзая,

Слева скачет борзая,

И, крыла расправляя,

Два орла прирученных

По бокам реют плавно.

Славный муж Бадыноко -

Одинокий наездник,

Никогда не искал он

Легких троп для похода:

Вот он мчится по скалам,

Переходит без брода

Псыж, глубокий, бурливый,

И сухим из потока

Выбегает на берег

Конь гнедой Бадыноко.

Вот и пастбище нартов

Разбежалось широко.

Семь дорог видит всадник,

Пастуха - на распутье.

Обращается всадник

К пастуху на распутье:

"Да умножится стадо!"

"Век живи, добрый всадник,

Нартский муж Бадыноко!

Прибыл ты издалека,

Прибыл ты из-за Псыжа.

В первый раз тебя вижу,

Но давно тебя знаю:

Стал ты нартскому краю

Самой крепкой защитой.

Богатырь знаменитый,

Мой шалаш посети ты,

Побеседуй со мною,

Хлеба-соли отведай.

Я корову зарежу,

Я зарежу барана,

В честь тебя я открою

Бочку светлого сано,

И пшена золотого

Тридцать мер я достану,

Я не стану скупиться,

Накормлю я гнедого

Самой вкусной травою!"

"Тридцать мер, - молвил всадник, -

Сам ты съешь на здоровье,

Хочешь - съешь и барана,

Съешь и мясо коровье,

Бочку светлого сано

Выпей сам на здоровье,

Самой вкусной травою

Накорми свое стадо,

Пусть пребудут с тобою

Изобилье, отрада!

Лишь поведай мне честно,

Что слыхать повсеместно,

Чтобы знал я, какою

Мне тропою помчаться!"

Так ответствовал старый:

"Днем отары пасу я,

Ночью сплю как убитый, -

Ничего я не знаю,

Богатырь знаменитый!"

"Как, пасешь ты отары

На таком людном месте,

А не знаешь ты, старый,

Что за вести у нартов?"

Это слово промолвив,

В гневе гонит гнедого

Нартский муж Бадыноко.

Два орла реют сверху,

Две борзых скачут сбоку.

Едет всадник суровый,

А пастух вспомнил слово,

Закричал издалека:

"Эй, герой Бадыноко!

Ты душой стал для нартов,

Ты грозой стал для чинтов!

Я ценю твою славу,

Мне по нраву твой облик,

Не по нраву беспечность!

На тебя погляжу я, -

Ты смельчак знаменитый.

Не прими ты за сплетню,

Что тебе расскажу я.

К дому Алиджа

Вьется тропинка,

Вьется и рвется,

Как паутинка.

Этот старинный,

Белый и длинный

Дом покосился,

Да не свалился:

Дом подпирают

Сотни столбов, -

Каждый тащили

Восемь волов!

Есть там ворота, -

Вряд ли проедешь,

Есть там болото, -

Конь твой застрянет,

Стыдно, обидно

Всаднику станет.

В доме Алиджа

Поздно ли, рано

Нарты гуляют,

Нарты лихие,

Пьют они сано,

Пляшут, играют

В игры мужские, -

Многим на зависть!

В доме Алиджа

Много красавиц,

Но превосходит

Их красотою

Та, что проходит

Лисьей походкой,

Что колдовскою

Силой владеет,

Что не стареет,

А молодеет.

Это Гуаша

С ликом девичьим,

С нежным обличьем,

Так величава!

Нартам желанна

Больше, чем слава,

Больше, чем сано, -

Мать Сатаней.

Старый и юный

Тянутся к ней!

В доме Алиджа

Встретишь Насрена:

Нарт бородатый

Там завсегдатай,

Там завсегдатай

Славный Сосруко!

В доме Алиджа

Будешь утешен

Пеньем и пляской,

Будешь опутан

Девичьей лаской!"

Рассердился Бадыноко,

Распалился Бадыноко,

Словно дерево сухое:

"Эй, старик, пастух болтливый,

Как ты молвить мне решился

Слово глупое такое:

Что скакун мой горделивый

Станет пленником болота,

Что в ворота я не въеду,

Что победу надо мною

Тонкобровые одержат?

Никогда я не стремился

К угощениям богатым,

К песнопениям веселым,

К наслаждениям любовным.

Не шатаюсь по лагунам,

К юным женам и девицам

В гости я не приезжаю,

Презираю их утехи.

А доспехи боевые

Я надел для дел высоких:

Мой удел - защита правды!"

Так сказав, он машет плетью,

Сплетена из кожи зубра,

Плеть свистит, и этот посвист

Слышится в семи ущельях

И восьмого достигает,

Робких, спящих коз пугает, -

Робких коз собаки ловят.

Упускают их собаки, -

Два орла их настигают.

Убегают от пернатых, -

Конь гнедой их настигает,

Мечет пламя, обжигает

Придорожные он травы.

Жаркий пар над ним клубится,

Неотступной мчится тенью.

Едет-скачет всадник смелый,

Тот, чьи стрелы реют в небе...

Вот из каменного дома

Вышла девушка с кувшином.

С исполином повстречалась

И увидела гнедого, -

В старый дом назад вбежала,

Госпоже сказала слово:

"Сатаней, сиянье наше,

Кто тебя умней и краше?

Кто сравнится красотою

С тонкобровою Гуашей,

Что гадает на фасоли?

Золотом подол твой вышит,

Облик - молодостью дышит,

Очи - солнце, зубы - жемчуг.

Ум твой славится повсюду,

Кто ни явится, воскликнет:

"Ты - красавица, ты - чудо!"

Прибыл к нам могучий всадник.

Я не ведаю, откуда,

Я в лицо его не знаю, -

В нашем крае он впервые".

Сатаней вышивала,

Красотою сияла,

А шитье золотое

На коленях держала.

Как девица вбежала,

Эту весть рассказала,

Сатаней задрожала,

И шитье уронила,

И спросила в смятенье:

"Каков этот муж?

Куда он спешит?

Каков его вид?

Каков его конь?

Поди разгляди!"

Вышла девушка и скоро

Возвратилась и сказала:

"Вид его необычаен.

Конь его могуч, красив он,

Горделив он, как хозяин.

Ах, какими я словами

Расскажу об этом альпе?

Из ноздрей он мечет пламя,

Наши травы обжигая.

Впереди - туман клубится,

Или туча то густая?

Сзади мчится стая галок.

Всадник несется,

К нам приближаясь

И возвышаясь,

Точно шатер.

Справа - борзые,

Слева - борзые,

Сверху большие

Реют орлы.

Справа, сквозь тучи,

Солнце сияет,

Слева сыпучий

Падает снег.

То выдвигаясь,

То опускаясь,

Меч исполина

Сталью блестит.

Муж несравненный

Важен и статен,

Солнце вселенной -

Над головой.

Видно, что всадник

Грозен в сраженье,

Видно, трепещет

Враг перед ним.

Кто этот всадник,

Чье снаряженье

Золотом блещет

И серебром?

Нет, я не знаю,

Кто этот всадник:

Нашему краю

Он незнаком!"

Сатаней, солнце нартов,

Подбегает к оконцу,

Раскрывает оконце

И, раскрыв, восклицает:

"Это - нарт Бадыноко,

Одинокий наездник,

Слава нартского края.

Он, врагов сокрушая,

Стал для нартов душою,

Стал грозою для чинтов.

То не туча густая

Впереди его мчится,

То не галочья стая

Позади его мчится,

Это копь его дышит

Горячо и сердито,

Это комья взметают

Прямо в небо копыта.

Не огонь обжигает

Придорожные травы,

Это конь величавый

Наземь пену роняет.

Не седок солнцеликий

Нам шатром показался,

То двуглавая пика

Нам шатром показалась!

Богатырь Бадыноко -

Нартской силы вершина,

Исполина сильнее

Не найти во вселенной.

Но хочу я проверить:

Этот витязь бесценный,

Этот муж устоит ли

Пред моей красотою

Молодою, нетленной?

Быстро зеркальце дай мне,

Принеси-ка мне гребень,

Расчеши-ка мне косы,

Насурьми мои брови:

Надо быть наготове,

Чтоб завлечь Бадыноко!"

Ой, жилище Алиджа,

Игрищ древнее место!

Сатаней, как невеста,

Надевает цветные

Дорогие наряды,

Щеки белит, румянит

И сурьмит свои брови.

Сатаней - наготове:

Кто соперничать станет

С красотою нетленной?

Сатаней приказала

Черноокой девице:

"Приведи Бадыноко!"

Та пошла по дороге,

А гнедой тонконогий

Скачет, бег замедляя:

То седок его строгий,

Уваженье являя

Незнакомой девице,

Бег коня замедляет.

Восклицает девица:

"Нартский муж Бадыноко,

Воин, славой покрытый,

Воин с пикой двуглавой,

Величавый, суровый:

Обернись на мгновенье!"

Шаг замедлив гнедого,

Храбрый нарт обернулся,

Молвил слово привета,

И в ответ он услышал:

"В дом Алиджа вступи ты,

Знаменитый воитель.

Здесь обитель веселья.

В честь тебя мы зарежем

И быка и барана,

В честь тебя мы откроем

Бочку светлого сано,

Пир богатый устроим.

Здесь услышишь ты много

Звонких песен и здравиц,

Здесь увидишь ты много

Тонкобровых красавиц.

Витязь добрый, удалый,

К нам пожалуй ты в гости!"

Черноокой девице

Бадыноко ответил:

"Дом Алиджа да будет

Изобилен и светел!

Пусть отведают гости

И быка и барана,

Бочку светлого сано

Ваши гости осушат!

Пусть все чаши для здравиц

Ваши гости поднимут,

Тонкобровых красавиц

Ваши гости обнимут!

Одержим я иною

Благородною целью,

Не стремлюсь я к веселью,

К угощеньям богатым,

К песнопеньям красивым,

К наслажденьям любовным!

Не хожу по лагунам

В гости к женщинам юным,

Я не сплю в их объятьях!

Я люблю одарять их

Справедливой добычей,

Против зла я сражаюсь,

И добро - мой обычай.

С черной силой воюя,

Светлой силой владея,

Лиходея ищу я,

Чтоб его уничтожить!

Вольный витязь и воин,

Другом я называю

Лишь того, кто достоин

Званья смелого нарта!"

"Светлой силой владея,

Ищешь смелого нарта?

Приведу Шауея!"

"Шауей мне не нужен:

Он из рода строптивых".

"Приведу я Пануко!"

"Мне Пануко не нужен:

Не терплю я кичливых!"

Так сказав, Бадыноко

Ускакал от девицы...

И тогда надевает

Сатаней ноговицы,

Сатаней надевает

Златотканое платье,

И платком свои косы

Сатаней покрывает,

И берет она в руки

Позолоченный посох.

Сатаней на ходули

Ставит стройные ноги

И спешит по дороге,

Как лиса молодая,

Мягко-мягко ступая,

К Бадыноко навстречу.

К Бадыноко подходит,

Обращается с речью:

"Бадыноко знаменитый,

Отдохни ты в нашем доме!

Стал для нартов ты душою,

Стал грозою ты для чинтов,

Ты, чьи подвиги известны,

Но кого в лицо не знаем!

Прославляем ты повсюду,

Ты красив, могуч и строен.

Не приравнивай меня ты

К женщинам болтливым, вздорным:

Я в седле сижу, как воин!

Не считай, герой, зазорным

В нашем доме пребыванье,

Если в доме нет Сосруко!

Я устрою пированье,

Я открою бочку сано,

На обед быка зарежу,

Дам на ужин я барана.

Если будет нужен отдых -

Отведу покой богатый:

Снимешь латы и вздремнешь ты,

Отдохнешь ты, Бадыноко!"

"Я не вижу соблазна

В этом праздном веселье,

В угощеньях богатых,

В песнопеньях красивых,

В наслажденьях любовных.

Не хожу по лагунам

В гости к девушкам юным.

С черной силой воюя,

Силой правды владея,

Лиходея ищу я,

Чтоб его уничтожить!"

Так сказал Бадыноко,

Одинокий наездник.

Тут срывает Гуаша

Свой платок златотканый,

Обнажает Гуаша

Белоснежную шею, -

Храбреца не прельщает

Белоснежная шея.

Опускает Гуаша

Златотканое платье,

Обнажает Гуаша

Белоснежные груди, -

Храбреца не прельщают

Белоснежные груди.

Обижает Гуашу,

Обижает жестоко

Гордый взор Бадыноко.

Обнажает Гуаша

Белоснежные бедра, -

Не глядит Бадыноко

На Гуашу нагую,

Говорит Бадыноко:

"Не старайся впустую, -

Ты себя опозоришь.

Никогда не ночую

Я в гостях у красавиц.

Для беседы ищу я,

Вольный витязь и воин,

Лишь того, кто достоин

Званья смелого нарта!"

Сатаней, устыдившись,

Покрывалом накрылась,

Бадыноко сказала:

"Если ищешь ты нартов,

Богатырь Бадыноко, -

Недалёко отсюда

Дом стоит кособокий,

Невысокий, старинный.

Там пируют мужчины,

Там идет санопитье:

Это - нартов услада.

Смех звенит, громкий говор.

А Насрен - их тхамада,

А Сосруко - их повар.

В этот дом кособокий

Ты вступи, Бадыноко,

Осиянный победой.

Нартов сано отведай,

Нартов силу изведай!"

Поскакал Бадыноко,

Одинокий наездник,

Нартской силы вершина.

Вот и дом кособокий,

Невысокий, старинный.

Там пируют мужчины,

Чаши ходят по кругу,

Все желают друг другу

Долголетья и счастья.

Как взмахнул всадник плетью

Дом старинный качнулся,

Потолок пошатнулся,

На цол чаши упали.

Тот, кто пил, - захлебнулся,

Кто сидел - встал в испуге,

Кто стоял - прочь пустился:

Все бегут врассыпную.

Но булатный Сосруко

Глянул в щелку дверную, -

Бадыноко увидел.

И воскликнул Сосруко:

"Э-эй, глупые нарты,

Почему вы в испуге?

Не узнали вы, что ли,

Исполина в кольчуге?

То - отваги вершина,

Богатырь Бадыноко,

Одинокий наездник,

Что душой стал для нартов,

Что грозой стал для чинтов!"

Все вздохнули глубоко,

С плеч их бремя упало!

Слез с коня в это время

Богатырь Бадыноко, -

Слышит слово тхамады:

"Нарт прославленный!

Рады Твоему мы прибытыо:

К санопитью ты прибыл.

Нам рожден ты на радость,

А врагам - на погибель.

Так изведай ты сладость

Сано, светлого сано,

Осиянный победой,

Заходи, нарт-сподвижник!"

Бурки стелют пред гостем

Нарты, семеро счетом,

И в кунацкую вводят

Бадыноко с почетом,

Гостю чашу подносят

И сплясать его просят.

Хоть устал он с дороги,

А вскочил на треногий,

Круглый, маленький столик,

В пляс веселый пустился,

Закрутился он вихрем,

Не колебля приправы,

Не пролив даже капли,

И, сплясав, спрыгнул на пол.

Тут булатный Сосруко

В пляс веселый пустился,

По краям закружился

Чаши с острой приправой,

Не пролив даже капли.

Он, сплясав, спрыгнул на пол.

Тут Насрен белоглавый

В пляс веселый пустился,

По краям закружился

Чаши с острой приправой,

Но и капельки малой

Он не пролил ни разу.

Именитые нарты

Говорят Батаразу:

"Покажи, как ты пляшешь!"

Подчиняясь приказу,

В быстрый пляс он пустился.

Батараз для забавы

Вкруг приправы кружился,

Но и капли не пролил,

Спрыгнул на пол дощатый

И такой поднял грохот,

Будто грома раскаты

Пронеслись над полями.

Хаса нартов - в тревоге:

"Грозной молнии пламя

Отвратите, о боги!"

В гнев приходит Сосруко.

В землю меч он вонзает,

По его рукояти

На носках пробегает.

В гнев пришел Бадыноко:

Меч прославленный в землю

Рукоятью вонзает

И по лезвию гордо

На носках пробегает,

И дрожит пол дощатый!

И, восторгом объяты,

Все воскликнули громко:

"Век живи, Бадыноко,

Наш отважный вожатый,

Ты душой стал для нартов,

Ты грозой стал для чинтов!"

Балкаро-карачаевские сказания о нартах

Как нарт Ёрюзмек убил красноликого рыжебородого Фука

Ёрюзмек, сын Схуртука, - всем нартам глава.

Обладал он отвагой и силою льва.

Был он рода простого, но, правдой ведом,

С детских лет он становится нартским вождем.

Большеглазый, с усами, что цвета каштана,

Верный слову и враг лицемерья, обмана, -

Вот каков Ёрюзмек, этот нартский уздень!

В детстве много невзгод он терпел каждый день,

И он понял, что самая тяжкая мука -

Безграничная власть красноликого Фука,

Что для нартов страшней притеснителя нет!

Стал он с Фуком бороться с двенадцати лет,

А с двенадцати лет мальчик стал чабаном.

Фук приехал на пастбище, вспомнив о нем.

"Дай баранов!" - потребовал у мальчугана.

Ёрюзмек ему выбрал худого барана.

Поднялась красноликого Фука рука,

Дважды плетью своей он огрел смельчака,

И увел он двенадцать баранов из стада,

И решил мальчуган: "Отомстить ему надо!"

Глубоко, до поры, он таил свою месть,

И росли его сила, бесстрашье и честь.

Сатанай многомудрую выбрал он в жены,

Рассказал ей однажды, врагом возмущенный:

"Фук приехал, внезапно и злобно нагрянув,

У меня он потребовал много баранов.

Я и выбрал худого, притом - одного,

Отказался жестокий мой враг от него,

По спине отхлестал меня плетью сердитой,

А на пастбище прибыл он с дьявольской свитой,

Был я молод, ему я казался в забаву,

Учинил надо мной, над мальчишкой, расправу,

Он двенадцать баранов увел у меня, -

Не забуду я этого черного дня!

И язвит он, и жалит меня, краснолик,

И насмешками жарит меня, как шашлык.

Не прощу красноликому Фуку обиду, -

С нартской местью на битву с противником выйду!

Скачет недруг верхом на свирепом драконе, -

Не догонят крылатого ветры и кони:

Как рассердится, пламя взметнется в глазах,

Как встряхнется, - обрушит утесы в горах!"

Ёрюзмеку совет подала Сатанай:

"Чтобы месть совершить, в камыши ты ступай.

Там живет алмосту, безобразна лицом,

Каждый день она зайца съедает живьем.

Яму вырой глубокую в тех камышах,

Вслед за зайцем направь свой внимательный шаг,

И, поймав, привяжи возле ямы косого.

В той же яме ты спрячься до часа ночного.

Как придет алмосту, - ты ее задуши,

И чудовища шкуру надень ты в тиши,

И ступай к завидущему Фуку в сарай,

Там его ты схвати, там его покарай".

Принял этот совет Ёрюзмек и в тиши

Осторожно отправился в те камыши.

Там он выкопал яму, - упорный, упрямый,

Там и зайца поймал, привязал возле ямы,

Да и спрыгнул, и спрятался в яме глубокой.

Стал высматривать чудище нарт сильноокий.

Всюду рыскало чудище сквозь темноту, -

Запах зайца почуяла вдруг алмосту,

И на зайца набросилась, жадная, сдуру, -

Тут возник Ёрюзмек и содрал с нее шкуру!

Облачившись в ту шкуру, пошел он в сарай,

Поступил, как велела ему Сатанай.

Он в Сарае засел, у врага во дворе.

В свой сарай понаведался Фук на заре, -

Тут схватил его нарт, полон силы великой,

И утратил сознание Фук красноликий,

В прах зарылось багряного цвета лицо.

Золотое, с печатью, носил он кольцо, -

Ёрюзмек снял кольцо, что так ярко лучилось,

Рассказал Сатанай обо всем, что случилось...

Вместе с джиннами двигался Фук красноликий,

С нартов дань собирал он по праву владыки:

Каждый год шестьдесят изобильных столов,

Столько ж валухов, столько ж коров и волов.

Ёрюзмек, рассердившись, затеял с ним спор:

"Тяжкой дани от нас не возьмешь с этих пор.

Много нартам принес ты невзгод и страданий,

Нартской клятвой клянусь: не получишь ты дани!"

Ёрюзмек был могуч, хоть незнатной породы.

Перед ним, красноликий и рыжебородый, -

Перед гневом его грозный Фук трепетал.

Коль хотел Ёрюзмек, то по небу летал,

Разгонял, словно ветер, небесные тучи,

Рассекал он булатом гранитные кручи,

В сердце скал прорубал он ворота с размаху.

Фук не выдержал, скрылся на небе со страху,

В жажде мести раскрыл он со злобою рот,

Проклиная весь нартский воинственный род:

"Да не выпадет с неба ни капли воды,

Да сожжет солнце мира поля и сады!"

Как сказал - так свершилось. Горела земля.

От жары высыхали сады и поля.

Без воды на лугах погибали стада,

Перестало живое родиться тогда.

От беременных женщин, кобыл и овец

Ничего не рождалось. Иль скоро конец.

Нарты думают думу: "Как биться со злом?

Ёрюзмека, - решили, - мы к Фуку пошлем".

Поклонились они мудрым женам селенья:

"Как нам быть? Посоветуйте без промедленья!"

Помогли эти женщины в скорби великой:

"Пушку старую прячет семейство Алика

Глубоко под землей. Откопайте орудье, -

Да не будет бесплодье, не будет безлюдье,

Да низвергнется влага из туч и туманов!

В пушку пороха сорок насыпьте батманов,

Пусть ее зарядит молодой Джамболат,

А в жерло пусть войдет Ёрюзмек - нартский брат.

Пушка выстрелит, - выпустит нарта в полет,

Ёрюзмек попадет на заоблачный свод,

Долетит до гнезда красноликого Фука, -

И на этом да наша окончится мука".

Ёрюзмек, как велели те женщины, влез

В старый ствол. Грянул выстрел до самых небес -

И взлетел Ёрюзмек на заоблачный свод,

В то гнездо, где - он знал - красноликий живет.

Он воскликнул: "Твой день да пребудет благим!

Слушай, Фук, помириться с тобой мы хотим.

Как покинул ты нас - солнце землю спалило,

Ни одна жеребиться не хочет кобыла,

Ничего не растет - ни цветок и ни колос,

И в селеньях младенца не слышится голос:

Перестали-то женщины наши рожать!

Долго ль будешь ты нартский народ обижать?

Да не знаешь ты горя, - однако, взгляни,

Как страдает народ в эти трудные дни!"

Фук ответствовал нарту: "Будь проклят вовек.

О, пусть день твой пребудет плохим, Ёрюзмек!

О, на трупе твоем пусть воссядут орлы!

Я бежал от тебя до заоблачной мглы,

Ты не дал мне приюта на тверди земной,

Ты не дал мне господства над нартской страной!"

Так ответив, на землю глаза он уставил.

Вынул меч Ёрюзмек и его обезглавил.

И тогда супостат покорился безглавый,

До полудня в тот день лился ливень кровавый,

Но полился потом чистый дождь, светлый дождь, -

В сердце нарта умножил он радость и мощь.

Стала ярче земля, плодороднее, чище.

Ёрюзмек находился в небесном жилище,

Но воздушному, преданному скакуну

Сатанай приказала взлететь в вышину.

Гром гремит, - Ёрюзмек на воздушном коне

Приближается к нартской желанной стране.

От насилия Фука людей он избавил,

И его нартский род благодарно восславил.

Дочь Солнца и Луны Сатанай

Сатанай рождена милоокой Луной,

Солнце, неба властитель, - отец ей родной.

Джелмауз, бог морской, отнял дочь у Луны

И на остров унес, в дальний край тишины.

Много лет он держал ее в крепком плену,

Он в отчаянье Солнце поверг и Луну.

У Луны потускнели от горя глаза,

Выжигала их солью печали слеза.

Потому-то на небе и шум, и волненье,

И Луны происходит и Солнца затменье,

Потому-то порою все небо во мгле,

Недостаточно света на нашей земле.

Кличут звезды они, чтоб наплакаться вволю,

И на землю взирают с надеждой и болью.

Всем вопрос задают: где их дочь Сатанай?

Где ее заточенья неведомый край?

Но не знает никто, где сокрыта девица,

А спросить Джелмауза - не могут решиться.

Вот и плачет Луна день за днем, день за днем,

Низвергаются слезы на землю дождем,

В сердце Солнца - палящее пламя смятенья,

От него на земле высыхают растенья.

Но пылает ли Солнце, Луна ль горько плачет, -

Их дитя похититель на острове прячет,

Возвратить не желает родителям дочь,

Этот остров окутал он темным, как ночь,

Непроглядным туманом, а сам, в глубине,

На морском, на просторном покоится дне.

Лишь богиня воды лаской девушку тешит

И волос ее золото пальцами чешет,

Но сжимается пленницы сердце тоской,

Ей отрады рассвет не приносит морской.

А слезами легко ль каждый год провожать?

И надумала ночью однажды бежать.

Вот, покрасив лицо, эта узница горя

По земле островной вышла на берег моря.

Увидала она сквозь счастливые слезы,

Что плывет ей навстречу доска из березы.

Села, стала грести, и на влажной дороге

Послужили ей веслами руки и ноги.

Ветер гнал ее к суше, придав быстроту, -

На земле подобрали ее алмосту.

Увели Сатанай, - в темной чаще густой

Угостили обильной и вкусной едой.

Ей высокий почет оказали при встрече,

Только чудища дара не ведали речи.

Занялись они как-то игрой-беготней, -

И увидели холм на поляне лесной.

Исходила тяжелая вонь от холма,

Унесла от чудовищ остатки ума,

Алмосту без сознанья упали мгновенно:

Этот холм дряхлолетнею был эмегеной.

В темной чаще она прожила семь столетий.

Алмосту от нее убежали, как дети.

Сатанай растерялась, на месте осталась,

И все ближе чудовище к ней придвигалось,

Одноглазая к ней приближалась беда!

Сатанай на нее посмотрела тогда,

Красота Сатанай светозарно зажглась,

Ослепив эмегены единственный глаз.

Стала камни кидать она с местью горячей,

Стала глину глотать она в злобе незрячей,

На скалу поднялась и с обрыва свалилась,

О подводные острые камни разбилась.

Сатанай сквозь листву побрела поутру.

Ей одной-одинешенькой страшно в бору.

Листья, звери со всех обступают сторон, -

Не пойти ли ей к богу земли на поклон?

Проходила она сквозь глухие места, -

Камни гор озаряла ее красота,

Ветры, встретив ее, замедляли свой бег,

Перед ней замирало течение рек.

Устремит она вдаль светоносные очи, -

И становятся яркими темные ночи.

Но безлюдны и лес, и гора, и равнина,

Чтоб поесть, не найдется и крошки гарджына.

Шла и шла и неделям не знала числа,

Наконец до селения нартов дошла.

На окраине встретилась с женщиной мудрой, -

Эта женщина сжалилась над златокудрой,

И в кладовке своей Сатанай поместила,

И, от нартов скрывая, кормила, растила.

Ёрюзмеку о девушке весть принесла, -

Сатанай за отважного замуж пошла,

И, уму-разуменью учась у жены,

Ёрюзмек превратился в опору страны.

Сатанай стала матерью нартского рода,

Ёрюзмек стал отцом и вожатым похода.

Сатанай спасает Ёрюзмека от гибели

Жил у нартов сын Фука, бесчинства творя.

Зложелатели в нем обрели главаря.

Он решил умертвить, уничтожить отравой

Ёрюзмека со всей его громкою славой.

Сатанай догадалась о замысле злобном

И пришла к Ёрюзмеку с рассказом подробным.

Ёрюзмеку она продырявила горло,

Хитроумная, трубочку вставила в горло

И сказала: "Тебе не опасен злодей,

Только помни, - бузу через трубочку пей".

Собрались зложелатели в доме Алика.

Ёрюзмек их от мала страшил до велика,

И боялся позвать его недругов круг.

"Я пойду! - закричал мальчуган Сосурук. -

Приведу его, ваши обрадую души,

Если ушки да ножки дадите от туши".

Он пришел, передал приглашение-зов:

"Если хочешь, иди, но поклясться готов,

Что тебя не добро ожидает, а зло".

Закричал Ёрюзмек: "До чего же дошло,

Коль посмели за мною прислать малыша!"

У могучего нарта вскипела душа.

Он явился на пир, что возглавил сын Фука.

"Испытаем, кто лучше стреляет из лука, -

Он сказал. - Цель - подпорка железная дома".

Всем была его нартская меткость знакома,

Испугались и стали стрелять, но вошла

В ту мишень одного Ёрюзмека стрела.

Хоть старается каждый, усилия множит, -

А никто ее вытащить, право, не может.

"Я попробую!" - крикнул малыш Сосурук,

И стрелу без усилий он выдернул вдруг.

Посмотрел Ёрюзмек на врагов-силачей:

"А теперь мы начнем испытанье мечей".

Принесли два отчаянных головореза

Толстый вертел, что был сотворен из железа.

Вынул меч Ёрюзмек и сказал сыну Фука:

"Ты вглядись, да вперед тебе будет наука,

Твоего обезглавил отца этот меч,

Но когда голова его падала с плеч,

Я случайно задел его зуб коренной,

С той поры и зазубрился меч мой стальной".

И мечом на две части он вертел рассек,

И, погладив, упрятал свой меч Ёрюзмек.

Предлагают воителю место почета,

Но занять это место ему неохота.

Пьют хмельную бузу всей веселой оравой,

И ему предлагают бузу, но с отравой.

Через медную трубочку пьет он бузу,

Льется наземь буза, - лужа, лужа внизу!

"Пьян старик, под себя он мочиться привык,

Да умрет он сейчас!" - поднимается крик.

Поднял чашу свою злоязычный смутьян, -

Поднял чашу с проклятием Гиляхсыртан:

"У врага, у которого зубы кабаньи,

Да затупятся зубы в тоске и страданье,

Да съедят кабана до кости муравьи!"

Но слова Ёрюзмек возглашает свои:

"Да вовек не затупится зуб кабана,

Муравьиная рать да не будет страшна!"

Как сказал он, - так сразу же дверь на запор

Вынул меч, - да врагов покарает, остер!

Зложелателей кровь заалела вокруг.

"Всех убил, порубил!" - закричал Сосурук.

Вышиб стену ударом, ворвался он в дом,

Ёрюзмека он на руки поднял с трудом,

И отнес его мальчик к воде ручейка,

И от грязи и крови омыл смельчака.

Посадил на коня и отправил домой.

Стал беседовать нарт с многомудрой женой.

Вопросила его Сатанай: "Подобру,

Поздорову ль пришел? Что узнал на пиру?"

"Был там ловкий малыш. Как в года он войдет,

Будет всюду его славословить народ".

"Ты хотел бы, чтоб это был младший твой брат?"

"Не хотел бы: недаром у нас говорят:

Коль сильнее ты брата, - имеешь ты брата,

Коль слабее, - имеешь ты в нем супостата".

"Ты хотел бы, чтоб мальчик был сыном твоим?"

"Я хотел бы, да счастьем богат ли таким?"

"Так узнай: он твой сын. Он - опора-скала,

Чтобы старость твоя опереться могла".

Нартский кузнец Дебет

Героический эпос народов СССР. Том первый

Сказания о нартах. Худ. Э. Левандовская.

Это было в давнишнее время седое.

Обитало в пещерах все племя людское.

В те года, когда каменным было корыто

И повсюду из дерева делалось сито,

Бог огня стал супругом богини земли.

Загремело вблизи, загремело вдали, -

И земля зачала. Становясь все круглей,

Ожидала дитя девять лет, девять дней.

Вот разверзлась земля, и родился Дебет,

И богиня воды искупала чуть свет,

Напоила водой родникового, звонкой,

И кормить, и воспитывать стала ребенка,

И учила его, и следила сама,

Чтобы нартского мальчик набрался ума.

У Дебета в груди ярко пламя горело,

Было крепким и твердым железное тело,

И растягивались, точно лук, сухожилья

И при этом сжиматься могли без усилья,

А сустав его каждый, круглясь и играя,

Разгибался легко, точно петля дверная.

Были кровь и душа у него из огня.

Как рукою дотронется он до кремня -

Раскален докрасна, расплавляется камень:

Сочетались в Дебете железо и пламень.

Бог огня научил его пламенной речи,

Бог земли научил его каменной речи,

Бог воды ему пищу давал и питье,

И открыл он Дебету наречье свое.

Вот, взобравшись однажды на горный хребет,

Там беседовать начал с камнями Дебет,

Он узнал их совет, услыхал наставленье,

И набрал он камней, и спустился в селенье.

В душу каждого камня он чудно проник,

Потому что камней понимал он язык.

Как лепешкой ячменной, камнями питался

И камней существо он постигнуть пытался.

Бог огня помогал ему, полон веселья,

Из камней всевозможные делать изделья,

А железо, как тесто, покорно, любовно

Подчинялось могучему беспрекословно.

Говорил он с огнем, говорил он с водой,

И наречье земли понял нарт молодой.

Он впервые постиг кузнеца ремесло.

Все, что в камне таилось, Дебета влекло,

Извлекал из камней все, что людям потребно,

Ибо в их естество проникал он волшебно.

Он из камня щиты мастерил и кольчуги,

Он искусством прославился в нартской округе

И такого умения даже достиг,

Что из гладких камней делал вкусный шашлык!

На скалистой вершине он кузню поставил.

На земле он впервые железо расплавил,

Он впервые стал каменный уголь сжигать,

Сделал кожаный мех, людям стал помогать.

Добывал он руду, прорубая скалу,

И растягивал, точно густую смолу,

Он железо своими большими руками

И, чтоб нарты расправились быстро с врагами,

Делал стрелы, в кольчуги людей одевал,

Днем и ночью для войска оружье ковал.

Смельчаки восхваляли его мастерство,

И такая гремела молва про него:

Есть в мечах его сила! Возьми что попало, -

Всё резрежут они, как курдючное сало!

Метким стрелам его не преграда - скала,

Не пройдут сквозь кольчугу ни меч, ни стрела!

Он готовил на северном склоне оружье,

Потрясая и громом, и звоном окружье,

А потом, протянув через горы, на юге

Закалял в Черном море мечи и кольчуги.

Не пугала стрелу безграничная даль,

Превращал он железо обычное в сталь.

Для воителей много он выковал стрел,

Скакуна Гемуду он в кольчугу одел,

И кольчугу чудесную эту рассечь

Не могли ни стрела супостата, ни меч,

Ну, а стрелы, которые делал Дебет,

Пробивали насквозь даже горный хребет,

И, надменно с громадою каменной споря,

Достигали просторного Черного моря.

От кузнечного, нужного всем ремесла

Сила нартского войска росла и росла.

Чем хитрее кузнец, тем храбрее боец.

Вот каков был Дебет, первый нартский кузнец:

Он деянья помог совершить боевые,

Из руды раздобыл он железо впервые,

Он железную силу дал нашему телу,

Научил он потомков кузнечному делу.

Клятва коня и юноши


Был прославлен Карашауай, великан.

Был отцом его доблестный нарт Алауган.

Мать младенца была рождена эмегеной.

Ледники были пищей его неизменной.

Он, трехдневный, погнался за белым маралом,

Но по росту казался он трехгодовалым.

Мальчугана скрывали от матери жадной, -

Чтоб не съела, томима алчбою нещадной.

А как только он вырос и силой своей

Эмегеновой дочери стал он сильней,

Посмотрел на него Алауган: юный воин

Впрямь ли сыном его величаться достоин?

Он увидел, что сын - богатырь и храбрец,

И почувствовал сильным себя и отец.

Мальчугана Карашауаем тогда

Он назвал и сказал: "Вот тебе Гемуда.

Если нартом ты станешь, - поскачешь на нем,

Познакомься с бесстрашным и верным конем".

Поклялись конь и юноша клятвою чести:

"Если жить, - так вдвоем. Умереть, - значит, вместе!"

Перешли они реки, ущелья, низины,

Поднялись на вершины, спустились в долины.

Если конь ненароком вздыхал среди луга,

Не выдерживала никакая подпруга.

Попросил удалец, чьей отваге - хвала,

Чтобы кожу сама Сатанай закляла, -

Получилась подпруга булата прочнее!

Скромный юноша бурку надел победнее,

Гемуда еле ходит: скакун-то хромой! -

Опустив свои уши, плетется домой...

Все смеялись над всадником и над конем:

О их мощи не ведали в крае родном.

Но устроило скачки Схуртука-селенье, -

И хромой Гемуда всех привел в удивленье...

Хочет в скачках участвовать всадник забитый,

Но с собой не берут его нарты-джигиты.

Наконец Ёрюзмек разрешил: "Будь смелей,

Да не падай, смотри, под копыта коней".

И Карашауай, средь ущелий и скал,

Всех поздней поскакал, всех быстрей прискакал.

На коня его ставку не делал никто.

Крикнул некто: "Вручить ему дар? Ни за что!

Не достоин такой богатырского счастья:

В наших скачках он даже не принял участья!"

Тут Карашауай вспыхнул жарче огня.

На руках он обидчика поднял коня,

Опустил его около клеветника,

Перед этим помяв ему крепко бока,

И сказал: "И коня и награду возьми!" -

И ушел он, безвестный, обижен людьми.

Был он сыном воителя и великанши,

Но сильнейшим никто не считал его раньше.

Он с приветом и лаской встречал бедняка.

На богатых и сильных смотрел свысока.

У Карашауая был сладок язык,

Богатырь злоязычных прощать не привык.

Он седло от отца получил с малолетства

Да хромого коня Гемуду - друга детства.

Он не знал, что такое сомненье и страх,

Не боялся преград в чужедальних краях.

Карашауай отправляется в поход


Ёрюзмеку сказал он такие слова:

"Ты возьми и меня, о похода глава".

"Для похода ты мал, - отвечал Ёрюзмек, -

Не под силу тебе смелый нартский набег.

Наш поход - это вихрь, что летит напролом.

По три дня мы без сна и без пищи живем".

А Карашауай: "Не страшусь я невзгод,

Разреши мне отправиться с вами в поход".

Не берут его нарты: "Сам будешь не рад,

Оставайся-ка дома", - ему говорят.

"Пусть идет, - согласился вожатый седой, -

А помехой нам будет - отправим домой".

Нарты скачут в поход урагана быстрей,

И трясется земля под ногами коней.

У людей на виду Гемуда отстает,

Но, отстав, - он стремится, как сокол, в полет

И отряд догоняет опять, хромоногий.

Долго скачут по длинной и узкой дороге.

Впереди - горный лес, позади - перевал.

На поляне устроили краткий привал.

"Табуны мы угоним", - решает отряд,

А Карашауаю остаться велят:

"Возвратимся мы скоро, нам дров заготовь", -

Так сказав, сели в седла и двинулись вновь.

А Карашауай, богатырь крепкостанный,

Стал валить да волочь дерева-великаны,

Кош построил, и дров наломал, и костер

Он развел посреди вечереющих гор,

И пошел на охоту. Вернулся усталый,

А добычей охотника были маралы.

Снял он шкуры, чтоб крыша простерлась над кошем,

Он решил угостить нартов мясом хорошим.

Без коней возвращается поздно отряд.

"Эй, приятель, да чей это кош?" - говорят.

"Здесь людей было много, а нынче их нет", -

Слышат нарты Карашауая ответ.

"А куда эти люди ушли? Отвечай!"

Говорит любопытным Карашауай:

"Я сказал им, что нартами принят я в слуги,

И они от меня разбежались в испуге".

Нарты юноше верят в своем простодушье,

И маралов едят с наслаждением туши,

И, отведав навара, ложатся на отдых,

Вспоминают, бахвалясь, о прежних походах.

Не могло даже в голову нартам прийти,

Что Карашауай - их опора в пути!

Как проснулись - отправились в путь раным-рано,

Чтобы коша хозяев не встретить нежданно.

Перед ними открылась поляна другая.

Ускакали, оставив Карашауая.

Повторил юный всадник свой подвиг вчерашний,

Ибо не было нарта скромней и бесстрашней.

За холмами закатное солнце горит.

Возвращения старших ждет юный джигит.

Прискакали - коней не сумели угнать.

Видят кош, видят шкуры маралов опять.

Удивляются нарты: "Вот чудо так чудо!

Этот кош, эти шкуры маралов - откуда?"

А джигит: "Помогла ваша слава нам снова!"

Вновь польстило отряду обманное слово.

Многократно проделывал так, - наконец

Удаль нартов решил испытать удалец.

Кош построил, на ужин зажарил он мясо

И взмолился к судьбе: "Сделай с этого часа,

Чтобы холод настал, леденя все живое!"

И туманы покрыли пространство земное,

Ураган зашумел, потемнел небосвод,

И замерзла земля, облаченная в лед.

Тускло-тускло мерцает во тьме огонек.

Нарты скачут, угнав небольшой табунок.

Еле живы, качает, шатает их вьюга,

И, сбиваясь с тропы, нарты давят друг друга.

На беспомощных смотрит с насмешкой джигит.

"Гей, сюда! Гей, сюда!" - верховым он кричит.

Нарты крепко примерзли к подушкам седельным,

Слезть не могут с коней в этом вое метельном.

Расстегнул их безвестный соратник подпруги,

В теплый кош, что возник средь туманов и вьюги,

Вместе с седлами нартов занес, и отменно

Накормил их, и дал скакунам вдоволь сена.

Нарты ожили, пищи отведав горячей, -

Не спросили про кош, смущены неудачей.

А Карашауай говорит: "Неужели

Есть враги на земле, что и вас одолели?

Почему вы так жалко вернулись с похода, -

Иль помехою может вам стать непогода?"

Нартам стыдно, молчат, осрамился отряд,

И Карашауаю в глаза не глядят.

А джигит поутру говорит: "Ёрюзмек,

Вместе с вами пойти я желаю в набег.

Поскачу, посмотрю я, каков белый свет".

"Хорошо!" - нартский вождь произносит в ответ,

Вижу сам, что скучаешь, но будь осторожен".

Был скакун Гемуда в это время стреножен.

Стал седлать его всадник в назначенный день,

Но, видать, Гемуде с места тронуться лень.

Мяса нет на нем; кости виднеются; уши

Обвисают; хромает... В своем простодушье

Нарты были обмануты хитрым конем.

Рассуждали: "Как всадник поедет на нем?"

Ёрюзмеку сказал Сосурук свое слово:

"Отдадим молодому джигиту рябого".

Всадник сел на рябого, а на поводу

Он повел свою клячу - хромца Гемуду.

Но хромца отпустил он, отстав от отряда.

Оказалось: и высь Гемуде не преграда,

Он взлетел, как орел, канул в облачной сини,

И собрал он коней, что паслись на равнине,

И погнал их, и пыль заклубилась густая,

Тех, что были получше, - изранил, кусая.

Так пригнал он к Карашауаю коней

И джнгиту сказал: "Поступи поумней.

Ты возьми тех, кто ранен, Карашауай,

А коней невредимых ты партам отдай.

Ты о раненых скажешь: "Их волки подрали".

Начинай же: построить загон не пора ли?"

Оградил он огромный загон, и без счета

Он загнал всех коней, крепко запер ворота.

Он сподвижникам-нартам навстречу помчался:

"Посмотрите, какой мне табун повстречался!"

Прискакали - табун увидали в загоне.

Удивились: "Отличные, ценные кони!"

Приходило ли нартам на ум, что табун

Угнан тем, кто, казалось, неопытен, юн,

Кто, однако, воистину был смельчаком?

Пожелали забрать весь табун целиком.

Но джигит попросил Ёрюзмека: "Дана

Пусть мне будет хоть малая часть табуна".

Нарты даже и слушать его не хотят:

"Часть получишь свою, как вернемся назад".

Не понравилось юноше грубое слово.

Оседлал свою клячу и сел на хромого,

В лес помчался, - таков был джигита ответ.

С удивленьем глядели воители вслед.

Под копытами сухо трещали чинары,

Как бурьян; топора раздавались удары.

Он построил загон и ворвался в табун:

Был как ветер его хромоногий скакун!

Перебрасывал всадник коней, как овец,

Брал себе только раненых юный храбрец,

Оставляя соратникам крепких, здоровых.

Удивил этот юноша нартов суровых,

Смотрят всадники, - что он еще сотворит?

А Карашауай храбрецам говорит:

"Разделил я табун: вам - здоровых коней,

А израненных - мне, станут долей моей.

Кто из вас недоволен таким дележом?"

Не дождавшись ответа, взмахнул он бичом,

Поскакал, словно вихрь, на хромом скакуне,

С табуном своим скрылся в степной стороне.

Кто он? Нарты не знали о нем ничего.

"Не узнав, отпустить мы не можем его!"

За джигитом посланцев отправили дважды, -

Без ответа вернулся к соратникам каждый.

Поскакал за неведомым сам Ёрюзмек

И, догнав, закричал: "Кто ты есть, человек?

Мы, все нарты, хотим твое имя узнать.

Я Агунду отдам тебе, - будешь мне зять!"

Отвечает Карашауай главарю:

"Да послушают нарты, что я говорю.

Алауган, сын Дебета, - отец мой почтенный,

Мать моя - великанша и дочь эмегены.

На горе Минги-тау я рос в ледяной

Неприступной пещере зимой и весной,

Я провел свое детство поверх облаков,

И не грудь я сосал, а сосцы ледников.

Если нартам угодно, то долю мою

От всего табуна вам теперь отдаю".

Так сказав, он в степной удалился предел,

Как орел, на своем Гемуде он взлетел.

Ёрюзмек с удивленьем смотрел ему вслед,

Поразил его юноши гордый ответ.

Абхазские сказания о нартах

Имя ее Сатаней-Гуаша

Сатаней-Гуаша была матерью ста нартов-богатырей, а их отца звали Хныш. Слава ее была выше мужней. К ее мудрым советам прислушивались не только нарты, но и весь народ. За ум и красоту Сатаней-Гуашу величали Золотой Владычицей.

Сыновья ни в чем не перечили ей. Мать одна, а их-то сто! Если бы возвысили они свой голос против матери, что она могла бы поделать с ними? Женщина у апсуа пользуется особым уважением и по сей день. Разве удивительно, что Сатаней-Гуаша в те далекие времена благодаря своему уму и красоте была окружена великим почетом?

Хотя Сатаней-Гуаша и родила сто детей - тело ее, подобно свежему сыру, было тугим и белым. И любой человек, сдержанный в чувствах и с большим самообладанием, приходил в замешательство, если в глаза ему вдруг бросалась хотя бы частичка ее оголенного тела. Белая кожа Сатаней-Гуаши была такой ослепительно яркой, что отражение блеска ее, падавшее на море и от моря на горы, часто сбивало корабли с верного направления. И немало мореходов погибло именно по этой причине. Обломки кораблей находят и до сего дня на берегу нашего моря.

Для своих прогулок Сатаней-Гуаша выбирала долины рек Бзыби и Кубины, особенно Кубины. Она стирала на берегах этих рек, когда это приходилось делать.

Сатаней-Гуаша выходила обычно в долину Бзыби, и шла вверх до самого истока, и через перевал направлялась к истоку Кубины. Затем ее видели у самого устья Кубины, и тем же путем возвращалась она к ее истокам, а оттуда - к верховьям Бзыби и мимо озера Рица - к Черному морю.

В Апсны уже знали, когда Сатаней-Гуаша купалась в Рице. Подымаясь в горы или спускаясь в долину, она любила окунуться в холодную воду этого озера. И тогда от нагой купальщицы исходил свет, похожий на свет восходящего солнца. По временам чудесные зарницы освещали берег нашего моря. И жители уже знали, что Сатаней-Гуаша - в воде хрустально-чистой Рицы и что скоро прибудет на побережье.

Случалось и так, что Сатаней-Гуаша, прогуливаясь по долинам Бзыби и Кубины, пряла пряжу. Отдыхая, она купалась в реках. И от нее постоянно исходил все тот же чудесный свет, она сверкала без солнца и без луны.

Как уже говорилось, одежду своих сыновей стирала она где-нибудь на берегах Бзыби или Кубины. И не раз Зартыжв и другие пастухи зачарованно глядели на Сатаней-Гуашу. А стада тем временем разбегались, и пастухам подолгу приходилось их собирать.

Так проводила время Сатаней-Гуаша в своих путешествиях.

Однако чаще всего находилась она дома, где с превеликим умением и старанием вела немалое хозяйство. Ни утром, ни в полдень, ни вечером не знали ее руки покоя от домашних дел.

О том, как появился на свет герой Сасрыква

Нарт Сасрыква был самым младшим сыном Сатаней-Гуаши. Он был сотым и самым любимым.

Вот как он родился.

Приближался заветный день, когда должен был появиться на свет Сасрыква, и Сатаней-Гуаша принялась ткать полотно из белоснежной шерстяной пряжи. Ткала она так усердно, что содрогался каменный нартский дом. Из полотна она сшила белоснежную черкеску для новорожденного. Да, для новорожденного! И недаром удивленно спрашивали друг друга люди, увидя черкеску, повешенную на солнце: "Что это значит?"

Она сшила и черкеску и башлык, сшила архалук из шелка, а затем начала кроить и шить рубашки из тонкой нежной ткани.

Она обшивала в течение одного дня девяносто девять своих сыновей. И, разумеется, ей не доставляло большого труда сшить одежду для одного младенца. И все-таки она выглядела усталой и грустной.

Да, она ждала ребенка, и сердце подсказывало ей, что будет он необыкновенным. Но каким именно?

Колыбель, в которой Сатаней-Гуаша поочередно баюкала девяносто девять своих сыновей, была в полной сохранности, но матери казалось, что новорожденный будет достоин иной, лучшей колыбели.

Вот почему Сатаней-Гуаша отправилась к Айнару-кузнецу и сказала ему:

- Случилось со мною, Айнар, нечто такое, что только ты один должен знать, и никто другой. Окажи мне помощь - я нуждаюсь в ней.

- Гуаша, золотоногая, можешь рассчитывать на Айнара: мой молот всегда готов к работе, и наковальня тоже, да и огонь горит в горне, подобно солнцу. В чем же ты нуждаешься, Сатаней-Гуаша?

- Мне нужна колыбель, - сказала мать девяноста девяти нартов, - но не простая. Мне нужна колыбель из железа, но шум ее, когда она будет качаться, не должен тревожить ребенка. Вот что мне нужно!

- Хорошо, - сказал Айнар-кузнец, - но дай мне срок. Надо расплавить железо не простым, а особым огнем, и нужно выковать колыбель не из простого, а из особого железа.

- Приступай же к делу, - сказала Сатаней-Гуаша. - Приступай, и я посмотрю, на что твои руки способны. - И еще добавила Сатаней-Гуаша: - Спасибо, просьбу мою уважил, но я опасаюсь...

Чего же ты опасаешься, золотоногая Сатаней-Гуаша?

- Я боюсь, что высота, ширина и длина колыбели будут обычными...

- Золотоногая Сатаней-Гуаша! - воскликнул Айнар-кузнец. - Брат нартов, которому суждено родиться, не будет похож на остальных нартов. Его рост не будет равен росту его братьев, а геройством он превзойдет всех. Вот почему его колыбель должна быть необычной. Но зачем же говорить о размерах колыбели до появления младенца? Узнают люди, и злые языки скажут: нарты собираются приручить жеребенка, который еще в утробе матери. Если доверяешь - предоставь это дело мне.

- Я верю в твои золотые руки, - сказала Сатаней-Гуаша. - Даже враги нартов признают твое искусное мастерство. Но я бы хотела сказать еще кое-что.

- Говори же, Сатаней-Гуаша. Когда это бывало, чтобы слова твои не доходили до ушей моих?

- Вот ты примешься за колыбель. Огонь в твоем горне будет гореть и днем и ночью, и молот твой будет греметь, как гром. Мои сыновья могут неожиданно появиться и спросить, чем ты занят. Что ответишь ты им? Неужели скажешь, что куешь колыбель для нарта, который должен появиться на свет. Тогда они спросят меня: "О мать, откуда это дитя?" Что отвечу я им? Пусть уж лучше узнают о нем, когда на свет появится, а потом думают что угодно!

- Не беспокойся, Сатаней-Гуаша, - сказал Айнар-кузнец, - я умею не только ковать, но и тайны хранить. Не будет никакого шума, ведь железо в моих руках - что воск.

Ночью дул сильный ветер. Громыхал гром. По кровлям бил град. Но люди спали спокойно. Спали все, кроме Сатаней-Гуаши и Айнара-кузнеца.

Мог ли уснуть Айнар, если всю ночь ковал железо?

Могла ли уснуть Сатаней-Гуаша, если всю ночь ждала ребенка?

Она родила девяносто девять нартов, но такой тяжелой ночи, как эта, у нее не было. Всех девяносто девять сыновей она воспитала, по обычаю, на стороне. Но этого, который должен был появиться на свет, она решила ни за что не отдавать на воспитание чужим.

Всю ночь ходила она взад и вперед: ей казалось, что непременно родится мальчик, и она придумывала имя для него. Наконец выбрала самое звонкое: Сасрыква!..

Начало светать. Прошло ненастье. Лучи солнца коснулись снежных вершин. И вот раздались возгласы женщин:

- Мальчик родился! Мальчик!

Верно, родился воистину необыкновенный мальчик. Огненно-красный, он пылал, точно огонь в очаге. Попробуй дотронься!

Одна из женщин поднесла ему грудь и тут же вскрикнула:

- Ой, обожглась!

То же случилось и со второй и с третьей. Нет, невозможно было притронуться к младенцу: не знали, как с ним и поступить! А ребенок, словно взрослый, смотрел вокруг ищущим взглядом, словно кого-то высматривал.

...Да, ребенок был горячий, как огонь. Поэтому немедля вызвали кузнеца Айнара. Тот не замедлил явиться - словно на крыльях прилетел.

Он долго разглядывал мальчика.

- Пусть разрастается, не кончаясь, род великих нартов! - произнес Айнар и своими огромными щипцами, которыми вытаскивал из горна раскаленное железо, приподнял мальчика за ногу и перенес в свою кузню.

А в кузне у него закипало расплавленное железо. В эту страшную солнцеподобную жидкость он и опустил мальчика.

Это случилось утром, а купался маленький нарт в расплавленном железе, словно в теплой воде, до полудня. И только в полдень Айнар-кузнец решил, что мальчик достаточно закалился в солнцеподобном железе, и вытащил его оттуда. Лишь правая нога ребенка, за которую ухватился Айнар-кузнец щипцами, навсегда осталась незакаленной.

Мальчик закричал:

- Я голоден, мама! Накорми меня!

И Айнар-кузнец напоил его солнцеподобным железом. А потом подал ребенку целую лопату солнцеподобных угольев. И ребенок съел их все до последнего.

- Хочу спать, мама, хочу спать! - закричал мальчик. Сатаней-Гуаша беспокойно ходила вокруг кузницы. Услыхав голос своего сына, заторопилась к нему и на руках понесла к себе. Несла и поражалась: совсем недавно он был горячее огня, а теперь стал теплым, как обыкновенный человек.

- Куда ты меня уложишь, мама? - вдруг спросил мальчик.

- Вот сейчас принесут твою колыбель, дитя мое, - сказала Сатаней-Гуаша и велела послать за колыбелью.

Но посланный вернулся ни с чем, едва переводя дух.

- О, золотоногая Сатаней-Гуаша! - воскликнул он. - Я не мог донести колыбель. Она слишком тяжела.

- Ах ты немощный! - сказала в гневе Сатаней-Гуаша. - Как ты смеешь меня обманывать! Неужели детская колыбель не под силу тебе?

И попросила сходить за колыбелью другого. Но и тот вернулся с пустыми руками.

- Неужели ты без костей, словно улитка? - поразилась Сатаней-Гуаша. - Неужели и ты детскую колыбель не смог донести?

- Оставь их, мама. Мне самому хочется поразмяться.

Это говорил маленький Сасрыква. Он был одет в черкеску, на ногах - шерстяные ноговицы, голова повязана башлыком.

- Как? Ты сам притащишь колыбель? - сказала в отчаянии Сатаней-Гуаша. - Что же скажут люди? Скажут они вот что: родился сын у нартов, а колыбели не оказалось для него. Твое ли дело таскать колыбель? Найдем человека для этого.

Однако Сасрыква был уже у ворот. Мать бросилась за ним.

Маленький - не выше травы - Сасрыква шел себе вперед. А мать, едва поспевая, бежала за ним.

Сасрыква нашел свою колыбель в кузне и вскарабкался на нее. Не успел он в ней растянуться, как колыбель сама стала качаться, усыпляя удивительного ребенка.

Так, рассказывают старики, родился нарт Сасрыква. О том, как он родился, сложили еще и песню.

Огнеподобный конь Бзоу

Только родился Сасрыква, как вернулись из похода его девяносто девять братьев. Они добывали славу и добыли ее. А по дороге домой убили много туров, серн и оленей.

Приближаясь к дому, братья затянули боевую походную песню, давая знать матери, что сыновья ее целы и невредимы.

- Какая радость! - воскликнула Сатаней-Гуаша. - Все целы, все здоровы! Пусть умру я за них!

И вот стала она у колыбели в раздумье: "Что скажут сыновья, когда увидят новорожденного? Что отвечу им, если спросят об отце ребенка? Но младенца невозможно скрыть! А раз так - пусть узнают о нем сегодня же".

И Сатаней-Гуаша вынесла колыбель и поставила ее в тени ветвистого ореха.

Въехали сыновья во двор, увидели свою мать, сверкающую без солнца и без луны.

Разом спешились нарты.

Разом ударили кнутами по земле. И удары эти отозвались громом в горах.

Нарты по старшинству вошли в дом. Расселись за столом по старшинству. Выпили за свою мать, превознося ее превыше гор. А тем временем им прислуживали младшие братья. Таков уж был застольный обычай у нартов. А разве иной у нас, у апсуа?

Вот трое молодых нартов вышли во двор. И что же они увидели? Под ореховым деревом, верхушка которого достигала неба, стояла диковинная колыбель; мало того, что была она выкована из железа, она к тому же сама качалась. В колыбели спал ребенок - богатырь с виду.

Один из нартов попробовал остановить колыбель, но отпрянул в сторону, точно его лягнул горячий жеребец. То же самое в точности повторилось и со вторым и с третьим нартом.

- Что же это такое?! - сказали молодые нарты. - Мы побеждали великанов, а тут не можем остановить качающуюся колыбель?

И втроем взялись за дело. Бились они, бились, но остановить колыбель так и не смогли. Утомленные, они тут же повалились от усталости.

А ребенок спал и рос. Он спал и рос. От него веяло богатырским здоровьем. Его ноги уже достигли края колыбели - и он проснулся. Потянулся, ухватился за перекладину колыбели и крикнул:

- Мама!

- Я здесь! - ответила Сатаней-Гуаша, не покидавшая стола, за которым пировали ее сыновья.

- Где мой конь, мама? Где мой конь? - кричал Сасрыква. Братья удивленно переглядывались. Наконец они поняли, в чем дело. Но никто не высказал ни единого слова вслух.

- В день твоего рождения появился на свет огнеподобный жеребенок - араш, - сказала Сатаней-Гуаша. - Сейчас ты увидишь его.

Она попросила тех, кто помогал ей по хозяйству, привести коня. Один из них побежал на задворки в конюшню и вскоре вернулся, держась за голову.

- Меня лягнул жеребенок, - простонал он.

- Ну и мужчина! - сказала Сатаней-Гуаша и попросила сбегать за конем другого.

Но и этого постигла неудача: его чуть не ошпарило паром, который шел из ноздрей жеребенка, словно дым из трубы.

- И ты не лучше твоего друга, - упрекнула его Сатаней-Гуаша. - Точно из воска!

Но тут вмешался Сасрыква, разгуливавший по двору. Он сказал так:

"Отчего ты волнуешься, мать? Не пойму!

Я-то знаю, где Бзоу, пойду я к нему!"

Говорит Сатаней: "Я лишилась покоя,

Дай мне слово сказать, о дитя дорогое!

Нас кругом засмеют, никогда не простят:

Мол, как только родился на свет нартский брат,

Для себя стал искать боевого коня,

Ибо жадной его оказалась родня...

Эй, пойдите туда, где прозрачные воды,

Скакуна приведите нам нартской породы!"

Верховые направились быстро в табун -

И назад, и предстал пред Сасрыквою вскоре

Под богатым седлом быстроногий скакун.

"Чоу!" - крикнул Сасрыква с отвагой во взоре,

И, подпрыгнув, проворно вскочил он в седло,

Но ни шагу скакун, стал дышать тяжело,

В землю ноги мгновенно вошли по колено.

"Хайт! Соседи меня засмеют, несомненно:

Мол, родившись едва, не прожив даже дня,

Младший нарт загубил боевого коня!"

Так воскликнув, на землю сошел он с досадой.

"Дорогое дитя мое, сердце порадуй,

Если вправду решил ты коня отыскать,

Так возьми ты уздечку, пусть все убедятся,

Что обычные кони тебе не годятся, -

Лишь единственный в мире Сасрыкве под стать!

Позовешь - и услышишь ответное ржанье", -

Так сказала ему Сатаней на прощанье.

Молвил мальчик: "Пойду к своему скакуну".

Взял уздечку и на руку сразу повесил.

Он пришел и в горах разбудил тишину.

"Бзоу! - крикнул Сасрыква, беспечен и весел. -

Что я слышу: не любишь ты, губишь людей?

Не поверю, что конь мой - такой лиходей!.. "

Подошел к нему Бзоу, покорный, счастливый,

И, заржав, прикоснулся к наезднику гривой.

Обуздал его мальчик, повел скакуна.

Сатаней его встретила, счастья полна.

"На, возьми", - говорит, улыбаясь светло,

И железное сыну вручает седло.

Мальчуган оседлал скакуна боевого,

А Гуаша сказала коню свое слово:

"Бзоу, Бзоу, до балки железной расти!"

Бзоу начал расти, вширь и ввысь растянулся

И со ржанием балки железной коснулся.

"Будешь ты знаменит, будешь всюду в чести,

Только сталью литою питайся отныне!"

И дала ему сталь, и скакун молодой

С хрустом, лязгом насытился сталью литой,

И Сасрыква повел скакуна по долине.

Нарты сытно позавтракали поутру,

Перед крепостью начали битву-игру.

"Посмотрите, малыш ростом ниже травинки

За уздечку ведет скакуна по тропинке!"

"Чей ты сын, мальчуган? Из какой ты земли?"

"Нарты, нарты мои, что за странные речи!

Разве сразу меня вы признать не могли?

Я - ваш брат, младший брат; с вами радуюсь встрече!"

"Эй, не важничай, мальчик, малыш-коротыш,

Эй, не умничай: с нартами ты говоришь!

Мы-то знаем прекрасно, каков младший брат:

Самый младший из нартов - высок да усат!"

"Все ж я младший ваш брат, хоть не славлюсь усами,

В том, что младший я нарт, убедитесь вы сами...

Бзоу, милый мой конь, подожди меня здесь,

Дело есть у меня: ненавижу я спесь!"

К нартской коновязи мальчуган подошел.

Но какой из коней для Сасрыквы тяжел?

Он схватил одного и подбросил, как мяч,

И над домом коня полететь он заставил,

И, кругом обежав, быстроног и горяч,

Он коня подхватил и на место поставил.

Одного за другим младший сын Сатаней

Стал бросать девяносто и девять коней,

Через крепость подбрасывал до облаков,

Девяносто и девять проделал кругов,

Девяносто и девять коней мощнотелых,

Девяносто и девять подбрасывал раз,

Девяносто и девять воителей смелых,

Нартов, славных мужей, удивил и потряс.

Бзоу в это мгновенье, у всех на виду,

Так заржал, роя землю в волненье нежданном,

Будто с неба схватить он задумал звезду!

Из ноздрей его пар поднимался туманом.

"Вы не верите мне? Что ж, готов я опять

Удаль нарта свою показать, доказать.

Не смотрите на то, что годами я молод!" -

Так сказал и на Бзоу вскочил мальчуган.

Вместо плети железный служил ему молот.

Конь, как ястреб, взлетел, полетел сквозь туман,

Конь, как ястреб, исчез: нет, не в поле исчез -

Он исчез в неоглядном просторе небес.

Он хотел, чтоб настигла наездника смерть,

Чтоб разбился малыш о небесную твердь,

Но, как только Сасрыква достиг вышины,

Переполз он под брюхо коня со спины.

Бзоу вниз устремился, как бурный поток,

Чтоб о землю разбился отважный седок,

Но Сасрыква опять у него на спине,

Над землей пролетает верхом на коне!

Конь задумал разбить седока о закат,

Но смотрите, каков нартский брат, младший брат:

Оказался Сасрыква на левом боку!

Конь задумал разбить седока о восход,

Но смотрите, как скачет Сасрыква вперед!

Оказался наездник на правом боку!

Бзоу вновь его к выси взметнул голубой,

Чтоб ударился он о нее головой, -

Поднял молот Сасрыква, пылая, как жар,

И по темени Бзоу нанес он удар.

Полетели от молота искры вокруг,

Пред конем закружилась вселенная вдруг,

А в глазах у коня - мрак тяжелый, густой,

И скатился он с неба падучей звездой.

Он слетел на Эльбрус, на вершину горы,

Распластался и брюхом припал он к вершине.

Раздвоился Эльбрус-великан с той поры,

Седловина возникла - осталась поныне.

Стал на отдых Сасрыква на миг на горе,

И ударил он молотом Бзоу, и снова

Устремил он в полет скакуна молодого,

И скакун опустился на нартском дворе.

А Сасрыква сошел как ни в чем не бывало,

Оказалось, пока прискакал с перевала,

Вырос мальчик на локоть и целый вершок.

Нарты смотрят - вот это прыжок так прыжок!

Удивляются, шепчутся старшие братья,

Вникнуть в дело хотят, - не хватает понятья.

"Где находишься ты, наша добрая мать?

Кто пред нами? Скажи, мы не можем понять.

Нет ошибки, - и в этом легко убедиться, -

Нечто нартское в нем, и твоя в нем частица.

Наш отец - дряхлый, слабый, незрячий старик.

Целый век возле печи он греться привык.

От него-то не мог этот мальчик родиться!

Знаем - с матерью так говорить не годится,

Но стыда пусть не ведает нартов семья.

Ты прости, но скажи: кто он? Родом откуда?

Чей же сын этот мальчик, не мальчик, а чудо?"

"О великие нарты, мои сыновья,

Ради вас умереть буду счастлива я!

Нарты, вам за него не придется стыдиться:

Мальчик - истинный нарт, вы могли убедиться!

Не уступит он вам, если вас не затмит.

Будет силой и доблестью он знаменит.

Вы достойным себя мальчугана сочтете.

Не из плоти людской, а из каменной плоти

Сотворенный, теперь он живет на земле.

Образ мальчика высечен был на скале,

Что стоит над речною кубанскою далью.

Он кормился из миски расплавленной сталью,

А потом поднесли ему жар горновой...

Этот мальчик, сыны мои, - нарт боевой!"

За что почитали нартов

Могучие витязи в давнишние дни,

Великими нартами их нарекли в старину,

Абхазами были они,

Абхазов они населяли страну.

Они были статны, стройны,

Отважные, рослые эти сыны.

От матери были одной рождены.

Когда они, голову локтем своим подпирая,

Лежали на ложе простом,

То кошка могла бы большая,

Со вздыбленным, пышным хвостом,

Пройти меж рукою и станом свободно.

Так были они сложены благородно:

Тонки были в поясе, в бедрах крепки,

В плечах широки.

Увидев их, очи закрыл бы ты сразу,

Невольно боясь, чтобы не было сглазу.

Воспитаны были Елхвызами эти сыны

Все, кроме Сасрыквы, из камня рожденного сына.

У честных Елхвызов и нартов все было едино:

И радость и горе делили друзья.

Такой была нартов семья:

Прекрасная мать Сатаней,

Родившая богатырей.

Сто братьев с единственной Гундой-сестрой,

Чья прелесть блистала зарей.

Был старшим воинственный Сит,

Был младшим Сасрыква, из камня рожденный, -

Его не страшили, молва говорит,

Свинец раскаленный, булат закаленный.

С открытой душой

За правду боролись отважные братья,

Повсюду карая неправду и зло,

Откуда б оно ни пришло,

Без всякого лицеприятья.

Не шли они в бой напоказ,

Они воевали для славы, для чести,

С обеих сторон охраняли Кавказ

От злобы и мести.

Гора иль долина, полночная тьма или рань -

Не делали нарты различья.

Исполнены были величья,

И там они жили, где Бзыбь и Кубань

Текли, то светлы, то суровы.

У них были кони и овцы, быки и коровы,

И нартскою меткой отмечены были стада.

Врагов человечества нарты карали всегда,

Владык, притеснявших и грабивших бедных людей.

Противен был нартам злодей,

Что алчно смотрел на богатство народа,

И скот угонял, и терзал стариков и детей, -

Была ненавистна им эта порода.

Все знали, какая у нарта природа:

Со злыми он злой, а с хорошим - хорош,

Со взрослыми - взрослый, с младенцем - ребенок.

Охотно ты с ним разговор поведешь,

В беседе остер он и тонок.

Известно, что витязи нартской земли

Любили свои табуны и стада,

Что каждое стадо отдельно пасли,

Что зорко животных они берегли,

Чтоб не было им никакого вреда.

Коней охранял, их броня и защита,

Пастух Уахсит, сын отважного Сита.

Мужи, не жалея труда,

Особенно зорко следили за стадом овечьим,

Чья шерсть одеяньем была человечьим.

Мы скажем о Куне, о нарте совсем молодом -

Следил он за мелким рогатым скотом.

Быков охранял Кятаван, а коров - Атлагуца.

Мы нартов других упомянем потом,

Пусть мирно стада их пасутся!

У нартов, длиною с их каменный дом,

Была из железа скамья.

На это сиденье семья

Садилась, довольная честным трудом,

Всегда старшинство соблюдая:

Сит - первый, Сасрыква - на самом конце,

А солнце сияло на чистом крыльце.

У нартов стояла витая

Железная коновязь: к ней

Привязывали богатырских коней -

Сто веток - и сто скакунов.

У нартских сынов

Стрела не летела впустую ни разу,

Мишень подчинялась их зоркому глазу;

Но младший, Сасрыква, в те давние дни

Из лучников метких был самым умелым:

Куда он приказывал стрелам,

Туда и летели они.

На голову матери птичье яйцо

Сасрыква, бывало, поставит,

Посмотрит он матери милой в лицо,

Стрелу поточнее направит

И вышибет это яйцо, не задев волоска.

Да, более меткого в мире не знали стрелка!

Охота доставила витязям славу,

Она им была не в забаву,

Не знали привычки они за собой

С пустыми руками вернуться домой,

Прельстить их нельзя было мелкою дичью:

Бывало, породу помилуют птичью,

И зайца, и даже лису,

Но зубров, оленей - большую добычу -

Всегда настигали в лесу!

Сестру свою Гунду, коль верить рассказам людей,

Кормили охотники мозгом костей.

Вели с великанами нарты войну.

Ужасное бедствие ту постигало страну,

В которую, быстрой добившись победы,

Врывались враги-людоеды.

Они отбирали добро и стада

И жен и детей угоняли всегда,

В рабов превращали свободных людей

И ели, как лакомство, мясо детей.

Но храбрые нарты, с отвагой нагрянув,

Громили убийц-великанов,

Преграду при этом сломав не одну,

Несли они гибель злодейскому роду!

Рабам, что в живых оставались в плену,

Они возвращали покой и свободу,

Они возвращали родную страну.

Наверно, за это с почтеньем и лаской

О нартах в стране вспоминают абхазской.

Как появились у нартов песни и свирель

Хотите вы знать, как у нартов возникла свирель

И песнь, о которой не знали досель?

У нартов был брат Кятаван.

Охотником был он отважным и метким стрелком.

Долины прошел он пешком,

И брал он легко, быстроногий,

Вершин высочайших отроги.

Был многим охотник знаком,

Но слава его лишь тогда загремела,

Тогда лишь высокий обрел он удел,

Когда он впервые запел.

Вот так началось это дело.

Случилось, что нарт Кятаван

Пошел на охоту в погожий денек,

Сказал, что вернется в назначенный срок,

Стреляя, забрел он в глухие края,

Где дичи была благодать,

Но в ногу ужалила нарта змея,

Он стал умирать.

С трудом до реки он дополз, чуть живой,

Он к дереву жаркой прильнул головой.

Дрожа, обжигая кору,

Пылая в недужном жару,

Услышал он - голос звенит за листвой:

"Скажи, Кятаван, что с тобой?

Ты лучшим из нартов считался всегда,

Ужели теперь ты погибнешь бесславно?

Взгляни-ка сюда:

Огромные бревна уносит вода,

Тебя же поднимет подавно!

Садись на бревно, для воды не тяжел,

Домой поплыви ты дорогой речною".

Тот голос в сознание нарта привел:

"Да что это вправду со мною?

Пора мне вернуться давно!"

И в реку свалил он бревно.

И сам на бревне он уселся с ружьем за спиною,

А рядом сложил он убитую дичь.

Звенел в его сердце таинственный клич,

И вот на бревне по реке

Поплыл он, поплыл понемногу,

Все время во влажном держа холодке

Распухшую ногу.

Почуяли братья тревогу,

Стоят и глядят: не покажется ль брат?

В назначенный срок не пришел он назад!

Один из них вышел тогда на дорогу,

А нарт Кятаван по реке на бревне

Уже приближался к родной стороне.

Боясь, что, теченьем влекомо,

Бревно уплывет мимо дома,

На помощь позвал он, от боли совсем ослабев,

И голос протяжный звучал, как напев:

"Уа, рарира, райда, раша!"

Услышала крик Сатаней:

"Эй, кто-то плывет,

Да это же брат вас на помощь зовет,

О дети, спасите его поскорей!"

Тут нарты к реке побежали стремглав.

Бревно повернулось, лежало уже на мели.

"Скажи, Кятаван, что с тобой?" - закричав,

Пошли и на берег пловца понесли.

Увидели: весь он распух.

"Скажи, Кятаван, что с тобою?"

"Пришла моя смерть, я ужален змеею,

И гаснет мой дух".

Домой понесли они брата в печали,

Потом человека послали

За мудрой седой Аиргав:

Старуха людей исцелила немало,

Она от болезни любой врачевала.

Недуг Кятавана узнав,

Старуха присела к больному

И свой заговор повела по-чужому.

Страдал Кятаван. От недуга совсем ослабел он.

Слова повторял он, которые пел он,

Когда его вниз уносила вода:

"Уа, рарира, райда, раша!"

Вполголоса братья ему подпевали тогда,

Они полагали,

Что песня от боли спасет, от вреда,

От горькой печали,

И вторили брату, желая развеять болезнь:

"Уа, рарира, райда, раша!"

С тех пор среди нартов рожденная песнь

В народе жива.

Поэтому нет у абхаза

Ни песни, ни сказа,

В которых не слышатся эти слова:

"Уа, рарира, райда, раша!"

Узнайте о том, как тростник-ачарпын

Стал музыкой нартских вершин и долин.

В горах Кятаван находился со стадом.

Жарой истомленный дневной,

На камне прилег он с овечками рядом,

Сморил его зной.

Когда погрузился он в дрему,

Во сне головою поник,

Рассыпались овцы по лугу большому,

Ломая тростник:

То был ачарпын, только здесь он и рос!

Тут кто-то над спящим слова произнес:

"Эгей, Кятаван, что с тобой, нартский брат?

Заснул, головою не вертишь,

Не жди ты, пока твои овцы съедят

Все то, чем себя обессмертишь!"

Вскочил Кятаван, посмотрел на овец:

Ломают, едят ачарпын.

Все заросли съедены были вконец,

Остался лишь корень один.

Вбежал он в средину, овец разгоняя,

Он срезал тот корень пастушьим ножом

И долго стоял, озираясь кругом,

Что дальше с ним делать, не зная.

Внезапно схватил этот корень баран,

Но дернул рукой Кятаван,

Чтоб корень барану тому не достался.

На корне зубов отпечаток остался,

Когда он сломался,

И сдавленным верхний конец оказался.

Подул в этот полый тростник ветерок -

Пройти не сумел он, хотя и пытался,

Но чудпые звуки оттуда извлек:

Пленительный голос раздался.

Был нарт Кятаван поражен.

Ножом понадрезав с обеих сторон,

Он дупул в ту дудку, что стала свирелью;

Пастух заиграл в первый раз,

И песня его разлилась по ущелью.

С тех пор на свирели играет абхаз,

И песня о нартах великих звучит величаво,

И в мире бессмертна их слава.

Гунда Прекрасная

У ста братьев нартов была одна-единственная сестра. Звали ее Гунда, а за красоту несравненную прозвали Прекрасной. Говорили, что она похожа на богиню. Во всяком случае, в крови Гунды, несомненно, таилась божественная сила.

Нарты горячо любили сестру свою, воспитывали с большим тщанием, берегли и холили. Жила она в хрустальной башне. Ноги ее никогда не касались земли. Все, что бы ни пожелала Гунда, подавалось ей прямо в руки - и без промедления.

Братья кормили сестру только костным мозгом дичи. Тело девушки было подобно свежему сыру - белым и нежным. Кожа отсвечивала, точно зеркало. Не может описать Гунду язык человеческий. Молодые люди севера и юга, прослышав о красоте сестры нартов, домогались руки Гунды, бились друг с другом и погибали.

- Излишняя красота очень вредна, - решила Гунда Прекрасная и перестала следить за собой, чтобы меньше отличаться от остальных женщин. Переоделась она в простое, залатанное платье, разлохматила свои золотые волосы.

- Что с тобою? - удивились братья. - Ты хочешь опозорить нас? Приведи же себя в порядок.

Гунда отвечала так:

- Пожалуй, лучше будет, если покажусь я людям неряхой. Боюсь, что красота моя доставит вам много неприятностей. Не хочу навлекать беду.

- Кто посмеет тронуть тебя? - вскричали братья и стали просить ее снова стать прежней, Прекрасной Гундой.

Братья отправились на охоту, а пока они охотились на туров и оленей, Гунда нарядилась в лучшие одежды, причесалась и умылась молоком. И встретила братьев сияющая.

- Я исполнила вашу просьбу, - сказала Гунда братьям, - но смотрите, как бы вам не пришлось пожалеть об этом.

Не обратили нарты внимания на эти слова. А Гунда намекала на невесток, ненавидевших ее за красоту и всеобщее почитание. И когда однажды братья уехали на охоту, жены их наготовили разных кушаний. Зажарили молоденьких курочек и индюшек, цесарок и уток, мясо серны и медвежье мясо, отварили телячьи лопатки, а из свежего сыра и муки сварили айладж - тягучую мамалыгу, неописуемо вкусную. И тогда средняя из жен поднялась в хрустальную башню и обратилась к Гунде с такими словами:

- Гунда Прекрасная, мы знаем - братья запрещают тебе ступать на землю. Но мы очень хотели бы пообедать с тобой. Если бы явилась ты к нам, то нам показалось бы, что мы владеем целым светом.

Гунда колебалась. Она боялась оставить хрустальную башню и тем самым нарушить запрет братьев. Но ей очень хотелось походить по земле. И она согласилась. Сошла Гунда с башни. Заняла место среди невесток.

Разбежались у Гунды глаза: что есть? С чего начинать? Она ведь ничего, кроме костного мозга дичи, не ела!

А самая старшая из невесток подносит Гунде кусочек айладжа и говорит медовым голоском:

- Золотая ты наша Гунда! Съешь этот кусочек из моих рук. Ну, доставь мне удовольствие и радость.

А сама подмигивает заговорщицам. И те подмигивают ей. И ждут, что будет, ибо в кусок айладжа старая ведьма положила свое кольцо.

Не подозревая худого, Гунда Прекрасная проглотила кусок айладжа, а вместе с ним и кольцо. И вдруг поперхнулась. Закашлялась. Посинела... Не успела даже крикнуть.

Бездыханную Гунду унесли невестки в лес и бросили в глубокую волчью яму. Казалось, погибла Гунда Прекрасная.

Но нет!

Скажите мне, остается ли в мире какое-либо преступление безнаказанным? Рано или поздно любая подлость раскрывается и правда торжествует. Так случилось и здесь.

Некий охотник по имени Алхуз бродил по лесу вместе со своими друзьями. Они-то и нашли Гунду и доставили в свое село.

Гунда не приходила в себя, и никакими стараниями Алхуз и его друзья не могли вернуть ей жизнь. Алхуз приподнял девушку за плечи и посмотрел в ее тусклые глаза. Он горестно вздохнул и уронил Гунду на подушки. И - о, чудо! - Гунда Прекрасная закашлялась, изо рта ее выпало золотое кольцо и покатилось по полу...

Что рассказывать дальше?

Гунда снова встретилась с братьями.

Ты спросишь, что сделали нарты со своими жестокими женами? Как ни пыталась Гунда скрыть от братьев происшедшее, они все-таки узнали всю правду.

Нельзя подымать на женщину руку, но выгнать негодную следует.

Так нарты и поступили.

А Гунда Прекрасная не пожелала больше оставаться в хрустальной башне, и от этого не стала она менее прекрасной.

Сасрыква сбивает звезду

Однажды девяносто девять братьев собрались в поход. Все было готово: оружие проверено, обувь цела, лепешки медовые - в переметных сумках. Коней своих нарты выкупали в Кубине, оседлали их. Братья попили, поели. И Сатаней-Гуаша сказала им:

- Счастливого пути, дети мои!

Разом поднялись братья со своих мест. Каждый из них держал в руке кнут. Садились на коней по старшинству.

Ударил кнутом нарт Сит, и показалось всем, будто гром ударил. Стрелою вылетел из ворот нарт Сит. А за ним понеслись его братья.

Опустел двор. Только нарт Сасрыква остался со своей матерью.

Он печален.

Легонько держит повод своего огнеподобного коня Бзоу. Печален нарт Сасрыква, ибо никто не пригласил его в поход.

Проснулись нарты поутру, шум, хохот во дворе.

Со всеми братьями и он проснулся на заре.

Коня почистил, оседлал, стоял, исполнен сил,

Но брата младшего к столу никто не пригласил.

Вот каждый в руки плеть берет, он тоже плеть берет -

Никто ему не предложил отправиться в поход.

Помчались нарты с удальством и песней боевой,

Для них Сасрыква, младший брат, - как будто не живой!

Как буря, братья понеслись - победа впереди,

А он как вкопанный стоит, и руки на груди.

Зачем оставили его? Чтоб он стерег телят?

Чтоб на дворе пугал ворон Сасрыква, младший брат?

Заплакал нарт Сасрыква. Поплелся к матери.

- О мать, - проговорил он.

- Здесь я, сын мой, что тебе?

- О мать, братья мои отправились в поход, и никто не пригласил меня. В чем причина?

- О свет моих очей! Разве старшие должны приглашать младшего? Следуй за ними.

Сасрыква не долго раздумывал - вскочил на верного Бзоу и в мгновение ока исчез за воротами.

Быстро нагнал он своих братьев и, не смея опережать старших, поехал сзади.

- Кто ты? Куда путь держишь? - спросили его.

- Как кто? Я брат ваш! - воскликнул Сасрыква.

- Не знали, - с усмешкой произнес Гутсакья.

- Ты не от нашего отца рожден, - сказал Сит.

- И еще лезешь к нам в братья? - сказал нарт Гутсакья. Что делать? Сасрыква вернулся домой точно побитый.

- Что случилось? - с тревогой обратилась к нему Сатаней-Гуаша.

- Ничего, - ответил Сасрыква, - я позабыл лепешки. Накорми-ка меня. И если это возможно - приготовь мой любимый айладж.

Сатаней-Гуаша живо просеяла муку, взяла свежего сыру и приготовила айладж. Она подала сыну кушанье, исходившее паром.

- Садись и поешь вместе со мной, - попросил Сасрыква. Сатаней-Гуаша положила перед собой горячий айладж. Она коснулась горячего айладжа пальцем. Но тут Сасрыква схватил ее руку и воткнул палец глубоко в горячий-прегорячий айладж. Мать вскрикнула.

- Пока ты не объяснишь, кто я, - сказал Сасрыква, - не выпущу твоей руки.

- Ты - мой сын, - сказала Сатаней-Гуаша, с трудом преодолевая боль. - И ты лучше всех.

- Я не спрашиваю, лучше я или хуже, - сказал пылающий гневом Сасрыква. - Кто мой отец? И почему братья мои смеются надо мной?

Сатаней-Гуаша не растерялась. Она сказала твердым голосом:

- Пусть твои братья, которые пренебрегают тобой, вечно нуждаются в твоей помощи... А ты, мой сын, - часть скалы. В тебе чудодейственная сила. Пусть лучше расскажет об этом кузнец Айнар.

Сасрыква выбежал во двор, сел на коня и помчался вслед за своими братьями.

Сатаней-Гуаша подняла к небу глаза и молитвенно проговорила:

- Пусть вас, братья Сасрыквы, обидевшие сына моего, настигнет невиданный дождь - страшнее любого града, и ветер пусть дует в глаза - страшнее любого ветра, и пусть жизнь ваша зависит от сына моего Сасрыквы.

Между тем огнеподобный Бзоу летит вперед, и все ему нипочем - ни дождь, ни град, ни ветер, ни встречные реки. Он несется по долинам и горам, точно быстроногая серна.

Двое суток ехал Сасрыква, ехал в горы, все в горы. И вот усилился дождь. И повалил снег. И ветер подул, да такой, что казалось, горы обратятся в прах. А когда прояснилось - Сасрыква увидел своих братьев. Они жались друг к другу так тесно, что можно было набросить на них одну шапку. Бороды их обросли сосульками, и сосульки касались земли. Они погибали от холода.

- Что с вами? - спросил Сасрыква братьев.

Они очнулись словно ото сна и заговорили все разом:

- Сасрыква, брат наш! Мы умираем! Мы замерзаем! Спаси нас!

- Я с вами! - сказал Сасрыква. - Не бойтесь: я здесь!

И подумал: "Что же делать? Где раздобыть огонь на этой голой земле?"

Над ним раскинулось широкое небо, и было оно усыпано звездами. Они горели так ярко! "Их спасет только звезда!" - сказал про себя Сасрыква. Он натянул тетиву лука, прицелился в самую яркую из звезд и выпустил стрелу. И сбил Сасрыква яркую, самую яркую звезду! Она упала на землю, излучая тепло и свет. Насквозь промерзшие нарты собрались в кружок и стали греться. Но как ни была ярка и тепла эта звезда, согреть нартов она не могла. Их мог обогреть только земной огонь!

Сасрыква сел на коня и въехал на гребень горы. Видит - вьется дым. И он поехал на этот дым, решив, что там, где есть дым, есть и огонь. Но не так-то просто оказалось до огня добраться. Пришлось Сасрыкве переплывать бурные реки и проходить глубокие овраги, прежде чем ощутил он тепло огромного костра, в котором сгорали даже камни.

Однако путь к костру преграждал великан, свернувшийся так, что колени его касались подбородка. Великан спал, и Сасрыква не смог разбудить его.

Тогда обратился нарт к своему коню с такими словами:

- Будь шустрым, как белка, а я стану легким, как пух!

И нарт разогнал коня своего Бзоу и влетел в правое ухо великана, а через левое вылетел. Набрал Сасрыква угольев и уже хотел было прежним путем возвратиться назад.

Но, по несчастью, обронил пылающий уголек, и лохматое великанье ухо загорелось. Чудовище проснулось, и Сасрыква вместе со своим конем очутился у него на ладони.

- Эй, ничтожный апсуа! - вскричал великан. - Как попал ты ко мне? И как тебя звать?

Сасрыква ответил:

- Я всего-навсего слуга нарта Сасрыквы.

- Ах, вот оно что! Скажи, ничтожный апсуа, а правда ли, что живет на свете Сасрыква, совершающий удивительные подвиги?

- Да, живет, - ответил Сасрыква, а сам с беспокойством думал о своих братьях. "Как бы отделаться от этого великана?" - размышлял он.

- Расскажи-ка мне о его подвигах, - сказал великан, тараща огромные глаза на нарта.

- Долго рассказывать, - сказал Сасрыква.

- Ничего, что долго, рассказывай...

- Ну что ж, - начал Сасрыква, - расскажу, только не вздумай следовать его примеру.

- Это почему же?

- Потому что не всякий это сможет... Вот, скажем, поднял однажды Сасрыква валун величиной с дом, поставил его на скалу, а сам стал под скалой. Он приказал мне сдвинуть с места валун, который едва держался на самом краю утеса. И что бы ты думал? Валун разбился о голову Сасрыквы! Только не вздумай повторить его подвиг!

Однако великан только рукой махнул и через мгновение уже тащил на гору преогромный валун. Рядом с валуном поставил ничтожного апсуа - слугу Сасрыквы и попросил помочь совершить подвиг. Сасрыква столкнул валун, и полетел валун с превеликим грохотом. Ударился о голову великана и тут же рассыпался, точно был слеплен из сухого песка.

Огорчился Сасрыква, но что поделаешь - силен великан!

- На что же еще способен твой Сасрыква? - взревел великан.

Нарт сказал:

- Этот Сасрыква собрал однажды куски железа, сварил их в котле и выпил, точно молоко. Ему понравилось расплавленное железо.

Великан приступил к делу: живо расплавил в котле куски железа и выпил.

- Да, - проговорил он, - знает твой Сасрыква толк в еде - очень приятно пить железо.

Огорчился Сасрыква, но что делать - силен великан!

- Ну, расскажи еще что-нибудь о Сасрыкве, - просит великан.

- Сасрыква, - говорит нарт, - очень любит в морозный день окунуться в реку и стоять в ней неделю, а порой и больше. Войдет в воду и ждет, пока она не замерзнет, а потом ломает лед и выходит на берег цел-невредим.

- Так вот оно что! - говорит великан. - Сумел Сасрыква - сумею и я!

В это самое время Сатаней-Буаша чудом узнает о тяжелом положении, в которое попал ее любимый сын. И произносит такое заклинание:

- Ударьте, морозы, посильнее, чтобы накрепко замерз великан в воде!

И в самом деле ударили морозы. Замерзли горные реки. Вот тут и пришлось великану испытать свою силу.

Залез он в воду, и она замерзла вокруг него. Но великан легко изломал лед. Тогда Сасрыква раздобыл стог сена, разбросал сено по льду, и сделался лед во много раз прочнее.

Стоит великан во льду - одна голова торчит над гладкой ледяной поверхностью. А когда захотел он выбраться, то уже не смог. Пытался было изломать лед, но все напрасно. Пытался было уговорить Сасрыкву, чтобы тот помог ему, но все напрасно. Видит великан - грозит ему погибель.

- Эх, проклятый, - говорит великан нарту, - наверное, ты и есть Сасрыква, ибо обхитрил меня, вокруг пальца обвел.

- Ты угадал, - ответил Сасрыква и обнажил шашку, чтобы отрубить голову ловко пойманному чудовищу.

- Эй, Сасрыква! - кричит великан. - Нет, ты не сумеешь отрубить мне голову. Но раз ты такой молодец, одарю я тебя перед смертью. Слушай меня: шашка твоя погнется, точно соломинка. Возьми лучше мою, если только сумеешь вытащить ее из ножен. Вытащи ее и толкни по гладкой поверхности льда так, чтобы она ударилась о мою шею и перерезала толстую жилу. Жила эта чудодейственная. Сделай из нее пояс для прекраснейшей и умнейшей из женщин - Сатаней-Буаши и для себя - непревзойденного героя. И вы станете бессмертными.

Что долго раздумывать! "Попытка не пытка", - сказал себе Сасрыква и послушался великана. В самом деле, отрубив голову, нарт обнаружил на шее толстую жилу. Вырезал он эту жилу. Но не был бы Сасрыква нартом, если бы полностью доверился чудовищу.

Сасрыква набросил жилу на высокую липу, стоявшую неподалеку, и она свалилась, точно подрубленная. Коварный замысел великана раскрылся!

Расправившись с великаном, нарт поднял горящую головешку и на верном коне Бзоу прискакал к братьям.

Звезда, согревавшая нартов, понемногу гасла, теряла свое тепло.

- Не падайте духом, братья мои! - крикнул Сасрыква. - Вот я привез вам огонь земной взамен огня небесного.

- Огонь-то есть, - уныло сказали братья, - а где же хворосту взять, вокруг все голо.

Сасрыква сказал:

- Выньте газыри свои, расщепите их - и разгорится костер! Братья послушались Сасрыкву. И запылал костер, а вскоре в котлах уже варилось мясо серны и оленей, убитых Сасрыквой.

Напились нарты мясного отвара и досыта наелись мяса. Ну можно ли было после всего этого не уважать Сасрыкву, если даже у него и другой отец?

Несравненная невестка нартов

Героический эпос народов СССР. Том первый

Сказания о нартах. Худ. А. Белюкин.

Неприступна была вершина, на которой жили братья из племени аиргь. Еще неприступней был их дворец, воздвигнутый из птичьих костей на этой вершине.

Один лишь ветер долетал до стен дворца, ветер да солнечные лучи и тучи небесные. В ненастные дни дворец казался серой тучей среди серых туч. А в безоблачный день он голубел на голубом небе, и трудно было глазу различить его голубизну.

В этом-то дворце и жила красавица, сестра семи братьев аиргь. Невозможно описать лицо ее, сверкавшее, точно месяц, ее походку, напоминавшую бег лани, и стан ее - стан молодой серны. Первородная красота ее казалась вечной.

Добрая слава о сестре братьев аиргь разнеслась во все стороны света. И не удивительно, что в один прекрасный день, оседлав своих коней, направились ко дворцу братьев аиргь нарт Сасрыква и герой Нарджхоу.

Ехали витязи разными путями. Но мысли их были сходными. И не мудрено, что сошлись их дороги.

Разве надо было объяснять им, куда и зачем едет каждый из них? Куда же могут стремиться молодые и сильные, как не к сестре братьев аиргь?

Встретившись, они обнажили шашки. Они обнажили их ради предосторожности. Узнав друг друга, они протянули руки в знак дружбы и отправились дальше, к цели своего путешествия.

Доподлинно неизвестно, сколько дней и ночей ехали витязи. Известно одно: прибыли они к подножию высокой и желтой скалы. Отсюда приметили они яркий луч на вершине горы, которая высилась совсем рядом. И они догадались, что находятся неподалеку от дворца семи братьев аиргь и что это она, сестра их, излучает свет своего мизинца, приветствуя братьев, возвращающихся с добычей, приветствуя их и освещая им путь.

В то время как витязи стояли у подножия скалы и любовались ярким лучом, исходящим из дворца, братья аиргь въезжали во двор с победной песней и богатой добычей.

- Прекрасное время! - воскликнул нарт Сасрыква. - Братья дома, и мы можем потолковать с ними.

- Что верно, то верно, - согласился Нарджхоу, - однако добраться до них не так просто...

Оба витязя разглядывали следы копыт на желтой скале. Все следы вели вверх, и ни один из них не показывал дорогу вниз. Стало быть, никто из тех, кто поднимался на скалу, никогда не возвращался обратно. У иных душа могла бы уйти в пятки от черных мыслей, но не у героя Нарджхоу и не у нарта Сасрыквы!

- Поднимайся первым ты, - сказал Сасрыква, - ты старше меня.

- Прошу тебя, - сказал учтивый Нарджхоу, - ведь ты - герой, слава о котором идет по всей земле.

Сасрыква сказал:

- Ты больше совершил славных дел, чем я. Тебе и подниматься первому.

Не говоря более ни слова, Нарджхоу огрел плетью коня и взмыл вверх по скале. Из-под огнеподобного коня вылетали желтые камни, и поднимались они до самых небес и со свистом, подобно ярким звездам, падали на землю.

Вот достиг Нарджхоу выступа скалы, а впереди еще полдороги. И вдруг оступился огнеподобный конь! Вот он пятится задом...

- Погиб, Нарджхоу, погиб! - восклицает Сасрыква, и сердце его тревожно сжимается.

Но не таков был Нарджхоу, чтобы погибнуть! Он сумел удержать коня и повести его вперед. И вот вцепился конь копытами, словно орел когтями, в желтую скалу, пошли в ход даже зубы. И вот кажется, что недалеко уже до вершины. Но нет! Снова срывается конь...

Еще одна попытка не удалась. И Нарджхоу повернул назад.

- Что ж, Сасрыква, - сказал он, - как видно, не суждено мне взобраться на скалу, и не суждено мне жениться на сестре братьев аиргь. Желаю тебе счастья!

Сасрыква подоткнул полы своей черкески, чтобы не развева-

лись и не мешали быстрому взлету, повязал за спиной концы башлыка и взбодрил зычным криком своего чудесного Бзоу...

Вот уже искры сыплются со скалы, подобно звездопаду. Словно куница в ствол дерева, впивается несравненный Бзоу в желтую скалу. И, словно куница - быстро-быстро, - возносится на вершину смелый Бзоу. И зубы идут в ход: он хватает ими малейший выступ скалы. Даже хвост приходит ему на помощь: он рассекает воздух, помогая взбираться.

И вот на вершине скалы нарт Сасрыква!

Здесь ровная, зеленая полянка. На ней растут горные цветы - яркие и пахучие. Но костей человечьих больше, чем цветов! Откуда они?

И вдруг к усталому нарту подходит незнакомый старик.

- Привет тебе, бесстрашный нарт! - говорит старик. - Я знаю, по какому важному делу ты приехал. Не падай духом, глядя на эти кости. Это останки неудачливых молодцов. Но выслушай меня, и будет тебе благо.

Сасрыква поблагодарил старика за добрые слова и выслушал его внимательно. И вот что сказал старик:

- У девушки, к которой ты стремишься, семеро братьев, и все они злые и могучие. Они берегут ее пуще глаз своих. Погляди, сколько отважных пало в поединках! Здесь слабым спуску не дают! Но ведь и сильный, одержавший верх над братьями, не может сказать, что завладел девушкой. Ибо и сильный должен ей понравиться. Вот почему мой сын, прошедший через все испытания, сидит во дворце уже много лет, ибо не понравился он ей. А он, мой сын, поклялся своими глазами увидеть жениха, полюбившегося сестре братьев аиргь. Сидит мой сын, и играет он песни на апхярце. Если играет он грустные песни, - стало быть, она спит. Вот тогда-то и надо идти к ней в комнату и пальцем тронуть ее косу. Она проснется и скажет: "Почему ты разбудил меня? Я только что видела во сне того, кто нравится мне!" Если скажет она именно так, то ты, наверное, догадаешься, что ответить. И она будет твоей, и ты увезешь ее отсюда, а сын мой вернется ко мне, и я буду счастлив. Но имей в виду: если погонится мой сын за тобой - не убивай его. А убей коня его. Запомни это - и будет тебе благо.

Сасрыква поклонился старику, сказал ему: "Большое спасибо", - и поехал ко дворцу.

Главные ворота были открыты настежь. Во дворе - ни души. Привязал Сасрыква коня к коновязи и поднялся по ступенькам на седьмой ярус дома.

На костяном балконе седьмого яруса сидел юноша и играл на апхярце. Он едва касался струн своим смычком и тихо напевал печальную песню:

Она не стареет и не молодеет,

Ахахаира гушадза.

Но кто ее любящим сердцем владеет?

Ахахаира гушадза.

Кого же во сне она видит глубоком?

Ахахаира гушадза.

Могу ль с отважным сойтись ненароком,

Ахахаира гушадза?

Когда наши кони примчатся друг к другу,

Ахахаира гушадза?

Когда же ударится меч о кольчугу,

Ахахаира гушадза?

Когда к мертвецам он отправится в гости,

Ахахаира гушадза?

Чтоб тлели со всеми и череп и кости,

Ахахаира гушадза?

Она не стареет, не ведает тягот,

Ахахаира гушадза,

А я, горемыка, состарился на год,

Ахахаира гушадза!

Послушал Сасрыква песню и пошел дальше. Отворил дверь в спальню - и застыл, ослепленный красотою спящей девушки. Девушка излучала чудесный свет - свет красоты несравненной, его излучали белая кожа и черные волосы ее.

Нарт осторожно, очень осторожно подошел к спящей и тронул ее за длинную косу.

Девушка проснулась.

- Зачем помешал ты мне! - сказала она с укором. - Я только что видела во сне героя Сасрыкву.

Нарт ответил:

- А теперь он здесь, перед тобой. И все это наяву! Девушка не смутилась.

- Ну что ж, - сказала она, - я - твоя. Однако сын старика, играющий на апхярце, скорее умрет, нежели выпустит меня отсюда.

- Это уж моя забота, - сказал нарт.

- Если мы и вырвемся из его плена, нас где-нибудь подстерегут мои братья.

- И тогда найдется выход!

- Если ты решил, - сказала красавица, - садись на своего коня, подскочи к окну моему и - забирай меня!

Сасрыква послушался ее. А сын старика все сидел и все напевал свое:

Взлети на скалу - ничего не добудешь,

Ахахаира гушадза!

Красавицу спящую ты не разбудишь,

Ахахаира гушадза!

Не скажешь ты ей даже слово привета,

Ахахаира гушадза,

Напрасно пришел - и уйдешь без ответа,

Ахахаира гушадза!

Зато к черепам на дороге суровой,

Ахахаира гушадза,

Прибавится новый, прибавится новый,

Ахахаира гушадза!


Эти колкие слова были нестерпимы для нарта, но взял он себя в руки и незаметно прошел мимо поющего.

Нарт спустился во двор, сел на коня своего Бзоу, пришпорил его и в мгновение ока подскочил кверху, к самому окну, у которого ждала его красавица.

Девушка вылетела, словно птица, на лету подхватил ее лихой нарт - и был таков!

Сын старика отбросил в сторону смычок и апхярцу и завопил не своим голосом:

- Сестру похитили вашу, братья аиргь! Сестру похитили! Слышите ли вы?

Как из-под земли выросли двое юношей на конях. Под одним - гнедой конь, а под другим - вороной. И сломя голову бросились догонять нарта-похитителя.

Как только огнеподобный Бзоу вырвался на простор, несравненная сестра братьев аиргь посоветовала нарту, чтобы он возвращался назад не той дорогой, по которой приехал во дворец.

- По другой? - удивился нарт. - Я появился здесь не как вор и удалюсь отсюда на виду у всех! Земля широка, и для настоящего мужчины везде отыщется дорога.

Бзоу не скачет, а почти летит над землей, летит по равнине, простирающейся за дворцом. А два молодца пуще ветра гонятся за ним.

Сасрыква торопит своего Бзоу, но как ни торопит, а проскочить через равнину не может. Не так уж велика, казалось бы, равнина, однако не кончается, словно без конца она, без края. Вдруг Сасрыква замечает, что скачет конь его мимо знакомых мест. Что за чудо! Хочется задержаться немного, обдумать положение, все взвесить. Но куда там! За ним, наступая на задние копыта Бзоу, мчатся с шашками наголо два брата аиргь. И нарт погоняет коня своего...

Братья заметно отстают, а вскоре от неимоверной усталости издыхают их кони...

Все это видел с высоты дворцового балкона сын старика, безнадежно влюбленный в сестру братьев аиргь. Не мешкая, оседлал он коня своего из породы нартских коней и помчался вослед нар-ту-похитителю. Сасрыква уже знал, кто за ним гонится и какой под ним конь.

- Мой верный Бзоу! - воскликнул он. - Опасность близка!

И только сейчас, только сейчас понял великий нарт, что мчится Бзоу не по прямой, а по кругу, на равнине. Поэтому-то нет конца-края этой равнине!

"Не к добру это", - подумал нарт.

Вот уже начал уставать огнеподобный Бзоу. Не так уж низко стелется он над землей. Вот нагоняет нарта беспощадный влюбленный!

И тут Сасрыква поступил так, как советовал ему старик: пустил стрелу в самое сердце коня, настигавшего их. Дрогнул конь, вздыбился и грохнулся наземь, подминая седока.

- Теперь ты можешь ехать по любой дороге, - сказала сестра братьев аиргь, облегченно вздыхая.

Сасрыква без особого труда отыскал следы копыт своего Бзоу и по желтой скале спустился вниз, где ждал его герой Нарджхоу. Он встретил нарта и его невесту с большим радушием, накормил их и напоил ключевой водой.

И отправились они втроем в обратный путь. Доехали до перекрестка, где герои повстречались впервые, и нарт Сасрыква сказал:

- Герой из героев Нарджхоу! Я знаю, как жаждал ты видеть хозяйкой своего дома эту красавицу. Верно, добыл ее я, по никто об этом не узнает. Бери ее!

На что только способны высокая честь и уважение к другу! А иначе разве мог бы высказать такие слова великий нарт?! Возможно ли отдать другому чудо-красавицу, добытую с таким трудом?!

Нет, - возразил герой Нарджхоу, - не смог я преодолеть желтую скалу. Девушка по праву и по справедливости твоя. Настоящий мужчина должен радоваться вашему счастью!

На что только способна высокая честь и уважение мужчины к мужчине! А иначе разве мог бы высказать такие слова герой Нарджхоу? А иначе мог бы отказаться он от такой красавицы?

Сестра братьев аиргь - несравненная красавица - могла по достоинству оценить благородство одного и другого.

Сасрыква упросил своего друга Нарджхоу сопроводить их до нартского села и погулять на свадьбе. С удовольствием принял это приглашение герой Нарджхоу.

Ехали все трое, встречные узнавали Сасрыкву и приветствовали его и невесту.

Вперед, к нартам, был послан гонец, и нарты ждали своего брата с невестой. Они держали совет, как быть, ибо не положено справлять свадьбу незаконнорожденному брату. После долгих споров, ссылаясь на то, что неудобно, дескать, перед людьми, решили нарты встретить брата с почетом и сыграть свадьбу.

Семь дней и семь ночей продолжался пир. Семь дней и семь ночей пелись песни и танцевались танцы. На самом почетном месте восседал герой Нарджхоу.

Вместе с другими прислуживала за столом красавица Гунда, сестра нартов. Она то появлялась среди гостей, то уходила к кипящим в стороне котлам. Нарджхоу приметил ее, а приметив, влюбился, да еще как - без памяти.

Именно здесь, на пиру, увидел впервые красавицу Гунду герой из героев Нарджхоу.

Джангар

Калмыцкий народный эпос

Песнь одиннадцатая

О поражении свирепого хана шулмусов Шара Гюрго

Так он устроен: имел он пред собой

Бумбой зовущийся океан голубой, -

Тот океан государство пересекал,

Море к тому океану стремило прибой;

Высился он меж двенадцати гор-клыков

И в межеустье реки Стеклянный Сандал;

Расположился на скате хребтов седых;

Был он - великого Джангра дворец - таков:

Стоил он семьдесят саев семейств людских.

Было в нем восемьдесят решеток складных,

Нежною красною краской покрасили их,

Бивнями крупных слонов разукрасили их,

Смазали жиром девственного зверья.

Было по десять сотен на каждой из них

Острых стропил, тисненных клыками львов,

Были же сделаны этих стропил острия

Из одиноко растущих сандалов цветных.

Двери дворца - из могучих сандалов цветных,

Дымники - из пахучих сандалов цветных,

Прутья под войлоком выложены серебром,

Чистым таким, как сиянье Джангра Богдо!

Тысячестворчатый вырос забор кругом, -

Восемьдесят изваяний Джангра Богдо

Было на каждой створке его золотой.

И восхищали створки искусной резьбой,

Изображавшей двенадцать богатырей,

Избранных, Бумбы прославленных сыновей,

С Хонгром львиноподобным своим во главе.

Шлем золотой у каждого на голове,

А на бедре нарисован меч, говорят.

Десять огненных лезвий в ножнах горят,

В твердой руке зажат золотой черенок.

Грозные лезвия обнажены на вершок, -

Кажется, что приготовились к бою бойцы!

Так благодарным народом славной страны

Увековечены были резьбою бойцы,

Избранные из тюменов народа сыны,

Оберегавшие родину крепкой стеной

От ненасытных, что рады край их родной

Опустошить, подобно заразе чумной.

К югу от башни, где берег зелен лежит,

Где голубой океан беспределен лежит,

Десять раз десять тысяч молелен стоит.

В самой средине белый покатый хурул,

Благочестивого Джангра богатый хурул,

С благостной верой неразделен, стоит.

Жили бесчисленные шебенеры там,

Под покровительством Джангровой веры там,

И, ничего не деля на мое и твое,

Славили в песнях радостное бытие.

К северу разбежались пространства Богдо,

Их населяло несметное ханство Богдо,

Не умещающееся в пределах земли.

Семьдесят две реки по стране текли.

Бумбой звалась благодатная эта страна,

Ясная, вечно цветущего лета страна,

Где не ведают зим, где блаженно все,

Где живое бессмертно, нетленно все.

Где счастливого племени радостный мир,

Вечно юного времени сладостный пир,

Благоуханная, сильных людей страна,

Обетованная богатырей страна.

В неувядающей блещет она красе.

Там и дожди подобны сладчайшей росе,

Освежающей мир, предрассветной порой

Освещаемый неугасимой зарей.

Волны зеленой травы бесконечны там.

Вольные, легкие дни быстротечны там.

Время проводят в пирах, не бедствуют там.

Если же спрошено будет: "Кто из людей

Этой страны владетель?" - ответствуют там:

"Будучи трехгодовалым - трех крепостей

До основанья разрушивший ворота;

И на четвертом году - четырех крепостей

До основанья разрушивший ворота,

Переломавший древки сорока знамен;

И пятилетним - пятидесяти знамен

Переломавший древки, пяти крепостей

До основанья разрушивший ворота;

Лета шестого достигнув, - шести крепостей

До основанья разрушивший ворота,

Хана Зулу подчинивший державе своей;

Одинокий на этой земле сирота;

В лето седьмое жизни - семи крепостей

До осповапья разрушивший ворота

И победивший хана восточных степей -

Злого мангаса, пред кем трепетали враги;

Взявший власть в свои руки из рук Шикширги;

И в одиночестве свой разводивший очаг;

И не лелеемый днем, не хранимый в почах;

Не обладавший даже остатком хвоста,

Чтобы сумел удержаться внизу - сирота, -

Редкою гривой, чтоб удержаться вверху.

Неоперившийся, в комлях еще, в пуху,

Слабый орленыш, паривший под солнцем один...

Но и не мужа простого воинственный сын, -

Славного Зула-хана потомок прямой,

Славного Узюнг-хаиа единственный сын,

В битву вступивший даже со смертью самой;

Родине счастье давший, врагов разогнав;

Названный Джангром; круглым слывя сиротой,

Ставший двенадцати западных стран мечтой,

И сновиденьем семи восточных держав,

И упованьем владык четырех сторон, -

Имя чье - Джангар державный, великий нойон

Всюду прославлено, и вблизи и вдали,

Эхом лесным отдается в ушах земли".

И еще вопрошающим скажут потом:

"Восседающий в белом покое своем

Под балдахином шелковым, цвета зари,

И вдавивший свой локоть в подушку лаври,

И глядящий на землю свирепым орлом, -

Джангар владеет этой петлепной страной,

Этой бессмертной, благословенной страной!"

На берегу океана, что снега белей,

На бесподобном скате горы ледяной,

В самом стыке семи священных морей,

Желтая башня высится над крутизной.

На золотом она основанье стоит,

На сорока подпорах в сиянье стоит,

Сорок ее поддерживают столбов

И украшают чистейшие чиндамани,

Стройно ступени бегут, опираясь на львов,

Красные стекла окон горят, как огни,

В рамах из красных сандалов пылают они.

Купол увенчан скипетром из серебра,

И разукрашена бумбулва бахромой,

Чьи золотые махры развевают ветра.

Если же спрошено будет: "Кто из людей

Башней владеет?" - ответ найдется прямой:

"Скакуна приучивший к борьбе силачей,

Лютых врагов поражать приучивший копье,

Приучивший, подобное тетиве,

К всевозможным лишениям тело свое;

Восьмивековый, со снегом на голове, -

Башней владеет старик Шикширгп издавна,

Перед которым трепещут враги издавна!"

К югу от башни, в зеленой долине - там

Множество златостенных молелен стоит

Белый покатый хурул посредине там,

С благостной верою неразделен, стоит.

Это - хурул седокудрого Шикширги.

Под покровительством мудрого Шикширги

Неисчислимые шебенеры живут,

В благоуханье истинной веры живут,

И, ничего не деля на мое и твое,

Славят в напевах радостное бытие.

Синей водой омываемая морской

И голубой орошаемая рекой,

Не умещающаяся в пределах земли, -

Расположилась, теряющаяся вдали,

Вотчина многотюменная Шикширги,

Вотчина благословенная Шикширги.

Люди его сопричастны счастью его

И благоденствует всё под властью его.

В самом предгорье, словно воздух, легка,

Дивная башня белеет издалека,

О красоте которой сложили рассказ,

Ставший излюбленным чтеньем двенадцати стран,

К югу от башни, в кругу зеленых полян,

Сорок молелен стоит, окружая хурул.

Это - владетеля горного края хурул,

И пребывает пятьсот шебенеров там.

Истинной веры собранье примеров там,

И, ничего не деля на мое и твое,

Славят святое, радостное бытие.

К северу от бумбулвы долина видна,

Вотчина мудрого властелина видна,

Люди его сопричастны счастью его

И благоденствует всё под властью его,

Время проводят в пирах, не бедствуют там.

Если же спрошено будет: "Кто властелин

Этой чудесной земли?" - ответствуют там:

"Богача Алтан-хана единственный сын,

Богатырь светлоликий Алтан Цеджи,

Ясновидец великий Алтан Цеджи, -

В битвах еще не терпел поражения он,

Не проиграл ни разу сражения он!"

Там, где черный, глубокий шумит океан,

Есть гора, что зовется Гюши-Зандан.

У подножья горы берега хороши.

Там блестит, как жемчужина, башня Гюши.

Описание башни, стоящей в тиши,

Стало чтеньем излюбленным тысячи стран.

К югу от башни, в кругу зеленых полян,

Множество великолепных молелен стоит,

А посредине - белый покатый хурул,

С благостной верою неразделен, стоит.

Сразу видать: это - самый богатый хурул,

И пребывает пятьсот шебенеров там,

Истинной веры собранье примеров там,

И, ничего не деля на мое и твое,

Славят святое, радостное бытие.

А на север от башни пространство легло -

Это Бумбы несметное ханство легло,

Не умещающееся в пределах земли.

И опирается ханство, теряясь вдали,

На бесконечно темнеющий океан.

В башне Бюши, говорят, пребывает хан,

Люди его сопричастны счастью его

И благоденствует всё под властью его.

Время проводят в пирах, не бедствуют там.

Если же спрошено будет: "Кто из людей

Башен и вотчин владетель?" - ответствуют там:

"Знамя державы держащий в руке своей,

Во всеуслышанье провозгласивший: "Мои

Все племена, все богатства, все страны земли!"

Славного хана Узюнга единственный сын, -

Джангар-сиротка - этой страны властелин!"

Буйно шумел у державы могучей в ногах

Бумбой зовущийся океан-исполин.

В сутки бывало на гладких его берегах

По три прилива и по три отлива всегда.

Утром навстречу ветру стремилась вода

И наносила россыпи чиндамани:

Сразу желанья людей исполняли они;

Только вечерняя наступала пора,

Как начинался в другом направленье прилив

И прибывала вода, берега покрыв

Множеством зерен золота и серебра.

В пору полудня, когда тяжелеет зной,

С пеной у рта боролась волна с крутизной.

Бился, тоской обуян, седой океан

В сто девяносто тысяч бэря глубиной.

Был он таким широким, что балабан

Среброголовый, с багряно-белым крылом,

С барсовым сердцем, в битвах сходный с орлом.

Птица, что может покрыть, в небесах паря,

Взмахом единым крыл девяносто бэря,

Птица, которой не страшно бремя пути, -

Трижды снесла бы яйца во время пути,

А не сумела бы перелететь океан,

На полдороге бы затонул балабан, -

Так, именуемый Бумбой, широк океан...

Был властелинам знаком чужестранным он,

Слыл у них Джангра Богдо океаном он,

И только снился завистливым ханам он.

А в головах державы стояла гора.

С запада глянешь - напоминала гора

Крылья расправившего седого орла,

Со стороны же востока похожа была

На престарелого льва, раскрывшего пасть.

И выделялась горы серединная часть,

И называлась белейшей горой Манхан,

И оставалась мечтой двенадцати стран...

Эта держава богоизбранной была,

Мощной, семидесятиханной была,

Сколько могущественных было ханов там,

Столько же было больших океанов там,

Все это были Джангра владения там...

Месяцы начинались весенние там.

И повелел Бюмбе, знаменитый герой,

Карего, точно котел, оседлать коня,

Чтобы поздравить Джангра с Цаган-Сарой.

Ехали вместе с Гюмбе, бронею звеня,

Славных его три тысячи богатырей,

Шумной толпой понеслись, спеша поскорей

Джангра-владыку поздравить с Цаган-Сарой,

С выходом из холодов, с весенней порой.

Вдоль океана неслись, и за ними вдали

Пыль поднималась, и в красной высокой пыли

Скрылись просторы желтой прибрежной земли.

Только узнал ясновидец Алтан Цеджи,

Что собираются люди у хана сейчас,

Отдал приказ ясновидец Алтан Цеджи,

Чтоб оседлали его Улмана сейчас,

И поскакал богатырь долиной своей,

Сопровождаемый храброй дружиной своей,

Стражей трехтысячной, что спешила скорей

Джангра-владыку поздравить с Цаган-Сарой,

С выходом из холодов, с весенней порой.

Перевалили хребты Сандаловых гор,

В красную пыль погрузили степной простор.

Следом за ними выехали до зари

Все остальные желтые богатыри, -

Были дружинам тесны пределы земли.

Через вершину, зовущуюся Толи,

Воины мчались шумной, веселой толпой,

Семьдесят две реки заполняя собой.

И заполняли тюмены Джангровых слуг

Белую гору Йонхор, кривую, как лук.

Спрашивали тогда друг у друга бойцы,

Избранные из каждого круга бойцы:

"Кто же отсутствует в золотой бумбулве?"

И прозвучал вопрос громогласный тотчас:

"Где же ухватистый Хонгор Красный сейчас,

Где же владелец прекрасной башни Бамбар,

Что на прибрежье Сладкого моря видна?"

А в это время владелец башни Бамбар,

Что на прибрежье Сладкого моря видна,

Хонгор, Лев быстроглазый, приказ отдает:

"Тридцать пять барсов - семья великанов

Богдо Ханы семидесяти океанов Богдо,

Видимо, съехались у дворцовых ворот.

Сивого Лыску мне оседлай, коневод!"

Выбежал коневод за ограду дворца,

Вмиг оседлал он игренего жеребца,

Не нарушая истиных правил притом,

И скакуна своего направил потом,

Как приказал ему Хонгор, к тучным лугам,

Шелковый приторочив аркан к торокам.

Триста бойцов с коневодом помчалось вперед.

Десять тюменов - самых отборных пород -

Сивых лысок хангайских собрал коневод

У голубых верховьев реки Харгаты, -

Сильных коней удивительной быстроты.

Гору проехал он девичьей белизны.

Мимо обрывов невиданной крутизны,

И показаться могло, что подул ураган, -

Это пригнал он к разливам Кюнкян-Цаган

Десять тюменов хозяйских быстрых коней,

Десять тюменов хангайских быстрых коней.

В мелкий песок превращая глыбы камней,

Мчались ущельями гор табуны коней.

Остановились у холода светлых вод,

И, выделяясь из прочих лихих скакунов,

Лыско прекрасный, уши вонзив в небосвод,

Взор устремляя к верхам далеких хребтов,

Гордо стоял, предвидя событий черед,

К разным уверткам готовясь уже наперед.

Белый, как девушка, молодой коневод

Ехал по склонам, кличем бодрым звеня.

Тысячу раз он ударил по бедрам коня.

Статный подпрыгнул на месте игрений конь,

Сразу помчался в серебряной пене конь

Так, что казалось, расплющил копыта совсем,

Сбруи железо, казалось, разбито совсем!

И коневод, подбоченясь одной рукой,

Длинный аркан отцепив рукою другой,

Разом скрутил его в десять тысяч витков,

И к табунам подъехал близко тогда,

И наскочил на гущу лихих косяков,

Где находился прекрасный Лыско тогда.

Лыско пригожую голову мигом прижал

К тонким, высоким ногам и легко пробежал

Между ногами высокорослых коней,

Перескочил через низкорослых коней

И поскакал поверх невысоких трав.

Так поскакал он, голову так задрав,

Что не задел его белой, как вата, спины

Шелковый толстый аркан огромной длины,

Всадником ловким удерживаемый с трудом

Меж указательным и наладонным перстом.

Лыско под небом скакал, как стрепет, летуч.

Лыско носился пониже трепетных туч,

Камни могучие низвергая с горы,

Но коневоду на скате Хангая-горы

Все ж удалось арканом огромной длины

Белой, как вата, коснуться конской спины,

Перехватив ремни прекрасных стремян.

Так молодой коневод натянул аркан,

Что искривилось правое стремя там,

В землю вонзилось левое стремя там!..

Конь коневода стоял в это время там

Грудью вперед, подбородком касаясь тропы

И упираясь копытами в прах земной,

Будто копыта его - стальные столпы!

Длинный аркан, в человечий стан толщиной,

Был коневодом натянут, как тетива,

Сделался тонким, как жила, держался едва,

Так и казалось; он оборвется вот-вот!

Спрыгнул с коня своего молодой коневод.

Длинный аркан наматывая без конца,

Он осторожно добрался до бегунца,

Спину погладил, как вата белую, он.

Крепко схватил пятернею смелою он

Вздрагивающую, ровную челку коня.

Шелковый повод накинул на холку коня -

Тонкой работы, прекрасного образец.

Бросил уздечки из лхасского серебра

И золотые метнул удила, наконец.

Сивому Лыске по сердцу эта игра!

Он удила золотые поймал на лету

И золотыми клыками сверлил их во рту.

И коневод, закрепив узду ремешком,

Повод на гриву прекрасную положа,

Сивого Лыску повел спокойным шажком,

За цельнослитный чумбур скакуна держа,

К берегу моря, где башня Хонгра стоит.

Лыско подумал: "Иду к великану я,

Дай-ка приму поскорее достойный вид.

Как надлежит, перед Хонгром предстану я!"

Поднял он хвост, как будто красуясь хвостом,

И облегчился от лишнего груза потом,

Красный живот подтянул он гладкий потом,

И жировые разгладил он складки потом.

Самым красивым из множества сивок стал.

С выгнутым жёлобом сходен загривок стал,

Челка, достигшая зорких, прекрасных глаз,

Стала траве-неувяде подобна сейчас.

Всю перенес он к крестцу красоту свою.

Всю перенес он к глазам остроту свою.

К твердым копытам своим - быстроту свою,

К белой груди - все, что было игривого в нем,

К стройным ногам - все, что было ретивого в нем.

С гладкими ребрами бегунец боевой,

С гордо посаженной, маленькой головой,

С двоицей дивных, подобных сверлам, очей,

С двоицей ножницевидных, высоких ушей,

С мягкой, изнеженной, как у зайца, спиной,

С грудью широкой такой, как простор степной,

С двоицей, как у тушкана, передних ног,

Напоминающих на скаку два крыла,

С двоицей сильных, стремительных задних ног,

Вытянутых, как ученые сокола, -

Вытянутся, лишь наступит охоты час, -

Лыско подумал, до башни дойдя: "Вот и час

Пробил, когда седлать настала пора!"

Только на Лыску набросили подпотник

Из настоящего лхасского серебра -

Лыско семь тысяч прыжков проделал здесь.

Только набросили желтый, как знамя, потник -

В землю скакун уперся, затрясся весь,

Стал он глазами вращать, дыша тяжело.

И, наковальне подобное, быстро легло

На спину сивого Лыски большое седло.

Только ремень от седла протянулся под хвост, -

Бешеный Лыско подпрыгнул до самых звезд!

Но коневод собрал свою силу в руках

И катаур натянул о восьми язычках, -

И, точно плетка, скрутился весь катаур,

Складками жира покрылся весь катаур.

И заскакал на месте красивый скакун,

Блещущий сбруей хангайский, сивый скакун, -

Крепко держал его за чумбур коневод!

И, наконец, настал облаченья черед

И для хозяина алого, как заря.

Было таким облаченье богатыря:

Цвета травы-неувяды рубаха была;

Дивный бешмет из кожи кулана был;

Цвета железа, каленного добела,

Плотный терлек на плечах великана был.

Все это стягивал тонкий пояс резной,

В семьдесят лошадей пятилетних ценой...

Хонгор обулся в пару прекрасных сапог,

В пару сафьянных, кровяно-красных сапог

На стодвухслойчатых дорогих каблуках.

И, поворачиваясь на таких каблуках,

На голову надел он серебряный шлем -

Крепость его наковальне подобна была.

Богатыря обряжала, следя за всем,

Дочь Айилгата, ханша Зандан Зула, -

Около Хонгра кружилась, множество раз

Все примеряя на свой взыскательный глаз.

Ханша ему на бедро нацепила платок,

Благотворящей исполненный силы платок,

Каждый узор на шелковом этом платке

Стоил по меньшей мере двенадцать шатров.

Хонгор нагайку зажал в железной руке.

Внешний вид богатырской нагайки таков:

Было не стыдно держать исполину ее!

Мощные шкуры пятидесяти быков

Вложены были в сердцевину ее.

Мощные шкуры семидесяти быков

Теплою шубою покрывали ее.

Тысяча угловатых на ней ремешков.

Поочередно в тисках сжимали ее

Избранные силачи нетленной страны,

Долго держали нагайку в слюне змеи.

Были искусно тесемки переплетены, -

Словно узоры на скользкой спине змеи.

Снизу была снабжена ладонью стальной

В два толщиной и в четыре пальца длиной.

Всех ее пуговок сразу не сосчитать.

И сиротой выраставший, не в частом бору,

Семьдесят лун высыхавший на жарком ветру

Крепкий сандал пошел на ее рукоять.

Да, украшеньем нагайки была рукоять,

Но и нагайке дано рукоять украшать!

Хонгор помчался в красе багряной своей,

Сопровождаемый храброй охраной своей -

Было три тысячи в ней лихих силачей.

Над головами верных своих силачей

Хонгор на целое возвышался плечо,

А быстроногий скакун, дыша горячо,

Зная, что вырвется из рядовых коней,

Мчался, в пыли за собой оставляя путь

И выдаваясь на целую львиную грудь.

Так, дождевую напоминая грозу,

Ехали всадники вниз по теченью Зу.

И когда по раскрашенному тебеньку

Хонгор Багряный ударил на всем скаку

И отпустил поводья коня наконец, -

Легкою тучкой от грузной грозы дождевой -

От рядовых коней отлетел бегунец

И поскакал между небом и мягкой травой.

Тьмою темневший у башни владыки Богдо

Необозримый народ великий Богдо,

Толпы самых прославленных барсов земли

Тихо беседу между собою вели:

"Там, где белеет Сладкое море вдали,

Тонет дорога в прозрачно-красной пыли.

Поднята пыль, очевидно, сивым конем.

Хонгор, сын Шикширги, несется на нем".

Все исполины Джангра на этом сошлись.

Вниз не успели взглянуть, не взглянули ввысь,

Лев, оторвавшись от храброй дружины своей,

С громом пронесся придворных селений южней

Северней Джангровой бумбулвы золотой,

Солнечным светом со всех сторон залитой.

Освободив от сафьянных сапог стремена,

С неутомимого сивого скакуна

Хонгор под знаменем желто-пестрым сошел...

Если на знамя Богдо надевали чехол,

То затмевало целое солнце оно.

Если же знамя реяло, обнажено. -

Семь ослепительных солнц затмевало оно!

Споря, толкаясь, к белым поводьям вдруг

Бросились дети бесчисленных Джангровых слуг

И обернули эти поводья вокруг

Белой седельной луки девяносто раз.

Из-под подушки треногу достали они,

Только стреноживать Лыску стали они,

Лыско брыкнулся четырнадцать тысяч раз

И, не по правилу, справа чумбур растянул.

Сталью тогда коневод ему ноги согнул.

Гривою с солнцем играя, взметая песок,

Сивый скакун потрясти, казалось, готов

Силой булатных копыт - владенья врагов!

Еле заметно, слегка, на правый висок

Хонгор серебряный шлем надвинул потом,

И рукава назад он откинул потом,

И по рядам удивленья гул пробежал:

Он, словно с вызовом, к белым ладоням прижал

Пальцы, исполненные десяти даров.

Смотрит народ, изумление поборов, -

Гордой горой стоит он у всех на виду!

И развевались, пленяя девичьи сердца,

Ханшей подстриженные в минувшем году,

Ханшей подправленные в текущем году,

Иссиня-черные волосы храбреца.

Темная шея с круглой башней сходна

И возвышается над необъятным хребтом,

Сильным и твердым, что крепостная стена, -

Мог бы верблюд холощеный резвиться на нем.

Серьги жемчужные несказанной красы

Переливались, прельщали игрою своей,

И трепетали, подобно каплям росы,

У богатырских ушей, позади челюстей.

Грозен был черный прищур холодных очей.

Щеки горели, крови быка горячей.

Как ледяная скала, белело чело.

На самородное похожий стекло,

Беркутовый сидел между скулами нос.

Воин, которому в первый раз довелось

Хонгра увидеть, был бы весьма поражен!

А богатырские бедра одарены

Силою ста двадцати шулмусовых жен,

И двадцатисаженной они ширины.

Плечи могучие мощью орлиной сильны,

И сорокасаженной они ширины.

Тонкой была середина стана его!

Сказывают, всегда колыхалась слегка

Верхняя половина стана его...

"Верно, мы видим сейчас великана того,

Что именуется красным солнцем земли!"

Так рассуждали бойцы, смотря издали.

Многие воины были там хороши,

А наглядеться на Хонгра они не могли!

Хонгор направился в сторону араши,

В ней обитал отшельник - лама Галдан.

Молча семь тысяч раз обошел великан

Келью святого, счастливого миром своим,

Несколько тысяч раз поклонился он.

Благословил его лама очиром своим.

Хонгор, покачиваясь, как сандаловый ствол,

Что в одиночестве рос, песком окружен, -

По направлению к Джангровой ставке пошел,

И загудели, завидев его издали,

Самые славные барсы вечной земли.

Хонгор вошел, сбросив занавес у дверей

И придавив отборнейших богатырей,

Перед владыкой-нойоном Хонгор предстал

И со счастливой поздравил Цаган-Сарой.

Также поздравил он ханшу Ага Шавдал

С выходом из холодов, с весенней порой.

Сел он среди великанов нойона Богдо,

Слева, у самого выступа трона Богдо,

И положил на подушку великий смельчак

Свой, наковальне подобный, тяжкий шишак.

И подозвал молодого Хонгра к себе

Снами своими прославленный хан Гюмбе -

Необозримых владений могучий хан,

Роя людских сновидений могучий хан!

Хонгра себе на колени могучий хан

Тут посадил и погладил его по лицу,

Молвил Гюмбе такие слова храбрецу:

"Силой своей остановишь, внушая страх,

Ста государств нападение, Хонгор мой!

Силой своей ты способен повергнуть в прах

Четверти мира владения, Хонгор мой!

Сила великой Бумбы родной, - Хонгор мой!

Солнце, горящее над страной, - Хонгор мой,

Славишься всюду приветом и лаской ты!

Сделался стран многочисленных сказкой ты!

К вам обращаюсь, Джангар, великий нойон!

Истинной мудростью Хонгор ваш наделен.

Родине предан он, - сила в этом его,

Надо прислушиваться к советам его".

Хонгор опять уселся у трона Богдо,

Слева, среди силачей нойона Богдо.

Кто ж они, с левой сидящие стороны,

Избранные, нетленной Бумбы сыны?

Это - несметных владений могучий хан,

Роя людских сновидений могучий хан,

Снами своими прославленный хан Гюмбе.

Силой прославленный, непобедимый в борьбе,

Высится Хонгор следующим за Гюмбе.

Далее восседает Хавтин Энге Бий,

Ловкостью знаменит исполин Энге Бий.

Так вот, один за другим, до самых дверей

Высятся слева семнадцать богатырей.

Кто же из самых отборных справа сидит?

Мудрый Алтан Цеджи величаво сидит.

Он - ясновидец, прославленный в мире земном,

Тайну грядущего ясным провидит умом.

Следующим хан Мунхаль сидит за Цеджи.

Слух о Мунхале страны перешел рубежи.

Славен находчивостью сын Кюлика - Мунхаль.

В трудных делах - советчик великий Мунхаль.

Рядом с Мунхалем сидит криволобый Мангна,

Целое войско сразить не могло бы Мангна.

Сыном приходится хану Босуду Мангна,

Силой чудесной прославлен повсюду Мангна.

Далее Савар среди полукруга сидит -

Тяжелорукий сын Маджиг Туга сидит.

Савар уже не в одном прославил бою

Всесокрушающую секиру свою,

Славен могуществом он в нетленном краю.

Так вот, один за другим, до самых дверей

Высятся справа семнадцать богатырей.

Так восседали герои в ставке вождя,

До двадцати тюменов числом доходя.

В самой средине сидел повелитель их,

Джангар-нойон, государства правитель их.

Благоуханье от шеи Джангра неслось.

Шло благовонье от Джангровых черных волос.

Был он воистину, Джангар Богдо, велик!

Ярко на лбу загорался Майдера лик,

Темя распространяло сиянье Зунквы,

А несравненная маковка головы

Распространяла сиянье Очир-Вани...

Так восседал исполненный счастья нойон,

Счастья, каким полны только дети одни!

Слева нойона, пленительного, как сон,

Выше левого полукруга Богдо,

Этой страны восседала чиндамани -

Месяцеликая супруга Богдо.

Дочь именитого Зандан-хана она,

И, точно лотос, благоуханна она,

В шелковые одетые шивырлыки,

Так ее две тяжелых косы велики,

Что, если взяли бы даже под мышки их,

То все равно оставались бы лишки их!

Стан ее гибкий затянут был, говорят,

В шелковый, пышный терлек; богатый халат

Был у нее на плечах и звался Нармой,

Белый убор головной сверкал бахромой,

Блеском своим озарявшей лопатки ее.

В круглое зеркало шеи гладкой ее

Как бы гляделись чудесные серьги ее,

Четверти мира известные серьги ее,

В целую тысячу кибиток ценой!

Солнечный блеск излучался ханской женой.

Светом таким сиял владычицы взор,

Что вышивали при нем тончайший узор,

Так он сиял, что мог бы табунщик при нем

За табуном следить и во мраке ночном.

Море народа взглянуть на ханшу текло,

Нежную, как луны золотое стекло.

Сорок зубов, как сорок блестят жемчугов.

Белые пальцы белей хангайских снегов.

Ласточкиным крылом изогнулась бровь.

Губы такие красные, что сперва

Чудилось: вот-вот капнет горячая кровь.

Паве прекрасной такая к лицу голова!

Данные свыше, были заметны для всех

Восемьдесят способностей ханской жены.

Сладок был голос ее и нежен был смех.

И, восседавшие у широких дверей,

Так рассуждали, нойоншей восхищены,

Шумные полчища желтых богатырей:

"Наш господип с прекрасной нойоншей своей

Ныне владыки многих земель и морей.

Ныне власти не знают пределов они,

Но повелителями державы святой,

Благословенной пародом славной четой

Сделались вследствие наших йорелов они!"

Между собою герои шептались так:

Эта чета любому была дорога...

Вот показался главный дворцовый дарга.

Тридцать и пять жеребцов он в арбу запряг,

Толстыми бочками он уставил арбу.

Выехал к берегу быстрой, бурной реки,

Чтобы набрать арзы и начать гульбу.

Там, где текли потоки одной араки, -

Перегонять их в арзу давал он приказ,

И перегонкой этой заведовал он,

Бочки легко наполнялись арзой, и не раз

Браги хмельной из каждой отведывал он.

Вот, золотые затычки заткнув наугад,

Он к бумбулве нойона поехал назад.

Так, под хмельком, всю дорогу ехал дарга,

И пред глазами мелькали поймы, луга.

Вот он подъехал к башне владыки страны,

Разом к тележке бросились беков сыны

И подхватили бочонки и понесли

К башне, где ждали барсы нетленной земли.

Было немало носильщиков богатырей,

Дальше порога все ж донести не смогли

Бочки с питьем: тяжела хмельная арза!

Остановились богатыри у дверей,

Глядя в недоуменье друг другу в глаза:

У силачей, оказалось, силы и нет!

Но в это время к беднягам направил шаг

Воин, достигший пятнадцати шумных лет.

Это - Санал, прославленный в ханстве смельчак.

И наковальне подобный крепкий шишак

Быстро надвинул Санал на правый висок,

Поднял бочок, что был широк и высок,

И, рассмеявшись, в башню понес его.

Даже коленом не поддержав его,

Сразу понес к властелину держав его.

Грозных богатырей началось торжество.

Тут виночерпии, Менген Герел - исполин,

В бочку с арзой опустил огромный кувшин.

Чаши певцов наполнил он в первый черед.

Звались певцы, услаждавшие свой народ:

Звонкий, семигодовалый Дуун Герел, -

Блеск серебра в песнопеньях его горел.

Нежный, пятигодовалый Тангсан Герел, -

Каждый напев его жаром любви горел.

Круглые исполинские чаши певцов

Восемьдесят не могло бы поднять бойцов,

Но сладкопевцы чаши свои без труда

Только двумя перстами держали всегда!

Первое слово песни хвалебной воздав

Джангру, владыке семидесяти держав,

Дети проделали песенных пять кругов.

И когда, как плоды, покрылись росой

Жаркие, желтые лбы хмельных смельчаков,

Жажду свою утолявших черной арзой,

Снова проделали песенных пять кругов.

Слева сидящих богатырей полукруг

Славу нойону и храбрым сынам воздал.

Справа сидящих богатырей полукруг

Честь Аранзалу и всем скакунам воздал.

Превознесли и ханшу-супругу бойцы,

Крепкую клятву дали друг другу бойцы:

"Жизни свои острию копья предадим,

Страсти свои державе родной посвятим;

Да отрешимся от зависти, от похвальбы,

От затаенной вражды, от измен, от алчбы;

Груди свои обнажим, и вынем сердца,

И за народ отдадим свою кровь до конца;

Верными Джангру, едиными будем вовек

И на земле будем жить, как один человек;

Да никогда богатырь не кинется вспять,

Вражью завидев неисчислимую рать;

И да не будет коня у него, чтоб не мог

Вихрем взлететь на самый высокий отрог;

Да никогда никому бы страшна не была

Сила железа, каленного добела;

И да не будет страшна никому никогда -

Рассвирепевшего океана вода;

И да не сыщется никогда силача,

Что убоялся бы ледяного меча;

И да пребудем бойцами правдивыми мы,

И да пребудем всегда справедливыми мы;

Да не содеем поступка другому во вред;

Трех избежим чудовищ, трех страшных бед:

Выполним клятву, чтоб совершенства достичь,

Высшего светлого круга блаженства достичь!"

Так повторяли, полны отваги святой,

Заповеди великой присяги святой.

Так пировали семьдесят ханов Богдо.

И тридцать пять стальных великанов Богдо.

От изобилья арзы и дыханья весны

Сваливались исполины в темные сны,

Спали тогда, не на ложах покоясь, они:

Друг другу на ноги головы положив,

Образовали железный пояс они.

День засыпал, могучие веки смежив,

Благостный вечер уже по земле шагал.

Прекрасноликая ханша Ага Шавдал

Тысячеструнные в нежные руки свои

Гусли взяла о восьмидесяти ладах.

Желтые гусли собрали звуки свои,

И зазвенели на нижних семи ладах

Звонкие шастры - сказанья древней поры.

Славный владелец тысячезубой горы,

Самый прекрасный воин вселенной Мингйан,

Свет и краса державы нетленной - Мингйан

Следовал гуслям серебряным юных певцов,

На золотой дуде повторяя лады,

Словно ручьи, что сливаются с разных концов,

Пение гуслей с пеньем сливалось дуды.

Голосом, смешанным с пламенем и грозой,

Хонгор им подпевал, насытясь арзой.

Звонкий, семигодовалый Дуун Герел,

Нежный, пятигодовалый Тангсан Герел

Дюжины дивноголосых певцов во главе

Славили мир в своей золотой бумбулве.

Желтое солнце верхи деревьев зажгло,

Желтое солнце мира над миром взошло.

Джангар проснулся под пенье и говор тогда.

И быстроногий дебелый повар тогда

Сочные, жаркие блюда поднес ему.

Но равнодушен был властелин ко всему,

Ни к одному не притронулся блюду Богдо!

Этот нойон, прославленный всюду Богдо,

Видно, давал отстояться думам своим.

Всех поразил он видом угрюмым своим!

Так обратился к владыке Алтан Цеджи,

Мудрый провидец великий Алтан Цеджи,

Правых бойцов возглавляющий полукруг:

"Джангар Богдо! Что с вами случилось вдруг?

Враг ополчился могучий на ваш народ?

Или большой предстоит и трудный поход?

Или предатель таит измену в тиши?

Так осчастливьте, Богдо, наградою нас,

С нами скорей поделитесь, радуя нас,

Мудрыми думами вашей белой души!"

Но властелина остался сомкнутым рот.

Храбрый Джилган тогда выступает вперед:

"О мой нойон, мой Джангар, мой брат, мой герой,

Выситесь вы над миром Сумеру-горой,

Сумеречны почему вы ныне, Богдо?

И почему в таком вы унынье, Богдо?

Может быть, месяцеликая ваша жена,

Дочь Зандан-хана, недугом поражена?

Будда свидетель: верные воины мы,

Будем ли наконец удостоены мы

Знать о причине вашей тревоги, нойон?"

Вновь ничего не ответил строгий нойон.

"Так и быть, повиновенье нарушу я, -

Молвил Джилган, - а продолжу, не струшу я!

Что доложу я вам, слушайте, не дыша,

И да пристыжена будет ваша душа.

Джангар! Хитрыми ханами Желтой реки

Некогда - помните - вызван был я на спор.

Суд оправдал меня клевете вопреки.

Был мне, Богдо, наградою ваш приговор:

"Выполню я тридцать три пожеланья твои,

И тридцать три я прощу злодеянья твои!"

Был бедняком - не просил я как будто у вас.

Был сиротой - не искал я приюта у вас.

С просьбой теперь обращаюсь к вам в первый раз:

Всех осчастливьте, Богдо, наградою пас,

С пами скорей поделитесь, радуя нас,

Мудрыми думами вашей белой души!"

Джангар Богдо ничего не ответил опять.

Крикнул тогда Джилгап в напряженной тиши:

"Что же, ты славою вздумал всех запугать?

Так мы за Хонгром славным, великим пойдем!

Что же, ты вздумал всех красотой запугать?

Так за Мингйаном прекрасноликим пойдем!

Если ты силою вздумал всех запугать, -

Кто же сильнее Савра стального, скажи?

Если ты мудростью вздумал всех запугать, -

Кто же умнее провидца Алтана Цеджи?

Барсов таких немало на свете, как ты.

Все мы такие же ханские дети, как ты!"

С этим горячий Джилган покинул вождя,

Вышел из башни, вслед за собой уводя

Семьдесят ханов и тридцать пять силачей.

Молвил великий нойон, не подняв очей:

"Рыжего моего приготовь, коневод!"

По луговой мураве скакун Аранзал

Бегал, играя, у холода чистых вод.

Там коневод недоуздком его привязал

К