Book: Истинная правда. Языки средневекового правосудия



Истинная правда. Языки средневекового правосудия

Моим родителям

Вступление

Когда речь заходит о судебной власти эпохи позднего средневековья, разговор ведется обычно в рамках институциональной истории или истории права. Специалистов в первую очередь интересует процесс складывания, развития и функционирования судебных институтов1 , а также изменения, которые происходили на протяжении конца XIII-XV вв. в сфере судопроизводства и которые позволяют говорить о возникновении концепции светского (в частности, королевского) суда в странах Европы 2.

Данная работа также посвящена средневековому суду. Однако суд будет рассматриваться в ней не как государственный институт, но как место встречи представителей власти с ее подданными. Главной таким образом станет проблема коммуникации, контакта этих двух сил, их способность говорить друг с другом, обмениваться информацией.

Как проходил подобный контакт? Как, на каком языке общались судьи и обвиняемые? Что они хотели сказать друг другу? Какими словами, посредством каких понятий и аналогий, при помощи каких жестов каждый из них пытался убедить окружающих в своей правоте? Эти вопросы представляются мне

1 Литература по этим вопросам поистине необозрима. Приведу названия лишь тех работ, которые имеют отношение к истории средневековой Франции, поскольку меня будет интересовать именно французская система судопроизводства: Guenee В. Tribunaux et gens de justice dans le baillage de Senlis a la fin du Moyen Age (vers 1380-vers 1550). P., 1963; Autrand F. Naissance d'un grand corps d'Etat. Les gens du Parlement de Paris, 1345-1454. P., 1981; Le juge et le jugement dans les traditions juridiques europeenes. Etudes d'histoire comparée / Ed. par R.Jacob. P., 1996. Первой работой по данной проблематике на русском языке стала: Цатурова С.К. Офицеры власти: Парижский Парламент в первой трети XV в. М., 2002. Отчасти эти вопросы рассмотрены также в: Хачатурян H.A. Сословная монархия во Франции XIII-XV вв. М., 1989. С. 44-82.

2 Boulet-Sautel М. Apercus sur le systeme des preuves dans la France coutumiere du Moyen Age // La Preuve. Recueils de la Société Jean Bodin. Bruxelles, 1963-1965. T. 16-19. T. 17. P. 275-325; Bongert Y. Question et la responsabilité du juge au XlVe siecle d'apres la jurisprudence du Parlement // L'Hommage a R.Besnier. P., 1980. P. 23-55; Gauvard C. "De grace especial". Crime, Etat et société en France a la fin du Moyen Age. P., 1991; Eadem.

Grace et execution capitale: les deux visages de la justice royale française a la fin du Moyen Age // BEC. 1995. T. 153. P. 275-290; Eadem. Memoire du crime, memoire des peines. Justice et acculturation penale en France a la fin du Moyen Age // Saint-Denis et la royauté. Etudes offertes a Bernard Guenee. P., 1999. P. 691-710; Eadem. Discipliner la violence dans le royaume de France aux XlVe et XVe siecles: une affaire d'Etat? // Disciplinierung im Alltag des Mittelalters und der Frühen Neuzeit / Hrsg. von G. Jaritz. Wien, 1999. S. 173-204; Krynen J. L'empire du roi. Idees et croyances politiques en France, Xllle-XVe siecles. P., 1993. P. 252-268.

исследованными менее других в современной историографии, а потому именно они и будут интересовать меня прежде всего.

ÿc ÿc

Проблема коммуникации судебной власти со своими подданными особенно остро, как мне представляется, стояла во Франции XIV-XV вв. С одной стороны, создание Парижского парламента (высшей судебной и апелляционной инстанции страны вплоть до второй половины XV в.) способствовало усилению здесь судебного аппарата. С другой стороны, связи центра с провинциями крайне ослабляла Столетняя война, сводившая практически на нет все попытки наладить судопроизводство в разоренных землях. Однако, кроме политических существовали трудности и собственно правового характера.

Вследствие изменений в самой системе судопроизводства и перехода от обвинительной процедуры (accusatio, Божий суд) к инквизиционной (inquisitio, процедура следствия) кардинально изменилась расстановка сил в самом суде: на свет явились те, кого назвали судьями3. Конечно, они существовали и раньше - но лишь как скромные посредники между Богом (высшим и единственным Судьей) и людьми. С переходом к инквизиционной процедуре судьи должны были (или, по крайней мере, надеялись) превратиться в главных действующих лиц любого процесса. Переход от accusatio к inquisitio происходил во Франции весьма болезненно. Многие юристы не принимали новой процедуры, называя ее «глупой» 1. Что уж говорить о рядовых гражданах, привыкших видеть в роли судьи одного лишь Господа. В этой ситуации представителям светской судебной власти было необходимо всеми способами убедить окружающих в своих властных полномочиях, в том, что суд земной - не просто тоже суд, но суд parexellence.

Речь прежде всего шла об уголовном суде, поскольку в нем противостояние судей и обвиняемых имело особое значение. В гражданских процессах обязательным было наличие третьего действующего лица - истца, что, как мы увидим дальше, далеко не всегда соблюдалось в процессах уголовных. Кроме того, уголовные преступления всегда рассматривались средневековым обществом (как и обществом любой другой эпохи) как наиболее опасные. Следовательно, именно эти

3 Основные этапы перехода к новой процедуре кратко изложены в: Chiffoleau J. Dire l'indicible. Remarques sur la cathegorie du nefandum du Xlle au XVe siecle // AESC. 1990. № 2. P. 289-324.

процессы давали судьям возможность утвердиться в своей новой роли гарантов мира и спокойствия.

Чтобы донести эту мысль до подданных, судебная власть использовала самые разные способы. К ним можно отнести, в частности, требование открытости, публичности судебных заседаний, на которых зрители могли сами наблюдать за свершением правосудия2 ; введение института обязательного признания обвиняемого, которое также слышали все

6 и

присутствующие на процессе ; тщательно продуманный ритуал наказания, когда виновность того или иного человека, его социальная опасность подчеркивались не только при помощи визуального ряда (позой, одеждой, действиями и жестами), но и при помощи рече-слуховой

у

фиксации (зачитывания вслух состава преступления и приговора) . От подданных таким образом требовалось лишь согласиться с законностью того или иного принятого решения, того или иного проявления судебного насилия. Достижение этого согласия и стало основной заботой средневековых судей в изменившихся условиях.

it it it

Как отмечает Роже Шартье, авторитет власти в любом обществе зависит от степени доверия, которое испытывают (или не испытывают) окружающие к предлагаемым ею авторепрезентациям3. Вполне естественно потому ожидать, что образ, который судебная власть во Франции XIV-XV вв. предъявляла своим подданным, представлял собой нечто, скорее, желаемое, нежели действительное, а потому в большой степени фиктивное. Причем выстраивание этого образа было

5 Тогоева О.И. Пытка как состязание: преступник и судья перед лицом толпы (Франция,

XIV в.) // Право в средневековом мире / Отв. ред. О.П.Варьяш. СПб., 2001. С 69-76.

6 О введении в средневековых судах обязательного признания см. подборку статей в:

L'Aveu. Antiquité et Moyen Age / Actes de la table-ronde de l'Ecole française de Rome. Rome,

1986.

7 См., например: BeeM. Le spectacle de l'execution dans la France d'Ancien Regime // AESC. 1983. № 4. P. 843-862; Spierenburg P. The Spectacle of Suffering. Executions and the Evolution of Repression from a Preindastrial Metropolis to the European Expirience. Cambridge; London,

1984; Gauvard C. Pendre et dépendre a la fin du Moyen Age: les exigences d'un rituel judiciaire//Histoire de la justice. 1991. №4. P. 5-24; Lapeine. Recueils delà Société Jean Bodin. Bruxelles, 1991; Moeglin J.-M. Harmiscara-Harmschar-Hachee. Le dossier des rituels d'humiliation et de soumission au Moyen Age // Archivium Latinitatis Medii Aevi (Bulletin Du Cange). 1996. № 54. P. 11-65; Idem. Penitence publique et amende honorable au Moyen Age // RH.

1997. № 298. P. 225-269; Jacob

R. Bannissement et rite de la langue tiree au Moyen Age. De lien des lois et de sa rupture // AHSS. 2000. № 5. P. 1039-1079.

связано в первую очередь именно с текстами, с дискурсом, которым

9

власть оперировала и вне которого она просто не могла существовать . Соглашались ли подданные с предлагаемым им образом? Ответить на этот вопрос сложно. И это также связано с особенностями средневековых правовых текстов, слишком редко предоставляющих нам подобную информацию. Наиболее ценны, с этой точки зрения, протоколы конкретных дел, дающие возможность «услышать» голоса не только судей, но и обвиняемых, и свидетелей, «увидеть» их в зале суда. Собственно с попытками французских судей в новых правовых условиях наладить диалог с подданными и была связана их особая забота о составлении и хранении судебных протоколов. Первые робкие попытки их создания относятся к 60-м годам XIII в.4. Однако с течением времени записи становились все более полными и детализированными. Это особенно заметно по регистрам Парижского парламента. Если самые первые уголовные дела, содержащиеся здесь11, занимали всего по

несколько строк, то к концу XIV в. описание почти любого процесса

12

требовало уже нескольких фолио . Предпринимались также попытки обобщения накопленного опыта. От XIV в. до нас дошли две выборки наиболее интересных (с точки зрения авторов этих сборников) дел: «Признания уголовных преступников и приговоры, вынесенные по их делам»13 и «Уголовный регистр Шатле»5.

Как мне представляется, именно «Регистр Шатле» в большей степени, нежели какие-то иные источники, дает возможность понять, что же происходило в стенах средневекового суда; как вели себя люди, попавшие в столь экстремальные условия; как они защищали себя и пытались противостоять судьям; какие стратегии поведения

использовали. Уникальность этого документа на фоне прочих французских судебных регистров эпохи позднего средневековья заставляет остановиться на истории его создания и изучения подробнее.

9 Baker K.M. Inventing the French Revolution: Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century. Cambridge, 1990. P. 5, 9.

10 Guilhiermoz P. De la persistance du caractere oral dans la procedure civile française // NRHDFE. 1889. № 13. P. 21-65.

11 Archives Nationales de la France. Serie X — Parlement de Paris. X 2 — Parlement criminel. X 2a — Registres criminels. X 2a 1-X 2a 5 (1314-1350).

12 X 2a 6-X 2a 9 (1352-1382).

13 Confessions et jugements de criminels au Parlement de Paris (1319-1350) / Ed. par M.Langlois et Y.Lanhers. P., 1971.

«Регистр Шатле» (т.е. сборник дел, рассмотренных в суде королевской тюрьмы Шатле в Париже) был составлен в конце XIV в. секретарем суда по уголовным делам Аломом Кашмаре6. Появление регистра, возможно, ускорили письма Карла VI, направленные 20 мая 1389 г. парижскому прево с приказом арестовывать убийц, воров, фальшивомонетчиков на территории всей страны, независимо от того, под чью юрисдикцию они подпадали, немедленно проводить следствие и выносить приговоры. «Регистр» включил в себя 107 образцово-показательных процессов, на которых приговор был вынесен 124 обвиняемым. Естественно, Кашмаре не описывал все дела, которые были рассмотрены в Шатле в 1389-1392 гг. Его произведение представляет собой авторскую выборку, что обусловливает фрагментарный характер отраженной в нем действительности и в высшей степени индивидуальное ее видение. Предполагается, что «Регистр Шатле» создавался как своего рода учебник по судопроизводству, как образец для подражания, и предназначался для рассылки в королевские суды по всей территории королевства16. Цель, которую преследовал Кашмаре, можно назвать двоякой. Во-первых, в его регистре давалось представление о наиболее опасных для королевской власти и общества типах уголовных преступлений (воровстве, т.н. политических преступлениях, сексуальных преступлениях, избиениях, убийствах, колдовстве) и о методах борьбы с ними. Во-вторых, отдельные судебные казусы были призваны проиллюстрировать силу королевского законодательства в самых различных сферах общественной жизни: в борьбе с проституцией, в прекращении частных вооруженных конфликтов (guerres privees), в

~ ~ 17

восстановлении разоренных войной парижских виноградников, etc .

ÿc ÿc ÿc

Традиция изучения «Регистра Шатле» неразрывно связана с особенностями французской школы истории права, к которой следует отнести и работы некоторых иностранных ученых, в силу своих научных интересов подвергшихся волей или

15 Сведения об авторе «Регистра Шатле» были собраны его издателем А.Дюплес-Ажье (RCh, I, VII-XXIII).

16 О политическом значении регистра см.: Gauvard С. La criminalité parisienne a la fin du Moyen Age: une criminalité ordinaire? // Villes, bonnes villes, cites et capitals. Melanges offerts a

B.Chevalier. Tours, 1989. P. 361- 370; Eadem. La justice penale du roi de France a la fin du Moyen Age // Le penal dans tous ses états. Justice, Etats et sociétés en Europe (XIIe-XXe siecles) / Sous le dir. de X.Rousseaux et R.Levy. Bruxelles, 1997. P. 81-112.

неволей ее сильному влиянию. Она также связана с общими принципами прочтения и использования таких специфических источников по истории средневековья как судебные регистры. Приступая к изучению подобных документов - будь то письма о помиловании (lettres de remission), протоколы заседаний (proces-verbaux) или приговоры (arrets) - первое, что всегда отмечает исследователь, это их серийный характер. К такому восприятию подталкивает сама традиция составления регистров, те функции по кодификации права, которые на них возлагались. Отдельные по сути своей документы понимаются как нечто единое, предполагающее изучение en masse. Таков традиционный подход, бытовавший и до сих пор бытующий среди историков самых разных национальных школ.

Подходя к изучению судебных регистров с точки зрения их «панорамности», исследователь, иногда сам того не замечая, а чаще всего полностью отдавая себе в этом отчет, в состоянии выделить лишь нечто более или менее типичное, повторяющееся - то, что лежит как бы на поверхности. Именно так мы постигаем некоторые особенности процессов над ведьмами18, изворотливость составителей писем о

помиловании19 , роль судей в уголовном процессе20 , общую

21

направленность папского судопроизводства . Подобные макроисследования ни в коем случае нельзя оценивать негативно, они нормальны и закономерны с точки зрения тех задач, которые ставят перед собой их авторы. Более того, их появление можно только

приветствовать, поскольку слишком многие историки права

22

предпочитают не работать с французскими судебными архивами . Число ученых, обращавшихся в своих работах к «Регистру Шатле» весьма велико, однако я остановлюсь лишь на двух из них - Брониславе Геремеке и Клод Товар - поскольку только они сделали этот источник основным для своих исследований.

Б.Геремек, первым, по большому счету, введший «Регистр Шатле» в серьезный научный оборот, использовал его для постороения собственной теории

18 SomanA. Sorcellerie et justice criminelle: le Parlement de Paris (XVIe-XVIIIe siecles). L.,1992.

19 Davis N.Z. Pour sauver sa vie. Les récits de pardon au XVIe siecle. P., 1988; Gauvard C"De grace especial".

20 Bongert Y. Op. cit.

21 Chiffoleau J. Les justices du Pape. Délinquance et criminalité dans la region d'Avignon au XlVe siecle. P., 1984.

«маргинальности»23. Неверно оценивая регистр как серийный источник (а не как авторскую выборку), он сделал упор на его типичности и провел знак равенства между миром преступности и низами общества, между преступником и маргиналом. Столь общая постановка проблемы не позволила Г еремеку выделить такое очевидное направление исследования, как анализ социального происхождения каждого из героев регистра Кашмаре, что могло бы навести его на диаметрально противоположные выводы.

Клод Говар, защитившая диссертацию через 15 лет после выхода в свет «Маргиналов»24, совершенно справедливо критиковала их автора за ошибочную оценку характера «Регистра Шатле». Но в том, что касается социальной истории, она недалеко ушла от своего польского коллеги. Основной упор французская исследовательница сделала на рассмотрении системы судопроизводства и права через понятие «оскорбленного достоинства» (honneur blesse). Она приходила к выводу, что понимание преступления как «оскорбленного достоинства» было характерно абсолютно для всех социальных слоев средневекового общества. Реакции потерпевших, по ее мнению, также мало различались

- так рождалось понимание того, что такое преступление и - шире - вся система правосудия эпохи позднего средневековья. Столь широкое видение исторических процессов неизбежно смещало акцент исследования в сторону общего и, следовательно, типичного: типичных стычек, типичных ссор, ранений, убийств - и, как ответ на них, типичных наказаний с типичным ритуалом, восстанавливающим честь и достоинство потерпевшего.

Важным компонентом исследовательского инструментария обоих ученых являлись математические методы анализа. И Б.Геремек, и К.Г овар обосновывали многие свои выводы количественными данными. В их изображении средневековое общество представало ранжированным на отдельные группки, поделенные по степени отношения (выраженном в количественном и процентном отношении) к событиям, фактам и явлениям, отобранным авторами. Для мыслей и чувств отдельных индивидов в этой стройной и строгой системе оставалось мало места, впрочем, их анализ и не предполагался самой постановкой проблемы.

23 GeremekBr. Les marginaux parisiens aux XlVe et XVe siecles. P., 1976 (reprint 1991).

24 Gauvard C"De grace especial".

Для Б.Геремека и К.Говар индивид представлял собой лишь часть целого: если есть один, следовательно, существуют еще многие - точно такие же. Личность человека описывалась в исследованиях этих авторов только как объект отношений, но не как субъект В таком подходе чувствуется осмысленная на новом уровне исторического знания и на новых типах источников методология «неполной дискурсивности» Мишеля Фуко.

it it it

Для Фуко человек, его тело также всегда были объектны. Это -тело/объект, в терминологии В.Подороги: «Живое тело существует до того момента, пока в действие не вступает объективирующий дискурс, т.е. набор необходимых высказываний, устанавливающих правила

25

ограниченного существования тела» . В своих многочисленных работах Фуко рассматривал разные типы тел/объектов: «тела

психиатризованные, тела любви, подвергшиеся наказанию и заключению, тела послушные, бунтующие, проклятые... »26. Объективирующий эти тела дискурс мог быть самого разного происхождения, но его целью оставалось всегда одно и то же -превращение человеческого тела в машину, «не имеющую собственного



27

языка», полностью находящуюся во власти языка, подавляющего ее .

Наиболее показателен в этом плане небольшой сборник статей М.Фуко и

его последователей, посвященный уголовному процессу начала XIX в.

28

над неким Пьером Ривьером, убившим своих мать, сестру и брата . Для Фуко обвиняемый представлял собой «мифическое чудовище, которое невозможно определить словами, потому что оно чуждо любому утвержденному порядку». Процесс над П.Ривьером, с точки зрения М.Фуко, возможно было описать исключительно с помощью двух взаимосвязанных дискурсов: языка права и языка психиатрии, т.е. в конечном итоге, с позиции власти, но никак не с позиции самого обвиняемого, поскольку тело/объект «не существует» без внешнего ему субъекта/наблюдателя. Личность преступника таким образом полностью исчезала из повествования Фуко, ибо дискурс этого человека, его собственное видение происходящего автором сознательно не рассматривались. Фуко даже не ставил вопрос, зачем судьям

25 Подорога В. Феноменология тела. М., 1995. С. 21.

26 Там же. С. 23.

27 Там же. С. 22.

28 Moi, Pierre Riviere, ayant egorge ma mere, ma soeur et mon frere. Un cas de parricide au XIXe siecle, édité et presente par M.Foucault // Collection "Archives". № 49. P., 1973.

понадобилась объяснительная записка Ривьера о мотивах совершенного им преступления. Фуко и его коллеги поясняли свою позицию тем, что подобный анализ мог бы считаться «насилием» над текстом. Но, сбрасывая со счетов главное действующее лицо процесса, не учитывая особенности его мировосприятия, они совершали еще большее насилие -насилие над исторической действительностью.

От подобной оценки судебного процесса, когда дискурс обвиняемого включается в дискурс обвинителя и, тем самым, уничтожается, предостерегал в свое время Ролан Барт. В эссе с характерным названием «Доминиси, или Торжество литературы» он обращался к проблеме несводимости двух дискурсов к единому знаменателю: «Чтобы

перенестись в мир обвиняемого, Юстиция пользуется особым опосредующим мифом, имеющим широкое хождение в официальном обиходе, - мифом о прозрачности и всеобщности языка... И такой «общечеловеческий» язык безупречно сопрягается с психологией господ; она позволяет ему всякий раз рассматривать другого человека как объект, одновременно описывая его и осуждая. Это психология прилагательных, которая умеет лишь присваивать своим жертвам определения и не может помыслить себе поступок, не подогнав его под ту или иную категорию виновности. Категории эти -...хвастливость, вспыльчивость, эгоизм, хитрость, распутство, жестокость; любой человек существует лишь в ряду «характеров», отличающих его как члена общества... Такая утилитарная психология выносит за скобки все состояния, переживаемые сознанием, и притязает при этом объяснять поступки человека некоторой исходной данностью его внутреннего мира; она постулирует «душу» -судит человека как «сознание», но прежде ничтоже сумняшеся описывает его как объект»29.

Идея мышления как речи, когда знаковым материалом психики по существу является слово - внутренняя речь, не раз возникала в истории как оправдание и обоснование духовных функций власти7. В средневековом суде этот принцип также получил свое развитие. Признание обвиняемого было потому так важно для судей, что иной вне-словесной реальности они себе не представляли. Их в меньшей степени заботило (если заботило вообще), лжет ли обвиняемый, оговаривает ли он себя, не в силах терпеть боль от пыток, поскольку этот подход требовал учета

29 Барт Р. Доминиси, или Торжество литературы // Барт Р. Мифологии. М., 1996. С. 94-97, здесь С. 96.

каких-то дополнительных неизвестных, вне-словесных факторов: мыслей, чувств, поступков - самой человеческой личности.

Вслед за средневековыми судьями Мишель Фуко также отказывал обвиняемому в собственном языке. По тому же пути пошли и исследователи «Регистра Шатле». Б.Геремек и К.Говар выстроили на его основании грандиозные социальные теории, но конкретные человеческие судьбы не интересовали их вовсе. Если историк, следующий принципам микроанализа, задумывается обычно о «проблеме описания сложных и широко масштабных социальных систем, не упуская при этом из виду социальный масштаб отдельной личности, а следовательно людей и жизненных ситуаций»31, то в работах Г еремека и Г овар (и многих других историков, связанных с французской школой истории права) вторая часть поставленной проблемы не рассматривалась.

it it it

Характерно, что с критикой такого понимания судебного источника, особенностей и возможностей его языка первым, возможно, выступил не французский, а итальянский историк - Карло Гинзбург. Именно он отметил главную особенность исследований М.Фуко, которого прежде всего интересовали «гонение и его причины - сами гонимые много

32

меньше» . Во введении к работе «Сыр и черви» Гинзбург сформулировал принципиально новое видение проблемы, исходя из признания разного характера дискурсов обвиняемого и обвинителя: «Между вопросами обвинителей и ответами обвиняемых все время наблюдалась какая-то нестыковка, которую никак нельзя было объяснить ни обстоятельствами дознания, ни даже пыткой: и именно через эту трещину открывался подход к глубинному слою ничем не

~ 33

потревоженных народных веровании» .

В этих «нестыковках» или «выпадениях» из официально принятого дискурса и следует, как мне представляется, искать выражение единичной личности, особенности ее мировосприятия. Именно этот «зазор» между двумя типами дискурса позволяет сделать реальностью анализ переживаний, внутренних мотиваций и представлений средневековых преступников. Сложность подобного исследования заключается лишь в том, чтобы этот «зазор», безусловно

31 Леви Дж. К вопросу о микроистории // Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996.С. 167-190, здесь С. 169.

32 Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М., 2000. С. 37.

присутствующий в устной речи, остался заметным, прочитываемым в письменном тексте, который является вторичным по отношению к речи источником. Анализируя судебный документ, чаще всего мы сталкиваемся с ситуацией, которую Жак Деррида описывает как насилие письма над речью.

Естественно, что в такой ситуации важнейшим фактором, позволяющим в принципе поставить проблему изучения внутренних переживаний человека в суде, является источник. Не всякий судебный регистр, будучи изначально формализированным документом, позволяет провести подобное исследование. Не всякий регистр, составленный клерком, сохраняет в записи хотя бы следы индивидуальности того или иного обвиняемого, особенности его речи, последовательность высказанных мыслей - то есть следы некоей «субъективности», которая сознательно подавлялась в суде.

Если понимать под микроисторией изучение отдельного индивида, исследование «пределов свободы каждого человека в условиях несовпадений, противоречий и зазоров в господствующих нормативных системах»34, то «Регистр Шатле» способен дать поистине уникальный материал. Замысел автора, как представляется, не сводился лишь к констатации нормы, то есть того, как должен развиваться процесс в соответствии с устоявшимися правилами. Создавая образцовый регистр, Кашмаре одновременно стремился предупредить все возможные нестандартные ситуации, возникающие в зале суда. Исключительность того или иного процесса могла проявляться и в составе преступления, и в особенностях процедуры и наказания. Но весьма важен и тот факт, что в ряде случаев Кашмаре связывал нестандартность ситуации с поведением и речью обвиняемых в суде.

Эта особенность позиции Алома Кашмаре предоставляет исследователю возможность проникновения во внутренний мир средневекового преступника, изучения его собственного видения тюрьмы и суда, его представлений об одиночестве, о физической и душевной боли, о теле и душе и о возможностях спасения. Не отказываясь от попытки представить себе всю полноту картины - мир средневековой преступности - мы можем подойти к решению этой задачи с позиций малого масштаба исследования - через рассмотрение отдельной личности,

ЪАЛеви Дж, Ук. соч. С. 168.

ее индивидуального мировосприятия, ее мыслей и чувств, системы ценностей и особенностей поведения.

Конечно, такое исследование должно учитывать массу привходящих факторов: фрагментарность отраженных в признаниях заключенных мыслей и чувств, условия получения этих признаний (в частности, фактор пытки), вторичный характер их записи. Тем не менее, экстремальность ситуации, в которой находились герои Кашмаре, ощущаемая ими близость смерти в какой-то мере даже облегчает поставленную задачу: мы в праве ожидать, что в последние минуты

жизни человек вспоминал лишь то, что было по-настоящему значимо для него.

ÿc ÿc

Особенностям поведения и речи обвиняемых в зале суда, их отношению к власти и к праву будет посвящена первая часть данной книги. Однако специфичность такого источника, как «Регистр Шатле» и - шире -судебных протоколов, способных донести до нас голоса обеих противоборствующих сторон, позволяет продолжить исследование.

Во второй части книги будет предпринята попытка анализа самих уголовных регистров - не только их содержательной стороны, но и особенностей построения и стиля отдельных документов, использования их авторами определенной правовой лексики и формуляра. Как в этих конкретных делах - еще на уровне текста, письменной речи -отражалось желание средневековых судей быть главными на процессе, обладать властью над обвиняемым, олицетворять эту власть, утверждать свои полномочия и демонстрировать их окружающим -таковы вопросы, на которые я попытаюсь здесь ответить.

Наконец, в третьей части книги речь пойдет о судебном ритуале - как об одном из языков средневекового правосудия, одном из самых верных способов коммуникации власти с ее подданными. В мою задачу, однако, не входило изучение всей системы судопроизводства с точки зрения ее ритуализированности. В последнее время появляется все больше работ,

35

посвященных данной проблематике . В связи с этим мое внимание привлекли всего два ритуала, менее историографии. С достаточно резкой критикой самой возможности существования ритуалов в средневековом обществе выступил французский историк Филипп Бюк: Вис P. The Dangers of Ritual. Between Early Medieval Texts and Social Scientific Theory. Princeton, 2001. Подробный анализ его позиции содержится в: Koziol G. The Dangers of Polemic: Is Ritual Still an Interesting Topic of Historical Study? // Early Medieval Europe. 2002. T. 4. P. 367-388; Walsham A. Review Article: The Dangers of Ritual // Past and Present. 2003. № 180. P. 277-287; Le Jan R. (рец.) Buc P. The Dangers of Ritual. Between Early Medieval Texts and Social Scientific Theory // AHSS. 2003. № 6. P. 1378-1380.

всего исследованные в литературе, но дающие при этом весьма специфическое представление о средневековой судебной власти. Являющие собой, скорее, исключения из правил - ситуации, которые будут находиться в центре моего внимания прежде всего.

it it it

Эта книга представляет собой итог моих теперь уже почти 15-летних

36

исследований . История средневекового права и правосознания заинтересовала меня еще в студенческие годы и не отпускает до сих пор. Первые варианты многих глав публиковались мною ранее, однако для нынешнего издания все они были существенно переделаны, если не переписаны заново8. Далеко не всегда они давались мне легко, но я всегда знала, что могу рассчитывать на помощь и дружескую поддержку тех, кто был рядом.

К сожалению, я не сумею перечислить здесь всех своих российских и иностранных коллег, кто принимал участие в обсуждении отдельных частей книги, помогал советом или участием. Прежде всего я бы хотела назвать своих учителей -Нину Александровну Хачатурян, профессора МГУ им. М.В.Ломоносова, которой я обязана «подсказанной» много лет назад темой исследований, а также Клод Г овар, профессора университета Париж-1-Пантеон-Сорбонна, научившую меня работать с судебными архивами.

Юрий Львович Бессмертный, с которым мне посчастливилось работать в Институте всеобщей истории РАН, не был в строгом смысле слова моим научным руководителем, но именно он первым привлек мое внимание к «маленьким человечкам», к их личным проблемам, к их мыслям и чувствам, из которых в конце концов и складывается нечто более общее. Он научил меня видеть то, что лежит отнюдь не на поверхности, задавать такие вопросы, на которые - вроде бы - нет ответа, а потому я с гордостью могу назвать его своим учителем.

Я глубоко признательна коллегам, принявшим участие в обсуждении рукописи: П.Ш.Габдрахманову, И.Н.Данилевскому, О.В.Дмитриевой, А.А.Котоминой, О.Е.Кошелевой, Ю.П.Крыловой, С.И.Лучицкой, П.Ю.Уварову, С.К.Цатуровой. Особая благодарность - Михаилу Анатольевичу Бойцову, ставшему не только первым читателем, но и настоящим научным редактором и самым строгим критиком моей книги.

Безусловно, исследование по истории западноевропейского средневековья не могло быть написано без консультаций с моими иностранными коллегами. Благодаря поддержке парижского Дома наук о человеке и его руководителя Мориса Эмара, мне удалось не только поработать в 2000-2001 гг. во французских архивах и библиотеках, но встретиться и обсудить интересовавшие меня вопросы с Франсуазой Мишо-Фрежавиль и Оливье Бузи из Центра Жанны д'Арк в Орлеане, с Бернадетт Озари и Жаном-Мари Карбассом из Центра юридических исследований при Национальном Архиве Франции, с Андре Воше из Французской школы в Риме.

Я искренне благодарна сотрудникам и администрации Института истории общества им. Макса Планка (Гёттинген, Германия) и прежде всего Отто Герхарду Эксле, бывшему на протяжении 17 лет его директором, за исключительные условия, созданные ими для научных исследований. Их гостеприимством и постоянной поддержкой я пользовалась в 2003-2005 гг. Именно здесь, в январе 2005 г. работа над рукописью была закончена.

Наконец, я не могу не сказать, сколь многим я обязана своим родителям, мужу и дочери. Без их внимания и любви эта книга никогда не была бы написана.

Глава 1

В ожидании смерти (Молчание и речь средневековых преступников в суде)

24 марта 1391 г. Жирар де Сансер, человек без определенных занятий, любовался вереницей повозок, проезжавшей по улицам Парижа. Повозки принадлежали королеве, мадам де Турэн и мадемуазель д'Аркур. Жирар, увязавшийся за кортежем, показался королевским слугам весьма подозрительным типом. Они попытались его прогнать, но он не уходил. Тогда они применили силу, призвав на помощь сержанта квартала, чтобы тот арестовал наглеца. «Увидев это, [ Жирар] громко закричал, [ прося] во имя Бога не сажать его в Шатле, ибо если он там окажется, он умрет»} Предчувствия несчастного оправдались: обвиненный в воровстве и признавший под пыткой свою вину, он был повешен на следующий же день.

it it it

Дело Жирара де Сансера (как и 123 подобных ему) дошло до нас, благодаря единственному сохранившемуся уголовному регистру королевской тюрьмы Шатле, составленному секретарем суда Аломом Кашмаре в 1389-1392 гг. О характере этого регистра и о причинах, подтолкнувших Кашмаре к его созданию, я уже упоминала выше. Говоря коротко, RCh должен был стать образцовым регистром, своеобразным учебником по уголовному судопроизводству конца XIV в. Однако, замысел автора не сводился лишь к констатации нормы, т.е. того, как должен был развиваться уголовный процесс в соответствии с устоявшимися правилами. Создавая образцовый регистр, Кашмаре одновременно стремился предупредить все возможные нестандартные ситуации, возникающие в зале суда. Исключительность того или иного процесса могла проявляться и в составе преступления, и в особенностях процедуры и наказания. Однако, для нас важнее всего тот факт, что через анализ таких ситуаций удается хоть отчасти раскрыть внутренний мир подсудимых, поскольку в ряде случаев Алом Кашмаре определенно связывал нестандартность того или иного процесса с поведением и речью обвиняемых в суде.

1 RCh, II, 457: "... en ce faisant, avoit crie a haulte voix que pour Dieu il ne feust pas mene prisonnier ou Chastelet, et que s 'ily estoit menez, il seroit mort" (здесь и далее курсив мой - О. Т.).

У нас может возникнуть закономерный вопрос: а как, собственно, определить норму и отклонение в поведении преступника в средневековом суде? Думается, что в какой-то степени сама процедура «подсказывала» обвиняемым правила «примерного» поведения. Одним из них и, пожалуй, самым главным было признание своей вины: добровольно ли, после одной, двух или трех пыток. Даже отсутствие признания в конечном итоге не смущало судей, внося в монотонный процесс судопроизводства некоторое разнообразие и не выходя при этом за пределы нормы. Где граница между этим «нормальным», нормированным поведением основной массы обвиняемых и «ненормальными», с точки зрения судей, вызывающими стратегиями поведения отдельных индивидов - вот вопрос, интересовавший Кашмаре и интересующий нас в не меньшей степени, чем тонкости судопроизводства. Как мне представляется, такое выявление спектра возможностей индивида в данной сфере важно, в первую очередь, потому, что наши знания о суде и правосознании эпохи позднего средневековья и по сей день остаются весьма ограниченными и отличаются в большой степени стереотипностью суждений. Эти последние сводятся в целом либо к домыслам о тотальной жестокости средневекового суда (ведь в нем применялись пытки!), либо к традиционным работам, направленным на выявление типичного - то есть той самой нормы, от которой в любую эпоху случаются отклонения, не в последнюю очередь связанные с личностью того или иного конкретного человека, с его жизненными принципами, чувствами, эмоциями и сиюминутными настроениями.



Другой «подсказкой» при выявлении нестандартной ситуации, безусловно, служит сама манера записи дел в регистре. Основным принципом отбора казусов здесь, как мне представляется, становилось личное впечатление автора, его удивление или даже возмущение при рассмотрении того или иного случая. У нас есть редкая возможность сравнить RCh с близкой ему по типу выборкой дел, рассмотренных в Парижском парламенте в 1319-1350 гг. Парламентский регистр являл собой первую попытку систематизации практических знаний об инквизиционной процедуре (процедуре следствия), основанную на реальных прецедентах. Его авторы - Этьен де Гиен и Жеффруа де Маликорн - назвали свое творение «Признания уголовных преступников и приговоры, вынесенные по их делам», подчеркнув таким образом важность института признания (confession) в новой процедуре . Однако именно в записи показаний обвиняемых кроется существенное различие между парламентской выборкой и регистром Кашмаре.

С первой половины XIV в. инквизиционная процедура (inquisitio) была официально принята в королевских судах Франции. Основным ее отличием стало расширение полномочий судей. Если раньше уголовный процесс мог возбудить только истец, то теперь эту функцию часто выполнял сам судья при наличии определенных «подозрений» (sospecons) в отношении того или иного человека. В ситуации, когда прямое обвинение отсутствовало и/или не существовало свидетелей преступления, основной формой доказательства вины становилось признание обвиняемого, без которого не могло быть вынесено

соответствующее решение. Если преступление заслуживало смертной

з

казни, к подозреваемому могли применить пытки .

Признание рассматривалось судьями как выражение «полной», «истинной» правды ( la plein, la vrai vérité). Признание собственной вины

- единственное, что интересовало их во всем сказанном преступником. Как представляется, ключевым здесь может стать понятие «экзистенциальной речи», предложенное Эвой Эстерберг и позволяющее хоть отчасти раскрыть самосознание человека: «...[экзистенциальная речь] полна смысла и имеет последствия... Люди отождествляют себя с тем, что они говорят, и отождествляются со своей речью. Сказанное слово не возьмешь назад, от него не откажешься, его не смягчишь. В экзистенциальной речи люди ставят на карту всю свою будущность и могут буквально погубить ее простой шуткой, сказанной не к месту. Сказанному придается особое значение. В экзистенциальной речи люди проявляют свою сущность и становятся такими, каковы они есть»9.

С точки зрения средневековых судей именно признание могло считаться проявлением экзистенциальной речи. Так обстоит дело с регистром Парижского парламента. Запись дел строилась здесь по принципу «вопрос - ответ» и отличалась лаконичностью, позволяющей получить, к сожалению, лишь минимум

3 Формальные правила ведения инквизиционного процесса см.: Тогоева О.И. Правила «справедливой» пытки в уголовном суде Франции XIV в. // Вестник МГУ. Серия 8. История.

1998. № 3. С. 104-117.

информации о составе преступления и типе наказания. Иначе - в RCh, где основное внимание было отдано пространным повествованиям обвиняемых, которые занимают не одну страницу и часто содержат сведения, ни по форме, ни по содержанию не относящиеся к признанию как таковому. В рукописи регистра, состоящей из 284 листов in folio10, в каждом деле присутствуют дословные повторы (часто неоднократные) признаний, исключенные за ненадобностью при издании.

Отличие регистра Кашмаре таким образом заключается именно в том, что он признавал экзистенциальным, то есть заслуживающим внимания, все, о чем говорили преступники в суде. Конечно, для него, как для представителя судебной власти, признание имело свое, сугубо правовое, значение. Но нестандартное поведение преступника в тюрьме он пытался осмыслить через его речь, справедливо полагая, что в экстремальной ситуации, в последние, возможно, минуты жизни, тот будет говорить только о том, что по-настоящему имеет для него значение и что составляет его сущность.

Не отказываясь от попытки представить себе всю полноту картины -мир средневековой преступности - мы, учитывая особенности составления RCh, можем подойти к решению этой задачи с позиций микроанализа - через рассмотрение отдельной личности. Естественно, размышления и возможные выводы, основанные на материале RCh, ни в коем случае не распространяются на общество конца XIV в. в целом или на тех людей, кто оказался втянутыми в судебный процесс в качестве субъекта права (как истцы, свидетели или любопытные зрители). В данном случае меня будут занимать переживания и стратегии поведения лишь тех, кто принадлежал к миру преступников. Но с чьей точки зрения они были преступниками?

it it it

Проблема социальных различий представляется мне одной из наиболее интересных, однако, трудно решаемых на материале RCh. Сложность состоит в том, что для судей Шатле понятие «преступник» раз и навсегда определяло место индивида в социальной иерархии: он был «ненужен обществу» (inutile au monde).

Принимая во внимание происхождение человека (будь то шевалье, крестьянин или городской ремесленник), судьи при рассмотрении его дела исходили только из факта его преступной деятельности. Важно однако помнить о том, принадлежал ли тот или иной обвиняемый к преступникам-рецидивистам или же совершил единственное преступление, оставаясь в остальном «нормальным» членом общества. Такая социальная градация присутствует в RCh и имеет особое значение при рассмотрении вопросов, связанных с поведением и переживаниями человека в суде.

Не менее важно при анализе социального состава преступного сообщества учитывать политическую ситуацию, сложившуюся во Франции в конце 80-х гг. XIV в. После возобновления Карлом V военных действий в 1369 г. многие территории оказались освобождены от господства англичан, которые к концу 70-х гг. владели лишь Бордо и частью Гаскони. Перемирие, подписанное в Брюгге в 1375 г., ознаменовало начало 40-летнего периода относительного покоя и стабильности: воюющие стороны получили возможность перевести дух и заняться внутренними проблемами. Однако временное прекращение военных действий имело и другое последствие: сильный отток людей из армии - людей вооруженных, привыкших к острым ощущениям войны, к опасности и близости смерти, привыкших убивать и жить грабежом. Им нечем было занять себя: мирное ремесло за многие годы

непрекращающихся сражений было забыто, дома разрушены, семьи утрачены. Кроме того, с начала XIV в. сменилось не одно поколение тех, кто вообще не знал и не представлял себе иной, не-военной реальности. Привычный для них образ жизни становился полностью неприемлемым в мирное время. Приспосабливаться они не хотели или не умели, а потому единственным возможным способом существования и выживания для этих бывших служак становилось создание воровских банд, грабеж и разбой на дорогах и в крупных городах (прежде всего в Париже), где проще было затеряться в толпе, не вызывая лишних подозрений. Пестрый социальный состав героев Кашмаре, судьбы многих обвиняемых, чьи процессы описаны в RCh, - лучшее свидетельство перемен во французском обществе конца XIV в., связанных с новой политической ситуацией в стране.

Несколько слов нужно сказать и об основном месте действия - о королевской тюрьме Шатле, находившейся в непосредственном ведении парижского прево. Судя по ордонансам, в конце XIV в. Шатле была

переполнена до такой степени, что тюремщики не знали, куда помещать

6

новых заключенных .

При этом тюремное заключение было платным. Так, только за само помещение в тюрьму обвиняемый должен был заплатить определенную сумму, согласно своему социальному статусу: граф - 10 ливров, шевалье

- 20 парижских су, экюйе - 12 денье, еврей - 2 су, а «все прочие» - 8 денье. Дополнительно оплачивалась еда и постель. «Прокат» кровати стоил в Шатле в 1425 г. 4 денье. Если заключенный приносил кровать с собой, то платил только за место (2 денье). Такой привилегией пользовались наиболее высокопоставленные преступники, помещавшиеся обычно в соответствующих их социальному статусу отделениях тюрьмы -"Cheynes", "Beauvoir", "Gloriette", "La Mote", "La Falle". На своих кроватях они спали в гордом одиночестве. Что касается прочих, то ордонанс запрещал тюремщикам помещать на одну койку больше 2-3 человек (в помещениях "Boucherie", "Griesche"). Заключенный в "Beauvais" спал на соломе за 2 денье, а в "Puis", "Gourdaine", "Berfueil"

у

и "Fosse" платил 1 денье (видимо, за голый пол) .

Социальное неравенство проявлялось и в питании. По закону преступникам полагались лишь хлеб и вода, но «благородный человек» имел право на двойную порцию, а по особому разрешению прево - на помощь семьи и друзей. В самом выгодном положении находились те, кто был посажен в тюрьму за долги, - их содержали кредиторы. Приятное разнообразие в меню вносили лишь пожертвования частных лиц, церковных учреждений и ремесленных корпораций. Они состояли обычно из хлеба, вина и мяса, но происходили только по праздникам11.

Мужчины и женщины содержались в тюрьме раздельно. То же правило пытались ввести и в отношении подельников, однако, из-за большой скученности,

7 Ord. Т. 13. Р. 101-102 (1425). См. также: d'Ableiges J. Grand coutumier de France / Ed. par E.Laboulaye et R.Dareste. P., 1868. P. 184: "... le clerc du geollier aura de chascun prisonnier 4 deniers et pour chascun rabat 2 deniers".

это не всегда удавалось. Тюремщикам запрещались любые физические и моральные издевательства над заключенными, тем более, что особо опасные преступники находились в карцере (cachot) или «каменном мешке» (oubliette) или бывали закованы в цепи (за которые сами же и платили)12. (Ил. 1)

Все источники, содержащие сведения о средневековых тюрьмах, отличает одна любопытная особенность. Мы никогда не встретим в них описания внутреннего строения тюрьмы. Даже авторы ордонансов в своем стремлении создать тип образцового учреждения не останавливались на этом вопросе, сразу же переводя повествование в риторический пласт: «... [тюрьма должна быть] приличной и

соответствующим образом устроенной, чтобы человек без угрозы для жизни и здоровья мог [там] находиться и претерпевать тюремное исправление»13.

Такое описание тюрьмы роднит его с изображением подземелья в готическом романе: неспособность описать внутренность помещения «отражает зависимость дискурсивного от видимого... Стандартные описания обычно ограничиваются топосами страха и отчаяния»14.

'k'k'k

Именно эту особенность мы наблюдаем прежде всего и в речи средневековых преступников. Восприятие тюрьмы, связанное с топосами «судьбы» и «смерти», наиболее типично для преступников-рецидивистов, знакомых с тюремным заключением не понаслышке. Характерным примером являются показания банды парижских воров под предводительством Жана Ле Брюна, арестованной в сентябре 1389 г. Каждый из них, представ перед прево и его помощниками, объявил себя клириком и потребовал передачи дела в церковный суд, ссылаясь на наличие тонзуры (о причинах такого поведения я скажу ниже). Когда же выяснилось, что все тонзуры фальшивые, их обладатели дали практически одинаковые показания. Так, Жан ла Гро признал, что, по совету товарищей, сделал себе тонзуру, «чтобы избежать ареста и наказания в светском суде и чтобы продлить себе жизнь»15. Жан Руссо уточнил, что «если бы он был

9 Наиболее полный материал о положении заключенных собран в статьях: Batiffol L. Le Chatelet de Paris vers 1400 // RH. 1896. № 61. P. 225-264; 1896. № 62. P. 225-235; 1897. № 63. P. 42-55, 266-283; Porteau-Bitker A. L'emprisonnement dans le droit laique au Moyen Age // RHDFE. 1968. № 46. P. 211-245,389-428.

случайно схвачен, он бы пропал»13. А Жан де Сен-Омер, поясняя свое желание оказаться не перед светским судом, а в тюрьме парижского официала, заявил, что там «никто еще не умер»14.

Члены банды Ле Брюна по своему опыту или по опыту своих «компаньонов» хорошо знали, что представляет собой тюрьма. Избежать заключения значило для них изменить судьбу, обмануть смерть. Вспомним испуганные крики Жирара де Сансера: для него тюрьма также напрямую была связана с ожиданием смерти, тем более, что и он уже побывал в свое время в заключении.

Однако, важно заметить, что отношение преступников-рецидивистов к судебной системе формировалось задолго до того, как они попадали в руки правосудия. Например, Жан Руссо позаботился о своей тонзуре за 7 лет, а Жан де Сен-Омер - за 5 лет до ареста. Такая предусмотрительность, безусловно, являлась одной из составляющих их «профессионализма». Другое дело - реакция «обычного» человека на свой арест или на нахождение в тюрьме.

4 января 1389 г. был арестован Флоран де Сен-Ло, бондарь. Его схватили в булочной, когда он срезал аграф с пояса посетителя. Прево приказал посадить его в тюрьму, в одиночную камеру (tout seul). А на следующий день тюремщик доложил своему начальству, что они с обвиняемым «много о чем говорили, и упомянутый заключенный признался, что у него в Компьене осталась невеста по имени Маргарита и как бы он хотел, как он молит Бога, чтобы она узнала о том положении, в котором он теперь находится, и позаботилась бы о его освобождении...»

15

Перед нами - несколько иное восприятие тюрьмы, нежели у преступников-профессионалов. Обращает на себя внимание тема одиночества, возможно, спровоцированная помещением обвиняемого в одиночную камеру, но связанная прежде всего с отрывом от близких - в данном случае, от невесты.

Однако, в RCh мы не встречаем других примеров, где восприятие тюрьмы было бы напрямую связано с топосом разорванных социальных связей и переживалось бы так остро. Преступник-профессионал был одиночкой, он,

13 RCh, I, 80: que se d'aucune aventure il estoit prins par la justice laye, qu 'il seroitperdus".

14 RCh, I, 90: qu'il ne moroit nul prisonnier en la cour dudit official".

15 RCh, 1,204: "de plusieurs choses ilz orent parle ensamble, ledit prisonnier leur cogneut et confessa que en ville de Compiengne il avoit une sienne amie nommee Marguerite, laquelle il avoit fiancee, et qu'ilpleust a Dieu que ellepeust savor l 'estât en quoy il estoit afin que ellepourveist sur la

délivrance dudit prisonnier... ".

возможно, в меньшей степени страдал от разлуки с близкими, родными людьми. В его окружение входили такие же, как он сам «бродяги и разбойники», нищие и проститутки. «Товарищество» (companie), которое создавали, к примеру, воры, не являлось дружеским союзом. По определению самих же «компаньонов», это было деловое соглашение, ограниченное во времени, и с конкретными целями16. Оказавшись в тюрьме, бывшие «дружки» не то что не поддерживали друг друга морально, но валили друг на друга всю вину, спасая собственную шкуру. Именно так вели себя члены банды Ле Брюна: каждый из них боролся только за себя. Вот, например, как характеризовал сам Ле Брюн одного из своих прежних сообщников: «... [этот Фонтен] - человек дурной жизни и репутации, бродяга и шулер, посещающий ярмарки и рынки,

17

его никто не видел работающим...» . Судьям оставалось лишь воспользоваться ситуацией: «И потому, что этот заключенный (Ле Брюн) обвинил многих других, ... было решено отложить его казнь, чтобы он помог их изобличить ...»18.

В этой связи особо интересно восприятие образа «клирика», который использовали для маскировки профессиональные воры. У настоящего клирика, по мнению средневековых судей, не могло иметься семьи, он обязан был быть одиночкой, иначе, как «двоеженец» (bigasme), он становился преступником. Похоже, того же мнения придерживались и сами обвиняемые. В частности, упоминавшийся выше Жан Руссо замечал по поводу одного своего «коллеги»: «Этот Жервез вовсе не клирик, ведь он женился на проститутке...»19.

Преступнику-одиночке, не обремененному семьей, проще было пережить тюремное заключение и суд, ибо мысли о родных лишь увеличивали душевные муки человека. Часто именно из-за близких он шел на совершение преступления. Вспомним Флорана де Сен-Ло: он

рассказывал судьям, что время от времени Маргарита (его невеста) спрашивала его, когда же состоится их свадьба, «но он всегда ей отвечал, чтобы она подождала, пока они станут немного богаче...» 16.

16 Подробнее о мире средневековых профессиональных воров см.: Тогоева О.И. «Ремесло воровства» (несколько штрихов к портрету средневекового преступника) // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М., 1999. Т. 2. С. 319-325.

17 RCh, I, 102-103: "...homme de mauvaise vie et renommee, houllier, homme vacabond, joueur de foulx dez, frequentant foires et marchez, et lequel il ne virent oncques fere aucun labour ne gaigner a aucune chose fere".

18 RCh, I, 68: "... et pour ce que ycellui prisonnier avoit accusez plusieurs personnes... ordone que,pour ayder a convaincreyceubcprisonniers, l’en sursserroit de fere execucion".

19 RCh, I, 83: ".... lequel Gervaise n'est point clerc, parce qu'il a espouse une fille de peche qui est putain publique".

Еще показательнее дело Этьена Жоссона, арестованного 10 мая 1392 г. за подделку печатей и подписей двух королевских нотариусов - только так он смог раздобыть некоторую сумму денег, чтобы обеспечить свое многочисленное семейство: «И сказал, что сделал это из-за бедности и необходимости содержать себя, свою жену, детей и дом... » 21. Этьен, в отличие от Флорана, не говорил вслух о чувстве одиночества, однако страх за будущее семьи в отсутствие кормильца в его словах, безусловно, присутствовал.

Попадая в тюрьму средневековый человек испытывал чувство страха, но выразить его словами способны были единицы, причем выразить по-разному, используя топосы «судьбы», «смерти», «одиночества», «отрыва от близких». Основная же масса заключенных, чьи процессы описаны Кашмаре, в суде подавленно молчала, раз и навсегда смирившись с собственной участью, не помышляя о каком-либо сопротивлении. Да и мог ли средневековый преступник повлиять на судебный процесс, изменить свою судьбу? Иными словами - каковы были стратегии поведения тех людей, кто все же отваживался постоять за себя?

ÿc ÿc

Здесь снова придется начать с противопоставления преступников-профессионалов и людей более или менее случайных.

Мне представляется плодотворным, опираясь на современные исследования феномена телесности в культуре, именовать стратегии поведения, свойственные средневековым преступникам-профессионалам, системой «двойников». В человеческом обществе, как и в природе, существует закон чистого перевоплощения, определенная склонность выдавать себя за кого-то другого. В каком-то смысле этот закон указывает путь обретения собственной идентичности через другого. В подобной ситуации «существо необыкновенным образом раскалывается на себя самого и его видимость..., существо выдает из себя или получает от другого что-то подобное маске, двойнику, обертке, скинутой с себя шкуре...»17.

Образ, в котором человек представал перед судьями, часто являлся именно маской Другого, с помощью которой преступник рассчитывал спасти свое

21 RCh, II, 488: "... pour la povrete et neccessite qu'il a pour soustenir l'estat de lui, de sa femme, enfans et mesnage".

собственное «Я», скрыв его за неподлинным, фальшивым, придуманным. Причем выбранное для достижения этой цели средство иногда оказывалось одновременно и «объектом желания» (термин М.Ямпольского).

Уже упоминавшаяся выше уловка с фальшивой тонзурой должна была, по замыслу ее владельца, превратить его в клирика. Превращение в «клирика», с точки зрения уголовника, спасало его от преследований светского суда, а, следовательно, от смерти, поскольку суд церковный в качестве высшей меры наказания для лиц духовного звания использовал не смертную казнь, а пожизненное заключение на хлебе и воде. Точно так же исключались пытки и связанные с ними страдания. Впрочем, такая стратегия судьям была прекрасно известна: даже в выборке Кашмаре упоминается 15 случаев маскировки под клирика. Еще более показательно замечание Кашмаре, сделанное по поводу очередного аналогичного казуса: «[Господин прево] доложил вопрос [о таких клириках] на большом королевском совете господам из парламента, и те постановили, что все люди, которые будут называться клириками, для которых будет определен срок доказать подлинность тонзуры и которые не будут уметь читать или не будут знать ни одной буквы, по истечении этого срока, будут посланы на пытку, чтобы узнать от них правду о том, являются ли они клириками и получили ли они тонзуру по закону...»18.

Вместе с тем, идентификация себя с клириком не была, как представляется, случайной для средневекового преступника. Возможно, она имела значение, выходящее за рамки простой мимикрии: выше я уже делала предположение о том, насколько привлекательным мог казаться для подобных людей образ одиночки, каким в их представлении был настоящий клирик.

Не менее желанным был и образ «достойного человека» (homme honnete), связанный в первую очередь с хорошей, дорогой одеждой. Отношение судей к обвиняемому прежде всего зависело от его внешнего вида. Кашмаре подтверждает это на примере некоего Перрина Алуэ, плотника, арестованного 23 января 1390 г. за кражу из аббатства Нотр-Дам в Суассоне серебряных и позолоченных сосудов.

Алуэ не стал отрицать своей вины: казначей аббатства задолжал ему за работу, тогда как Перрин испытывал нужду в деньгах. Разгневанный таким отношением к себе, «по наущению Дьявола» (par temptation de l’ennemi), он совершил кражу. Несмотря на признание Алуэ, судьи посчитали его «достойным человеком, не нуждающимся в деньгах, поскольку он хорошо и достойно одет...»19 , что позволило им не применять к нему пыток.

Обратная ситуация отражена в деле Симона Лорпина, арестованного 9 августа 1391 г. по подозрению в краже одежды: двух рубашек, шерстяной ткани и куртки. Симон, естественно, отрицал свою вину. Однако судьи были иного мнения: учитывая показания свидетелей, которые видели Симона накануне предполагаемой кражи «в одном

25

рванье» , а также то, «что куртка ему не подходит и скорее всего является ворованной и что упомянутый заключенный не одет даже в рубашку, а также [учитывая] что он, что [представляется] более правдоподобным, для приезда в Париж, чтобы быть [одетым] более чисто и сухо, надел одну из упомянутых рубашек»20 они решили послать его на пытку.

Понимание того, насколько важна хорошая одежда для человека, выразил уже знакомый нам главарь банды парижских воров Жан Ле Брюн.

На момент ареста Ле Брюну было около 30 лет, и, в отличие от своих подельников, он успел многое повидать в жизни. По его собственным словам, в детстве (bien petit enfant) он обучался на кузнеца в течение восьми лет и даже собирался заниматься этим ремеслом в Руане, но случайно встретил там некоего Жака Бастарда, экюйе, который предложил Ле Брюну поступить к нему на службу в качестве слуги (gros varlet) и «отправиться на войну». Ле Брюн вместе со своим новым хозяином оказался на стороне англичан и шесть лет разъезжал по всей стране, занимаясь грабежами. Однако по истечении этого срока ему показалось, что хозяин слишком мало ему платит, и он, без всякого разрешения оставив службу, отправился попытать счастья в Париж. Прибыв на место, Ле Брюн «продал

лошадь, оделся во все новое и солидное и в таком виде прожил долго,

27

ничем не занимаясь и не работая...» .

Любопытно, что необходимость хорошо выглядеть Ле Брюн связывал с приездом в Париж (ту же ассоциацию мы наблюдаем и в деле Симона Лорпина). Пообносившись и спустив за полгода все деньги (примерно 45 франков золотом) «за игрой в трик-трак, в таверне и у проституток», он начал промышлять воровством, используя «заработанное» для поддержания своего образа «человека со средствами». В уста своего бывшего сообщника он вложил следующую фразу: «Бородач сказал ему,

что предпочтет умереть на виселице, чем приехать в Париж столь дурно,

28

как он, одетым» . Слова эти были произнесены в тот момент, когда сообщники решали, как убить случайно встреченного ими человека -«нормандца, так хорошо одетого»21.

Стремление преступников выглядеть «достойно» станет для нас понятнее, если мы вспомним королевское законодательство того времени, направленное на изгнание из городов (прежде всего, из Парижа) бродяг и отъявленных бездельников, которых власти, без особого, правда, успеха, пытались привлечь к сельскохозяйственным

30

работам . «Многие люди, способные заработать на жизнь самостоятельно, из-за лени, небрежности и дурного нрава становятся бродягами, нищими и попрошайками в Париже, в церквях и других

31

местах,» - отмечалось в 1399 г. в документах Шатле . Постановление Парижского парламента от 1473 г. свидетельствовало, что и через сто лет проблема оставалась нерешенной: «Чтобы противостоять воровству и поджогам, шулерству и грабежам, которые постоянно происходят в Париже как среди белого дня, так и ночью, [следует знать] многочисленных парижских бродяг, одни из них неразличимы, некоторые притворяются чиновниками, [например,] сержантами, а другие одеты в

27 RCh, I, 60-61: "... auquel lieu de Paris il vendi sondit cheval, se vesti de neuflien et honnestement, et, en cest estât, se tint long temps sanz rien fere ou ouvrer".

многочисленные и богатые одежды, носят шпаги и большие ножи, что не соответствует никакому званию или благонамеренному образу жизни»32.

В RCh, составленном в конце XIV в., еще не прослеживалось такое тонкое понимание ситуации: Жан Ле Брюн был полностью уверен, что одежда в состоянии защитить его от посягательств судебной власти, в частности, от пыток (и дело Перрина Алуэ тому свидетельство).

И все же, если уловка с изменением внешности (будь то маскировка под «клирика» или под «honnete homme») не срабатывала, преступники полностью утрачивали способность к сопротивлению. Психологическая незащищенность (потеря своего тщательно выстроенного образа) трансформировалась в незащищенность физическую. Мы наблюдаем это в случае с бандой Ле Брюна: все семь ее членов, побывав на пытках, сразу же признались в совершенных преступлениях. Что касается самого Жана Ле Брюна, то его даже не пришлось пытать, он «добровольно и без всякого сопротивления» (de sa volente et sanz aucune contrainte de gehine) рассказал обо всех своих похождениях. Как представляется, лишение Ле Брюна его привычного образа сыграло здесь особую роль.

Одежда никогда не была лишь средством защиты от непогоды и холода. Как уже отмечалось выше, в средние века она также являлась знаком определенной социальной принадлежности, отражала моральный облик своего обладателя, создавала его репутацию. Вспомним, к примеру, как описывал Жанну д'Арк «Парижский горожанин». Он крайне негативно оценивал ее мужской костюм и прическу. Но когда во время казни «платье ее сгорело, и огонь распространился вокруг, все увидели ее голой, со всеми женскими отличиями, какие и должны быть, чтобы отбросить людские сомнения»33, справедливость была восстановлена. Одежда воспринималась как нечто неотделимое от человека, как часть его «Я», практически как вторая кожа. Если в признании уголовного преступника проскальзывало описание внешности сообщника, чаще всего внимание обращалось именно на костюм (который, по-видимому, обновлялся достаточно редко, что

32 "Pour obvier a plusieurs larrcins, pilleries, pipperies et desroberies qui continuellement sont commises en cette ville de Paris tout en plein jour comme de nuict, plusieurs gens oyseux et vagabons estans en cette ville de Paris, les aucuns sans adveu et les autres qui se disent officiers, comme sergens et autres qui sont vestus et habillez de plusieurs robbes et riches habillements portans espees de grands cousteaux, qui ne s 'appliquent a aucun estât ou autre bonne maniéré de vivre" (цитирую no: GeremekBr. Op. cit. P. 55).

давало судьям возможность разыскать человека по этим приметам). Иногда такое описание изобиловало деталями: «И сказал, что это довольно крупный мужчина, лет сорока, с круглым лицом, весьма жирненький и невысокого роста, с носом-картошкой, [что] он хорошо говорит по-французски и одет в старый плащ коричневого цвета и старые штаны, и на этих плаще и штанах полно разноцветных заплаток»34.

Процессы одевания, раздевания, переодевания в средневековой культуре отражали изменения, происходившие с самим человеком, его душевные и физические переживания. Все это мы наблюдаем и в отношении людей, предстающих перед уголовным судом. Их восприятие одежды вполне укладывается в рамки «вестиментарной» мифологии Р.Барта: «... замкнутое покрытие являет собой магический образ... безопасной и безответственной «домашней» огражденности»35.

Потеря этой огражденности вела к раскрытию преступления, столь тщательно скрываемого. Похожую ситуацию описывает С.Эджертон на примере итальянского судопроизводства, сравнивая уголовный процесс со Страшным судом, где «кожа жертвы обозначала ее дурной нрав и грехи. Снимая ее, жертва очищалась и возрождалась, ее лишенное кожи тело символизировало раскрывающуюся правду»36.

Насильственное лишение одежды вызывало у заключенных Шатле сильнейший стресс. Человек чувствовал себя не просто физически голым. Формально он уже не принадлежал своей прежней среде: он оставался один на один с судьей, который отныне смотрел на него не через призму социальной иерархии, а воспринимал как обнажившееся зло, которое следует «ограничить и заклясть». Наиболее ярко эта

37

ситуация проявлялась на пытке .

Чужое прикосновение к телу обвиняемого превращало человека из субъекта отношений в их объект Даже лексика RCh свидетельствует о пассивной роли заключенного в этот момент: «был приведен», «был спрошен», «был раздет»,

34 RCh, I, 426: ".....estoit assez grant homme, et de l'aage de XL ans, a un visaige rond, assez

crasset et assez court, nez rond, et parloit bon francois... et estoit vestu d'un vielz mantel brun et d'une vielle cotte, esquelx mantel et cotte avoit plusieurs pieces de plusieurs et diverses couleurs".

35 Зенкин С. Ролан Барт - теоретик и практик мифологии // Барт Р. Мифологии. М., 1996. С. 5-53,здесь С. 34.

36 Edgerton S.Y. Pictures and Punishment. Art and Criminal Prosecution During the Florentine Renaissance. L., 1985. P. 206.

«...связан», «...привязан»... По сути, тело частное, индивидуальное на пытке становилось публичным, отторгнутым от самого человека и находящимся во власти судьи. Как представляется, именно этот переход становился для заключенного одним из наиболее тяжелых моментов всего процесса. Он как будто лишался собственной индивидуальности -и совершалось это не перед лицом Бога, к чему любой средневековый обыватель в принципе был готов, но перед лицом таких же как он простых смертных, в чьих полномочиях он вовсе не был уверен. Преобладавшая ранее система доказательств Божьего суда (accusatio) подразумевала активные действия самого обвиняемого: только в его власти было потребовать проведения ордалии, он сам отстаивал свою невиновность в суде. В этой ситуации признание не было необходимо для вынесения приговора. Только Бог мог указать на виновного посредством знаков на его теле (например, следов от раскаленного железа). Как мы знаем, в новом, инквизиционном процессе ситуация была обратной: пытку назначали сами судьи и обвиняемый должен был признать лично свою вину.

Новое положение судей подчеркивалось не только расширением их непосредственных полномочий. Все чаще они выступали и в качестве истцов, вернее, от их имени, вместо них. Обращает на себя внимание тот факт, что из RCh о подателях исков мы не узнаем практически ничего: после краткого, весьма формального упоминания в начале дела истец оттеснялся на второй план, исчезал, а его место занимал сам судья. Таким образом, уголовный процесс в изображении Кашмаре выглядел как противостояние двух людей - судьи и преступника, где первый представлял власть и общество, а второй - то зло, которое угрожало этому обществу и с которым надлежало бороться. Активная роль судей в подобном противостоянии лишний раз подчеркивала пассивную роль обвиняемого как объекта правоотношений. Однако некоторых заключенных Шатле такая ситуация вовсе не устраивала.

ÿc ÿc

9 сентября 1390 г. перед парижским прево и его советниками предстал Пьер Фурне, по прозвищу Бретонец, экюйе, 28 лет от роду, обвинявшийся в потере королевских писем, с которыми он был послан к герцогу Беррийскому и епископу Пуатье. На первом допросе Фурне показал, что письма были утрачены во время стычки с грабителями в лесу. Выйдя из драки победителем, он обнаружил, что седельные сумки, в которых хранились письма, открыты, а сами документы исчезли - «и не осмелился вернуться на их поиски из-за страха перед ворами и

38

разбойниками»

О показаниях Фурне сообщили королю, который был лично заинтересован в исходе дела. Его реакция не заставила себя долго ждать: 17 сентября королевский советник и шевалье ле Бег де Виллан сообщил прево: «Мой дорогой друг, король велел мне передать вам,... чтобы вы отправили Бретонца на пытку, чтобы узнать всю правду о том, в чем он обвиняется...»22.

Такой поворот дела совершенно деморализовал нашего героя. Претерпев пытку, он полностью изменил свои показания: теперь он признавал, что знал о содержании писем, отправленных герцогу Беррийскому. Якобы в них король сообщал, что раздумал поддерживать кандидатуру епископа Пуатье при назначении архиепископа Санса. Воспользовавшись ситуацией, заявил Фурне, он продал эту информацию епископу за 30 франков золотом.

Однако уже 13 октября Фурне вновь изменил свои показания «и сказал, что это признание он был вынужден сделать под пыткой, куда был отправлен, и из страха, что, если скажет что-то иное, его снова будут

40

пытать» .

Итак, обвиняемый вернулся к своей первой версии о стычке с разбойниками и стал усиленно просить, чтобы его процесс шел в присутствии короля. Следствие обратилось к показаниям свидетелей. Первый из них, Жан де Мутероль, 35-ти лет, сопровождал Фурне в злополучной поездке. Он рассказал, «что на следующий день после того, как Бретонец оказался в Шатле, он пошел его навестить. И этот Бретонец рассказал ему, как он хорошо помнит, что потерял свои седельные сумки и письма вместе с ними и что их ограбили в лесу около Пуатье. И что если у него (т.е. у свидетеля - О. Т.) спросят об этом, пусть он именно так и говорит. И он (свидетель - О. Т.) ответил, что сделал бы это охотно, если бы забыл о своем достоинстве.....»23.

39 RCh, I, 523: "Tres-chier et grant ami, le roy m'a commande que je vous die de par lui...que vous faciez mettre a question Le Breton, telement que vous sachiez tout le vray de ce dont il est accuse".

40 RCh, I, 530: "... ecelli confession il fist par force et contrainte de gehine... et pour doubte et paour qu'il avoit que se autre chose congnoissoit ...que de rechief il ne feust questionnez".

Еще любопытнее показания второго свидетеля - Гийома Бланпена, 40 лет, слуги сеньора Оливье де Мони (кузена Бертрана Дюгеклена). Он рассказал суду, что примерно месяц назад к нему обратилась жена Пьера Фурне с просьбой замолвить словечко за ее мужа перед господином Оливье с тем, чтобы получить королевское письмо о помиловании. Однако король отказал де Мони, ссылаясь на то, что ему уже известно о виновности Бретонца. Бланпен отправился в Шатле и высказал Фурне все свои претензии: «Ты отправил меня к моему господину и другу Оливье де Мони, чтобы он тебе помог получить помилование..., а ты причинил ему столько хлопот, поскольку соврал мне. Я думал, что ты говорил правду»24.

На что Фурне признался, что оговорил себя под пыткой: «Ради Бога, имей ко мне снисхождение, ведь я признался под давлением». Но Бланпен ему не поверил: «Ты врешь, ибо суд не таков, чтобы заставлять кого-то под пыткой говорить что-то иное, кроме правды. Я слышал, что тебя не так уж сильно пытали, как ты говоришь, чтобы сказать неправду»25.

Еще один приятель Фурне, Робер Буржуа, 36-ти лет, также навестил заключенного в Шатле: «И этот Фурне сказал ему, что он все признал под пыткой и что если снова будут его пытать, он расскажет, что продал и предал все французское королевство, но епископ Пуатье совершенно невиновен... И сказал также, что признание он сделал, чтобы спасти и сохранить свое достоинство.....»26.

Наконец, был допрошен сокамерник Фурне в "Gloriete la haute" Перрин Машлар, наемный рабочий 36-ти лет, который передал следующие слова нашего

42 RCh, I, 537: "Breton, tu m'as envoye par devers mons. Olivier de Mouny pour toy aidier a te fere faire grace, et tu as donne tant de peine a mon maistre et amy; car tu as ja dit une autre voye que tu ne m'avoyes pas ditte, et je cuidoye que tu me deisses vérité".

43 RCh, I, 537: "Ha! pour Dieu, ayes pitié de moy; car je l'ay dit par force de gehine". - "Tu mens; car l'ostel de céans n'est pas tel que l’en fait par force de gehine dire autre chose que vérité; et sy ay bien oy dire que tu n'as pas este sy fort tire que tu deusses avoir dit chose qui ne feust vérité".

героя: «И от этого Бретонца он много раз слышал, что тот предпочтет умереть, нежели снова оказаться на пытке, и что он охотно примет смерть и что епископ Пуатье невиновен...». Когда же Машлар спросил Фурне, почему он обвинил епископа, тот ответил, «что боялся, что его будут сильно мучить, и что он видел [ в тюрьме ] одного человека,

45

которого так сильно пытали, что он умер» .

Судьи, запутавшись в противоречивых показаниях, были вынуждены снова пытать Фурне и в конце концов осудили его за ложь (menterie), а не за потерю писем: «... будет поставлен к позорному столбу, где не будет оглашена причина такого наказания, и там ему проткнут язык, и клеймо [ в виде] цветка лилии будет поставлено ему на губы»27. (Ил. 2)

Поведение Фурне в суде интересно для нас с разных точек зрения. Первое, на что следует обратить внимание, - его восприятие тюрьмы, неразрывно связанное со страхом перед пытками.

Фурне не испытывал ужаса перед самой тюрьмой: как мы видели, он находился в одном из привилегированных помещений и пользовался достаточной свободой. В какой-то момент его даже временно отпустили домой. Он также не испытывал одиночества: его постоянно навещали друзья, которых он угощал вином на тюремной кухне, о его судьбе хлопотала преданная жена. Однако, Ферне был полностью подавлен, страх перед пыткой заставил его даже пуститься на обман правосудия. В чем крылась причина его душевного состояния?

Здесь вспоминается соображение, высказанное в 1404 г. королевским адвокатом Жаном Жувенелем дез Урсеном по поводу правомочности судебного поединка в уголовных делах между представителями знати: «И сказал, что так же, как мы решительно посылаем человека на пытку, сообразуясь с обстоятельствами [дела] и своими подозрениями, мы можем разрешить и судебный поединок, поскольку менее опасно сражаться двум равным, чем сражаться на пытке, где тело безоружно и беспомощно»41.

45 RCh, I, 546: "... auquel Breton il a oy dire par plusieurs fois que il aymeroit mieulx que l'en le feist morir que I 'en le meistplus en gehine, et que, sur l’ame de lui, se l’en faisoit morir, qu'il prendroit la mort en bon gre.... Il avoit paour qu'il ne feust trop tire, et qu'il avoit veu un qui avoit este sy fort gehine qu'il en estoit mort".

46 RCh, I, 556: ".....qu'il soit tourne ou pilory, senz faire aucun cry illec de la cause pour laquelle

il sera pilorie, et que illec l’en lui perce la langue et soit flatri de une fleur de Hz chaude parmy les leffres de la bouche".

Мне уже приходилось писать об особенностях восприятия судебного поединка среди французской знати в конце XIV в.28: иного разрешения судебного спора они не представляли, несмотря на то, что инквизиционная процедура стремилась отказаться от ордалической системы доказательств. Пытка таким образом противопоставлялась судебному поединку, который по-прежнему подтверждал особый социальный и правовой статус знатного человека - статус субъекта отношений. Именно на это различие старой и новой процедур, как мне кажется, указывал дез Урсен: причина неприятия пытки

представителями знати крылась в безоружности тела, в его пассивности, в его подчиненности чужой воле.

Любопытно, что и у «Парижского горожанина» тема безоружности знатного человека, воина, также связывалась с понятием «голое тело»: фраза «они выступили совершенно безоружными...» в оригинале звучит как "allèrent tous nus d'armes..."29. Понятия «тело» и «оружие» в этом контексте сливались воедино. Та же ассоциация характерна, к примеру, и для "Stylus curie Pariamenti": по мнению его автора, Гийома дю Брея, при отсутствии свидетелей или вещественных доказательств преступления истец мог потребовать проведения судебного поединка, на котором «своим телом» против «тела» ответчика, с помощью коня и

/г 50

оружия, он доказал бы свою правоту .

При старой, обвинительной, процедуре представители знати не участвовали в настоящих ордалиях (испытаниях железом, водой и т.д.) и, следовательно, не имели представления о насильственной физической боли. Боль от ранения, полученного на поединке, по-видимому, воспринималась совершенно иначе, поскольку была связана с таким важным символом социального положения, как оружие. Тело благородного человека, лишенное оружия, становилось голым и действительно оказывалось абсолютно беспомощным, в том числе и на пытке. Как представляется, именно в этом крылась подлинная причина панического ужаса, охватившего Пьера Фурне. Сам король разрешил его пытать, следовательно, надежда на проведение судебного поединка была потеряна (ведь такое разрешение мог дать тоже только король).

Фурне оказался полностью неготовым к пыткам, прежде всего морально. Совершенно так же, как Жана Ле Брюна и его сообщников, молодого экюйе внезапно лишили его собственного (на этот раз невыдуманного) образа, приравняли к простолюдинам, превратили в объект права. И он сам понимал это: признавая лживость своих показаний на пытке, он особо оговаривал, что сделал это, «чтобы спасти и сохранить свое достоинство». Логика этой фразы вполне понятна: я во всем признаюсь —> меня не будут больше пытать —> мое тело не будет страдать —> я верну себе свое достоинство знатного человека30.

Все дальнейшее поведение Фурне в тюрьме было связано с душевными переживаниями, в которые трансформировалась и в которых отражалась перенесенная боль. Выражения «если признает что-то иное, его снова будут пытать», «если будут пытать, расскажет, что продал и предал все французское королевство» характерны для его состояния осмысления физических страданий. Фурне страшила даже не собственно пытка, а ожидание ее. Он описывал своим визитерам не саму боль, а те мысли, которые она провоцирует. Так, осознание лживости признаний, что для человека его положения считалось недопустимым (об этом прямо говорит свидетель Жан де Мутероль), пришла к Фурне уже после допроса и доставила ему дополнительные страдания.

Важно, однако, отметить исключительность казуса Фурне. Недаром Кашмаре посвятил ему столько страниц своего регистра, недаром ввел в запись показаний прямую речь - явление само по себе экстраординарное для судебного документа, где повествование обычно велось от третьего

52

лица . Таким образом автор RCh косвенно признавал, что ему самому трудно осмыслить речь Фурне, ведь даже для близких людей его поведение казалось странным и непонятным.

51 Ту же ситуацию мы наблюдаем в деле знаменитого Мериго Марше, также происходившего из знатной фамилии. Судьи решили послать его на пытки «один раз» (icellui Merigot feust une fois questionne) и то только потому, что его преступление (участие в войне на стороне англичан) было направлено против «общественного блага, королевского достоинства и благоденствия королевства» (bien publique, l'onneur du roy et prouffit de son royaume) (RCh, II, 203). Мериго полностью раздели (tout nu) и подготовили к пыткам, но ему удалось избежать мучений, поскольку он сразу начал давать показания. Более судьи к пыткам не прибегали, учтя благородное происхождение Марше и заслуги его семьи перед королем (RCh, II, 205).

Особый интерес в деле Фурне представляет его отношение к собственной

смерти. Он ждал ее как избавления, он мыслил ее позитивно (в терминологии С.Кьеркегора), хотя смерть другого его ужасала: Фурне видел, как один человек умер в тюрьме от перенесенных пыток. Восприятие смерти как избавления от физических и душевных мук подводит нас к проблеме соотношения тела и души в понимании средневековых преступников.

it it it

Без сомнения, тело занимало важное место в системе их жизненных ценностей. Для того же Фурне оно имело непосредственное отношение к пониманию собственного социального статуса и в этом смысле являлось его «местом идентичности» (термин Каролин Байнум). Ту же ситуацию мы наблюдаем и в случае Жана Ле Брюна и его банды: вымышленный образ, с которым они себя идентифицировали, являлся прямым продолжением их самих, их телесности. Разрушение этого образа «двойника» неминуемо вело к разрушению их собственного тела. Но означает ли это, что проблема соотношения души и тела была для них решена?

Обратим более пристальное внимание на лексику тех признаний, в которых присутствовала попытка осмысления приближающейся смерти. Всего несколько заключенных Шатле обращались к этой теме в своих показаниях, но именно эта исключительность, как представляется, привлекла внимание Кашмаре, ибо «для единичного

53

субъекта мыслить смерть - не что-то общее, но поступок» .

Признания эти отличаются друг от друга как по характеру дискурса, так и по социальной принадлежности их авторов, но они одинаковы в главном - в понимании последних, возможно, слов в этом мире как исповеди, как единственной возможности облегчить душу перед смертью.

Первое, что бросается в глаза, - готовность к смерти, осознание ее неизбежности и смирение. Осужденные говорили о наступлении своего последнего часа (la fin de ses jours), об ожидании смерти (la mort qu'il attendoit a avoir et souffrir présentement), о том, что они заслужили такой конец (il a bien desservi la mort) и что смерть - единственный способ искупить преступления (la mort ... en remission et pardon).

Близость смерти заставляла преступника задуматься о достойной подготовке к «последнему испытанию» (darrenier tourment). Смысл этого выражения представляется двояким. В судебных документах под ним обычно подразумевалось непосредственное приведение приговора в исполнение: «и был приведен на свое последнее испытание», «и на своем последнем испытании заявил». Однако постоянные мысли осужденных о спасении (salut, sauvement) или вечном проклятии (dampnement) души позволяют предположить иную трактовку, увидеть в этом «испытании» указание на последний, Страшный суд. Преступники были уверены, что после смерти, в Раю (en Paradis), их душа попадет в руки Бога, Пресвятой Богородицы, Святой Троицы и «всех святых Рая» (tous sains qui sont en Paradis). Но ее спасение, по их мнению, в первую очередь зависело от них самих, от их последних слов в этом мире. В ожидании смерти они должны были облегчить душу (descharger son ame), очистить ее от совершенных преступлений, дабы «не уносить их с собой» (que avec soy ne pas emporter les autre crimes). Таким образом, признание в суде обретало в глазах средневекового преступника характер исповеди, тем более, что в некоторых случаях преступление (crime) именовалось грехом (peche), который не стоило «брать на душу» (prendre sur l'ame).

Дело Гийома де Брюка, экюйе, является наиболее ярким примером такого отношения к признанию в суде.

Гийом был арестован 24 сентября 1389 г. по иску капитана

арбалетчиков из гарнизона Сант в Пуату Жака Ребутена, экюйе. Де

Брюк обвинялся в краже одежды, оружия и двух лошадей. На первом допросе он показал, что является человеком благородного происхождения (gentilhomme), хотя и без определенных занятий, и что в последнее время «участвовал в войнах и был на службе у многих

- - 54

достойных людей» .

В связи с недостаточностью этих сведений де Брюка послали на пытку, где он признал факт воровства, а также рассказал о других кражах, грабежах и поджогах. Но уже через две недели обвиняемый отказался от своих слов, заявив, что признался под давлением. Ему пригрозили новой пыткой, он испугался и пообещал подтвердить свои прежние показания: «... он вручил свою душу Богу, Пресвятой Богородице и Святой Троице Рая, умоляя их

55

простить его преступления и грехи, и признал и подтвердил...» .

Как предатель короля, де Брюк был приговорен к отрубанию головы. Когда же его привели на место казни, «просил и умолял, чтобы, во имя Господа, Девы Марии и Святой Троицы Рая, его выслушали и записали [ все о тех ] грехах, кражах и преступлениях, которые он совершил, так как восемь лет назад он стал вести дурной образ жизни, жег и грабил многих добрых сеньоров и торговцев, и так как он прекрасно понимает, что пришел его последний день...»56. Гийом де Брюк признался еще в 51 краже и поклялся «своей душой и смертью, которую он ждет теперь», что у него не было сообщников и что все преступления он совершил в одиночку.

Сама форма признания in extremis, у подножия виселицы или эшафота, не являлась чем-то экстраординарным в судебной практике конца XIV

в. Напротив, она не только допускалась, но и приветствовалась судьями, которые могли использовать последние слова осужденного на смерть в качестве обвинения против его прежних сообщников. На место казни преступника сопровождал специальный судебный клерк, в обязанности которого и входила запись возможных признаний (Алом Кашмаре сам часто выступал в этой роли, о чем упоминает на страницах своего регистра).

Для нас более важным является то обстоятельство, что в признаниях in extremis, в какой бы форме они не были высказаны и записаны, чувствуется понимание собственной вины и раскаяние в содеянном, усиливавшееся осознанием близкой смерти. Прямое указание на необходимость исповедаться, проговаривание вслух мотивов, толкнувших человека на преступление, открытое обращение к судье или палачу как к священнику - все свидетельствует об очень личном восприятии собственной судьбы31.

55 RCh, I, 22: ".....il recommenda l'ame de soy a Dieu, a la benoite Vierge Marie et a toute la

sainte Trinité de Paradis, en eulx requérant que ses meffaiz, torfaiz et peschez lui voulsissent pardonner".

56 RCh, I, 26: "... supplia et requist, comme puis huit ans enca il eust et ait este homme de mauvaise vie et gouvernement, pillie et robe plusieurs bon seigneurs et marchans, et qu'il veoit bien qu'il estoit a la fin de ses jours, que en l'onneur de Dieu, de la Vierge Marie et de toute la benoite et sainte Trinité de Paradis l’on voulfist oir, escouter et escripre les pechez, larrecins et mauvaistiez par lui faits".

обычно подразумеваются в современном языке под понятием «близкие отношения». Скорее, здесь следует говорить о близости символической, что, впрочем, не уменьшает значения подобного явления для исследуемой ситуации. В обычной обстановке перед смертью человек желал видеть рядом с собой священника — доверенное лицо, духовника, которому он мог бы исповедоваться в своих грехах. В экстремальной ситуации, в условиях тюрьмы роль священника мог исполнить судья, если у приговоренного к смерти складывались с ним особые отношения. Именно так, по-видимому, следует рассматривать, к примеру, отношения уже известного нам Флорана де Сен-Ло с его тюремщиком, которому он рассказал историю своей жизни. На добром отношении тюремщиков к заключенным (как хозяина постоялого двора к своим гостям) настаивало и королевское законодательство того времени (Porteau-Bitker A. Op. cit.). Не менее интересным представляется вопрос об отношениях преступника и палача — этих двоих также, по всей видимости, связывала особая близость. На это указывает, в частности, сам ритуал смертной казни (прощение, даруемое осужденным своему палачу; обмен поцелуями на месте казни и т.д.). (См. об этом подробнее: Тогоева О.И. Казнь в средневековом городе. Зрелище и судебный ритуал // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М., 2000. Т.З. С.353-361). Именно тюремщик и палач выступали символическими наследниками казненного преступника — его личные вещи поступали в их распоряжение.

Важен и тот факт, что Кашмаре уделил этим признаниям-исповедям особое внимание в своем регистре. В то время, когда составлялся RCh, для приговоренных к смерти не существовало исповеди как таковой. Она была запрещена. Уголовный преступник, т.е. человек социально опасный, не мог и не должен был, с точки зрения судей, рассчитывать на

58

спасение души . Исповедь была официально разрешена только в 1397 г.32, но судьи восприняли ее негативно. Потребовалось какое-то время и усилия французских теологов (Филиппа де Мезьера и Жана Жерсона), чтобы позволить священникам посещать заключенных накануне казни33. (Ил. 3)

58 Как не мог он надеяться и на воскрешение из мертвых в день Страшного суда. Именно с этим «запретом» была связана, в частности, практика оставления трупа повешенного без захоронения до полного разложения и практика расчленения тела. Таким образом, точка зрения судей расходилась с мнением церкви, которая считала, что человек, даже если его тело было уродливо при жизни, воскреснет из мертвых физически здоровым.

59 Ord. Т. 8. Р. 122: "...super sacramento confessionis dande et administrande condempnatis et judicatis ad mortem" (ордонанс от 12 февраля 1397 г.).

Сопротивление рядовых судей было вполне понятным следствием введения инквизиционной процедуры в королевских судах Франции. Судьи сами желали исполнять роль Высшего Судии, выносить окончательный приговор о виновности и невиновности каждого. Превращение обвиняемого в объект права проявлялось не только на пытке или допросе, смертная казнь и отказ в погребении превращал преступника в ничто. Обязательная исповедь давала надежду на прощение и спасение души, в какой-то мере восстанавливала утраченный обвиняемым статус субъекта отношений, возвращала ему его личность в последние мгновения жизни.

В регистре Кашмаре есть любопытное подтверждение этих грядущих изменений в правосознании - признание in extremis Жирара Доффиналя,

осужденного на смерть за воровство, о котором он откровенно сказал, что «совершил столько краж, что всех и не упомнит и не сможет перечислить»61.

Судьи не сомневались, что перед ними типичный «ненужный обществу» вор-рецидивист. Однако Жирар, приведенный на место казни, заявил следующее: «...независимо от того, что он признал ранее, его зовут не Жирар Доффиналь, а Жирар Эммелар, что он родился в башне Тестер, в одном лье от Марсийака и в трех лье от Родеза. Эта башня перешла ему на правах наследства от отца и матери, и вокруг нее имеется несколько деревень и домов, которые дают небольшой доход и пшеницы до трех сотен сетье, а также много куриц и каплунов. А документы на эту башню находятся в Родезе у мэтра Ремона Пуалларда, представителя Жирара. И сказал, что у него есть брат - монах в Конке...»62 .

В данном случае мы сталкиваемся с уникальной в рамках RCh ситуацией: в качестве собственного «двойника» человек использовал другое имя, скрывая за ним свою личность и, по-видимому, благородное происхождение. Для мира средневековых преступников (к которому, по его собственным словам, принадлежал и Доффиналь) более характерным было использование всевозможных кличек. Чаще всего они происходили из внешности того или иного преступника: Короткорукий, Коротышка, Четырехпалый, Толстяк, Бородач, Одноногий. Физическое уродство, закрепленное прозвищем, указывало на индивидуальность человека, абсолютизировало ее, а не скрывало.

61 RCh, 1,252: "... ila tant fait de larrecins que il ne lui souvient et ne sauroit nombrer".

62 RCh, 1,254: "... nonobstant qu'l avoit confesse qu'il a nom Girart Doffinal, il avoit nom Girart Emmelart, nez en la tour de Tester, a une lieue près de Marcillac, a trois lieues près de Rodes, laquelle tour lui appartenoit par succesion de ses pere et mere, a laquelle tour a plusieurs villages et maisons qui deivent menus cens et blez jusques a troys cens sextiers ou environ et plusieurs poulies et chapon. Et le tiltre et lettres pour raison d'ilelle tour sont audit lieu de Rodes, en l'ostel maistre Remon Poillardes, procureur dudit Girart. Et dit, qu'il a un frere qui est moynes a Conques".

Так же и имя (вернее, фамилия), по мнению Жака Ле Гоффа, с XIII в. начала указывать на конкретного человека, уменьшая риск спутать его с другим63. Фамилия - знак личности, следовательно, ее изменение вело к сокрытию подлинного «Я». Жирар Доффиналь вспомнил о себе

настоящем только перед смертью, и его шаг, без сомнения, можно

истолковать как желание вернуть свою индивидуальность в ожидании Последнего суда.

Признания in extremis позволили автору RCh увидеть эту

индивидуальность - и не только в стратегиях поведения, но и в их

скрытой мотивировке. Ничего не значащие для судей слова Жирара Доффиналя о его прошлом дают нам возможность предположить, что изменение имени, возможно, было вызвано заботой о брате, желанием оградить его жизнь от влияния собственной дурной репутации. Кашмаре интересовали, таким образом, реальные мотивы поведения, а правду о себе, с его точки зрения, человек способен был рассказать только на исповеди.

Своеобразие позиции Кашмаре в этом вопросе станет более понятным, если вспомнить отношение основной массы средневековых юристов к проблеме правдивости признаний, полученных в результате пыток. Сомнения в идентичности понятий «признание» и «правда», в допустимости насилия в суде терзали еще римских правоведов. Однако, уже в IV в. (например, в «Кодексе Феодосия») этот сложный вопрос был решен положительно: отныне сведения, полученные от обвиняемых на пытке, официально признавались правдивыми, и никто не имел права в этом усомниться. Позднее, когда пытка вошла в систему доказательств средневекового суда, вопрос о насильственном получении признаний снова оказался в центре внимания. Дискуссия велась с переменным успехом, однако большинство юристов считали физическое насилие вполне законным средством дознания, расходясь лишь в вопросе о масштабах его применения34. У Алома Кашмаре, по всей видимости, было на этот счет иное мнение. Он проводил четкую границу между признаниями так сказать «личными», идущими от сердца, и признаниями вынужденными, полученными насильственным путем. Возможно, что для него были важны и те, и другие - но важны по-разному: в первых он видел проявление самой сущности того или иного человека, во вторых - лишь подтверждение совершенного преступления. В искренности первых он не сомневался, в подлинности вторых он, будучи судьей, не имел права усомниться.

63Ле Гофф Ж. С небес на землю (перемены в системе ценностных ориентаций на христианском Западе XII-XIII вв. // Одиссей -1991. М., 1991. С. 25-47, здесь С. 42-43.

действенности. Но и тогда это были голоса единиц (Ж.Боден, к примеру, выступал за сохранение института пытки). См.: Nicolas A. Si la torture est un moyen seur a verifier les crimes secrets. Dissertation morale et juridique. Amsterdam, 1682 (reprint: Marseille, 1982). Официально (но не на практике) пытка была отменена при Людовике XVI, полное же ее исчезновение связывают только с началом XIX в. и правлением Наполеона.

it it it

Восприятие признания как исповеди дает нам повод задуматься над проблемой соотношения телесного и духовного начал в представлении средневекового человека и смешения правового и религиозного аспектов в правосознании эпохи.

Параллель между инквизиционным процессом и церковной исповедью особенно четко начинает обозначаться с начала XIII в., после введения в действие 21 канона IV Латеранского собора (1215 г.) об обязательной ежегодной исповеди и о замене ордалий на признание заключенного в качестве основного судебного доказательства.

Роль священника в новых условиях оговаривалась в тексте канона весьма подробно и особо указывалось на ее исключительно

- 65 г

врачевательныи характер . 1 рех, в котором нужно исповедоваться, приравнивался, таким образом, к болезни, а исповедь - к способу исцеления. Священник ассоциировался не просто с врачом, прописывающим лекарство (remedium), но с хирургом, вскрывающим нагноившуюся рану, проводящим кровопускание или вызывающим у больного очистительную рвоту35.

Физиологический аспект в восприятии исповеди присутствовал и в сочинениях теологов XIII в. Например, Гийом Овернский подробно описывал внешний вид кающегося: он должен быть подвешен к небу «за ноги своих желаний», ибо так ему будет легче исторгнуть из себя вместе со рвотой свои грехи. Петр Кантор же считал, что кающийся человек должен предстать перед священником голым, открыв его взору все свои болезни и шрамы36.

65 "... sacerdos ut more periti medici... debeat remedium adhibere" (цитирую no: Beriou N. La confession dans les écrits theologiques et pastoraux du XlIIe siecle: medication de l'ame ou demarche judiciaire? // L'Aveu. P. 261-282, здесь P. 261).

66 Ibidem. P. 269. Каролин Байнум отмечает в своей обзорной статье, посвященной восприятию тела в средние века, что местом, где господствовали выделения человеческого организма, местом пищеварения, всяческих изменений, метаморфоз и соков в раннем средневековье считался ад (Вупит C. Warum das ganze Theater mit dem Körper? Die Sicht einer Mediavistin // Kulturische Antropologie. 1996. № 1. S. 1-33, здесь S. 24). Ад же, по определению Петра Дамиани, являлся "regio gehennalis", то есть местом пыток, физических мучений (Le GoffJ. La naissance du Purgatoire. P., 1981. P. 489-490).

Эти картины, как представляется, подходили к описанию судебного процесса даже больше, нежели к описанию церковной исповеди.

Как священник исторгал из кающегося его прегрешения, так и судья должен был добиться признания от обвиняемого. (Собственно, «исповедь» и «судебноепризнание» в старофранцузском обозначались

одним словом - "confession"). Добиться с помощью некоего «средства»

• 68

(remedium) . Исцеление грешника происходило посредством покаяния, тот же термин мы можем встретить и в юридических текстах -например, в королевских ордонансах, где тюремное заключение именуется "penitence"69.

Однако, для церкви медицинская метафора оказалась не бесконечной -на это со всей определенностью указал английский теолог Томас Чобэмский (Thomas de Chobham) еще в начале XIII в.: «... медицина

70

лечит тело, тогда как теология облегчает душу» . Для судей ответить на вопрос, что именно они собираются «исправить», заключая человека в тюрьму или посылая его на пытки, - тело или душу - оказалось гораздо сложнее.

Примером того, насколько запутанными были средневековые правовые представления о теле и душе и об их совместном существовании, может служить дело Жанны де Бриг. Она обвинялась в колдовстве, повлекшем за собой тяжелую болезнь Жана де Руйи, местного землевладельца и королевского прево. Довольно скоро, под давлением свидетельских показаний, Жанна призналась, что ей помогал Дьявол (она называла его "Haussibut"), однако их отношения носили весьма оригинальный, если не сказать анекдотический, характер.

Дело в том, рассказывала Жанна, что у нее была некая родственница, которая сама пользовалась услугами Нечистого. И она как-то призналась нашей героине: «... чтобы обладать достоинством и достатком в этом мире, поскольку она боится бесчестия и презрения этого мира больше, чем того (загробного - О. Т.), она отдала этому

68 Так, например, Бальд считал, что при расследовании особо опасных уголовных преступлений следует применять инквизиционный процесс, который является «экстраординарным средством» (inquisitio est remedium extraordinarium) (Baldo degli Ubaldl Consilia. Francfort, 1589. V. IV. Cons. 415). Жак д'Аблеж, напротив, расценивал inquisitio как самое обычное средство для «борьбы с грозящей опасностью» (remedier ап futur peril) и призывал судей активно его применять (d'Ableiges J. Grand Coutumier. P. 625). В RCh термин "remede" также встречается несколько раз - в значении «средство», «лекарство», «утешение» (RCh, I, 524; I, 329; II, 294, 317; II, 128).

69 Ord. T. 8. P. 309 (1398): " ...souffrir penitence de prison".

70 "... in physica naturali per quam curantur corpora et aliter in physica theologica in qua sanantur anime" (цитирую no: Beriou N. Op. cit. P. 273). Подробнее об этом авторе см.: Michaud-Quantin P. Sommes de casuistique et manuels de confession au Moyen Age (Xllme-XVIme siecles). Louvain; Lille; Montreal, 1962. P. 21-24.

Haussibut, чтобы он помогал ей, свою душу и один из пальцев руки, но

71

это было противно ее душе и ее [вечному ] спасению» .

Родственница стала убеждать Жанну поступить точно так же, причем важным аргументом было то, что ее душу Дьявол получит только после смерти (вот только палец пришлось отдать теперь же). Но Жанна категорически отказалась идти на подобные сделки: «... она не отдаст

72

ни свою душу, ни какой-нибудь из своих членов никому, кроме Бога...» . Тем временем болезнь наступала на несчастного Жана де Руйи и, поддавшись мольбам его жены, Жанна все-таки призвала к себе Haussibut, чтобы узнать способ излечения. «Явившись к ней, он заявил, что она доставила ему массу хлопот и работы, но взамен ничего не дает и не делает ему никакого добра»73.

Так продолжалось довольно долго: Жанна вызывала Нечистого, тот выполнял ее просьбы, но всячески укорял за стремление отделаться мелкими подачками типа пригоршни пепла. В конце концов Жанна была арестована и поведала в суде эту удивительную историю, которая и станет предметом нашего анализа.

Первое, на что следует обратить внимание, - это проблема сосуществования (раздельного или слитного) души и тела. Немецкий исследователь Вольфганг Шильд, исходя из предположения о наличии в человеке сильного (душа) и слабого (тело) начала, приходил к выводу о раздельном их восприятии в эпоху позднего средневековья. Важно, что теория Шильда строилась на правовом материале и, следовательно, в первую очередь касалась сферы правосознания. Он полагал, что именно душа, в представлении средневековых людей, была ответственна за все поступки человека. Ей одной принадлежало право выбора той или иной стратегии поведения - в частности, совершения преступления, которое рассматривалось как сговор с Дьяволом, как грех, вина за который лежит только на душе37. Таким образом, местоположением «Я» средневекового человека могла быть только его душа.

71 RCh, II, 290: ".....afin d'avoir tres-grant honeur et prouffit en ce monde, et pour ce que elle

craingnoit et doubtoit plus la honte et deshonneur de ce monde que celle de l'autre, elle avoit donne audit Haussibut, pour venir en son ayde, son ame et un des dois de sa main, mais c'estoit grandement contre son arme et le salut d'icelle".

72 RCh, II, 292: "... elle ne donrroit son arme ne aucuns de ses membres apersonne, fors que aDieu".

73 RCh, II, 295: "... lequel, venu a elle qui parle, lui dist que elle lui avoit fait moult de peine et de traveil, sanz ce que elle lui donnast aucune chose du sien, ne ne feist aucun bien".

Однако, эта теория не находит полного подтверждения на материале RCh. Как мне представляется, Шильд не учитывал всего многообразия представлений о душе и теле, присутствующего даже в одних лишь правовых источниках. Его видение этой проблемы совпадало в полной мере только с точкой зрения средневековых судей, которые не знали понятия «презумпция невиновности» и для которых, следовательно, любой человек, попавший к ним в руки, изначально являлся преступником.

Конечно, вину каждого нужно было еще доказать, и в этой ситуации «сговор с Дьяволом» становился определенного рода «подсказкой», как для самих судей, так и для преступников. Жак Шиффоло в статье, специально посвященной проблеме «непроизносимого» (nefandum), подчеркивал, что сама номинация «Дьявол» проникла в королевское

75

судопроизводство благодаря влиянию канонического права . Попытки судей через речь обвиняемых, через их собственное понимание произошедшего, классифицировать тот или иной тип преступления наталкивались поначалу на неспособность людей средневековья описать словами то, что они чувствовали и мыслили внутри себя. Единственным доступным судьям выходом из этой ситуации было предположение о влиянии на поведение обвиняемых Дьявола. Таким образом, «Я» человека заменялось в устной речи на «Он», на «двойника», навязанного самими судьями: «Исчезновение собственного имени - первый знак «мистического дискурса» одержимых женщин, устами которых говорит демон, их негативный двойник. Инквизиция навязывает «одержимым» номинацию - имя вселившегося в них демона»76.

Подобную ситуацию мы наблюдаем и в деле Жанны де Бриг. Узнав о грозящем ей смертном приговоре, обвиняемая сказалась беременной. Специально приглашенные по такому случаю матроны осмотрели ее и вынесли следующее решение: «... то, что по их словам, было ребенком, [ на самом деле ] является дурными духами, собравшимися в ее теле,

- -77

отчего она и казалась такой толстой» .

Вывод, сделанный матронами и охотно поддержанный судьями, как нельзя лучше соотносился с религиозной идеей греха: раздувшееся тело скрывало в своих недрах некий дух - несомненно дух Дьявола, захвативший душу Жанны. Именно душу, с точки зрения судей, следовало освободить от преступления/греха, а для этого - послать на пытку и истязать тело, чтобы изгнать демона.

75 Chiffoleau J. Dire l'indicible.

76 Ямпольский М. У к. соч. С. 112.

77 RCh, II, 297: "... с е ce que elles disoient estre enfant, estoient mauvaises humeurs acumulees ensamble en son corps, par quoy elle estoit ainsi ronde".

«Все происходит так, как будто некое не имеющее формы внутреннее тело устремляется вовнутрь определенной части телесного чехла, имеющего форму. Выражение страсти оказывается прямым выходом из тела внутри тела или, иными словами, противоречивым взаимодействием двух тел внутри одного. При этом внешнее тело имеет очертания, а внутреннее - нет: оно существует в форме некоего невообразимого монстра... Оно поднимается к поверхности и

- 78

трансцендирует телесный покров» .

Как второе тело представляли себе душу люди средневековья79. Эта «материальность» имела определенное значение и при взаимодействии души и тела, ибо все душевные порывы находили свое отражение в теле человека. Обратная зависимость также была возможна: влияя на тело, можно было оказать давление и на душу. Физические страдания, претерпеваемые на пытке, для судей были безусловным знаком того, что процесс освобождения души от пагубного влияния Дьявола, т.е. процесс признания собственной вины идет должным образом. «Телесное»

восприятие пыток в средневековом суде было непосредственно связано

80

с процессом «духовного» очищения .

78 Ямпольский М. Жест палача, оратора, актера // Ad Marginem'93. М., 1994. С. 21-70, здесь С. 51.

79 Dinzelbacher Р., Sprandel R. Körper und Seele: Mittelalter // Europäische

Mentalitatsgeschichte. S. 160-178, здесь S. 167: «Каждый человек имеет душу. Она не столько невидимый дух, не-телесность, скорее, это второе тело, которое пребывает в первом...».

Но сами обвиняемые далеко не всегда были склонны связывать свои поступки с происками Дьявола. Все показания Жанны де Бриг строились именно на отрицании самого факта продажи собственной души. Мало того, для нее понятия «душа» и «тело», как представляется, были совершенно равнозначны: она не желала отдавать никому, кроме Бога, ни душу, ни тело («ни один из своих членов»). Конечно, Жанна понимала, что это разные вещи, но они для нее были одинаково важны, в ее словах отсутствовало их разделение на «сильное» и «слабое» (в терминологии Шильда).

Как мне представляется, именно через призму жизненных ценностей следует рассматривать отношение некоторых средневековых преступников к телу и душе. При жизни человека его душа и тело считались неразрывно слитыми, они имели для него одинаковую ценность. Если он считал себя невиновным, то уже на пытке обращался к Богу, ища у него спасения - спасения не только для души, но и для тела. Об этом свидетельствует анализ лексики, используемой обвиняемыми в моменты наибольших физических страданий. Так, например, на пытке обвиняемый мог дать клятву в своей невиновности, и ее лексический строй часто полностью совпадал со словами признания in extremis: «... он поклялся Священным писанием и той участью, которая ожидает его в Раю, говорить правду...»38.

На мой взгляд, именно понимания того факта, что «правда» о совершенном преступлении не всегда, с точки зрения самого преступника, равнялась признанию собственной виновности, не хватает в концепции Шильда. Точно так же не учитывал он и тех случаев (правда, достаточно редких), когда вместилищем преступления (греха) прямо называлось тело человека. В RCh подобная зависимость прослеживается, в частности, на примере скотоложества у мужчин или проституции у женщин.

Так, например, Робин ле Февр (один из тех немногих заключенных, в чьих признаниях in extremis присутствовали исповедальные мотивы) в

последние минуты жизни признал многочисленные случаи

82

скотоложества, совершенные им «по зову естества» . Некая Марион дю Пон заявила, что, лишившись девственности, много «грешила своим

83

телом в борделе» .

А Маргерит дю Брюж заслужила плохую репутацию у соседей «своим телом». Будучи взятой свои мужем из публичного дома, она так и не стала в глазах общества «достойной женщиной»84.

Важным представляется мне и то обстоятельство, что сам Кашмаре различал сознательный сговор с Дьяволом и бессознательное, с точки зрения обвиняемых, потворство его прихотям. Сговор мог происходить и без участия души человека (как в случае Жанны де Бриг). Другое дело

- действия «по наущению», когда именно душа становилась объектом посягательства Нечистого. Интересно, что в RCh в основном упоминаются именно такие ситуации, но они явно имели для автора второстепенное значение. Возможно, он даже воспринимал их как уловку, как желание скрыть истинные мотивы происходящего. Таким образом, для Кашмаре стремление осмыслить реалии преступления через рассказ самого обвиняемого (через nefandum) превосходил желание описать свершившееся с помощью привычной номинации Дьявола. Именно в этом - своеобразие его видения происходящего. Именно поэтому он акцентировал внимание на признаниях in extremis, на их исповедальном характере, на желании осужденных выговориться без остатка и облегчить свою участь хотя бы после смерти.

Такому восприятию речи в RCh противопоставлено поведение нескольких заключенных, в качестве стратегии поведения сознательно выбравших молчание.

'к'к'к

По мнению Эвы Эстерберг, молчание является лишь дополнением к значимой (экзистенциальной) речи, поскольку речь управляет ходом событий, а молчание служит способом их замедления: «Молчание служит выражением сознательной тактики поведения. Люди молчат вместо того, чтобы говорить, и не говорят ничего, чтобы, выиграв время, все как следует обдумать и лучше подготовиться к предстоящей борьбе»85.

84 RCh, I, 259: "...elle est mal renommee de son corps", "...proude femme de son corps". Невозможность для проститутки стать уважаемой женщиной подтверждается любопытным казусом из практики Парижского парламента. Проститутка, изнасилованная монахами местного монастыря, обратилась за справедливостью в суд. При рассмотрении дела защита настаивала на том, что самого факта преступления не было, поскольку невозможно было изнасиловать «публичную женщину» (femme publique) (X 2а 7, f. 245-246, juillet 1366).

85Эстерберг Э. Ук. соч. С. 35.

слышимым эквивалентом молчания» . Но как только наступало облегчение, преступник отказывался признавать свою вину. Если же нестерпимая боль все-таки заставляла его начать давать показания, Такое поведение в суде было свойственно заключенным в самые разные исторические эпохи (судя по RCh, из 124 человек 97 пытались с большим или меньшим успехом воспользоваться молчанием как средством защиты, откладывая признание или вовсе отказываясь от него). Часто ни угрозы, ни пытка не в состоянии были повлиять на обвиняемого. Человек мог кричать, плакать, умолять прекратить его страдания, обещая «сказать правду» (dire la vérité). Здесь «артикулированная речь отсутствует, она заменяется воплем - интенсивным, оставалось дополнительное, совершенно законное средство защиты: обвиняемый мог отказаться повторить признание добровольно, после пытки, ссылаясь на его вынужденный характер: «сказал, что... [это] не является правдой, так как было сказано под давлением и страхом

87

ПЫТКИ» .

Конечно, такое молчание было лишь отсрочкой, и большинство преступников сдавало свои позиции после нескольких сеансов пыток. Находились, впрочем, и такие, кто до конца следствия отказывался давать показания: в RCh упоминается семь таких случаев. Однако, нежелание говорить не вызывало особого удивления у судей, не являлось не-нормальным. Даже при отсутствии признания они могли (по косвенным уликам, показаниям свидетелей, вещественным доказательствам) вынести решение (правда, это был бы не смертный приговор). Возмущение судей вызывало не просто молчание преступников, но манера их поведения, молчание не как антитеза признания, а как синоним речи, как поступок, в котором проявлялась их сущность. Молчание, которое также можно было назвать экзистенциальным.

26 мая 1390 г. был арестован Тевенин де Брен. Он обвинялся в игре на деньги в карты и в шулерстве, из-за которого пострадали несколько парижских студентов: Тевенин выманил у них не только все деньги, но даже одежду. Обвиняемый был хорошо знаком судьям Шатле, поскольку уже изгонялся из Парижа за подобные делишки. На этот раз он вернулся раньше срока, что позволило, учитывая его «дурную репутацию», сразу послать его на пытки.

Но здесь судей ждало первое разочарование. Вместо того, чтобы подчиниться решению, обвиняемый надумал подать апелляцию: «Этот Тевенин заявил, что ничего дурного не совершал и что из-за ущерба, который, по его словам, причинил ему лейтенант [прево], он будет

88

апеллировать в парламент» .

Только через неделю, когда апелляция была рассмотрена и отклонена, судьи смогли привести свое решение в исполнение. Но ни первая, ни вторая, ни даже третья пытка (7, 9 и 19 июня соответственно) не дали никаких результатов.

Тевенин не говорил ничего. В заседаниях был сделан перерыв, и только

6 октября обвиняемый опять предстал перед судом и опять отказался давать показания. Судьям не оставалось ничего иного, как только снова послать его на пытку, на этот раз голышом (fu despouille tout nu). Тевенин по-прежнему молчал.

Он пробыл в тюрьме больше года прежде, чем судьи собрались с духом и вынесли приговор. Столь длительное заключение было явным

89

отклонением от нормы , однако судьи, возможно, еще надеялись услышать признание Тевенина и потому пошли на нарушение правил. Надеждам их не суждено было сбыться: «Учитывая обвинения,

сделанные упомянутыми студентами, принимая во внимание их положение и личности, [а также] личность заключенного, который является испорченным человеком с дурными наклонностями, то, что с помощью его признания нельзя доказать его преступления, [поскольку] когда кто-то совершает преступление, он не зовет свидетелей, и то, что он - неисправим...»39 , судьи приговорили Тевенина к изгнанию навечно из французского королевства и постарались забыть о его существовании. Однако, почти одновременно с Тевенином в Шатле оказался другой заключенный, который доставил своим судьям не меньше хлопот.

7 июня 1390 г. перед судом предстал Жан Бине, арестованный по обвинению уже известного нам Жирара Доффиналя. Бине объявил себя клириком и сообщил, что Доффиналь оклеветал его «из ненависти» (par haine) и что он ничего не знает ни о каких кражах, якобы ими вместе совершенных. И снова «сомнительное прошлое» заключенного позволило судьям послать его на пытку.

88 RCh, II, 143: "... lequel Thevenin dist qu'il n'avoit riens mesfait et des griefs qu'il disoit a lui estre faiz par ledit lieutenant appella en parlement".

89 В идеале тюремное заключение не должно было длиться более семи дней. В RCh этот срок обычно не превышает 2-3 месяцев. В деле Жанны де Бриг, которая просидела в тюрьме

10 месяцев, сам прево торопил своих помощников с вынесением решения (RCh, II, 302).

заключенного, стойкость, проявленную им на пытках, где он ничего не признал»40, его также приговорили к изгнанию.

В обоих делах обращает на себя внимание тот факт, что судьи превысили собственные полномочия, стараясь выжать из обвиняемых хоть какие-то признания. В принципе, пытать человека более трех раз не полагалось по той простой причине, что он мог умереть, а это противоречило правилам инквизиционного процесса. Смерть заключенного на пытках или в тюрьме - излюбленная тема апелляций в Парижский парламент на протяжении всего XIV в. Только вызывающее поведение Тевенина и Жана спровоцировало судей на подобное решение: их личное отношение к обвиняемым проскальзывает даже в абсолютно формализированном приговоре. Одного они назвали «испорченным», другого - излишне «стойким». Жалоба Тевенина также не улучшила отношения к нему, поскольку являлась апелляцией по процедуре -формой, которую королевские судьи старательно изживали как ставящую под сомнение их профессиональную деятельность41.

Для Тевенина де Брена и Жана Бине молчание стало, таким образом, той стратегией поведения, которая позволила им избежать смерти. Отличие же их процессов от прочих, также закончившихся относительно благополучно, заключается, на мой взгляд, в вызывающем характере их молчания. Это было активное, а не пассивное молчание, молчание-действие - и в этом причина резкого неприятия судьями поведения двух заключенных Шатле.

Подведем некоторые итоги...

Материалы «Регистра Шатле» и особенности видения судебного процесса его автором позволяют, как мне представляется, выделить целый комплекс проблем, так или иначе связанных с переживаниями и внутренним миром такой специфической части средневекового общества как уголовные преступники.

Ситуация, в которой оказывались эти люди, не назовешь просто экстремальной. Она представляла для них реальную опасность. Все они пребывали в ожидании смерти, и хотя, возможно, осознание этого факта доходило до них не сразу, оно оказывало огромное влияние на их поведение и речь в суде. То, что они говорили, имело для них экзистенциальное значение. То, как они вели себя, было направлено на изменение ситуации.

91 RCh, II, 155: "... veu l'estat et personne dudit prisonnier, l'osterilite de lui en ce que, pour question qu'il ait eue ou soufferte, il n'a aucune chose voulu dire ou confesser".

действия привлекли наше внимание, постоянно повторяются. Конечно, поведение человека в суде, где его жизни угрожает опасность, становится абсолютно непредсказуемым и, следовательно, оно по определению индивидуально. Однако среди равных по положению всегда, как известно, находятся те, кто равнее...

Наиболее важной и решаемой на материале RCh (или сходных с ним по типу правовых источников) мне представляется проблема восприятия физической боли. Переживания, связанные со страданиями, причиняемыми пыткой, не всегда эксплицитно присутствуют на страницах RCh: мало кто из заключенных говорил о них вслух. Однако специфика восприятия физической муки средневековыми преступниками проявляется в их признаниях так сказать имплицитно, становится понятной по косвенным свидетельствам.

Эта специфика была связана, в первую очередь, с особым отношением этих людей к самой ситуации вынужденного одиночества, в которой они оказывались, попадая в тюрьму. Средневековый человек, как известно, мыслил себя как часть некоей микрогруппы (семьи, соседей, родственников, друзей, коллег и т.д.). Насильственно навязанное одиночество означало для него не просто разрыв привычных социальных связей, оно разрушало существующую в его сознании картину мира, вызывая тем самым сильнейший стресс. В меньшей, по всей видимости, степени ужас одиночества был свойственен профессиональным преступникам, которые, в силу своих занятий, были более подготовлены к условиям тюрьмы и чаще всего вообще не имели семьи и близких, отрыв от которых мог спровоцировать

психологические переживания.

С проблемой восприятия физической боли связана и особая роль одежды в средневековом обществе. Для человека этой эпохи костюм являлся знаком определенного социального статуса. Насильственное раздевание, которому подвергался преступник в суде, вело к потере этого статуса, а вместе с ним - к утрате чести и достоинства, уважения окружающих. Человек оказывался голым в прямом и переносном смысле -

незащищенное тело уравнивало всех в положении, лишало привилегий перед лицом суда, что крайне болезненно воспринималось, в частности, людьми знатного происхождения, для которых

физическая неприкосновенность тела выступала как отличительная черта их социального статуса.

Физическая боль приобретала для средневековых преступников особое значение еще и по той причине, что, в их представлении, насилие угрожало не только их телу, но и душе, понимаемой как второе тело человека. И тело, и душа были в равной степени важны, они в равной степени считались местом идентичности, подвергавшейся

сознательному разрушению со стороны судей. С таким специфическим пониманием собственного «Я» был связан страх перед простой угрозой пытки, испытываемый многими заключенными даже в большей степени, чем страх перед смертью.

С особым восприятием физической боли были связаны и индивидуальные стратегии поведения некоторых обвиняемых -стратегии, направленные в первую очередь на облегчение страданий. Сюда относилось выдумывание преступниками-профессионалами образов «клирика» и «достойного человека», способных предотвратить пытки. Ложь в устах обвиняемого знатного происхождения, в обычной обстановке противоречившая принятым нормам поведения, но в экстремальной ситуации могущая защитить от физической боли. Молчание как синоним речи, как жест полного неповиновения и отчаянного мужества перед лицом страшных мучений. Смерть как долгожданное избавление от боли -физической и душевной - как надежда на спасение души и воскрешение тела в Судный день. (С этой надеждой некоторые средневековые преступники связывали поиск возможности исповедоваться: их последние признания в суде или у подножия виселицы приобретали характер церковной исповеди, они воспринимали преступление как грех, а в судье хотели видеть священника, способного облегчить их участь).

Следует лишний раз подчеркнуть, что особенности поведения некоторых средневековых преступников в суде были связаны прежде всего с насильственным характером физической боли. Именно насилие со стороны других людей (судей, ministros torturarum, палачей) вызывало ответную негативную реакцию обвиняемых. Особо острое восприятие насилия было связано в этот период с двумя моментами. Первое - это особенности инквизиционной процедуры в целом, смысл которой заключался в последовательном подчинении человека, попавшего в стены суда, власти, персонифицированной в судье. Обвиняемый из субъекта отношений, субъекта права превращался в их объект (чего не было при обвинительной процедуре, когда активная роль в процессе принадлежала самим обвинителю и обвиняемому). Второе - особенности уголовного судопроизводства конца XIV в., когда процедура приобретала все более регламентированный характер, когда были установлены правила ведения процесса, и любое отклонение от них квалифицировалось как уголовное преступление. Чем жестче становилась норма, тем острее была реакция на любое сверхнормативное насилие.

Регистр Кашмаре, как представляется, отразил в полной мере обе тенденции. Борьба отдельных индивидов за право оставаться личностью, субъектом отношений запечатлена на страницах RCh. Возможно, автор связывал нестандартность тех или иных процессов именно с этим стремлением заключенных Шатле. Так или иначе, но он оставил нам в наследство уникальный документ, свидетельство подлинных переживаний и страстей людей эпохи позднего средневековья.

Г лава 2

Мужчина и женщина: две истории любви, рассказанные в суде

А вдруг Вийонова прекрасная кабатчица, плачущая о молодости, вовсе никогда и не была прекрасной, и это плач о том, чего не было?

М.Гаспаров. Записки и выписки

Сколько бы ни были подробными признания заключенных Шатле, сохраненные для нас Аломом Кашмаре, практически всем им присущ один «недостаток». Повествуя об уголовном прошлом, о подельниках и совершенных вместе с ними преступлениях, почти никто из наших героев не коснулся в своих рассказах личной жизни и связанных с ней переживаний и эмоций. Конечно, мы уже знаем, что у Этьена Жоссона имелось многочисленное семейство, ради которого он преступил закон; что Пьер Фурне пользовался поддержкой жены, подававшей прошения о его помиловании; что у Жирара Доффиналя был брат, чьей репутацией он так дорожил, что сменил собственное имя. Но никаких подробностей об отношениях с близкими людьми в показаниях этих обвиняемых мы не найдем.

Это обстоятельство представляется тем более любопытным, что a priori можно предположить, что люди, находящиеся в тюрьме, несчастны и именно по этой причине должны испытывать некоторую склонность к воспоминаниям о близких, о счастливых моментах, проведенных с ними рядом. Тем не менее, результаты более общего исследования показали, что к саморефлексии, к объективной оценке своего актуального положения была способна в целом весьма незначительная часть заключенных, чьи дела собраны в «Регистре Шатле». Лишь единицы оказывались в состоянии отделить мир своих чувств и воспоминаний от мира тюрьмы.

К этим последним относились, в частности, уже известный нам Флоран де Сен-Ло и некая Марион ла Друатюрьер, арестованная и помещенная в Шатле через год после Флорана. Именно в их показаниях мне встретились две истории любви,

принесших их героям немало горя, но оставшихся тем не менее самыми светлыми их воспоминаниями.

Истории, рассказанные Флораном и Марион в суде, не должны вызывать у нас сомнений в их правдивости. Как мы увидим ниже, эти воспоминания имели непосредственное отношение к преступлениям, в которых обвинялись их авторы, а потому представляли собой, с точки зрения судей, часть их показаний, содержание которых не подлежало изменениям1.

Другой вопрос, что именно скрывалось за этими историями - реальность или, в терминологии Ролана Барта, ее травматический образ. Ведь человек, описывающий свою любовь, делает это всегда post factum, и реконструкция пережитого (т.е. собственно воспоминание) обладает таким образом определенным привкусом сожаления об ушедшем. Не являлись ли в таком случае рассказы Флорана и Марион о пережитом счастье всего лишь свидетельством их несчастья в настоящем? И если так, не можем ли мы предположить, что их воспоминания в меньшей степени отражали реально происходившее, были - сознательно или нет -приукрашены, дабы создать более резкий контраст с актуальным положением дел?

it it it

2

Флоран де Сен-JIo был арестован 3 января 1389 г. Он обвинялся в краже аграфа и был схвачен на месте преступления, что существенно уменьшало его шансы выйти из тюрьмы невредимым. Несмотря на столь значительные улики, что-то в облике задержанного не понравилось судьям сразу, а потому лейтенант прево Парижа приказал «поместить его в одиночку, чтобы никто не сделал ему тонзуру» . Как мы помним, эта мера предосторожности никогда не бывала лишней, когда речь шла о профессиональных ворах.

Однако на следующий день Флоран все же объявил себя клириком и в доказательство своих слов продемонстрировал тонзуру, следов которой не было у него на голове в момент ареста4, и заявил, что его следует передать в руки церковных властей. Возмущению судей не было предела: «... видя злобность этого заключенного»42 , они пригласили цирюльников, подтвердивших, что тонзура «выстрижена вовсе не брадобреем, но сделана недавно, всего день или ночь назад, и выщипана

1 Это, впрочем, не означает, что форма записи рассказов не могла подвергнуться изменениям. Напротив, в некоторых случаях мне представляется возможным рассматривать содержание показаний обвиняемых, чьи дела собрал Алом Кашмаре, и форму, в которой они оказались им записаны, как самостоятельный объекты исследования. Речь в этих случаях должна таким образом вестись не только об изложении фактов, но и об их интерпретации автором «Регистра Шатле». Подробнее об «авторской» форме записи протоколов см. часть II «Игра в слова».

2 RCh, 1,201-209.

3 RCh, 1,203: "... l’enfermast tout seul en une prison, afin que par aucun il ne se fait sur sa teste le signe de tonsure".

4 RCh, I, 204: "Lequel prisonnier dist qu'il estoit clert, en possession et habit de tonsure, et que l’en se gardast bien de touchier a sa personne".

вручную, т.е.выдергана волосок за волоском»6. Свежевыщипанная тонзура лишила судей терпения, и они сразу же, без предварительного допроса, послали Флорана на пытку, где он соизволил признать только ту кражу, при совершении которой его задержали.

Раздосадованные столь скудным уловом, судьи пошли еще на одно грубейшее нарушение процедуры: «Из-за того, что так мало признал,

у

этот заключенный будет еще много раз послан на пытку» . По закону нельзя было выносить постановление о нескольких пытках сразу, каждый сеанс требовал конкретного обоснования и, следовательно, отдельного решения. И все же, несмотря на то, что у Флорана обнаружили целый ворох явно чужих кошельков и аграфов, он ни в чем больше не признался ни на второй, ни на третьей, ни даже на четвертой пытке. Вместо этого он поведал тюремщику историю своей любви, тщательно зафиксированную Аломом Кашмаре.

Флоран вспоминал о знакомстве со своей невестой Маргерит, об их помолвке и совместной жизни: «Примерно год назад, когда он путешествовал по Бовези, из одного города в другой, близ города Байоваль, в каком-то местечке, названия которого он не помнит, он увидел Маргерит, сидевшую в одиночестве в таверне, и позавтракал с ней. Все это время он умолял и просил Маргерит, которая была и остается красивой девушкой примерно 24 лет, чтобы она стала его возлюбленной, и обещал ей, что с ним она ни в чем не будет нуждаться. Маргерит несколько раз отказывалась. Но после длительных уговоров она все же сказала ему, что если он пообещает стать ее мужем, если он обручится с ней, она охотно станет его возлюбленной. И он, сходя с ума от любви, которой исполнилось его сердце к Маргерит, обещал ей и поклялся, соединив их правые руки, что он будет ее мужем и женится на ней. И они уехали из этого городка вместе с Маргерит, его возлюбленной. И он возил ее в Санлис, Париж, Нуайон, Лаон, Компьень и спал с ней и обладал ею по несколько раз за ночь... И он не помнит, была ли она девственницей, когда он с ней обручился...ИИ поклялся, что со времени помолвки Маргерит [много раз] просила, чтобы они поженились, но он всегда отвечал ей, чтобы она

6 RCh, 1,204: "Lequel barbier jure, et par son serement, rapporta et dist qu'il avoit veu et diligemment visite le signe de tonsure que ledit prisonnier avoit sur sa teste, lequel n'avoit point este rez ou tondus par main de barbier, mais avoit este et estoit freschement faite, comme d'un jour ou d'une nuit, et plumee aus mains, c'est assavoir esrachie et tire l'un des cheveux après l'autre".

подождала то того момента, когда они станут побогаче, и так проходило

g

время» . В конце концов Флоран был арестован в Компьене, оказался в Шатле, где 9 апреля 1389 г. его приговорили к смерти, несмотря на то, что он так и не признал

- 9

своей вины .

ÿc ÿc

История Марион ла Друатюрьер существенно сложнее компактного рассказа Флорана как по форме, так и по содержанию. Марион вспоминала о своем возлюбленном, Анселине Планите, который бросил ее ради женитьбы на другой. Желая во что бы то ни стало вернуть его, она прибегла к помощи приворотного зелья, которое получила от своей подруги, Марго де ла Барр, старой сводни и знахарки по совместительству. Однако мечтам Марион не суждено было сбыться: Анселин и его молодая жена Аньес тяжело заболели сразу же после свадьбы, а через неделю умерли. Это обстоятельство послужило поводом

для обвинения Марион и Марго в колдовстве и их ареста 30 июля 1390

ю

г.

8 RCh, I, 205-206: cogneut et confessa que, un an a ou environ, ainsi qu'il aloit oudit pais de

Beauvoisis, environ ladite ville de Bailleuval, de ville a autre, en une d'icelles villes du nom de laquelle il n'est record, il vit et apperceut laquelle dite Marguerite qui se desjeunoit seule en une taverne, avec laquelle il se desjeuna; pendant lequel temps il pria et requist par plusieurs fois icelle Marguerite, qui estoit et est belle file, de l'aage de XXIIII ans ou environ, que elle voulfist estre s'amie, et il i promettoit que james a bien qu'il eust elle ne faudroit. Laquelle Margarite, par plusieurs et diverses fois, escondit et refusa lui qui parle d'estre s'amie; et tant que, après plusieurs paroles, elle lui dist que s'il lui vouloit promettre a estre son mary, et qu'il la fiancast, elle feroit voulentiers tout son plaisir, et sadite requeste il accorderoit. Lequel qui parle, meu de l'amour que son euer avoit desja mise en icelle Marguerite, promit et enconvenanca lors a icelle Marguerite, par la foy et serement de son corps, et leurs mains destres pour ce baillies li uns a l'autre, que il seroit son mary et la espouseroit, en И promettent foy et crantement de mariage. Et atant se partirent d'icelle ville, lui qui parle et ladite Marguerite s'amie, laquelle, depuis ledit temps, il a menee a Sanlis, a Paris, a Noyon, a Laon, a Compiengne, et avec icelle, depuis ledit temps et fiances par entre eulx faites, il a couchie de nuit, par plusieurs fois, eu compagnie charnelle a elle... Requis se, au temps qu'il fiança icelle Marguerite, elle estoit pucelle, dist par son serement qu'il n'est record se alors elle estoit pucelle ou non. Requis se oneques, depuis ledit temps et fiançailles faites entre eulx, icelle Marguerite lui a point requis qu'il la espousast, dist par son seremenr que ouyl; mais il lui respondoit tousjours que elle attendist jusques ad ce qu'il feussent un pou plus riches, et ainsi il passoit le temps".

9 Делать это судьи не имели права как раз потому, что обвиняемый не признался в своих преступлениях (Carbasse J.-M. Introduction historique au droit penal. P., 1990. P. 143). Впрочем, некоторые средневековые французские юристы полагали, что вынести смертный приговор возможно на основании одних лишь подозрений в отношении того или иного человека (Ibidem. Р. 144). Об этом свидетельствует «Кутюма Бретани», записанная в первой трети XIV в., по которой «злобность» обвиняемого считалась вполне уважительной причиной для подобного решения: "..et l'en ne doit a nul oster sa vie, se il ne Га desservi par sa mauveste..." (Coutume de Bretagne. Ch. 296). Как мы помним, именно «злобность» Флорана произвела на парижских судей особое впечатление.

Такова была канва истории. Однако воспоминания Марион несоизмеримо больше, длиннее, чем история Флорана, представлявшая собой всего лишь отрывок из его показаний в суде. Если вынести за скобки рассказ Марион о своей неразделенной любви, окажется, что она не сказала в суде вообще ничего. Иными словами ее воспоминания и ее судебные показания представляли собой единое целое. При этом описание пережитого давалось в этом рассказе крайне абстрактно, без малейших деталей. Мы можем лишь догадываться об истинных отношениях двух молодых людей, поскольку единственное, что мы узнаем, это то, что Марион страстно любила своего Анселина.

Эта особенность ее рассказа становится особенно заметной в сравнении. История Флорана предельно конкретна. Он упоминал о внешности своей возлюбленной (она была красивой девушкой), о ее возрасте (24 года), об обстоятельствах их знакомства (романтический завтрак в таверне), об их первом разговоре и совместных странствиях... Марион не говорила ничего подобного: мы можем лишь предполагать, что какое-то время они с Анселином все-таки прожили вместе.

Как мне представляется, историю Марион легче всего описать в категориях любовного дискурса. Первые слова, произнесенные ею в суде, были словами любви к Анселину: «... [сказала, что] больше года назад она влюбилась в этого Анселина Планита, к которому она испытывала и все еще испытывает огромную любовь и привязанность, которую никогда не имела и не будет иметь ни к одному мужчине в мире»11. Эти слова она повторила затем около 10 раз, хотя только дважды давала в суде показания. В ее первых признаниях содержалось, собственно, только две мысли: 1. Ее любовь к Анселину так велика, что и описать

невозможно; 2. Аньес никогда не сможет ее заменить. Она полностью

12

отрицала свою вину в смерти молодых супругов . В тот же день, 1 августа, ее в первый раз послали на пытку, но она «не желала

13

признавать ничего из того, что нанесло бы ей урон» . Второй раз пытку назначили на 3 августа, но и тогда Марион «отказалась признаваться в чем-либо кроме того, что уже сказала»43.

11 RCh, I, 331: ". ...puis un an enca, s'est acointiee par amours dudit Hainsselin Planite...., auquel elle a eu et encore a la plus grant amour et affinité que elle ot onques a homme qui soit ou monde, ne qui ja sera".

Через несколько часов пытку повторили - и снова безрезультатно. Только на следующий день, 4 августа, после четвертой по счету пытки, Марион начала давать показания.

Сначала она вспомнила свою давнюю приятельницу Марион ла Денн, проститутку, с которой они как-то обсуждали своих приятелей. Именно эта подруга посоветовала нашей героине добавить в вино менструальную кровь, «чтобы быть еще сильнее любимой ее другом Анселином»15. Затем она рассказала о помолвке Анселина и своем визите к Марго, которой до этого похвалялась «прекрасной и великой любовью, которую питает к Анселину» 16 . Она пожаловалась старой знахарке на неверность возлюбленного, и та обещала помочь, дав рецепт приворотного зелья, которое Марион должна была подлить Анселину в еду: «... чтобы она взяла белого петуха, убила его, свернув ему шею или сев на него. У этого петуха она возьмет два яйца, положит их в перьевую подушку и оставит на 8 или 9 дней. После чего достанет, сварит, изотрет в порошок, и этот порошок подмешает в еду и питье для своего

17 18

дружка» . И он снова «полюбит ее прекрасно и с великим жаром» . Однако Анселин никак не желал отказываться от женитьбы. Следовательно, необходимо было новое, более верное средство, и оно было найдено все той же Марго - «такая вещь, что этот Анселин, даже если и женится, все равно вернется к ней (т.е. к Марион - О. Т.) и будет любить ее как и прежде»19. Подруги сплели два венка из ядовитых трав, которые Марион забрала у Марго накануне свадьбы и на следующий день, во время праздничной пирушки, бросила под ноги танцующим

молодоженам. Уже через два дня она узнала, что они больны и не могут

-20

иметь сексуальных отношении . Еще через какое-то время они умерли.

15 RCh, 1,336: pour estre plus enamouree de sondit ami Hainsselin".

16 RCh, I, 337: la parfaite et tres-grant ardeur d'amour que elle avoit a lui".

17 RCh, I, 337: "...que elle prenist un coq blanc, icellui estaignist ou evanuyst a tourner entour soy, ou estaignist soubz ses fesses; auquel coq ainsi estaint elle prenist les deux с ... ns, les brulast et en feist de la poudre, les meist dedens un oreillier de plume, et y demourassent VIII ou IX jours; et, ce fait, reprendist iceulx с ... ns, les brullast et en fait de la poudre, et d'icelle poudre meist en la viande et vin que son ami auroit".

18 RCh, I, 337: ".... sondit ami auroit en elle plus grant ardeur d'amour que onques n'avoit eu assez".

19 RCh, I, 339: ".....elle feroit bien tel chose que ledit Hainsselin, son ami, nonobstant qu'il feust

mariez, retourneroit a elle, et l'ameroit autant comme fait avoit paravant".

Безусловно, из показаний Марион можно было представить себе суть дела. Однако создается впечатление, что не детали преступления волновали обвиняемую. Скорее, она была полностью погружена в воспоминания о своей, такой прекрасной, но разрушенной любви. Эти воспоминания могут быть сведены нами к одной единственной фигуре любовного дискурса - «Я люблю тебя». «После первого признания слова «Я люблю тебя» ничего больше не значат; в них лишь повторяется -

загадочным, столь пустым он кажется, образом - прежнее сообщение

21

(которое, быть может, обошлось без этих слов)» . По мнению Ролана Барта, «Я люблю тебя» даже не является собственно фразой, поэтому субъект никогда не может найти свое место на уровне этого выражения44. Возможно, именно с этим было связано его бесконечное повторение Марион.

«Слова никогда не бывают безумны, безумен синтаксис... В глубине фигуры кроется что-то от «вербальной галлюцинации»: усеченная фраза, которая чаще всего ограничивается своей синтаксической частью («Хотя ты и ...», «Если ты еще не...»). Так рождается волнение, свойственное любой фигуре: даже самая короткая несет в себе испуг напряженного ожидания». Однако, «Я люблю тебя» находится «вне

23

синтаксиса» . Следовательно, «волнение», заложенное в этой фигуре, нужно искать на каком-то ином уровне. Вероятно, оно связано с «бездейственным» характером «Я люблю тебя»: субъект произносит фразу и ждет на нее ответа24. Не дождавшись, произносит ее вновь и вновь. Таким образом возникает свойственная данной фигуре «предельная ситуация» - ситуация неудовлетворенного ожидания. Марион говорила «Я люблю тебя» - но Анселин не отвечал ей. Бесконечное повторение одного и того же заменяло синтаксис и само по себе выглядело безумным, давало возможность заподозрить Марион в отсутствии душевного равновесия45. Она и сама, видимо, отчасти понимала это, замечая в разговоре с Марго, что «рискует потерять рассудок, и ей кажется лучше

21 Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М., 1999. С. 409.

22 Там же. С. 84,412.

23 Там же. С. 84-85,410.

24 Интересные замечания о любовном дискурсе рыцарских романов, сводящемуся к «беспомощной» фразе «Я вас люблю», см.: Trachsler R. Parler d'amour. Les strategies de seduction dans "Joufroi de Poitiers" // Romania. 1992-1995. T. 113. P. 118-139.

быть сумасшедшей в поступках и поведении, нежели иной (т.е. продолжать страдать - О. Т.)»46

Конечно, слова Марион были переданы Аломом Кашмаре в третьем лице и звучали как «Она любит его». Однако, реконструируя перед судьями историю своей любви, Марион подсознательно обращалась вовсе не к ним, а к Анселину, говоря ему «Я люблю тебя». Таким образом происходило воссоздание некоего травматического образа, который переживался ею в настоящем, а спрягался (проговаривался) в

27

прошедшем времени . Описывая свою любовь как самое счастливое время жизни, Марион на самом деле пыталась выдать желаемое за действительное, утаить (в том числе и от себя самой) подлинный характер отношений с Анселином: постоянную неуверенность в его чувствах, страх перед будущим, отчаяние, а также - возможно - свою действительную вину в его смерти...

Сожаление об ушедшем присутствовало, как мне представляется, и в показаниях Флорана де Сен-JIo. Он говорил своему тюремщику о том, что Маргерит осталась в Компьене и ничего не знает о его судьбе, о том, «как он молит Бога, чтобы она узнала о том положении, в котором он теперь находится, и позаботилась бы о его освобождении...»47. В его воспоминаниях о счастливых днях, проведенных вместе с невестой, на самом деле сквозило отчаяние и страх перед будущим48.

26 RCh, I, 354: que elle estoit en adventure d'en yssir hors de ses sens, et sembloit mieulx estre

foie femme, a son maintien et contenance, que autre".

27 Барт P. Ук. соч. C. 114-115: «Существует манящая иллюзия любовного времени (и зовется она романом о любви). Я (вместе со всеми) верю, что факт влюбленности — это «эпизод», у которого есть начало (первый взгляд) и конец (самоубийство, разрыв, охлаждение, уход в уединенную жизнь, в монастырь, в путешествие и т.д.). Тем не менее начальную сцену, в ходе которой я и был восхищен, я могу только реконструировать: это запоздалое переживание. Я реконструирую травматический образ, который переживаю в

настоящем, но грамматически оформляю (высказываю) в прошедшем времени____»(курсив

автора — О. Т.).

28 RCh, I, 204: ".....qu'il pleust a Dieu que elle peust savoir l'estat en quoy il estoit afin que elle

pourveist sur la délivrance dudit prisonnier...".

Другое дело, как, в каких выражениях были оформлены эти воспоминания. Фраза «Я люблю тебя» всегда выражает только эмоции. Воспоминания Марион таким образом представляли собой ни что иное, как вербализированное желание донести до окружающих обуревавшие ее чувства. В то же время в рассказе Ф л орана имелось лишь одно эмоционально окрашенное выражение: он говорил, что был «без ума» от любви к Маргерит. Однако это высказывание не имело отношения собственно к эмоциям. Оно, как и весь рассказ, было наполнено конкретным и весьма приземленным смыслом и означало желание плотской близости с девушкой (которая, кстати сказать, прекрасно его понимала, потому и ставила дополнительные условия). Таким образом «влюбленность» Флорана подразумевала исключительно сексуальное желание. Существительное «любовь» имело здесь смысл глагольной формы, передавало действие. Рассказ Марион носил более абстрактный характер: о своих сексуальных отношениях с Анселином она упоминала лишь вскользь.

Существенные различия в способах передачи информации в воспоминаниях Флорана и Марион свидетельствуют, что хорошо известные филологам психолингвистические особенности мужского и женского типов дискурса были (а, возможно, и по сей день остаются) свойственны такому специфическому типу речи как судебное признание. Причем в нашем случае они не исчезли из показаний даже после того, как те были записаны судебным писцом.

Как отмечают современные исследователи, различия двух типов дискурса проявляются на самых разных уровнях: на уровне синтаксиса, морфологии, фонологии49. Но прежде всего они различаются по форме, в которой для мужчины ключевым словом является глагол (или слово, передающее действие). Речи Флорана де Сен-JIo была присуща именно такая, глагольная форма дискурса: «он был», «он увидел», «он позавтракал», «он умолял», «обещал ей и поклялся», «они уехали», «он возил ее», «спал с ней» и т.д.

В отличие от мужского, женский дискурс обладает именной формой, отражающей не действие как таковое, а душевное состояние человека в момент его совершения. Как отмечает Верена Эбишер, эти особенности находятся в зависимости от понимания мужской и женской «природы». Мужчины всегда объективны, рациональны, говорят громко и уверенно. Женщины эмоциональны, иррациональны и неуверены в себе50.

И хотя подобное деление является стереотипным, оно лучше других подчеркивает различия в двух типах дискурса.

Именная форма была, безусловно, присуща рассказу Марион, поскольку прежде всего она хотела передать в нем свои чувства, свое душевное состояние. «Испытывала огромную любовь», «чтобы быть еще сильнее любимой», «любовный жар», «он любил ее прекрасно и с великом жаром», «великая и прекрасная любовь, которую она питает к Анселину» - таковы ее типичные высказывания. Вспоминая о пережитом, эта женщина по-прежнему пребывала в том эмоциональном состоянии, что и тогда, когда ее возлюбленный был еще жив и она надеялась вернуть его. Именно поэтому, как представляется, она полностью отрицала свою вину в его смерти, даже после четырех сеансов пыток. Марион, собственно, вообще не интересовалась настоящим - ситуация, которую Ролан Барт описывает как враждебное отношение к реальности32. Ее речь в суде можно представить как вариант молчания. Это была речь-вызов, речь, противопоставленная формальному признанию, которое ожидали услышать от нее судьи. Примером речи как молчания служит и поведение Флорана де Сен-Ло. Отказавшись давать показания, он, тем не менее, рассказал в тюрьме историю своей любви к Маргерит, сознательно заменив ею признание в совершении многочисленных краж. Как мне кажется, именно эта особенность поведения двух заключенных Шатле подтолкнула Алома Кашмаре к столь тщательной фиксации их воспоминаний - в качестве примера того, с чем могли столкнуться его коллеги в зале суда.

it it it

Отличаясь по форме, воспоминания Флорана и Марион также разнились и по содержанию, хотя, казалось бы, были посвящены одной и той же теме любви. Насколько можно судить по дошедшим до нас документам, женщины в XIV-XV вв., как, наверное, и в любую другую эпоху, были вовсе непрочь поговорить о своих чувствах. Иногда они обсуждали их даже охотнее и откровеннее, чем мужчины. Чего стоит, например, заявление, сделанное некоей молодой особой 12-ти лет во время слушания дела о ее замужестве в 1405 г. Через своих представителей она сообщила судьям, что никто другой, кроме ее дружка по имени Гоше ей не нужен, поскольку он - «мужчина, которого она любит, и е голом виде он ей нравится больше, чем тот, кого выбрал

31 Ibidem. Р. 10. См. также: MauxionM. Op.cit. P. 9,12.

32 Барт Р. Ук. соч. С. 131-138.

ей дядя» . В другом деле за тот же 1405 г. упоминалась некая Жанна,которая рассказывала всем, что ее возлюбленный Рено - «самый милый, самый красивый и самый обходительный из всех, кого она знает» и что «она отдала ему свое сердце и охотно получила бы в мужья

34

его и никого другого» .

Любовные признания этих женщин и Марион ла Друатюрьер очень похожи. Но есть одно существенное различие: они говорили о браке с любимым мужчиной - она же была согласна на положение любовницы, на продолжение незаконных отношений с человеком, женатым на другой. Слова «замужество», «семья», «муж», «жена» отсутствовали в ее показаниях (во всяком случае, применительно к себе самой). И это шло в разрез с общепринятой моралью.

В приведенных примерах также обращают на себя внимание достаточно откровенные разговоры женщин с посторонними об их сексуальных

35

отношениях с партнерами. Марион также о них упоминала . Однако трудно понять, насколько адекватно воспринимались столь интимные подробности в мужском по существу обществе средневековья. Размышляя над этой проблемой, Клод Г овар склонна предположить, что такие разговоры не слишком прельщали мужчин. Между собой они могли «посплетничать» о каких-то скандальных ситуациях, но обсуждать их с женщинами считалось, видимо, неприличным36. Даже намек на возможную близость, сделанный женой собственному мужу публично, не вызывал у последнего никакого восторга. Так, например, случилось с женой Жана Ламбера, которая, будучи в гостях, «начала похлопывать его по щекам, говоря, чтобы следующей ночью он

u о 37 и -

три раза устроил ей медовый месяц» . На что разгневанный супруг ответствовал, что «не подобает достойной женщине так говорить в

38

чужом доме» , и дело кончилось

33 X 2а 14, f. 250 (mai 1405): "... que estoit homme que plus elle aimoit et l'avoit plus chier tout nu que celui que son oncle lui reservoit".

34 X 2a 14, f. 241v-245 (mars 1405): "... estoit le plus doulx, le plus bel et le mieulx parlant que onques elle n'avoit vu et qu'elle voit le euer a lui plus volontiers en mariage que nul autre". Это дело опубликовано: Le Roux de Lincy. Tentative de rapt commise par Regnaut d'Azincourt sur une epiciere de la rue Saint-Denis en 1405 // BEC. 1846. 2e serie.№3. P. 316-333.

35 RCh, I, 331: "...ainsi comme elle et sondit ami Ainsselin se jouoyent ensamble"; RCh, I, 338: "...quant elle vouloit baisier, acoler ou soy esbatre, par aucune avanture, avec sondit ami".

36 Gauvard С Paroles de femmes: le témoignage de la grande criminalité pendant le regne de Charles VI // La femme au Moyen Age / Sous la dir. de M.Rouche. Maubeuge, 1990. P. 327-340, здесь P. 335-337.

37 Ibidem. P. 336: "...commença a frapper sondit mary des paulmes parmi les joes en lui disant qu'il lui feroit la nuyt trois fois les noces".

потасовкой, повлекшей за собой смерть излишне разговорчивой супруги39. С точки зрения Жана Ламбера и, по-видимому, многих его современников, любовные утехи представляли собой дело интимное, семейное, не предназначенное для обсуждения за пределами дома. Они не входили в сферу публичных интересов. Марион ла Друатюрьер

40

своим поведением и словами нарушала этот запрет .

В отличие от нее, рассказ Флорана был не более чем иллюстрацией нормы, правильных отношений с партнером: ведь он собирался жениться на Маргерит и даже обручился с ней, повторив при этом те жесты, которые обычно использовались при заключении церковного брака (в частности, соединение правых рук)41. (Ил. 1) И все же его история выглядела исключительной на фоне обычных для средневековья мужских разговоров о любви.

Если довериться в этом вопросе «Регистру Шатле», то станет ясно, что крепкие связи между мужчиной и женщиной, а тем более желание заключить настоящий брак, были редкостью в том социальном кругу, к которому принадлежал Флоран. Но еще большей редкостью был откровенный рассказ мужчины о его семейной жизни. Как отмечает Клод Товар, подобная открытость в XIV-XV вв. была, скорее, исключением из правил42. Мужской любовный дискурс мог касаться скандала, насилия, похищения, адюльтера, даже

39 Это обстоятельство и послужило поводом для обвинения Жана Ламбера в убийстве и вынесения ему смертного приговора. Казни он смог избежать, подав письмо о помиловании, из которого мы и узнаем о мотивах, подвигших его на избиение собственной жены.

40 Как отмечает итальянская исследовательница Нора Галли де Паратези, разговоры женщин о своей интимной жизни, подтверждающие их сексуальность, указывают на их независимое положение в обществе, на осознание ими своего превосходства над мужчинами. Причем стилистические и лексические особенности такого дискурса заимствуются как раз у мужчин. Сексуальный акт понимается здесь как агрессия, женщина, говоря о сексе, чувствует себя субъектом, а не объектом отношений. Однако, именно эта лексика до самого последнего времени (вплоть до XX в.) являлась строго табуированной для женщин. Соответственно, ее использование в более ранние эпохи воспринималось как отклонение от нормы (De'Paratesi GalliN. Les mots tabous et la femme // Parlers masculins, parlers féminins? P. 65-77,здесь P. 70-71).

41 Бессмертный Ю.Л. Жизнь и смерть в средние века. Очерки демографической истории Франции. М., 1991. С. 82. На самом деле Флоран, обручаясь с Маргерит, повторил все жесты и слова, необходимые для заключения так называемого «внецерковного» брака. Т.о. эти двое уже могли считаться мужем и женой: Olivier-Martin F. Histoire du droit français des origines a la Revolution., P., 1992. P. 269. О средневековой традиции «свободных» браков: Бессмертный ЮЛ. Ук. соч. С. 30-31,35-36,78-79, 81-82,146,149.

инцеста - т.е. того, что само по себе не являлось нормой43. Так, в одном деле за 1405 г. дословно передавался разговор некоего Тома с Марион, вдовой его лучшего друга Жана Булпньп. Тома подозревал, что его знакомая ждет ребенка от собственного свекра, что давало ему повод обвинить их в инцесте. Интересно, что подробности истории он, нимало не смущаясь, попытался узнать у самой Марион: «[спросил ее], правда ли то, что она беременна от Пьера де Булиньи, отца умершего Жана Булиньи, ее супруга, [потому что] он хочет знать, не от него ли она забеременела» 51.

Однако частная жизнь собеседников никогда не становилась предметом разговора, не обсуждалась публично. Показать свою сентиментальность значило проявить слабость. Приревновать значило признать, что тебя обманывают. Флоран же не делал из своих чувств тайны, и этим сильно отличался от большинства своих современников.

Возможно, что особенности его дискурса, так же, как и особенности рассказа Марион ла Друатюрьер, привлекли внимание Алома Кашмаре в неменьшей степени, чем вызывающее поведение этих двоих в зале суда. Их желания и устремления, их речь - столь непохожие друг на друга - шли вразрез с принятыми в средневековом обществе нормами. Выбирая наиболее интересные дела из своей практики, Кашмаре мог сохранить рассказанные ими истории любви в качестве иллюстрации странных, а порой и вовсе ненормальных, с точки зрения окружающих, нравов некоторых заключенных.

Что касается самих Флорана и Марион, думается, что их воспоминания позволили нам до некоторой степени проникнуть в мир чувств реально существовавших людей прошлого, узнать - пусть даже в несколько искаженном виде - как они понимали любовь и как могли рассказать о ней.

43 Та же ситуация характерна для многих средневековых литературных произведений: Regnier-Bohler D. Voix littéraires, voix mystiques // Histoire des femmes en Occident / Sous la dir. de G.Duby. P., 1990. T. 2. P. 443- 500, здесь P. 464-468.

Глава 3 "Ведьма" и ее адвокат

Читатель, возможно, уже обратил внимание на одно любопытное обстоятельство: все заключенные Шатле, чьи дела собрал и сохранил для нас Алом Кашмаре, защищали себя в суде сами. Оказавшись в тюрьме по обвинению в уголовном преступлении, они могли рассчитывать только на себя - на свою смелость, выносливость и, не в последнюю очередь, на свое красноречие. Их процессы роднит полное отсутствие профессиональной защиты1.

То, что ни один из героев Кашмаре не имел адвоката, объясняется несколькими причинами. Прежде всего тем, что сам институт адвокатуры во Франции конца XIV в. еще только складывался. Адвокатов было немного, а в провинциальных судах они и вовсе отсутствовали. Естественно, что их услуги стоили дорого, и мало кто из заключенных Шатле был в состоянии их оплатить . А те, кто мог, предпочитали прибегать к давно известным и проверенным способам: заступничеству высокопоставленных друзей, королевским письмам о помиловании.

И все-таки исключения случались. Об одном из них я и хочу теперь рассказать.

ÿc ÿc

Дело Маргарет Сабиа, а именно так звали мою новую героиню, - самый ранний из известных мне ведовских процессов, имевших место в Северной Франции, где речь шла не о «бытовом» колдовстве, но о настоящем «заговоре» ведьм, о существовании их особой «секты» . Это было единственное подобное дело, переданное в XIV в. из ведения местного суда в Парижский парламент. Единственное, в рассмотрении которого принял участие адвокат. И единственное, по которому был вынесен оправдательный приговор.

1 На это обстоятельство исследователи обращают особое внимание: Bongert Y. Cour d'histoire du droit penal. Le droit penal français de la fin du XVme siecle a l'ordonnance criminelle de 1670. P., 1972-1973. P. 128-129.

2 Вопрос о возникновении и складывании корпорации адвокатов в средневековой Франции и о их роли в уголовном судопроизводстве остается сравнительно мало изученным. Некоторые общие замечания о положении адвокатов в уголовном суде XIV в. см.: Delachenal R. Histoire des avocats au Parlement de Paris, 1300-1600. P., 1885; KarpikL. Les avocats. Entre l'Etat, le public et le marche (XIIIe-XXe siecles). P., 1995. P. 29- 58.

Кем была эта женщина, сумевшая обратить на себя внимание столичных судей? Что она предприняла, чтобы добиться перевода своего дела в Париж? Как вела себя в суде, чтобы выиграть уголовный процесс, который почти невозможно было выиграть? Вот что прежде всего заинтересовало меня в этой истории.

ÿc ÿc

Приговор по уголовному делу Маргарет Сабиа датирован 9 апреля 1354 г. Трудно сказать, сколько ей было лет в то время, поскольку возраст обвиняемых в протоколах Парижского парламента не указывался. Однако, учитывая, что она успела овдоветь и вырастить двух сыновей, я склонна предположить, что ей было лет 40-45 52.

Судя по материалам дела, Маргарет была весьма состоятельной особой. Проживала она в Монферране, в собственном доме5, оставшемся ей после кончины мужа, Гийома Сабиа. У нее имелась служанка Алиса, супруга некоего Жана по прозвищу Голова. Интересно, что в регистре парламента Алиса была названа родной сестрой (soror) Маргарет, хотя и не объяснялось, почему одна сестра находилась в услужении у другой. Мне представляется, что речь могла идти о т.н. «спутниках» семейной пары, т.е. о достаточно распространенной в XIV-XV вв. форме совместного проживания, когда состоятельные семьи брали к себе в дом бедных или немощных родственников в обмен на определенные услуги или имущество53. В этом случае муж Алисы также должен был проживать вместе с Маргарет.

Из материалов дела мы знаем, что у нашей героини было два сына: старший Гийон (названный так, очевидно, в честь отца) и младший Жан. Жили они оба, по всей видимости, отдельно от матери. Из близких Маргарет людей следует назвать двух ее подруг - Маргарет де Дё Винь и Гийометт Гергуа - поскольку обе они

4 Ю.Л.Бессмертный отмечал, что в XIV-XV вв. возраст, в котором женщина вступала в первый брак, во Франции равнялся обычно 15-21 годам. Мужчина же считался взрослым и способным завести собственную семью к 25 годам (Бессмертный Ю.Л. Жизнь и смерть в средние века. С. 158-159). Эти расчеты подтверждаются, в частности, письмом о помиловании 1399 г., выданным некоей Жанетт де Шомон, жительнице Периго, вышедшей замуж за английского экюйе по настоянию отца, который лишился всех своих сбережений и надеялся таким образом поправить свои дела: «...упомянутая Жанетт и ее сестра, которые тогда были девушками на выданье (filles a marier) и которым исполнилось примерно 15 или 20 лет (de l'aage de quinze a vint ans ou environ)» (Douet d'Arcq L. Choix de pieces inedites relatives au regne de Charles VI. P., 1964. 2 vols. T. 1. P. 154-156).

5 В деле упоминается и другое «имущество» обвиняемой, которое было на время процесса конфисковано в пользу короля ("omnia bona sua in manu nostra saisivi") и подверглось, по мнению Маргарет, разграблению представителями короля.

имеют непосредственное отношение к нашей истории, а также местного священника, члена ордена миноритов, брата Пьера Манассери, с которым, судя по всему, Маргарет поддерживала самые тесные отношения.

А еще у Маргарет Сабиа был брат - Гийом Мазцери де Без, также проживавший в Монферране и имевший трех дочерей. В интересующее нас время все они уже были замужем, причем их мужья также находились друг с другом в близких родственных отношениях. Это были родные братья Жан и Жак де Рошфор и их кузен Оливье Мальнери. Чем занимались все трое и на что жили, мы не знаем. Единственное, что известно - Оливье был «важным и могущественным судьей» и побывал

у

на службе у «многих магнатов, баронов и [прочих] знатных лиц» . Именно это обстоятельство, как мне представляется, и сыграло решающую роль в судьбе Маргарет Сабиа.

ÿc ÿc

История бедствий нашей героини началась со смертью Гийома Мазцери, оставившего сестре часть своего имущества. Мы не знаем, что именно получила Маргарет (были ли это деньги, или дом, или, к примеру, посуда и постельное белье), но ее «племянникам» (как они сами называли себя) Жану, Жаку и Оливье такой поворот дела решительно не понравился. Неизвестно, сколько времени прошло с момента оглашения последней воли покойного, но добиваться справедливости братья решили через суд.

Однако - и это первое, что вызывает удивление - они подали иск не в гражданский суд (где должны были решаться споры о наследстве), а в уголовный (такими вопросами не занимавшийся). Почему был сделан такой выбор? Почему братья сразу отказались от гражданского процесса? И почему уголовный суд принял их иск к рассмотрению?

ÿc ÿc

Если верить довольно туманным и часто противоречивым французским кутюмам, оспорить волю умершего его наследники могли в следующих случаях. Во-первых, если отсутствовало завещание, а пожелание о разделе имущества было высказано устно. Во-вторых, если завещатель не получил согласия семьи на свои распоряжения. В-третьих, если собственность, которую он пытался завещать, была им самим унаследована (такое имущество, в

g

отличие от благоприобретенного, свободно завещать запрещалось) . Однако, если завещание все-таки имелось или же наследуемое имущество считалось общим (например, совместно нажитым Гийомом Мазцери и его сестрой или ее мужем, Гийомом Сабиа), то прочим родственникам было не на что рассчитывать. Вероятно (хотя это всего лишь мое предположение), именно так и обстояло дело в данном случае. Оливье Мальнери, будучи человеком сведущим в вопросах права, понимал, что, подав иск в гражданский суд, он с кузенами не выиграет процесс, а только зря потратит деньги и время.

Из этой ситуации Оливье нашел, пожалуй, единственный возможный для себя выход. Он обвинил Маргарет в воровстве, пытаясь представить дело так, будто она не просто забрала из дома Гийома Мазцери законно унаследованное имущество, но украла вещи, ей не принадлежавшие. В середине XIV в. воровство, наравне с убийством, уже считалось тяжким уголовным преступлением, за которое полагалась смертная казнь54. В лучшем случае (если кража признавалась единственной и вещи добровольно возвращались владельцу), преступника ждало изгнание из родного города55. Его собственное имущество при этом отходило в королевскую казну56. Решив обратиться в уголовный суд, Оливье рассчитывал добиться конфискации имущества Маргарет, при которой «потерпевшим», в соответствии с законом, вернули бы «украденные» у них вещи.

Однако - и это второе, что вызывает удивление в деле Маргарет Сабиа, -Оливье Мальнери составил очень странный документ. Он объединил в одном иске два совершенно различных обвинения — в воровстве и в колдовстве - указав, что «тетка» не только обокрала его семью,

8 Olivier-Martin F. Histoire du droit français. P. 271-273,649.

9 Подробнее см. ниже, главу «Выбор Соломона».

10 Так, например, поступили в 1389 г. с некоей Жилет Ла Ларж, служанкой, обвиненной ее хозяином в краже серебряных ложек. Она призналась в содеянном и вернула ложки, а потому, учитывая единичный характер преступления, молодость и бедность обвиняемой, ее приговорили к позорному столбу, отрезанию правого уха и изгнанию из Парижа и его окрестностей: "Tous lesquelz, attendu ce que contre elle l’en n'a aucune informacion ou accusacion d'aucuns autres cas, et que c'est le premier larrecin par elle commis...veu l'aage et povrete d'icelle prisonniere, et que partie c'est tenue pour contente; delibererent et furent d'oppinion que elle feust menee ou pillory, tournee illec, l'oreille destre coppee, et, en après, banye de la ville de Paris et dix lieux environ a tousjours...". -RCh, I, 309-310.

но и пыталась навести на него порчу, чтобы ей не пришлось возвращать украденное.

Почему Оливье не захотел ограничиться одним обвинением в совершении кражи? Зачем ему понадобилось дополнительно обвинять Маргарет в колдовстве? Какое отношение могло иметь это обвинение к спору о наследстве? Ответы на эти вопросы оказалось получить очень непросто.

ÿc ÿc

С материальной точки зрения, уголовный процесс по делу о колдовстве был крайне невыгоден Оливье и его братьям. В случае признания Маргарет ведьмой все ее имущество окончательно и бесповоротно отходило в королевскую казну, и родственники ничего не получали бы.

О конфискации имущества человека, осужденного за колдовство, в пользу короля речь идет, например, в деле Гуго Оливье из Милло (Millau), рассмотренном в Руэрге (Rouergue) около 1320 г. После казни «колдуна» его сыновья - Гуго, Бернар и Дюран - обратились в Парижский парламент с апелляцией, прося вернуть им имущество отца, поскольку Милло, по их мнению, подпадал под действие писанного

права, по которому имущество приговоренных к смертной казни не

12

подлежало конфискации . Их апелляция была отклонена. Однако через несколько месяцев братья подали новую апелляцию в парламент. На этот раз они пытались доказать, что их отец был обвинен несправедливо, т.к. признался в своих предполагаемых преступлениях под пыткой. Парламент приказал сенешалю пересмотреть дело, начатое его предшественником57. К сожалению, мне не известен конец этой истории. Но если бы Гуго Оливье был признан невиновным, его дети действительно должны были получить свое наследство.

О том, что имущество все же иногда возвращалось к своим владельцам или к их наследникам, свидетельствует дело, рассмотренное королевской курией в 1371г. В колдовстве обвинялась некая Жанна Эритьер. Под пыткой она призналась в том, что соблазнила женатого мужчину, наведя на него порчу. Жанна была изгнана, а ее

12 X 1а 5, f. 40v (21 juin 1320): "...pro eo quod Amiliavum est comitatus per se districtus et separatus a quodlibet alio comitatu et regitur jure scripto ut dicebant. Et licet in senescalliis Tholose, Carcassone et Ruthenensi de consuetudine habeatur quod qui amittit corpus ex quacumque causa amittit et bona in comitatu tarnen predicto dicta consuetudo non vendicabat sibi locum preterquam in casibus a jure exceptis cum ut supra dictum est comitatus predictus jure scripto regatur".

имущество конфисковано. Однако, спустя четыре года молодая женщина подала письмо о помиловании, и ее имущество было ей возвращено14.

Что на самом деле послужило причиной обвинения Маргарет Сабиа в колдовстве, мы можем лишь предполагать. Возможно, ее «племянники» руководствовались не столько материальными, сколько личными мотивами - ими могла двигать зависть или ненависть к этой самостоятельной, независимой и - главное - богатой женщине15.

ÿc ÿc

Судя по материалам других ведовских процессов, неправедно обретенное богатство часто становилось причиной обвинения того или иного человека в колдовстве. Связь с нечистой силой весьма способствовала, по мнению окружающих, получению денег и могущества, изменению социального статуса16.

Только ради удачного замужества и последующего обогащения некая Жанетт де Лопиталь, парижская белошвейка, обратилась в 1382 г. за помощью к знакомому еврею по имени Бонжур (Bonjour), и тот снабдил ее «чем-то, завернутым в шелковую материю, но что это такое, она не видела», «и сказал ей, чтобы она держала эту вещь на животе, когда

17

будет целовать того мужчину» .

В 1401 г. некий Эбер Гарро был заподозрен в воровстве, арестован людьми герцога Алансонского и приговорен к смертной казни. Эбер

14 X 1а 23, f. 95v-96v (21 juillet 1373). Письмо о помиловании сохранилось в материалах гражданского суда Парижского парламента.

15 Как показывает анализ, проведенный Мартином Остореро на материале ранних ведовских процессов в Вевё, основными причинами, по которым женщина могла оказаться маргиналом и, как следствие, превратиться в «ведьму» в глазах окружающих были: ее экономическое положение (достаток); социальное положение (прежде всего, вдовство и нежелание повторно выходить замуж); морально-нравственный облик (проституция или сожительство вне брака) (Ostorero М. "Folâtrer avec les demons". Sabbat et chasse aux sorciers a Vevey (1448). Lausanne, 1995. P. 114-116). О вдовах, «предрасположенных» к занятиям колдовством см.: Opitz C. Emanzipiert oder marginalisiert? Witwen in der Gesellschaft des spaten Mittelalters // Auf der Suche nach der Frau im Mittelalter / Hrsg. von B.Lundt. München, 1991. S. 25- 48.

16 Gauvard C. Paris, le Parlement et la sorcellerie au milieu du XVe siecle // Finances, pouvoirs et memoire. Melanges offerts a Jean Favier. P., 1999. P. 85-111, здесь P. 94-95. См. также: Merindol C. de. Jacques Coeur et l'alchimie // Micrologus. Natura, scienze e societa medievali. 1995. T. 3: Le crisi dell’alchimia. P. 263-278.

подал апелляцию в Парижский парламент, где при слушании дела противники обвинили его в том, что он «продался дьяволу Сатане,

которого называет своим господином и... рассказывает, что с тех пор,

18

как продался этому Сатане, он ужасно разбогател» .

В 1413 г. молодой человек по имени Жан Перро, сумасшедший (homme ydiot), проживавший в окрестностях Сен-Пурсена, поведал в суде удивительную историю. На протяжении довольно длительного времени по ночам ему якобы являлась «некая персона, похожая на женщину», которая заставляла его выходить с ней во двор и раздеваться догола в обмен на обещание «сделать его самым богатым в королевстве». По ее просьбе он расстилал свою одежду на земле, куда, как ему казалось, «она насыпала золото и серебро, — так много, что он не мог его унести». Жан хвастал перед соседями неожиданно свалившимся на него богатством и даже носил показывать свои деньги на монетный двор Сен-Пурсена (чтобы убедиться в том, что они настоящие?). Однако, дело кончилось тем, что бедный идиот был обвинен в краже, что и послужило поводом для подробного рассказа о странном происшествии58.

Топос богатства, нажитого незаконным образом, был не менее распространен в XIV-XV вв. и в соседних частях средневековой Европы, например на берегах Женевского озера и в Дофине59. Здесь его получение напрямую связывалось с вмешательством Дьявола.

И хотя приведенные выше дела рассматривались судами несколько позже, нежели дело Маргарет Сабиа, вряд ли стоит сомневаться в том, что и в середине XIV в. топос неправедно нажитого богатства присутствовал в сознании людей. Достаточно вспомнить, насколько активно он использовался на процессе тамплиеров 1307-1314 гг. Обвинения, выдвинутые тогда против членов ордена,

18 X 2а 14, f. 32-32v (juillet 1401): "...que Hebert s'estoit donne au deable Sathan lequel il appelloit son maistre...et si disoit ledit Hebert que depuis qu'il s'estoit donne audit Sathan il s'estoit fort enrichi".

19 JJ 167, f. 423-423v, № 287 (1413): "...lui estant en son lit couchie une certaine personne se feust apparue a lui en lui semblant estre une femme... laquelle lui dist qu'elle le feroit riche homme et qu'il se despoillast ce qu'il fist pour ce qu'elle lui dist qu'elle le feroit le plus riche homme du royaume...", "...il lui sembla qu'elle lui gettoit or et argent dessus icelle robe et avec ce lui sembloit qu'il en avoit plus qu'il n'en porroit porter". Возможно, в данном случае мы имеем дело с самым первым на французском материале более или менее подробным описанием того, что впоследствии назовут «договором с Дьяволом». Один из наиболее ярких рассказов о попытках его заключения содержится в материалах дела Жиля де Ре (1440 г.), якобы желавшего с помощью такого договора приобрести «власть, могущество и богатство» (Bataille G. Procès de Gilles de Rais. P., 1972. P. 246, 249,266). О нем см. ниже, главу «Сказка о Синей Бороде».

были чрезвычайно близки обвинениям, ставшим затем типичными для ведовских процессов21.

Материальное положение Маргарет и до получения наследства могло вызывать зависть «племянников». Тем не менее, возможное использование топоса неправедно нажитого богатства в ее деле, на первый взгляд, совершенно не согласуется с обвинением ее в воровстве, которое и само по себе могло считаться (незаконным) источником богатства. Единственное, более или менее правдоподобное объяснение такого странного иска кроется, на мой взгляд, в следующем.

Оливье Мальнери - главный противник Маргарет - сам был судьей. Возможно, что он выдвинул против нее двойное обвинение для того, чтобы, в случае удачного исхода дела, добиться для своей «тетки» двойного наказания. Доказав, что она - воровка, он получил бы причитавшееся ему по закону «украденное» имущество, но, возможно, не смог бы добиться для нее смертного приговора. Доказав, что Маргарет ведьма, он послал бы ее на костер и лишил бы ее семью (прежде всего, ее сыновей) всего остального имущества.

Желанием навсегда избавиться от ненавистной родственницы, но при этом «вернуть» себе и своим двоюродным братьям наследство Гийома Мазцери, объясняется, в частности, то, что Оливье постоянно твердил о «краже», когда его допрашивали в суде. В своей речи в Парижском парламенте он настаивал на том, чтобы имущество было возвращено даже не ему и его кузенам, но дочерям покойного Гийома, от имени которых и выступали их заботливые супруги.

Тем не менее, основное внимание в материалах дела было уделено все-таки наведению порчи. Соединение в одном иске обвинения в воровстве со столь редким в середине XIV в. обвинением в колдовстве было, по всей видимости, в новинку как для местных, так и для столичных судей.

ÿc ÿc

В чем же конкретно обвинял Оливье Маргарет?

По его мнению, Маргарет, не желая отдавать «племянникам»

украденное ею имущество Гийома Мазцери, воспылала к ним такой

22

«смертельной ненавистью» , что решила их убить. Она обратилась за помощью к своим подругам, Маргарет де Дё Винь и Гийометт Гергуа, а также к своей сестре и служанке Алисе, и вместе они изготовили

21 Подробнее см.: БарберМ. Процесс тамплиеров. М., 1998. С. 296-320.

22 Х2а 6, f. 153v: "... inimicitiamortali".

восковую «фигурку» Оливье и окрестили ее в местной церкви . Сразу после этого Оливье почувствовал слабость и ужасные боли во всем теле, длившиеся так долго, что он уже приготовился к смерти. Спасло его лишь то, что подруги и служанка Маргарет были арестованы по подозрению в колдовстве и совершенно добровольно - после применения к ним пыток24 - признались в наведении порчи на ее «племянника». Оливье поправился и тут же подал на Маргарет в суд.

На первый взгляд, колдовство описывается здесь самым обычным для Франции XIV-XV вв. образом. Судя по дошедшим до нас судебным протоколам и письмам о помиловании, наведение порчи с использованием восковых «фигурок» было в делах о колдовстве одним из самых распространенных в то время обвинений, наряду с любовной магией (изготовлением и продажей талисманов, приворотных зелий,

25

составлением заклятий) и ворожбой . Предполагалось, что ведьмы протыкают «фигурки» иголками, от чего жертва испытывает нестерпимые муки и даже может умереть. «Фигурки» считались особенно действенными, если их крестили в церкви26.

Так, в 1308 г. некая Маргарит из Бельвилетта, по прозвищу Повитуха, изготовила по просьбе епископа Гишара «фигурку» Жанны Наваррской, супруги короля Филиппа IV, вместе со своими сообщниками окрестила ее и, проделав над «двойником» королевы соответствующие

27

манипуляции, добилась ее смерти .

23 Ibidem, f. 156: "...ymaginempredictamfaciendi etbaptisandi".

24 Ibidem, f. 154: "... vi ac metu questionumet tormentorum".

25 Braun P. La sorcellerie dans les lettres de remission du Tresor des chartes // 102eCongres national des sociétés savantes, Limoges, 1977. Section de philologie et d'histoire jusqu'a 1610. P., 1979. T. 2. P. 257-278; SchmittJ.-C. Les "superstitions" // Histoire de la France religieuse / Sous la dir. de J. Le Goff et R.Remond. P., 1988. T. 1. P. 419-550, здесь P. 518,542.

26 Крещение «фигурок» в церкви — одна из характерных черт ранних ведовских процессов во Франции. К концу XIV в. появляются также дела, где упоминается использование молитв: для наведения и снятия порчи, в любовных приворотах, а также для вызова нечистых сил. В «Уголовном регистре Шатле» в деле Марго де ла Барр за 1390 г. приводятся некоторые из них: «Дьявол, я заклинаю тебя, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, явиться ко мне сюда» (Ennemi, je te conjure, ou nom du Pere, du Fil et du Saint Esperit, que tu viengnes a moy усу); «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, дьявол, явись сюда» (Ou nom du Pere, et du Fil, et du Saint- Esperit, deables, viens ycy). - RCh, I, P. 327-363, здесь P. 355, 356.

Авиньон, откуда 6 февраля 1320 г. пришло подтверждение об их получении. Дальнейшая судьба Маргарит нам не известна. Подробнее см.: Rigault A. Le procès de Guichard, eveque de Troyes. P., 1896; Mollat G. Guichard de Troyes et les revelations de la sorciere de Bourdenay // MA. 1908. nov.-dec. P. 310-316.

В том же, 1319 г., когда в Парижском парламенте уже не в первый раз

слушалось дело Маргарит, другая «ведьма», Жанна из Ланьи, была

28

обвинена в наведении порчи на Шарля, графа де Валуа .

В 1326 г. были арестованы несколько жителей Тулузы, а также Пьер де Виа, сеньор Вильмюра и племянник папы Иоанна XXII. Их подозревали в заговоре против самого короля: они якобы собирались довести Карла

29

IV до смерти при помощи его «фигурки» .

В 1382 г. некая Жаннетт Гэнь, женщина решительная и свободолюбивая, захотела навсегда избавиться от собственного мужа, Гийома Кюсса, по прозвищу Капитан, поскольку последний уделял ей слишком мало времени60 . Она пыталась подмешивать ему в еду толченое стекло и мышьяк61, но это не помогало. Тогда она обратилась за помощью к своей приятельнице Арзен (Arzene), и та свела ее с местной ведьмой, Жанной по прозвищу Избавительница (Sauverelle). Последняя посоветовала изготовить «человеческую фигурку» из воска, что и было проделано62 . «Фигурку» отнесли домой к Жанетт Гэнь и спрятали под кроватью ее мужа, который, впрочем, не думал умирать и «чувствовал себя даже лучше, чем прежде»63. Жанетт была крайне раздосадована и жаловалась Арзен, что потратила на ведьму слишком много средств - «два франка и золотое кольцо»64. Тогда Жанна-Избавительница попросила принести ей рубашку Жанетт, прокипятила ее и велела поить той водой Гийома Кюсса. Однако, последний по-прежнему чувствовал себя отлично. Чем бы все это для него закончилось, неизвестно, поскольку Жаннетт была арестована.

От смерти ее спасло лишь то обстоятельство, что она была «молода и

35

красива» и не принимала непосредственного участия в изготовлении «фигурки»36.

В письме о помиловании 1395 г., выданном некоему Жану Жермену, мельком упоминается священник Этьен Мерсерон, крестивший «восковую фигурку», при помощи которой был убит сир де ла Муанардьер37.

Наконец, к 1459 г. относится знаменитое дело мэтра Пьера Миньона, фальшивомонетчика и изготовителя поддельной королевской печати. Производство восковых, металлических и смоляных «фигурок» было поставлено им на поток: в своем прошении о помиловании он даже не смог назвать их точное количество, припомнив только пять случаев их использования по назначению. Четыре «фигурки» предназначались для «обычного» наведения порчи, пятая же, изготовленная по просьбе Оттона Кастеллана, должна была помочь лишить Жака Кёра королевского расположения. Тем не менее, король простил Миньону эти преступления, а также «все прочие, которые он мог совершить в

38

прошлом» .

Во всех приведенных выше примерах обращает на себя внимание одно обстоятельство: «фигурки» часто использовались для наведения порчи

39 ri

на сильных мира сего . И все же мы имеем здесь дело с «деревенским», по образному выражению Э. Леру а Лядюри, типом колдовства, к которому в равной степени относилась и любовная магия, и ворожба65. Эту же мысль развивает М.Остореро, отмечающий, что применительно к периоду до начала XV в. представления о колдовстве оставались

35 Ibidem: "...ladicte Jehannette, qui estbelle et jeune femme".

36 Письмо о помиловании получила также Арзен. Жанна по прозвищу Избавительница была сожжена.

37 Л 147, f. 79-79v, № 169 (1395): "...d'avoir baptise un vouls de cire".

38 JJ 190, f. 7v, № 14 (1459): "...tous autres qu'il peut avoir faiz et commis ou temps passe". О деле Пьера Миньона см.: Braun P. Maitre Pierre Mignon, sorcier et falsificateur du grand sceau de France // La faute, la repression et le pardon. Actes du 107e Congres national des sociétés savantes, Brest, 1982. Section de philologie et d'histoire jusqu'a 1610. P., 1984. T. 1. P. 241-260. В приложении к этой статье опубликовано и письмо о помиловании.

вполне традиционными и не включали в себя «ученых» мотивов. Распространение первых демонологических трактатов в 20-30 гг. XV в., по его мнению, привело к появлению в судах Дофине, Доммартена, Вевё дел по обвинению ведьм в заключении договора с Дьяволом, создании сект, участии в шабаше (со всеми его непременными атрибутами последнего: убийством детей, каннибализмом, сексуальной

распущенностью и скотоложеством)66. (Ил. 1)

Однако из Северной Франции до нас не дошло ни одного трактата по демонологии, созданного в XIV-XV вв.67 Тем не менее, в деле Маргарет Сабиа уже в середине XIV в. присутствовала одна весьма любопытная деталь, которую следовало бы отнести именно к «ученым» представлениям о колдовстве. По мнению главного противника нашей героини, Оливье Мальнери, в Монферране имел место заговор ведьм, существовала некая - пусть небольшая - их секта.

В принципе понятие «заговор» (machination) довольно часто использовалось в ранних ведовских процессах в Северной Франции. Правда, чаще всего такие «заговоры» носили политический характер и были направлены против высокопоставленных персон: королевского камергера, как в случае с Ангерраном де Мариньи; королевского банкира, как в случае с Жаком Кёром; самой королевской семьи68 . Одно подобное дело описано в уголовных регистрах Парижского парламента и датируется 1340 г. «Заговорщики» - мэтр Робер Ланглуа, два монаха-бернардинца, а также некий Тьерри Лальманд и его брат Аннекин -собрались в саду при дворце Маго де Сен-Поль, графини де Валуа (тещи Филиппа VI), чтобы сотворить на земле магический круг, вызвать в него Дьявола и добиться с его помощью «смерти короля и королевы и гибели всего королевства»69.

41 Ostorero М. Op. cit. Р. 9-19. Как подчеркивает автор, все эти обвинения были заимствованы судьями из процессов против еретиков. Эту идею развивает и Катрин Утц Тремп в своей недавней публикации материалов самых ранних ведовских процессов во Фрибуре: Utz Tremp K. (Hg.) Quellen zur Geschichte der Waldenser von Freiburg im Uchtland (1399-1439) // MGH. Quellen zur Geistesgeschichte des Mittelalters. Hannover, 2000. B. 18. S. 1270. См. также: Maier E., Ostorero M. Utz Tremp K. Le pouvoir de l'inquisition // Les pays romands au Moyen Age / Sous la dir. de A.Paravicini Bagliani, J.-P.Felber, J.-D.Morerod, V.Pasche. Lausanne, 1997. P. 247-258.

42 Изданный в 1486 г. в Германии «Молот ведьм» примерно тогда же появился и во Франции (В Париже и в Лионе), где получил большую популярность (Houdard S. Les sciences du diable: 4 discours sur la sorcellerie, XVe-XVIIesiecles. P., 1992. P. 27-56).

43 Jones W.R. Political Uses of Sorcery in Medieval Europe // The Historian. 1972. T. 34. P. 670687; Chiffoleau J. Dire l'indicible.

Но главное для нас состоит здесь не в том, что все эти дела носили политический характер, а в том, что во всех этих случаях «заговор» плелся обычными - пускай и высокопоставленными - людьми. В их число никогда не входило несколько ведьм или колдунов. Напротив, ведьма была всегда одна, она знала свое «ремесло», и к ней обращались

45

за помощью все прочие «заговорщики» .

Однако в деле моей героини все обстояло иначе. Ведь Маргарет, если верить Оливье Мальнери, действовала не одна, у нее были сообщницы -две ее подруги и служанка, которые, судя по всему, занимались колдовством уже давно, были в нем справедливо заподозрены и арестованы46. Все они проходили по одному делу и были вынуждены давать показания друг против друга70.

Итак, перед нами - самое первое из известных во Франции описание «заговора ведьм», которое, впрочем, еще не успело приобрести всех необходимых, на взгляд демонологов XV в., характеристик. В частности, в нем отсутствовала идея угрозы, которую представляли члены «секты» для всего сообщества. Эта деталь появилась в более поздних процессах.

45 Ведьма-одиночка — персонаж, характерный не только для XIV-первой половины XV в. Как показывает изучение более поздних ведовских процессов, идея «секты» не получила особого развития во Франции ни в XVI, ни в XVII в. (Soman A. The Parliament of Paris and the Great Witch Hunt (1565-1640) // Soman A. Sorcellerie et justice criminelle. P. 31-44; Idem. La sorcellerie vue du Parlement de Paris au debut du XVIIe siecle // Ibidem. P. 393-405). Даже в XVIII в. деревенская ведьма - повитуха, знахарка и ворожея - оставалась, если можно так сказать, одинокой, у нее не было сообщников (Le Roy Ladurie E. Op. cit.).

46 Некоторые сомнения вызывает самое раннее из известных мне дел о ведовстве, сохранившееся в регистрах гражданского суда Парижского парламента и датированное 11 ноября 1282 г. (X 1а 2, f. 62). В нем также идет речь о нескольких (а именно трех) ведьмах ("...tres mulieres sortilege..."), которых следует, по мнению парламента, вернуть из королевской в церковную юрисдикцию, поскольку их колдовство не вызвало у их жертв «повреждений кожи и кровотечений» ("cutis incisio et sanguinis effusio"). Однако эти три ведьмы, очевидно, не проходили по одному и тому же делу: двух из них отправили в суд епископа Санлиса, третья же осталась в руках архиепископа Реймского ("...et fuit reddita cognicio dicto episcopo de duabus mulieribus sortilegis et quantum ad terciam dictum fuit quod lis mota coram archiepiscopo Remense suo marte finiatur") . Интересно, что через 100 лет члены парламента отстаивали уже права королевской юрисдикции в делах о колдовстве. На процессе Жанны де Бриг 1391 г. все советники Шатле, за исключением одного, «заявили и приняли решение, что одному королю и только ему надлежит судить об этом» (delibererent et furent d'oppinion que au roy seul, et pour tout, appartenoit la cognoissance de ce). Передачи дела Жанны де Бриг церковному суду требовали епископы Mo и Парижа. Представлявший интересы последнего адвокат Жан Ле Кок включил решение, принятое парламентом, в свой сборник наиболее интересных судебных казусов (RCh, II, Р. 311-314; Boulet М. Questiones Johannis Galli. P., 1944. P. 297. Quest. 249: "Per arrestum curie Parlamenti fuit dictum quod prepositus Parisiensis haberet cognitionem ac punitionem faceret quarumdam mulierum que cum invocatione dyabolorum commiserant sortilegium, nec non cum voto quodam per medium cujus fecerant quendam hominem pati afficionem. Per judicium cujus prepositi fuerunt dicte mulieres combuste, licet cognitio earumdem fuisset requisita per me pro episcopo Parisiensi").

Например, в деле от 16 января 1449 г. о женщине по имени Гале говорилось, что у нее «репутация призывающей [на помощь] демонов», с помощью которых она «умертвила многих простых людей и других

48

ведьм» .

В нашем же случае речь шла о частном конфликте двух конкретных людей: Маргарет Сабиа и Оливье Мальнери.

Интересно также, что «специализация» у Маргарет и ее сообщниц была довольно узкой: они занимались исключительно наведением порчи. Если верить отрывочным сведениям, которыми мы располагаем, в XIV-XV вв. любая деревенская ведьма должна была практиковать сразу несколько видов колдовства71. Так, например, Маргарит из Бельвилетта была известна тем, что не только изготовляла восковые «фигурки», но и составляла приворотные и отворотные зелья, а кроме того была повитухой. Марго де ла Барр, чье дело рассматривал суд Шатле в 1390 г., также славилась своими приворотными средствами, но одновременно занималась ворожбой (она могла находить потерянные вещи или указывала на лиц, совершивших воровство)72. Важно также, что эти женщины направляли свое колдовство не только во вред окружающим, но и во благо им: они могли снять приворот или порчу, уничтожить воздействие восковой «фигурки» на представляемого ею человека и т.д. Однако, мы не знаем, насколько широка была сфера профессиональных интересов Маргарет де Дё Винь, Гийометт Гергуа и Алисы. Были ли они повитухами? Занимались ли ворожбой? Получили ли известность благодаря своим приворотным зельям? Могли ли они снять наведенную ими порчу? Если да, то традиция требовала от Оливье Мальнери, чтобы он сам попытался договориться со своими обидчицами: заставить (или уговорить) их снять с себя порчу73. Он же предпочел обратиться сразу в суд, подчеркивая тем самым опасность, которую представляли для него и его братьев эти женщины.

Иными словами, перед нами - вполне сформировавшийся образ «злой» ведьмы, способной приносить людям одни лишь несчастья. Конечно, этот образ мог возникнуть в деле только потому, что был использован для обвинения Маргарет Сабиа, в контексте, который сам по себе предполагал наличие исключительно негативных характеристик противника. Однако в этом случае по законам жанра Оливье обязан был перечислить все известные ему виды колдовства, которыми, по его мнению, должны были бы заниматься Маргарет и ее сообщницы, упомянуть о других их жертвах, дать значительно более подробное описание собственных страданий - в общем, нарисовать яркую картину разнообразной и крайне опасной преступной деятельности этих «злых» женщин. Такое обвинение в большей степени соответствовало бы структуре других ранних ведовских процессов. В действительности же Оливье выдвинул весьма расплывчатое обвинение, описывавшее зло вообще, а не конкретные его проявления. Эта его особенность сближает дело Маргарет Сабиа с более поздними процессами, основанными на идеях ученых демонологов.

Если верить материалам следствия, «ведьмы» и «колдуны», процессы над которыми проходили в окрестностях Женевского озера в середине -второй половине XV в., входили в «секты» и участвовали в шабаше, где заключали договор с Дьяволом. В обмен на достижение материального благополучия (или по каким-то иным причинам) члены «секты» были обязаны совершать «столько зла, сколько смогут», однако характер этого зла следствием никогда не уточнялся. В случае неповиновения Дьявол мог их наказать (например, побить палкой, разорить, наслать

52

болезни на родственников) . Неназванность совершаемого зла придавала, как мне представляется, особый вес как обвинению, так и «признаниям» обвиняемых в суде и способствовала их скорейшему осуждению74.

Наличие в деле Маргарет Сабиа описания «заговора» ведьм заставляет задуматься над еще одним примечательным обстоятельством. В 1354 г. еще при полном отсутствии каких бы то ни было демонологических трактатов судьи в Монферране, а затем и в Париже вполне уверенно вели речь о существовании «секты» ведьм, чей образ был лишен знакомой нам по другим ранним процессам амбивалентности, а сами они оказывались способны лишь на злые поступки.

52 Maier Е. Op. cit. Р. 41-57, 61-69, 73-86. Проанализированные Эвой Майер дела рассматривались в 1477- 1484 гг. См. также: Andennmatten В., Utz Tremp K. De l'heresie a la sorcellerie: l'inquisiteur Ulric de Torrente OP (vers 1420-1445) et l'affermissement de l'inquisition en Suisse romande // Zeitschrift fur Schweizerische Kirchengeschichte. 1992. Bd. 86. S. 69-119.

В 1390 г. при рассмотрении дела Марго де ла Барр в том же Париже (но только не в парламенте, а в суде Шатле) у других судей обнаруживалась совершенно «неразвитая», «деревенская» идея колдовства, более связанная с традиционными для средневекового общества явлениями (сводничество, ворожба, знахарство), нежели с «учеными» представлениями, которые получили развитие впоследствии. В своих признаниях Марго де ла Барр упоминала Дьявола: она знала, как его вызвать, но в то же время смертельно боялась его и не желала иметь с ним дела. Если же вернуться на несколько десятилетий назад, к делу 1340 г. о магическом круге, то выяснится, что в том же Париже - и снова в парламенте - речь шла о вызове Дьявола и заключении с ним самого настоящего договора.

Таким образом мы сталкиваемся с полным отсутствием каких бы то ни было общих представлений о ведовстве, свойственных тому или иному конкретному периоду, будь то XIV в. или XV в. - факт, совершенно необъяснимый с точки зрения многих современных историков, настаивающих на «линейном» характере развития правовых представлений о колдовстве75. В уточнении, как мне кажется, нуждается и гипотеза, выдвинутая Робером Мушамбле, предположившим, что представления о ведовстве должны были различаться в зависимости от регионов, откуда происходили судебные материалы, поскольку у местных судей могли быть свои - вполне оригинальные - взгляды на данную проблему55. Судя по приведенным выше примерам, даже в одном только Париже в середине - второй половине XIV в. у судей имелось несколько весьма различных точек зрения на то,

56

что следует считать колдовством .

54 Нет смысла приводить здесь названия всех исследований, в той или иной мере затрагивающих вопрос о поступательном развитии представлений о колдовстве в средние века. Назову лишь те работы, где такая постановка проблемы особенно значима для их авторов: Kieckhefer R. Europeen Witch Trials: their Foundations in Popular and Learned Culture, 1300-1500. L., 1976; Levack B.P. The Witch-hunt in Early Modern Europe. L., 1987; L'imaginaire du sabbat / Edition critique des textes les plus anciens (1430c.-1440c.) reunis par M.Ostorero, A.Paravicini Bagliani, K.Utz Tremp, en coll. avec C.Chene. Lausanne, 1999.

55 Muchembled R. Satanic Myths and Cultural Reality // Early Modern Europeen Witchcraft: Centres and Peripheries / B.Ankarloo, G.Henningsen ed. Oxford, 1990. P. 139-160, здесь P. 144.

Вернемся, однако, к процессу Маргарет Сабиа. Что произошло с ней после того, как против нее было выдвинуто обвинение в колдовстве? Если довериться словам нашей героини, то сразу после сделанного Оливье Мальнери заявления по ее делу была собрана секретная информация, способная подтвердить обвинение. Были опрошены свидетели, в поисках которых, как впоследствии говорила Маргарет, приняли непосредственное участие сам Оливье и

оба его кузена. В результате свидетели с самого начала подбирались, по ее мнению, из людей недостойных, с дурной репутацией, негативно

57

настроенных по отношению к обвиняемой . Кроме того, их показания были получены под пыткой, т.е. незаконным путем.

Маргарет была арестована и содержалась первое время в тюрьме епископа Клермона. Очевидно, ее дело должен был рассматривать церковный суд, однако затем - благодаря проискам того же Оливье - его передали в ведение суда светского, а сама Маргарет оказалась в руках бальи Оверни, поместившего ее в королевскую тюрьму в Риоме. Одновременно было конфисковано все имущество обвиняемой, которое отныне находилось под контролем представителей королевской власти. После консультаций, проведенных бальи с «опытными людьми из

58

Клермона» , Маргарет на короткое время отпустили на свободу и даже возвратили имущество. Однако вскоре ее снова заключили под стражу, и на этот раз надолго.

В апелляции, поданной в Парижский парламент, Маргарет жаловалась на то, что Оливье, благодаря своим связям и судейской должности, всячески препятствовал ей отстаивать собственную невиновность. Очень долго она не могла найти адвокатов или иных «советников», готовых представлять ее интересы59. И все же Маргарет удалось нанять королевского адвоката, с появлением которого

положение дел стало постепенно меняться в лучшую для нее сторону.

57 X 2а 6, f. 154: "...certas informaciones sécrétas cum testibus videlicet quibusdam malarem vite fame et inhoneste conversacionibus sibi favorabilibus".

58 X2a 6, f. 154:: "...habito consilio superpredictis cumpluribusparitis ville Clermonteris...".

59 Ibidem: advocatos et consiliarios qui eam consulere et defendere vellent in hac parte....".

ÿc ÿc ÿc

В принципе наличие адвоката в делах по колдовству не предусматривалось французской судебной процедурой60. Арестованный человек считался виновным a priori, и от него требовалось лишь

получить «признание», дабы приговорить к смертной казни76. Мне не известно ни одного другого ведовского процесса, имевшего место во Франции в XIV-XV вв., где обвиняемые пользовались бы услугами профессионального защитника. На этом фоне дело Маргарет Сабиа представляет собой редкое исключение.

Каким образом нашей героине удалось найти и вызвать в Монферран королевского адвоката, остается загадкой. Однако это обстоятельство лишний раз доказывает, что Маргарет была действительно богатой женщиной, обладавшей к тому же немалыми связями. Как я уже упоминала, в это время институт адвокатуры во Франции только складывался, а в местных судах представители этой профессии вообще

практически отсутствовали. Ведь даже в Париже в XIV в. их было всего

62

около 50-ти человек . Вероятно, кто-то из них и согласился вести дело Сабиа. И, хотя мы не знаем даже имени этого, безусловно незаурядного, человека, его роль в судьбе подзащитной оказалась решающей. Апелляция, составленная адвокатом Маргарет, позволила обвинить местных судей в превышении должностных полномочий (abus de justice), т.е. в предвзятости, в использовании ненадежных свидетелей, чьи показания были получены под пыткой. В результате рассмотрение дела решено было перенести в Париж (бальи Оверни получил из парламента соответствующее письмо), Маргарет возвратили ее имущество и временно освободили из тюрьмы под залог в две тысячи ливров (который она, правда, так и не внесла).

Подобный перевод дела сам по себе заслуживает особого внимания. Насколько мне известно, процесс Маргарет Сабиа представляет собой единственное за весь XIV в. уголовное дело о колдовстве, переданное для рассмотрения и вынесения окончательного приговора в Парижский парламент77.

60 В отличие, например, от процессов, проходивших в XV в. на территории современной Швейцарии, где наличие адвоката оговоривалось в законодательном порядке: Strobino S. Op.cit. P. 25-26.

Все прочие дошедшие до нас свидетельства - это решения местных судов (в том числе и суда Шатле, в чьей юрисдикции находился Париж с его окрестностями), обращавшихся в парламент за консультациями, или дела, рассмотренные в парламенте как в первой судебной инстанции.

На сегодняшний день мне известно всего одиннадцать судебных документов XIV в. (за исключением писем о помиловании), касающихся колдовства. Четыре из них представляют собой письма, направленные членами парламента на места:

письмо сенешалю Пуатье с приказом прекратить дело против некоего Перро, племянника мэтра Пьера Лемаршана, каноника Св. Радегонды в Пуатье78; письмо сенешалю Руэрга с приказом пересмотреть дело некоей Инди Бассин, приговоренной к изгнанию за наведение порчи и импотенции79; уже известное нам письмо сенешалю Руэрга, запрещавшее возвращать имущество казненного Гуго Оливье его

66 и

сыновьям ; наконец, письмо, адресат которого из-за плохой сохранности регистра неизвестен, предлагавшее местным судьям начать процесс против некоей Изабель Ла Жаннард, подозревавшейся в изготовлении «фигурок», наведении импотенции и прочем

67

«колдовстве» .

Еще три документа отражают решения, принятые в Париже, в суде Шатле. Это запись от 4 октября 1340 г. о временном отпуске на свободу Жана Лей и его служанки Изабель, содержавшихся в Шатле по обвинению в колдовстве80; а также два подробнейшим образом записанных процесса, сохранившихся в «Уголовном регистре Шатле»: дело Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр от 1390 г. и дело Масет и Жанны де Бриг от 1391 г.69

Наконец, последние четыре представляют собой дела, в той или иной степени рассмотренные в самом парламенте как в суде первой инстанции. Это уже известное нам дело Маргерит из Бельвилетта 1319 г., материалы которого были затем отправлены в Авиньон, и дело о магическом круге 1340 г., а также запись предварительных слушаний по делу Жана де Вервэна, пытавшегося навести порчу ругательствами на

70

Анри дю Буа , и, собственно, дело Маргарет Сабиа.

64 3,f. 152v(mail314).

65 X2al,f. 152v (dec. 1316).

66 X la 5, f. 40v (juin 1320); X 2a 3, f. 74v (juin 1320).

67 X2a3,f.206v(mail325).

68 X 2a 4, f. 12v В, С (octobre 1340).

69 RCh, I, P. 327-363; RCh, II, P. 280-338. Эти процессы рассмотрены ниже, в главе «Безумная Марион».

Учитывая столь слабый интерес парижских судей к проблемам

71

колдовства в XIV в. , следует предположить, что причина пристального внимания, проявленного членами парламента к делу Маргарет, крылась, по всей видимости, не столько в обвинении, выдвинутом против нее, сколько в действиях адвоката, сумевшего убедить своих столичных коллег в его важности.

Вероятно, его заслугой можно считать и то, что рассмотрение дела не было отложено на неопределенный срок. Напротив, парижские судьи сразу же приступили к его изучению, но вскоре убедились, что информации им не хватает. Ее было решено собрать на месте, в Монферране. В регистре парламента приводится содержание письма, в котором бальи Оверни предлагалось произвести дополнительное расследование относительно случаев колдовства, а также отправить Гийометт Гергуа и Алису под надежной охраной в Париж. Саму же Маргарет Сабиа снова поместили в Шатле, на этот раз - вместе с младшим сыном Жаном.

Вскоре бальи Оверни получил из столицы новое письмо. Теперь ему надлежало выслать в парламент копии признаний, полученных от обвиняемой и ее сообщниц (из которых в живых на тот момент оставалась одна Алиса); сообщить все, что известно о брате Пьере Манассери, который якобы крестил «фигурки», а также о том, каким именно образом эти последние были изготовлены и крещены. Бальи также просили разузнать в Монферране побольше о репутации

72

Маргарет, ее сообщниц и брата Пьера и отправить в Париж старшего сына Маргарет, Гийона, также заподозренного в колдовстве.

Наконец, спустя всего год после первого слушания81,

71 На это указывают практически все исследователи, касавшиеся в своих работах истории ранних ведовских процессов во Франции. См.: Soman A. Op. cit.; Le Roy Ladurie E. Op. Cit.; Gauvard C. Op. Cit. См. также обзорную работу: BoudetJ.-P. La genese medievale de la chasse aux sorcieres. Jalons en vue d'une relecture // Le mal et le diable. Leurs figures a la fin du Moyen Age / Sous la dir. de N.Nabert. P., 1996. P. 35-52.

72 X 2a 6, f. 156: "...informacionibus super sortilegus predictis necnon certis confessionibus per predictas defunctas dum vinebant et sororem aelipsis....contra fratrem petrum manasserii ordinis fratrem minorem montifferandi....super fama moribus et vita mulierium ac fratris minoris necnon super modo et forma ymaginem predictam faciendi et baptizandi ac super sortilegus eorumque circumspectam".

столько же времени затратили руанские судьи на обвинительный процесс Жанны д'Арк (с весны 1430 г. по весну 1431 г.), за что впоследствие неоднократно подвергались упрекам в чрезмерной спешке.

судьи посчитали, что обладают всей полнотой информации по этому делу и, вынесли окончательное решение. Маргарет Сабиа объявлялась невиновной и вместе со своими сыновьями освобождалась из тюрьмы82. Ей возвращали ее имущество и признавали за ней право в свою очередь подать в суд на Оливье Мальнери и его кузенов за оскорбление чести и достоинства.

Что же до причины конфликта - наследства покойного Г миома Мазцери

- то и здесь был найден выход. Всем заинтересованным лицам -Маргарет, Оливье, а также Жану и Жаку де Рошфорам - было предложено вновь обратиться в суд, но только не в местный, а непосредственно в Парижский парламент. Здесь - при желании, конечно

- они могли разрешить эту проблему, однако в приговоре было ясно сказано, что каково бы ни было решение парламента, оспорить его стороны уже не смогут.

Мы не знаем, воспользовалась ли Маргарет предоставленным ей правом и подала ли она в суд на своих родственников. Как показывает практика, такие дела могли тянуться десятилетиями - а могли вообще не начаться. Еще сложнее сказать, как разрешился конфликт с наследством, хотя мне представляется, что «тетя» и «племянники» вряд ли стали обращаться в парламент. Просто потому, что уголовный процесс по обвинению Маргарет в колдовстве должен был обойтись обеим сторонам слишком дорого, чтобы тратить новые средства на еще одно подобное предприятие.

Отсутствие документов не позволяет нам проследить дальнейшую судьбу героев. Она остается за рамками нашего рассказа, который, однако, еще не закончен...

ÿc ÿc

Оправдательный приговор, вынесенный Маргарет Сабиа, безусловно, также являлся заслугой ее адвоката. Такое решение дела о колдовстве (как, впрочем, и вообще оправдательный приговор по уголовному делу) было исключительным явлением в XIV-XV вв.

Что касается судов Северной Франции, то ни один из известных мне и перечисленных выше ведовских процессов не привел к оправданию обвиняемых. Женщин и мужчин, признанных виновными в колдовстве, ждала смертная казнь или, в лучшем случае, изгнание. Об этом свидетельствуют письма о помиловании, которые можно было получить только после вынесения приговора, а иногда - как в случае Жанны Эритьер - спустя довольно продолжительное время после окончания процесса. Из 30-ти собранных мною писем о помиловании за XIV в. только в двух говорится о прощении, дарованном всем парижским заключенным, в том числе «колдунам и ведьмам», еще до рассмотрения их дел в суде83. Однако, это , скорее, исключение, поскольку письма датируются 9 и 15 декабря 1357 г. и их появление было вызвано сложной обстановкой в Париже, возникшей вследствие восстания Этьена Марселя76.

Подобная ситуация была характерна не только для Франции, но и для других регионов Западной Европы. Так, например, из всех изученных на сегодняшний день ведовских процессов, имевших место в XV в. в Женевском диоцезе, только один - дело Франсуазы Бонвэн из

77

Шерминьона - закончился в 1467 г. полным оправданием обвиняемой . Интересно, что она также воспользовалась услугами профессионального адвоката, а потому у нас есть редкая возможность сравнить стратегии защиты, выбранные в двух схожих процессах.

ÿc ÿc

Франсуаза Бонвэн, как и Маргарет Сабиа, была женщиной самостоятельной и богатой. На момент начала процесса ей исполнилось около 35 лет, она уже успела овдоветь, но имела дочь, молодую девушку

78

на выданье . Франсуаза также проживала в собственном доме со слугами, и, судя по всему, находилась в прекрасных отношениях с

75 JJ 89, f. 112v, № 257 (9 décembre 1357): письмо распространялось на всех заключенных Шатле. JJ 89, f. 122v, № 288 (15 décembre 1357): "... sorciers [et] sorcieres". Письмо распространялось на все суды Парижа и его пригородов, в частности на аббатство Сен-Жермен-де-Пре.

76 Оба письма были даны дофином Карлом (будущим королем Карлом V) по настоянию Карла Злого, короля Наварры, поддерживавшего в 1357 г. Этьена Марселя в его противостоянии с дофином.

77 Материалы этого процесса опубликованы и изучены в: Strobino S. Op. cit. К выигранным обвиняемыми процессам с некоторой натяжкой можно отнести также дело Пьера Мунье из Во (1448 г.), который остался в живых, хотя и был приговорен к покаянию (Ostorero М. Ор. cit. Р. 119-137). Мартин Остореро предполагает, что столь мягкое наказание было вызвано тем, что Пьер Мунье сам явился в суд и объявил себя колдуном, т.е. раскаялся в своих преступлениях. Еще один «колдун» - некий Франсуа Марге из Доммартена — в 1498 г. был осужден на смерть, хотя в материалах его дела упоминался более ранний процесс (состоявшийся 25 лет назад), который Франсуа удалось выиграть (Pfister L. Op. cit. P. 37-65).

соседями, поскольку располагала неким погребком, где они любили

- 79

пропустить стаканчик - другой по вечерам .

Вполне естественно, что никто из постоянных клиентов трактирщицы не собирался обвинять ее в колдовстве. Дело против нее было возбуждено почти случайно. В это время в Шерминьоне шел другой ведовской процесс, на котором одна из обвиняемых, некая Франсуаза Баррас, призналась под пыткой, что вместе с ней в шабаше принимала

участие и Франсуаза Бонвэн. Последняя была сразу же арестована, но,

80

воспользовавшись своим законным правом , пригласила в качестве адвоката опытного юриста из Сьона, Хейно Ам Троена84.

То, что обвинения против Франсуазы были получены в ходе другого процесса и к тому же под пыткой, существенно облегчало работу ее адвоката. Ему требовалось всего лишь доказать, что его подзащитная не может быть заподозрена в колдовстве ни с какой точки зрения. Не вызывающим доверия словам «ведьмы» он противопоставил заботливо собранные свидетельские показания друзей и соседей Франсуазы. Они поклялись в суде, что в ее роду не было ни одного колдуна или ведьмы (т.е. против ее родственников не возбуждались подобные дела), что сама

она имеет прекрасную репутацию, что она набожна и милосердна, много

82

и охотно жертвует местной церкви .

Франсуаза, безусловно, находилась в более выгодном положении, чем Маргарет Сабиа. Напомню, что у той оказались арестованы все самые близкие люди (сестра, две подруги, оба сына и местный священник). Да и обвинение против Маргарет было выдвинуто не каким-то посторонним человеком, а близким родственником, мужем племянницы. Таким образом, подтвердить ее добрую репутацию или исключительную набожность было особенно некому. Конечно, нашей героине просто

83

повезло, что соседи и знакомые в Монферране не стали чернить ее имя .

79 Прозвище (или фамилия) Франсуазы — Bonvin (Доброе вино) — уже указывало на ее основное занятие.

И все же перед адвокатом Маргарет стояла значительно более сложная задача, чем перед его сьонским коллегой век спустя.

Стратегия защиты, которую он избрал, заслуживает нашего внимания. Она позволила превратить судебное заседание в некое подобие словесного поединка, построенного на использовании тех же аргументов, что выдвигала в свое оправдание противная сторона. Эта опасная игра в слова, где проигравшему могла быть уготована смерть, не позволяла судьям понять, кто и в чем был виновен в действительности. Истица и

84 gr

ответчики рассказывали им об одном и том же и противоречили друг другу буквально по каждому вопросу.

«Украла» ли Маргарет имущество покойного Гийома Мазцери, на чем настаивали Оливье и его кузены - или же забрала его на законном основании? Испытывал ли Оливье «смертельную ненависть» к Маргарет, вследствие чего обвинил ее в колдовстве - или действовал, как подобает истинному христианину, пытаясь предотвратить происки ведьм в Монферране и вернуть свою родственницу (воспылавшую все той же «смертельной ненавистью» к «племянникам») на путь

85

истинный? Были ли секретные сведения по делу Маргарет действительно собраны при помощи Оливье - или его участие в деле ограничилось лишь доносом, поданным в суд епископа Клермона? Являлись ли свидетели, допрошенные по делу, сомнительными личностями, чьи показания были получены под пыткой -или, напротив, это были люди достойные и компетентные? Имелось ли у Маргарет законное право апеллировать в Парижский парламент - или нет, поскольку, по мнению Оливье, она не смогла доказать свою невиновность в местном суде?85

84 Истицей в данном случае являлась Маргарет Сабиа, поскольку Парижский парламент рассматривал ее апелляцию, поданную против Оливье Мальнери и его кузенов, которые соответственно выступали в качестве ответчиков.

85 Как отмечает Жан-Мишель Салльманн, реальные мотивы доносов (личная месть, споры о наследстве) в делах о колдовстве обычно скрывались. Вместо них использовались расхожие формулы о защите христианской веры, спасении собственной души или души того, на кого писался донос (Sallmann J.-M. Chercheurs de trésors et jeteuses de sorts. La quete du surnaturel a Naples au XVIe siecle. P., 1986. P. 90-92). Именно о спасении души Маргарет Сабиа говорил в своем выступлении в парламенте Оливье Мальнери.

К сожалению, у нас нет других ранних дел по колдовству, происходящих из Северной Франции, в материалах которых сохранились бы подобные прения сторон. Наличие «потерпевших», принимающих самое активное участие в судебных заседаниях, - вообще довольно редкое явление в

87

истории ведовских процессов . Эта особенность дела Маргарет Сабиа позволяет нам хотя бы отчасти понять, как в середине XIV в. велось уголовное слушание - тем более, по такому сложному и трудно доказуемому обвинению как колдовство - и как это последнее воспринималось не только судьями, но и обывателями.

ÿc ÿc

Однако никакой адвокат не спас бы Маргарет от смертной казни, прояви она слабость во время многочисленных заседаний и признайся она хоть раз - пусть даже и на пытке - в занятиях колдовством. Отличие этого процесса от многих других заключалось в том, что наша героиня, несмотря на длительное тюремное заключение, ни разу не дала признательных показаний — ни в Клермоне, ни в Риоме, ни в Париже. Ни под пыткой (а пытали ее и в местном суде бальи Оверни, и в парламенте), ни «добровольно».

«Классический» прием, использовавшийся в средневековых судах для создания «секты» ведьм, в данном случае не сработал, поскольку Маргарет, в отличие от многих других обвиняемых в колдовстве людей, не назвала ни одного своего «сообщника»86. Бальи Оверни вынужден был довольствоваться доносом Оливье Мальнери, в котором перечислялись предполагаемые участники «секты» -Маргарет де Дё Винь, Гийометт и Алиса, к которым затем присоединились брат Пьер, а

87 В более поздних процессах показания свидетелей или потерпевших также чаще всего отсутствуют. На эту их особенность в свое время обращал внимание Габор Кланицай, отмечавший, что анализ подобных показаний — особенно в сопоставлении с признаниями обвиняемых - мог бы существенно обогатить наши представления о средневековом колдовстве (Klaniczay G. Le sabbat raconte par les témoins des procès de sorcellerie en Hongrie // Le sabbat des sorciers en Europe: XVe-XVIIIe siecles / Textes reunis par N.Jacques- Chaquin, M.Preaud. Grenoble, 1993. P. 227-246). Наиболее удачным примером такого сопоставительного анализа является работа Жана-Мишеля Салльманна о восприятии колдовства в Неаполе XVI в. (Sallmann J.-M. Op.cit.).

также оба сына Маргарет Гийон и Жан .

Таким образом, Оливье и его братьям пришлось по сути дела самим создавать «заговор» ведьм, направленный, как они утверждали, против них самих.

Противникам Маргарет не удалось даже доказать, что она в принципе могла быть ведьмой. Иными словами, они не сумели представить ее маргиналом, «нежелательным элементом» общества. Напротив, сведения о поведении и нравах обвиняемой, собранные бальи Оверни по приказу из парламента, свидетельствовали, надо полагать, о том, что Маргарет - вполне достойная женщина. Во всяком случае в регистре Парижского парламента нигде не говорится о том, что в Монферране она пользовалась дурной репутацией (что могло стать первым шагом на пути к признанию ее ведьмой). А поскольку отсутствовали и показания самой Маргарет, судьям не оставалось ничего иного, как объявить ее невиновной и предоставить ей возможность взыскать со своих «племянников» за оскорбление, несправедливо ей нанесенное.

Дело Маргарет Сабиа любопытно для нас с нескольких точек зрения. Странным представляется «двойное» обвинение нашей героини в воровстве и колдовстве, никак не объясненное в материалах регистра. Интерес вызывают бытовавшие в Монферране и Париже в середине XIV в. представления о плетущей свои «заговоры» «секте» ведьм, плохо согласующиеся с представлениями современных историков о ранних ведовских процессах. Внимание привлекают особенности процедуры в этом, одном из самых ранних ведовских процессов в Северной Франции: редкая возможность «услышать» и сравнить аргументацию сторон, увидеть работу королевского адвоката ....

Но все-таки прежде для нас важно поведение самой обвиняемой, женщины сильной не только телом, но и духом. Мало кто смог бы вынести пребывание в трех тюрьмах в течение, по крайней мере, двух лет, многочисленные допросы и пытки, арест сыновей, смерть близких подруг и бесконечные происки со стороны «любящих» родственников. Наша героиня вышла из дела победительницей и, сколь мало мы о ней ни знаем, она заслужила, чтобы мы вспомнили о ней хоть ненадолго.

И все же (напомню об этом еще раз) история Маргарет Сабиа -счастливое исключение, редкий случай в практике средневекового суда. То, что она выиграла процесс, в определенной степени было связано со слабостью обвинения, выдвинутого против нее. Возникшее «из ничего»,

89 Оливье, кстати, воспользовался самым простым способом найти виноватого. Он назвал людей, наиболее близких его «тете»: ее сыновей, подруг, служанку и священника. Когда же своих «сообщников» называли сами обвиняемые, часто ими двигали ненависть или чувство мести к кому-то из соседей или знакомых. Так поступил, к примеру, некий Пьер Менетрей, которого судьи никак не могли заставить признаться в колдовстве. Когда же им это, наконец, удалось, он назвал сразу 17 «сообщников» - причем не своих родственников или друзей, но людей, выше его по статусу, представителей местной «элиты» (Pfister L. Op. cit. P. 109-129).

из частного семейного конфликта, из ненависти родственников, оно не было подкреплено серьезной правовой базой. В середине XIV в. французские судьи еще не обладали достаточными знаниями, чтобы выстроить обвинение в колдовстве и довести процесс до логического конца - до вынесения смертного приговора и приведения его в исполнение. Юридический дискурс, необходимый для такого рода уголовных дел, не был еще как следует разработан.

Однако к концу XIV в. ситуация изменилась - и это особенно заметно по регистрам уголовной практики. К тому, как строилось отныне подобные обвинения, какие приемы использовали судьи, чтобы убедить окружающих в своей правоте, чтобы создать хотя бы видимость раскрываемости преступлений, чтобы иметь возможность выносить смертные приговоры, в справедливости которых никто не усомнится, мы теперь и обратимся.

В центре нашего внимания окажутся стратегии поведения самих судей, их отношение к уголовному процессу, к тому или иному преступлению, к конкретному обвиняемому. Все это, безусловно, находило отражение в текстах судебных протоколов. Не только в их содержании, но и в особой форме их записи, особенностях стиля и языка (лексики) - в тех тонкостях письменной речи, на которые обычно не обращают внимания историки права.

Г лава 4

Судьи и их тексты

...Я коронный судья, и присяжные - я!

Будут так, нет сомненья,

Очень краткими пренья:

Ты - убийца и вор!

Смерть - тебе приговор!

Льюис Кэролл. Алиса в стране чудес

Начнем, пожалуй, с самого начала - с первых строк судебного протокола. Именно здесь мы обычно ожидаем найти информацию о тяжущихся сторонах - об истце и ответчике. И здесь же мы сталкиваемся с первой особенностью интересующих нас документов, на которую уже обращали внимание выше - с вытеснением истца из процесса, со стремлением средневековых судей выступать от его имени, вместо него. Мы не найдем ни одного упоминания о настоящих истцах в «Признаниях и приговорах», мы почти не встретим их в приговорах Парижского парламента или в «Регистре Шатле».

Конечно, такая ситуация была вполне естественна, когда дело начиналось самим судьей, опиравшемся на собственные подозрения, на донос или на слухи. Однако, даже в тех случаях, когда истец изначально присутствовал, после краткого, весьма формального упоминания о нем в начале протокола, его имя исчезало из текста, а его место занимал судья.

Наиболее интересными с этой точки зрения являются дела, записанные в «Регистре Шатле». Как я уже говорила, регистр создавался как некий пример для подражания - как своеобразный учебник по уголовному судопроизводству. Именно так, как записано, а не иначе, следовало, по мнению автора регистра, Алома Кашмаре, расследовать то или иное преступление, вести допрос, применять пытку и выносить окончательный приговор. И вот в этом «образцовом» регистре практически нет информации об истцах в уголовных процессах. Показательным можно назвать дело уже известного нам Гийома де Брюка, экюйе, обвиненного в 1389 г. в многочисленных кражах Жаком Ребутеном, экюйе, коннетаблем арбалетчиков гарнизона г.Сант в Пуату87. По доносу последнего Жервез дю Тарт, сержант королевской тюрьмы Шатле, арестовал Гийома. В суде Жак заявил, что из его дома пропало множество вещей, часть из которых он затем увидел у упомянутого Гийома де Брюка. Однако больше Жак Ребутен не упомянут на страницах регистра ни разу. Мы даже не знаем, были ли украденные предметы возвращены ему по окончании процесса.

Его место в тексте протокола заняли судьи.

Сходным образом практически любой уголовный процесс превращался на бумаге в противостояние исключительно судей и обвиняемого. Причем судьи стремились не только вершить правосудие, т.е. выносить решения по тому или иному спорному вопросу. В не меньшей, как кажется, степени они желали выступать от имени всего сообщества, в качестве обвинителей. И это первая особенность образа средневековых судей, о которой мы можем говорить на основании материалов уголовных процессов. (Ил. 1)

Что же касается настоящих истцов, об их существовании нам остается лишь догадываться - их реальное участие в судебных разбирательствах подтверждают лишь многочисленные апелляции, подаваемые их авторами то в связи с нарушениями процедуры, то в связи с несправедливым, с их точки зрения, приговором.

Не менее любопытным представляется и следующее обстоятельство. Если довериться все тем же уголовным протоколам, средневековый преступник не мог оказаться лицом к лицу всего лишь с одним судьей. Количество судей и их помощников, присутствующих на каждом заседании, приводит порой в изумление. В «Регистре Шатле» обычно упоминается 7-10 человек, но в исключительных случаях их число могло доходить и до 15-ти . Причем все они, если верить Алому Кашмаре, принимали непосредственное участие в вынесении решений по каждому конкретному делу. Указание на большую численность судей заставляло думать о них как о некоем организме, едином целом, как о корпусе чиновников, объединенных общими целями.

Этот образ всячески подчеркивался бесконечными ссылками на коллегиальность всех выносимых в уголовном суде решений. Типичными можно назвать выражения (заимствованные, безусловно, из лексики церковного суда): «все они согласились» ("il sont d'accort", "furent d'acort", "touz d'un accort", "touz nosseigneurs dessusdiz furent d'acort", "touz sont d'acort"), «они согласились и пришли к решению» ( "sont d'acort et d'un jugement")3, «все они единодушно решили» ("lesquelx tous d'une oppinion delibererent", "delibererent et furent d'oppinion")4, повторяющиеся из дела в дело. Каждый шаг уголовного суда сопровождался подобными формульными записями: и решение о сборе дополнительной информации по делу, и постановление о применении пыток, и вынесение окончательного приговора.

2 Например, в делах о колдовстве: RCh, I, 362.

3 Confessions et jugements. P. 58, 59,62, 79,137,147,150,179.

4 RCh, I, 5, 10, 38, 68, 94, 99, 125, 156,173,212,260; RCh, II, 15, 76, 89, 130,162, 171,240,368, 385,421, 504.

Если же мнения судей разделялись (что, правда, если верить все тем же регистрам, случалось крайне редко), все они фиксировались в тексте. Так, 5 апреля 1341 г. в Шатле было рассмотрено дело Пьера Пайю, подозревавшегося в использовании поддельных писем, запечатанных королевской печатью5. Судьи не сразу пришли к единому мнению о том, как следует поступить с обвиняемым. Интересно, что клерк, присутствовавший на заседании, зафиксировал их предложения в виде прямой речи:

«Мессир Изар: [приговорить] к пытке, к позорному столбу и бичеванию. Мессир Ж. де Дантевиль: [приговорить] к пытке, к позорному столбу и поставить клеймо на лбу.

Мессир Артю: согласен с господином Ж. де Дантевилем.

Мэтр Б.Помье: [приговорить] к изгнанию.

П. д'Осер: поставить клеймо на лбу и на щеках, [приговорить] к изгнанию и к позорному столбу.

Мессир Гоше де Фролуа: согласен с господином Ж. де Дантевилем.

Мэтр Ж. де Травеси: [приговорить] к позорному столбу и изгнанию, поставить клеймо на лбу.

Мессир Ж. де Шастель: [приговорить] к позорному столбу в течение двух суббот, поставить клеймо на лбу»6.

Впрочем, ближе к концу заседания решение по делу все же было вынесено -как обычно, единогласно: «Все вышеупомянутые лица, а также мессир Робер Муле согласились (sont d'acort et d'un jugement), что П.Пайю будет поставлен к позорному столбу в две ближайшие субботы. И что на нем будет помещена табличка, на которой будет указана причина такого наказания (et aura un escript ou la cause pour quoy ce sera), a также на нем будут вывешены его поддельные письма и печати (et aura ensaignes des faus seauls et des fausses lettres). A затем ему поставят клеймо на лоб так, чтобы было заметно (en lieu bien apparent)»88.

Впечатление об удивительном единодушии и преданности своему делу средневековых судей несколько меркнет, когда - правда, очень редко -встречаешь замечания типа: «...выслушав эти признания, все

согласились, что он должен быть протащен за ноги и повешен, за исключением господина Рауля Шайю, который ушел до вынесения приговора (qui s'en parti avant le jugement)», «... все вышеперечисленные

5 Confessions et jugements. P. 148-150.

6 Ibidem. P. 149: "Messire Ysards: a gehine et au pilory et flatrir. Messire J. de Dinteville: a gehine et le mettre ou pillory et seigner ou front. Messire Artus: concordat cum domino J. de Dintevilla. Maistre B. Paumier: a bannir. P. d'Aucerre: a seigner ou front et es joes et bannir et ou pillory. Messire Gaucher de Frolloys: concordat cum domino J. de Dintevilla. Maistre J. de Travecy: ou pillory, seigner et bannir. Messire J. du Chastelle: II samedis ou pillory et seigner ou front".

господа согласились и решили... за исключением мессира Гийома де Виллера, который ничего по этому поводу не сказал (qui n'en dist riens)», «... все они, за исключением Жана Мале и Жана де Киньера, согласились...», «П. д'Осер, П. де Креель явились слишком поздно

g

(vinrent trop tart)» . Все-таки, наверное, далеко не все свершалось в суде того времени с согласия всех и каждого...

И, тем не менее, коллегиальность того или иного принятого решения не просто декларировалась в текстах протоколов, но также всячески подчеркивалась стилистически - в частности, с помощью местоимения «мы». Обычно в средневековых судебных документах использовались местоимения третьего лица единственного и множественного числа: «он» - для обвиняемого, «они» - для судей. Это было связано с общей формой записи дела, когда речь участников того или иного процесса

9

передавалась в основном косвенно .

Однако, в деле Гийома де Брюка мы сталкиваемся с ситуацией, когда все решения судей были вынесены от первого лица множественного числа (тогда как для обвиняемого использовалось привычное «он»): «...и в этот день мы велели привести (feismes venir) к нам (par devant nous)...упомянутого заключенного...», « мы велели ему поклясться (nous feismes jurer), что он скажет нам правду ( que il nous diroit la vérité) обо всем, что мы у него спросим (de ce que nous lui demanderions), и он нам ответил, что так и сделает (lequel nous respondi que si feroit-il)...», «мы y него спросили (auquel nous demandasmes)... он нам ответил (lequel nous respondi)...», «a кроме того мы y него спросили (et oultre lui demandasmes)...упомянутый заключенный нам ответил (lequel prisonnier nous respondi)», «учитывая все вышесказанное... мы постановляем (nous disons), что этот заключенный достоин пытки (est digne d'estre mis a question)...». Только в записи окончательного приговора автор регистра, Алом Кашмаре, возвращается к третьему лицу: «... упомянутые советники согласились (lesdiz conseilleurs furent d'oppinion)...» , но затем снова сбивается на местоимение «мы»: «... и так мы считаем и постановляем (et ainsi prononcasmes et jugasmes)»89.

Конечно, не стоит расценивать употребление местоимения «мы» в

8 Ibidem. Р. 58, 79 (та же история повторилась с Гийомом де Виллером еще раз - Ibidem. Р. 95), 108,164.

9 Об использовании в судебных протоколах прямой речи, в том числе диалогов между судьями и обвиняемым или между обвиняемым и свидетелями, см. ниже.

судебных протоколах как исключительное явление. С подобной ситуацией мы сталкиваемся, к примеру, при чтении материалов обвинительного процесса Жанны д'Арк: «Эта Жанна была нами допрошена о ее имени и фамилии»90, «Мы ...объявляем этим

справедливым решением, что ты, Жанна, обычно называемая Девой,

12

совершила различные ошибки и преступления...» . Точно так же местоимение «мы» использовалось при вынесении приговора по делу Жиля де Ре: «Мы заявляем, что ты, Жиль де Ре, присутствующий на заседании, здесь, перед нами, найден виновным в ереси и вероотступничестве»13.

Характерно, что в данном случае мы имеем дело с представителями церковной юрисдикции. Именно у них их светские коллеги позаимствовали как саму идею коллегиальности, так и использование соответствующей лексики14. Так, в деле Пьера Аршилона, промышлявшего воровством в Провансе между 1428 и 1439 гг., читаем: «... объявляя наше окончательное решение устно (de notre propre bouche) и [закрепляя] его в письменной форме (en des termes rédigés par écrit)... ,., мы заявляем ... , что ты будешь повешен»91. По-видимому, во всех этих случаях употребление местоимения «мы» неслучайно и связано, скорее всего, с традиционными для XIV-XV вв.

11 Procès de condamnation de Jeanne d'Arc / Ed. par P.Tisset, Y.Lanhers. P., 1960. T. 1. P. 40: "Eadem Johanna per «05 interrogata fuit de nomine et cognomine ipsius" (далее везде - PC, том, страница).

12 PC, 1, 412: "...nos...te, Johannam, vulgariter dictam la Pucelle, in varios errores variaque crimina ... indicisse iusto iudicio declaraverimus ... ".

13 BossardE., abbe. Gilles de Rais, Maréchal de France, dit Barbe-Bleue, 1404-1440. Grenoble, 1992 (1 ed. - P., 1885). P. LXIII: "Declaramus te, Egidium de Rays supradictum, coram nobis in judicio presentem, heretiquam apostasiam perfidie.... commississe".

14 Впрочем, назвать судей, заседавших в Парижском парламенте или в суде Шатле, исключительно светскими людьми было бы неверно. Сохранившиеся списки судей и адвокатов парламента свидетельствуют, что представителей церкви (клириков) и мирян среди судей было примерно поровну, а в некоторых палатах преобладали первые. См., например: Liste des personnes ayant siege a la session du Parlement de 1340-1341 // Actes du Parlement de Paris. P. 371-376; Liste des personnes ayant siege a la session du Parlement de 13411342 // Ibidem. P. 377-379. См. также: Цатурова C.K. Офицеры власти. С. 24-28. Этот факт любопытен уже сам по себе, поскольку судьи уголовного суда парламента и Шатле, как мы увидим далее, пытались представить себя прежде всего как люди короля, а, следовательно, как представителей светской власти.

формульными записями о принятии того или иного судебного решения92. Помимо особой торжественности столь «личного» обращения к осужденному преступнику, призванной подчеркнуть всю важность момента, это «мы» указывало, что вынесенное решение не было делом рук одного человека, что в его принятии не сыграла роль личная месть, вражда или обида. Напротив, «мы» свидетельствовало о том, что решение было принято многими людьми, пришедшими к единому мнению - мнению, которое - по этой самой причине - очень трудно будет признать неверным или несправедливым и опротестовать. «Мы» настаивало на существовании некоего единого в своих помыслах и делах сословия судей — людей сугубо профессиональных, стоящих на охране интересов всего сообщества.

В этой связи особенно интересным представляется характер некоторых апелляций, поданных в Парижский парламент по процедуре или по приговору. В них речь всегда идет о нарушениях, которые допустил один судья. Жалоба, таким образом, подавалась против этого конкретного представителя власти, а не против группы лиц. И, если апелляция признавалась достойной внимания, приговор выносили только одному

17

человеку . Описания ритуала публичного покаяния (таково было обычное наказание для проштрафившегося судьи) дают нам возможность увидеть совсем других судей - исключенных из их могущественной 1-й корпорации, оставленных один на один с их бывшими жертвами93.

Впрочем, сама идея корпоративности вряд ли становилась от этого менее убедительной - напротив, изгоняя (пусть даже временно) недобросовестных коллег из своих рядов, французские судьи лишний раз могли подчеркнуть свою сплоченность и компетентность. Да и число подобных апелляций было все-таки крайне невелико в XIV-XV вв.

16 Grand R. Justices criminelles, procedures etpeines dans les villes aux XlVe et XVe siecles // ВЕС. 1941. T. 102. P. 51-108, здесь P. 70. Об использовании местоимений первого и второго лица в судебных документах см.: Michaud-Frejaville Fr. "Va, va fille de Dieu". De l'usage du "tu" et du "vous" dans les sources concernant Jeanne d'Arc (1430-1456) // Bulletin de l'Association des amis du Centre Jeanne d'Arc. 1995. № 19. P. 25-45.

17 Один из наиболее ярких примеров - дело X 2а 6, f. 304v-308A (7 mai 1356). Жена королевского сержанта, обвиненная в краже, была оправдана, благодаря свидетельским показаниям. Однако свидетель подал на сержанта в суд, обвинив его в превышении служебных полномочий (abus de justice), в частности, в применении «тысячи пыток», благодаря которым и были получены «нужные» суду показания. Сержант защищался, заявляя, что применял лишь «легкую пытку» и что признание свидетеля было «добровольным». Суд, тем не менее, счел его виновным, приговорил к уплате издержек и к публичному покаянию. Другие примеры: X 2а 7, ? 63vB-66vA (19 mars 1361/1362), X 2а 8, ? 35vB-37A (6 mai 1368), f. 134vB-135vA (4 août 1369).

Судьи всеми силами старались не допустить сомнений в собственной непредвзятости, в правильности выносимых решений. О стремлении представить себя настоящими профессионалами своего дела свидетельствуют многочисленные ссылки на авторитеты, не только подтверждавшие полномочия судей, но и лишний раз подчеркивавшие верность их позиции по тому или иному спорному вопросу.

Самым простым способом укрепить - по крайней мере, на бумаге - свою власть было упоминание мнения независимых «экспертов» - т.е. людей, не являвшихся судьями по данному конкретному делу, но обладавших большим опытом, а потому способных дать верный совет: «...

обратившись за советом к людям сведущим и весьма сведущим (hommes experts et très experts), обладающим большим авторитетом и прекрасной репутацией (de grande autorité et renommee), высокой культурой и исключительными знаниями (de haute culture et science eminente)...»19. Однако не только юристы могли выступать в роли экспертов: судя по «Регистру Шатле», ими также могли стать принесшие в суде соответствующую клятву хирурги (чтобы оценить степень нанесенных увечий), уважаемые женщины (matrones) (для проверки возможной беременности той или иной обвиняемой), а также цирюльники (для оценки подлинности тонзур, коими столь охотно обзаводились воры, пытавшиеся таким образом избежать встречи со светским правосудием, грозившим им смертной казнью за содеянное). Таким образом, судопроизводство становилось делом не только профессионалов, но и обычных людей, знания и умения которых могли достойно послужить обществу, а заодно создать у них иллюзию сопричастности правовому процессу.

Если против судьи подавалась апелляция, он мог защитить себя, также сославшись на мнение экспертов по данному вопросу. Именно так случилось с бальи аббатства в Ланьи, обвиненном в 1375/1376 г. в превышении судебных полномочий (несправедливое обвинение человека в убийстве, тюремное заключение и многочисленные пытки). В

свое оправдание бальи, в частности, заявил, что истца «пытали очень

- 20 мягко, по совету людей, сведущих в праве» .

Не менее важной составляющей своего образа средневековые судьи, как представляется, считали традицию судопроизводства, ее давнее существование, а, следовательно, и давнее существование самой профессии судьи. Для оправдания принятого решения, для подтверждения его верности в текстах протоколов регулярно

19 GasparriF. Op. cit. P. 178.

20 X 2a 9, f. 47vB-48A (8 mars 1375/1376). Дело закончилось оправданием бальи, истец был приговорен к уплате судебных издержек.

появлялись ссылки на прецеденты — т.е. на решения, вынесенные ранее по схожим делам или в схожих ситуациях. Так, мы узнаем, что задержанных по подозрению в совершении преступления обыскивали при помещении в тюрьму: «...этот человек был арестован и отведен в Шатле, где ...его обыскали, чтобы узнать, что у него есть при себе, так, как это принято делать (comme il est acoustume de faire)»21, a вора-еврея должны были казнить «так, как это принято в отношении евреев (en la maniéré qu'il est acoustume a justicier juifs)»22.

Однако, большинство этих записей, как мне кажется, отличает одна любопытная особенность: часто они даются в высшей степени

абстрактно, без конкретного содержания. Нам сложно понять - особенно в ситуации, когда мы не располагаем трактатами, специально посвященными судопроизводству того времени, и вынуждены опираться в изучении средневековой процедуры на те же прецеденты - что скрывается за фразами «допросы с пытками, обычными в подобных случаях», «послать на обычную в данном регионе пытку, не прибегая к чрезмерной жестокости», «послать на пытку, чтобы узнать правду, как это принято делать в подобных случаях»23 , «наказать в соответствии с составом преступления»24, «протащить по улицам обычным способом»25, «с обычным в таких случаях наказанием»26. Впрочем, возможно судьям и не было особой необходимости уточнять конкретное содержание подобных формульных записей. Они вводились в текст протоколов в качестве своеобразных пустых знаков27 , не несущих информации, но предполагавших единственно возможную, правильную трактовку происходящего - указание на давность традиции, а, следовательно, на ее апробированность и оправданность. К ним же, по всей видимости, следует отнести формульные записи, призванные свидетельствовать о безошибочном ведении судьями того или иного дела. В первую очередь это касалось обязательных указаний на справедливое применение пытки и добровольное признание обвиняемого (что, естественно, далеко не всегда соответствовало действительности). (Ил. 2)

21 RCh, II, 9.

22RCh,II, 51.

23 Х2а 7, f. 63vB-66vA (19 mars 1361/1362); X 2a 6, f. 187B-188A (9 juin 1354); X 2a 7, f. 68B-vA (s.d.).

24 X 2a 7, f. 77B-78A (7 sept. 1362).

25 RCh, II, 65.

26RCh,II, 155.

27 О понятии «пустой знак» см.: Austin J.L. How to do Things with Words. Oxford, 1962; Idem. Truth // Proceedings of the Aristotelian Society. Suppl. 1950. Vol. 24. P. 111-134.

В тексте должно было быть отмечено, что человек признался сам, без нажима со стороны судей - «по своему желанию, без сопротивления (de sa bon gre, sanz contrainte)», «по своей доброй воле, без насилия, без

сопротивления и без пытки (de sa bonne volente, sanz force, sanz contrainte

• 28

et sanz gehine)» , «по своему доброму, полному, искреннему и чистому желанию, безо всякого насилия и без применения пытки или каких-либо иных средств (de sa bonne, pure, franche et liberal voulente, sans aucune contrainte ou pourforcement de gehaine ne autre)»29.

Что, в случае отказа от добровольного признания, его признали «достойным быть посланным на пытку (estoit dignes d'estre mis a question)»30.

Что его предварительно спросили еще раз о желании дать показания, а уже затем применили пытку: «... спросили, не желает ли он что-либо сказать или признаться в том, что совершил, говоря ему при этом, что если он не признает спокойно и по собственной воле (doulcement et amiablement) совершенные им преступления, он будет послан на пытку и его заставят говорить и признаваться ( Г en les lui feroit dire et cognoistre par sa bouche)»31.

Что пытка была «мягкой»: «... приказали, чтобы он был подвергнут

32

доброй пытке (ordrene qu'il sera mis en bonne gehine)» .

Что по делу была собрана «наилучшая информация»94 и что причин приговорить обвиняемого к смерти было достаточно: «... господин прево спросил у присутствующих советников (conseilliers) их мнение о

28 Confessions et jugements. P. 32, 53. Другие примеры: Ibidem. P. 35,42, 54, 58, 79, 81, 122, 136, 141.

29 RCh, II, 2. Другие примеры: RCh, I, 39, 53, 56, 217, 228. Самая распространенная в «Уголовном регистре Шатле» формула - "sans aucune force ou contrainte" (без всякого насилия и сопротивления).

30 RCh, I, 17. См. также: RCh, II, 365: "... il у avoit assez cause convenable pour procéder a l'encontre de lui par voie extraordinaire de question" (имеется достаточно удовлетворительных причин, чтобы применить к нему пытку).

31 RCh, 1,144.

32 Confessions et jugements. P. 135. Похожие примеры см. в регистрах Парижского парламента: например, X 2а 6, f. 304v-308A (7 mai 1356): «мягкая пытка»; X 2а 8, f. 35vB-37A (6 mai 1368): «был послан на более или менее мягкую пытку»; X 2а 9, f. 47vB-48A (8 mars 1375/1376): «слегка подвергся пытке». См. также: RCh, I, 241: "il feust mis doulcement a question" (был слегка подвергнут пытке).

том, как лучше поступить с этим заключенным (qu'il estoit bon de faire dudit prisonnier) и достаточно ли они узнали, чтобы приговорить его к смерти (parquoy il deust recevoir mort)»95.

Что он действительно был «достоин смерти (estoit dignes de recevoir mort)»96.

Для этих записей характерно не только отмеченное выше отсутствие конкретного содержания, но и определенные стилистические

особенности. В частности, интерес вызывает постоянно используемый и хорошо знакомый средневековым авторам риторический прием

усиления, когда рядом ставятся два синонимичных слова, призванных подчеркнуть высказанную мысль. В текстах протоколов эти слова

иногда представляют собой нечто вроде аллитерированных или

рифмованных пар, которые, к сожалению, практически не поддаются 36

- 36

адекватному переводу на русскии язык .

Так, обвиняемый бывал отведен и препровожден (seroit menez et conduis) в зал суда, обвинения ему предъявляли и зачитывали (а И imposez et declarez). Он бывал спрошен и допрошен (examine et interrogue) о всех проступках и преступлениях (faussetez et mauvaistiez), которые содеял и совершил (qu'il avoit faites et commises). Эти обвинения он мог признать и подтвердить (confermer et affermer) по своему желанию и доброй воле (de sa bon gre et de sa bonne volente). Но он мог быть послан и отправлен на пытку (mis, lie et estendu a la question), чтобы узнать побольше о других возможных проступках и преступлениях (crymes et larrecins), и эти признания он затем признавал и подтверждал (rattiffia et approuva). Если по делу требовалась дополнительная информация, нет сомнения, что местному бальи бывало предписано и приказано (sera mande et commis) узнать побольше о прошлом предполагаемых преступников. Если речь заходила о судье, то это всегда оказывался достойный и сведущий человек (honorable homme et sage maistre). Если же в ходе дела бывали получены королевские письма, в материалах процесса всегда присутствовало упоминание о пожелании и повелении короля (le гоу avoit voulu et ordonne).

Вернемся, однако, к ссылкам на авторитеты, присутствующим в текстах судебных протоколов. Верность принимаемых решений могла также подчеркиваться их соответствием обычному праву (кутюмам) и/или королевскому законодательству. И хотя точность цитирования законов не всегда можно проверить97, содержание подобных отсылок, безусловно, бывало более конкретно, чем ссылки на прецеденты.

Уголовные регистры Парижского парламента второй половины XIV в. свидетельствуют, что наиболее часто цитируемыми являлись ордонансы о запрете частных вооруженных конфликтов (guerres privees) во время ведения королевских войн98, а также о правилах проведения судебных поединков (gages de bataille), которые относились, скорее, к старой обвинительной, нежели к новой инквизиционной процедуре99 . Интересно, что в последнем случае могло упоминаться и обычное право

- - 40

той или инои провинции .

37 Так, например, в деле X 2а 8, f. 134vB-135vA (4 août 1369) имеется любопытная ссылка на запрет в "pays coutumier" апеллировать в уголовных делах. Выглядит эта фраза довольно странно, если учесть, что регистры приговоров (arrets) Парижского парламента второй половины XIV в. переполнены апелляциями по уголовным делам, которые были приняты к рассмотрению. В другом деле X 2а 9, f. 83vB-85A (6 juin 1377) речь идет о смерти обвиняемого после примененных к нему пыток "ad modum vertibuli". В конце протокола упоминается, что по результатам расследования был издан запрет «всем судьям королевства использовать пытку ad vertibulum». Однако, никаких следов этого постановления ни за этот год, ни за последующие мне обнаружить не удалось. Возможно, впрочем, что именно на него намекает дело X 2а 9, f. 89-91А (23 juin 1377), в котором указывается, что обвиняемого несправедливо приговорили к пыткам: «послали его на пытку, приготовив для него пыточное орудие, запрещенное королевскими ордонансами, привязали его к нему и пытали».

38 X 2а 6, f. 5vB (17 dec.1352): упоминается указ короля о запрете всех частных вооруженных конфликтов во время королевских войн. X 2а 6, f. 23vB (s.d.): упоминается, что обвиняемый-экюйе напал на истца-шевалье во время королевских войн, «что запрещено». Тот же состав преступления в деле X 2а 6, f. 299v-304 (7 mai 1356). Здесь упоминается «нарушение обычаев и кутюм Нормандии, а также королевских ордонансов». См. также: X 2а 6, f. 449vB-452v (26 sept. 1360). X 2а 7, f. 34В-35А (4 sept. 1361). X 2a 7, f. 170B-172vA (21 mai 1365). X 2a 7, f. 351B-353A (31 juillet 1367). Подробнее о королевском законодательстве, направленном против частных вооруженных конфликтов см.: Cazelles R. Op. cit.

39 X 2а 7, f. 145- 150 (28 fev. 1363/1364): ссылка на ордонансы Филиппа Красивого, а также «обычай и кутюму королевского двора». X 2а 7, f. 179vB-183vA (30 mai 1365): ссылка на ордонансы Филиппа Красивого. Интересно, что в этом деле указывается, что судебный поединок относится к «экстраординарному процессу» - т.е. к инквизиционной процедуре. О судебных поединках и их месте во французской системе судопроизводства см.: MorelH. La fin du duel judiciaire en France // RHDFE. 1964. № 42. P. 574-639; ChabasM. Le duel judiciaire en France (XlIIe-XVIe siecles). P., 1978.

С изменением политической ситуации в стране в 80-х гг. XIV в., с временным прекращением активных военных действий после подписания перемирия в Брюгге в 1375 г. и притоком большой массы людей в крупные города изменилась и ситуация в уголовном судопроизводстве. Если довериться «Регистру Шатле», основной проблемой в Париже и его окрестностях в конце XIV в. стали банды профессиональных воров, которые выбривали себе тонзуры и выдавали себя за клириков, дабы - в случае поимки - иметь возможность предстать не перед светским, но перед церковным правосудием. Расчет делался на то, что, в отличие от светского, церковный суд не мог приговорить их к смертной казни. Против этих «клириков» и было направлено королевское законодательство, которое чаще всего цитируется в «Регистре Шатле»100.

Из других ссылок на ордонансы и обычное право можно назвать хорошо нам известные по другим юридическим источникам запреты на нарушение мира между сторонами, установленного в судебном

42 /- 43

порядке, и на любые эксцессы во время праздников , а также не менее распространенные обычаи конфисковывать имущество у уголовных

44 -

преступников и передавать их в руки церковных властей, если последние обладают в данном конкретном случае соответствующими судебными полномочиями101. В «Регистре Шатле» также цитируется королевский ордонанс, запрещающий сквернословить102.

41 RCh, II, 151: "... attendu aussi l'ordonnance faite sur teles tonsures abusives portees par gens qui ne scevent lire...". Подробнее об этом см. главу «В ожидании смерти».

42 X 2а 6, f. 369vB-372 (31 août 1357): ссылка на «обычай и кутюму Турне», по которым за данное преступление полагается смертная казнь или — в случае неявки обвиняемых в суд — пожизненное изгнание. Другие примеры: X 2а 8, f. 116В-118 (28 juillet 1369): упоминаются «закон и кутюма города Турне». X 2а 9, f. 185В-187 (7 sept. 1379): упоминается «местная кутюма», по которой также за нарушение мира полагается смертная казнь.

43 X 2а 9, f. 78B-79v (14 fev. 1376/1377). В деле указано, что любое предумышленное преступление является уголовно наказуемым, «согласно кутюме королевства», а «согласно кутюме Пикардии, люди, учинившие беспорядки во время праздника, считаются совершившими уголовное преступление и должны быть наказаны соответствующим образом».

44 X 2а 9, f. 33vB-35A (16 mai 1376): в уголовных делах в судах Chaumont en Bassigny конфискуют имущество. Дела, записанные в «Уголовном регистре Шатле», чаще всего заканчиваются фразой «и не имел никакого имущества» (et n'avoit aucuns biens), что означает, что конфисковывать у приговоренных к смертной казни нечего.

45 X 2а 9, f. 234В-235В (30 mars 1380/1381). Указано, что, согласно кутюме Нормандии, обвиняемый (бальи епископа Руана) должен быть передан епископу, который является его «светским судьей».

Как уже было сказано, ссылки на обычное право и законодательство в судебных протоколах отличались большей конкретностью, нежели подобные ссылки на традицию и опыт самих судей. Как мне кажется, здесь можно увидеть стремление этих людей выглядеть не только знатоками своего дела, но и - прежде всего - лояльными подданными, верными слугами короля, способными в точности исполнить его волю. Такая саморепрезентация заслуживает особого внимания, поскольку судьи Парижского парламента и Шатле, как я уже отмечала выше, по большей части были клириками, т.е. людьми церкви. Однако представляли они королевскую судебную власть - власть не просто светскую, но и ведущую постоянную борьбу с церковной юрисдикцией за право вести уголовные дела с любым составом преступления.

Особенно это заметно по ведовским процессам, которые в XIV в. постепенно переходили в ведение светских судов. Так, в самом раннем из известных мне дел о ведовстве, сохранившемся в регистрах гражданского суда Парижского парламента и датированном 11 ноября

47

1282 г. речь шла о трех ведьмах (tres mulieres sortilege), которых следовало, по мнению парламента, вернуть из королевской в церковную юрисдикцию, поскольку их колдовство не вызвало у их жертв «повреждений кожи и кровотечений (cutis incisio et sanguinis effusio)». Однако уже через 100 лет члены парламента отстаивали исключительные права королевской юрисдикции в любых делах о колдовстве. На процессе Жанны де Бриг 1391 г. все советники Шатле, за исключением одного, «заявили и приняли решение, что одному королю и только ему надлежит судить об этом (delibererent et furent d'oppinion que au roy seul, et pour tout, appartenoit la cognoissance de ce)»103.

Не менее интересна, на мой взгляд, и другая особенность образа средневековых судей, вырисовывающегося по материалам уголовных дел - образ людей, таких же, как и все остальные. Ссылаясь при принятии того или иного решения на общественное мнение, судьи представляли дело так, будто выражают интересы всего общества, равноправными членами которого являются.

Опираясь на слухи, циркулирующие в обществе, используя и всячески поощряя систему доносительства, судьи устанавливали особые, доверительные отношения с обывателями. Ссылки на общественное мнение создавали у этих последних ощущение, что они участвуют в отправлении правосудия, что именно они выступают обвинителями на процессе, что судьи просто делегированы ими для вынесения окончательного решения. Таким образом судьи пытались продемонстрировать, что власть ими не узурпирована, не присвоена по собственной воле, но дана на законных основаниях прочими членами общества, которые доверяют им и рассматривают их как гарантов стабильности и мира.

«Классическим» примером построения обвинения против конкретного человека с опорой на общественное мнение можно назвать дело бретонского барона и маршала Франции Жиля де Ре.

Против Жиля де Ре было выдвинуто обвинение по многим пунктам: от вооруженного нападения на замок и издевательств над людьми герцога Бретонского до занятий колдовством и алхимией, а также многочисленных убийств малолетних детей, с которыми он предварительно совершал развратные действия. Т.о. дело рассматривалось одновременно церковным и светским судом Бретани. Процесс начался 19 сентября 1440 г., а 13 октября Жилю был зачитано предварительное обвинение.

ÿc ÿc

Этот документ состоит из 49 статей и заключения104. Первые 14 статей подтверждали полномочия суда: права епископа Нантского на власть в данном регионе и на решение дел, связанных с ересью, колдовством и т.д. (I-IV); личность брата Гийома Меричи, инквизитора Франции (V-VI); право юрисдикции епископа в подобных случаях (VII); полномочия Гийома Меричи (VIII). Здесь же заявлялось, что Жиль де Ре -прихожанин именно этого диоцеза (IX), что он бретонский подданный, а потому находится в юрисдикции епископа Нанта (X), что владения Жиля расположены в пределах этого диоцеза (XI). Статьи ХП-ХШ подтверждали личность и полномочия брата Жана Блуэна. Наконец, статья XIV подводила общий итог всему сказанному: «Также все, что сказано выше, известно всем с давних пор».

Со статьи XV начиналось собственно обвинение. Сначала давался полный перечень всех преступлений Жиля де Ре, о которых суду стало известно, благодаря «слухам», которые затем были подтверждены «тайным расследованием» и «доносами». Затем, «чтобы уточнить содержание предыдущей статьи», следовал все тот же список преступлений, но разбитый на «эпизоды» по отдельным статьям. Говорилось, что Жиль приказал нарисовать «многочисленные знаки, рисунки и буквы» в одном из своих замков, чтобы вызывать демонов и духов и заключить с ними соглашение (XVI). Что он заключил этот договор, чтобы получить «знания, богатство и могущество» (XVII). Что он собственной рукой составил письмо, в котором заключал этот договор (XVIII). Что он вместе с Франсуа Прелатти вызывал духов (XIX). И они вызывали их «примерно год назад» (XX). В статье XXI повествовалось об убийстве мальчика примерно 10-ти лет в Ванне. В статье XXII -о новом договоре с демоном по имени Barron. В статье XXIII подводился некий итог сказанному: «... все эти факты и каждый из них общеизвестны».

В статьях XXIV-XXXV снова перечислялись подробно преступления Жиля: разговоры с прорицателями, встреча с Франсуа Прелатти, вызовы демонов, убийства детей, обжорство и пьянство, посвящение останков убитых детей «Барону», устройство праздников в честь демонов, чтение запрещенных книг по алхимии. В статье XXXVI рассказывалось о визите герцога Бретонского в замок Жиля в Шантосе, в связи с чем тот приказал уничтожить трупы убитых детей. Затем перечислялись сообщники обвиняемого (XXXVII), упоминалось, что Жиль пытался раскаяться и стать на путь истинный, совершив паломничество в Иерусалим, но затем вновь погряз в преступлениях, отчего произошли землетрясения и голод (XXXVIII-XXXIX). И, наконец, все завершалось вновь итоговой статьей XL: «... по поводу всех этих фактов и каждого из них существовали слухи и общественное мнение». Статьи XLI-XLIX подводили общий итог всему сказанному. Заявлялось, что Жиль де Ре - преступник, что он совершил грех содомии, что он «впал в грех ереси, идолопоклонства и вероотступничества», что он напал на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт и посадил в тюрьму клирика Жана Ле Феррона, что он похвалялся своими преступлениями и заявлял о них публично. Что он совершил все эти преступления и что он -преступник: «... и это правда, об этом все говорят, в это все верят, это все видели, так все считают, это общеизвестно, ясно и очевидно». Что его обвинили «достойные и серьезные люди», что подобные преступления должна расследовать церковь. Что сам обвиняемый признался во всем105. Что эти преступления (вновь следует их перечень) относятся к категории "lese-majeste divine".

Нас, впрочем, интересует в первую очередь не содержание, а форма записи обвинения, призванная, как кажется, продемонстрировать исключительную правдивость сказанного. Для этого в текст протокола были вставлены соответствующие выражения, которые можно именовать фигурами правдивости (figura veritatis)51.

Так, полномочия судей подтверждались уже знакомыми нам ссылками на кутюмы и церковное право. Юрисдикция епископа Нанта опиралась « как на право, так и на обычай, обыкновение, нравы и порядки города

52

Нанта и его диоцеза» , права Гийома Меричи - «как на право, так и на

53

порядки, нравы и обычай Французского королевства» .

Особая достоверность сказанного подчеркивалась указаниями на «точное» время, когда произошло то или иное событие. Например, заявлялось, что епископская кафедра уже существовала в Нанте «10, 20, 30, 40, 50, 60, 70, 80, 90 и 100 лет назад»54. «Точное» время указывалось и у преступлений самого Жиля. С указания на него начинается практически все статьи обвинения. Так, мы узнаем, что на неверный путь Жиль вступил примерно 14 лет назад и «в течение этих 14-ти лет» встречался с колдунами, занимался алхимией и убивал детей в своих замках55. Что «примерно пять лет назад» он велел нарисовать тайные

56

знаки для вызова демонов , к тому же периоду относился и визит

57

герцога Бретонского в Шантосе . Что «два года назад» Жиль пообещал раскаяться, но так и не сдержал слова58. Что «меньше года назад» он совершил убийство мальчика 15-ти лет в местечке Бургнёф59.

Впрочем, помимо указаний на «точное» время совершения всех перечисленных в обвинительном акте преступлений, не меньше внимания в нем было уделено и собственно описанию этих преступлений, которое также давалось предельно «точно», с упоминанием конкретных людей, мест, движений и жестов. Эти

51 Выражение Э.Канторовича: Kantorowicz Е. Les deux corps du roi. P., 1989. P. 219-222.

52 Bataille G. Op. cit. P. 208.

53 Ibidem. P. 209.

54 Ibidem. P. 207.

55 Ibidem. P. 214-215. Статьи XXIV-XXVIII, XXXIV-XXXV.

56 Ibidem. P. 212. Статья XVI.

57 Ibidem. P. 217. Статья XXXVI.

58 Ibidem. P. 218. Статья XXXVIII.

59 Ibidem. P. 215. Статья XXIX.

«реальные», а потому достойные доверия детали рассказа должны были свидетельствовать не только о том, что все произошло именно так и на самом деле, но и о том, что судьи обладают всей полнотой информации о деле, что не позволит им ошибиться в вынесении по нему окончательного приговора. Изобилие деталей создавали у окружающих эффект присутствия на месте преступления.

Так, в статье XIX, посвященной описанию вызова демонов, говорилось: «Также в другой раз, примерно в то же время60, упомянутые Жиль де Ре и Франсуа Прелати вызывали злых духов на лугу, расположенном недалеко от города и замка Жослен (Josselin), со стороны, прилегающей к пригородам...»61. В статье XXI излагались подробности убийства маленького мальчика: «Также примерно в то же время упомянутый Андре Бюше, из Ванна, привел к Жилю де Ре, который тогда находился в доме некоего Жана Лемуана, расположенного рядом с епископским дворцом в Ванне, за городскими стенами, но недалеко от них, маленького мальчика, примерно 10-ти лет, сына Жана Лавари, рыночного торговца. С этим мальчиком обвиняемый совершил грех содомии, а затем жестоко убил его в соседнем доме, принадлежавшем некоему Боэтдену, и отрезав и сохранив голову, он велел выбросить тело мальчика в отхожее место в доме этого Боэтдена»62.

Отмеченные выше текстологические особенности были выявлены в свое время Натали Земон Дэвис при изучении писем о помиловании, поданных в королевскую курию на протяжении XVI в. Она уделила особое внимание наличию большого числа конкретных, а потому достойных доверия деталей, которые должны были свидетельствовать в пользу просителя и подтверждать правдивость его рассказа. Эту особенность писем о помиловании Дэвис назвала, используя выражение Ролана Барта, "effet de reel"63. Как представляется, это определение вполне применимо и к рассмотренным выше текстам судебных протоколов, тем более, что «точность» и детализированность отличают здесь не только предварительное обвинение, не только запись признания, но и окончательный приговор, выносимый по тому или иному делу. Так, о Жиле де Ре в приговоре было сказано, что «этот господин схватил и повелел схватить множество маленьких детей, и даже не 10, и не 20, но 30, 40, 50, 60,100, 200 и больше ... »64.

60 Т.е. «примерно 5 лет назад», о чем говорится выше, в статье XVI.

61 Bataille G. Op. cit. P. 213.

62 Ibidem. P. 213. «Точное» описание совершенных преступлений характерно не только для дела Жиля де Ре, но и для более ранних уголовных процессов, зафиксированных в "Confessions et jugements", и в «Регистре Шатле».

63 Davis N.Z. Op.cit. P. 106.

64 Bataille G. Op. cit. P. 296.

Однако, указаний на «точность», а следовательно достоверность полученной по делу Жиля де Ре информации было, очевидно, недостаточно для подтверждения прав судей возбудить против него уголовный процесс. Возможно, именно с этим была связана ссылка на общественное мнение - на слухи, которые передавали друг другу жители окрестных деревень и которые должны были подтвердить буквально каждую из статей обвинительного акта.

Впрочем, само понятие «общественное мнение» (commune renommee) далеко не всегда было наполнено конкретным содержанием. Часто нантские судьи использовали формулу «это - правда» - не отсылающую ни к каким авторитетам, но допускающую единственно возможную трактовку и, таким образом, относящуюся к категории пустых знаков, о которой уже говорилось выше. Что-то (как, например, наличие в Нанте кафедрального собора) было действительно «известно всем», и эти подлинные детали создавали фон, на котором и преступления, якобы совершенные Жилем де Ре, выглядели совершенно правдоподобно. Для подтверждения этой мысли вполне достаточно было фразы «это -правда».

Однако, если приглядеться к статьям обвинения повнимательнее, можно и здесь обнаружить некоторые стилистические тонкости. В частности, некоторые статьи заканчивались не просто заявлением «это -правда», но допускали уточнения. Перечень сообщников Жиля завершался фразой «это - правда, это общеизвестно и очевидно»65. Так же заканчивались статьи, повествующие о случившихся вследствие его преступлений землетрясениях и неурожаях и о нападении Жиля на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт66 , а также о том, что перечисленные

67

выше преступления подпадают под категорию lese-majeste divine .

Интересно, что сюда же относятся упоминания о гибели мальчика в

68

Бургнёф и о хвастовстве Жиля своими поступками . Вероятно, и в данном случае мы имеем дело с определенным рядом ситуаций, действительно имевших место (например, наличие у обвиняемого слуг, которые могли быть известны местным жителям по именам, его нападение на замок и даже вполне реальные для тех лет неурожаи), и с событиями, которые следовало считать таковыми (убийство ребенка или публичная похвальба Жиля).

65 Ibidem. Р. 218.

66 Ibidem. Р. 218,219.

67 Ibidem. Р. 220.

68 Ibidem. Р. 216,219.

Ссылка на общественное мнение, на то, что было известно всем, на давние слухи, которые лишь подтвердились в ходе расследования, давала судьям возможность наполнить материалы дела самыми неправдоподобными домыслами, самыми невероятными обвинениями, снабдив их такими подробностями, в которые - в иной ситуации - никто бы не смог поверить.

Обвинительный акт, составленный нантскими судьями, можно назвать образцовым. Он не вызывал никаких сомнений в силу того, что в нем были использованы практически все приемы, о которых говорилось выше. Мы видим здесь и замещение истца (поскольку дело начато «по слухам»), и коллегиальность суда (право на участие в заседаниях каждого члена суда оговаривается специально), и ссылки на все возможные авторитеты (на обычное и церковное право, на законодательство, на древность судебных учреждений и давность судебных полномочий, наконец, на общественное мнение). Для придания большей правдивости в тексте были использованы такие стилистические приемы как «пустые знаки», аллитерация и избыточная детализированность описания, призванная создать "effet de reel" всего сказанного.

ÿc ÿc ÿc

Подводя итог, необходимо сказать, что выделенные мною особенности судебных протоколов не являются неотъемлемыми характеристиками каждого такого текста. Выше была предпринята попытка рассмотреть их в целом, понять, каким языком, какими стилистическими приемами пользовались средневековые судьи в своей повседневной работе, в документах, которые они писали или диктовали каждый день. Набор этих приемов мог варьироваться в зависимости от каждого конкретного случая, от желания и склонностей того или иного конкретного судьи: будь то использование местоимений «ты» и «мы», пассивного залога, приема аллитерации, формульных записей и пустых знаков; будь то ссылки на кутюмы, законодательство, прецеденты и мнение экспертов. Для выявления этих языковых и стилистических особенностей необходимо изучать каждый судебный казус отдельно, используя методы микроанализа, подходя к нему как к уникальному произведению судебного искусства.

И все же цели, которые преследовали средневековые судьи, создавая свои тексты, можно считать более или менее одинаковыми. Эти документы, как кажется, были нацелены не только на фиксацию собственно прецедентов, особенностей и тонкостей новой процедуры, для которой пока еще не существовало никаких иных «пособий» или «учебников». Сквозь привычные юридические формулировки можно разглядеть и их авторов - таких, какими они хотели казаться, таких, какими видели себя и какими их видели окружающие. Членов могущественной судейской корпорации, активно создающей собственную мифологию. Клириков, радеющих за светское правосудие. Подлинных профессионалов, привыкших, однако, в самом главном полагаться на слухи. «Народных» обвинителей, вполне способных на преступление против себе подобных. Верных слуг короля, не забывающих при этом о собственном мнении в спорных правовых вопросах. Гарантов мира и спокойствия, буквально «из ничего» создающих себе достойных противников.

В рассмотренных выше документах образ средневекового французского судьи выглядит еще нечетким, не до конца, может быть, отрефлектированным. И все же направление мысли кажется вполне понятным - это стремление доказать всем и каждому, что судья достоин той власти, которой обладает, что он - в силу своих личных и профессиональных качеств - имеет на нее право и что его правосудие будет всегда наилучшим106.

Впрочем, на страницах своих уголовных регистров средневековые судьи занимались не одной лишь саморепрезентацией. Не менее заботливо выстраивали они и образ собственного противника - образ преступника, к принципам создания которого мы теперь и обратимся.

ÿc ÿc

Образ преступника возникает на страницах средневековых уголовных дел параллельно с образом самих судей. Идеальному судье, каким он хотел казаться, должен был - по законам жанра - противостоять достойный противник, своими отвратительными качествами всячески подчеркивавший достоинства того или иного представителя власти. Противник, в котором видели реальную угрозу для окружающих, который был «достоин смерти» - т.е. тот, с кем способны были справиться лишь судьи, в силу их выдающихся профессиональных и личных качеств. Идеальным преступником, таким образом, мог стать вовсе не тот, кто действительно преступал закон, но тот, кого можно было представить преступником. Это был в полной мере фиктивный образ - точно так же, как и образ судей. (Илл. 3)

Основной задачей любого процесса было дать понять окружающим, что именно этот, конкретный человек виновен в преступлении, опасном для жизни и благополучия общества, а потому заслуживает наказания. В средневековом уголовном суде существовало достаточно способов сделать эту информацию доступной всем: элемент состязательности присутствовал в отношениях судьи и обвиняемого и сохранялся даже при использовании пытки; до мелочей был разработан сложный ритуал самых различных наказаний, призванных навсегда искоренить существующую опасность.

Однако превращение обвиняемого в преступника начиналось уже на уровне текста судебных протоколов. Об этом в первую очередь свидетельствуют глагольные формы, описывающие действия подозреваемого в суде. Я уже упоминала, что практически все они давались в пассивном залоге. Это характерно как для XIV в., так и для XV в. Типичными являлись выражения: «он был отведен», «он был послан на пытку», «его заставили поклясться», «он был схвачен и арестован», «он был обыскан», «он был допрошен», «он был обвинен», «он был казнен». Их использование способствовало превращению обвиняемого из субъекта правовых отношений в их объект уже на уровне текст судебного протокола. Действительный залог сохранялся здесь только для глаголов, связанных с признанием, т.е. с процессом говорения: «признал и подтвердил», «заявил и подтвердил» и т.д.

Другая интересная стилистическая особенность - это использование местоимения «ты» по отношению к обвиняемому. На эту особенность судебных протоколов обратила внимание французская

70

исследовательница Франсуаза Мишо-Фрежавиль . В своей статье, специально посвященной данной проблеме, она отмечает, что в тех случаях, когда в тексте вообще сохранялось прямое обращение судей к обвиняемому, чаще всего это бывало обращение на «вы», что было более

71

естественно для культуры средневековья . Местоимение «вы» использовали судьи на процессе Жанны д'Арк: «Вы поклянетесь говорить правду о том, что мы спросим у вас касательно вопросов веры

72

и того, что вы знаете», «И я вам гарантирую, что вы услышите мессу,

73

если наденете женское платье» .

Жиль де Ре и Жан Малеструа, епископ Нантский, также вели разговор о преступлениях Жиля в самой уважительной манере:

- «Увы, мой господин, вы сами себя мучаете, а вместе с тем и меня. - - Я вовсе не мучаю себя, но я весьма удивлен тем, что вы мне рассказываете, и я не слишком этим удовлетворен. А потому я хотел бы от вас узнать подлинную правду о тех фактах, о которых я вас уже не раз спрашивал. -

70 Michaud-Frejavilie Fr. Op. cit.

71 Ibidem. P. 37-38,44.

72 PC, 1, 38: "Vos iurabitis dicere veritatem de hiis que petentur a vobis fidei materiam concernentibus et que scietis”.

- Правда в том, что мне больше не о чем сказать, кроме того, что я уже вам рассказал»107.

Однако, в окончательном приговоре по уголовному делу уважительное «вы» могло заменяться на уничижительное «ты»: «...ты, Жанна, обычно

75

называемая Девой, была обвинена...» , «Мы заявляем, что ты, Жиль де

0 .. 76

ге,... найден виновным в ереси» .

Как отмечает Ф.Мишо-Фрежавиль, речь в этом случае шла вовсе не о попытке каким-то образом сблизиться с обвиняемым, завоевать его доверие или, напротив, оскорбить его или унизить. По ее мнению, мы

77

имеем здесь дело с обычными формульными записями приговора . Обращение на «ты» свидетельствовало, что вина человека доказана, что он признан преступником, которого надлежит исключить из общества -причем сделать это еще на уровне текста: «...и будешь ты повешен высоко и далеко от земли, чтобы ты понял, что эта земля, которую ты не побоялся осквернить, отныне не дарует тебе ни укрытия, ни поддержки... »108.

Однако, чтобы исключить того или иного человека из общества, недостаточно было превратить его в объект отношений, поставить в подчиненное положение во время самого процесса. Чтобы сомнений в принятом решении не возникало, чтобы окружающие вслед за судьями сочли обвиняемого «достойным смерти (dignes de mourir)», следовало создать его соответствующий портрет. При этом судьи менее всего были заинтересованы в том, чтобы рассказывать о жизни обвиняемого. В большей степени они были склонны показать его личность, особенности психики, чувств и поведения109.

ÿc ÿc

Самым простым, но от этого не менее действенным методом для создания психологического портрета преступника было использование уже знакомых нам пустых знаков. Условно их можно разделить на три группы.

К первой относились топосы, указывающие на прошлое обвиняемого, на особенности его характера. Типичными являлись отсылки к «трудному детству», «плохому воспитанию», «дурному нраву». Такие характеристики могли даже стать изначальной причиной помещения человека в тюрьму. Так, в 1377 г. Парижский парламент рассмотрел апелляцию, в которой сообщалось, что истца арестовали и пытали только потому, что он был известен «дурным нравом»80. В деле Жиля де Ре упоминается, что он почувствовал тягу к преступлениям «с самой ранней юности...по причине плохого воспитания, полученного им в детстве», что он всегда был «натурой утонченной» и что «он совершал всевозможные жестокие поступки, подчиняясь собственным желаниям, для своего удовольствия»81.

Ко второй группе пустых знаков относились указания на образ жизни обвиняемого - «дурной», «скандальный», «развратный». Естественно, что конкретные детали такого поведения никогда не расшифровывались. Например, в деле, рассмотренном Парижским парламентом в 1355 г., говорилось, что один из возможных виновников

убийства известен своим «дурным образом жизни», а потому

82

расследование нужно начать с него . В обвинении, выдвинутом против парижской сводни, указывалось, что она принимала у себя мужчин и

83

женщин «дурного образа жизни» . Да и сами сводни отличались

84

«развратным образом жизни» . В деле 1357 г. «скандальный образ жизни» наравне с воровством стал поводом для ареста85, а в деле 1369 г. никаких других причин, кроме указания на «отвратительную репутацию и образ жизни», для ареста вообще не потребовалось86.

К характеристикам образа жизни обвиняемого относились также указания на то, что он является «бродягой» (vagabond), т.е. не имеет постоянного места жительства, заработка и имущества. «Бродягой» могли назвать и экюйе, нанявшегося на службу к истцу, и незаконного отпрыска местного сеньора, и каменщика, и наемного рабочего, и

87

ткача .

80 X 2а 9, f. 83vB-85B (6 juin 1377).

81 Bataille G. Op. cit. P. 242,243.

82 X 2a 6, f. 257B-258vA (8 août 1355). 83X2a8,f.390(s.d.).

84 RCh, I, 330; RCh, II, 129.

85 X 2a 6, f. 361-363A (23 juin 1357).

86 X 2a 8, f. 134vB-135vA (4 août 1369).

87 X 2a 6, f. 4v (15 dec. 1352); X 2a 8, f. 155vB-156A (31 janv. 1369/1370); RCh, 1,241; RCh, II, 32; RCh, II, 112.

Справедливости ради стоит заметить, что иногда, особенно к концу XIV в., определение «бродяга» могло соответствовать действительности. Частое упоминание людей этой категории на страницах «Регистра Шатле» было связано с усилиями королевского законодательства того времени, направленными на изгнание из городов (прежде всего, из Парижа) бродяг и бездельников, которых власти пытались привлечь к сельскохозяйственным работам88.

Точно так же не всегда являлось пустым знаком и выражение «убийца и вор», относящееся к третьей группе характеристик обвиняемого - по его сфере деятельности. Однако, в некоторых случаях это выражение не описывало действия человека и, соответственно, не имело никакого конкретного содержания. Так, например, в апелляции, поданной в Парижский парламент в 1354 г., истец жаловался на местного прево, посадившего его без всякой на то причины в тюрьму - «вместе с

89

убийцами и ворами» . Вне всякого контекста судьи могли заявить, что «упомянутый мессир является также убийцей и вором (murtrier et larron)»90 или сослаться на показания другого заключенного: «Пьер Гошье был заключен в Шатле по доносу Адена Бребиа, сказавшего, что он вор и убийца (larron et murdrier).... »91.

К этой же группе пустых знаков следует, очевидно, отнести выражения

• 92

типа «[обвиняется] ...ив других преступлениях (autres crimes)» , «....в

• 93

ужасных преступлениях (crimes enormes)» . Выражения эти не несли никакой информации, однако указывали на единственно возможную трактовку событий: если человек подозревался в каком-то одном преступлении, он, без сомнения, совершал (или был способен совершить) и «другие преступления». При этом неизвестный состав этих «других», «ужасных» проступков, их неназванность являлись самым важным их качеством, поскольку заставляло думать о страшном, о невообразимом. Думается, что именно к таким «пустым знакам» относится выделенное Жаком Шиффоло понятие "nefandum" (непроизносимое). Шиффоло настаивал на том, что явление "nefandum" было связано с процессом признания обвиняемого, с процессом говорения, проговаривания всех возможных и невозможных преступлений.

Подробнее см. главу «В ожидании смерти».

89 X 2а 6, f. 178В-182 (13 sept. 1354).

90 Confessions et jugements. P. 154: на самом деле упомянутый Ришар де Перси, шевалье, обвинялся в измене королю, за что был протащен по улицам города - "trayne comme traistres". См. также: Ibidem. P. 172.

91 RCh, 1,284.

92 См., например: Confessions et jugements. P. 151,152,154,182.

93 X 2a 11, f. 140B (11 avril 1392): "criminibus enormibus" (обвинение никак не расшифровывается).

Институт обязательного признания был введен в средневековом суде, по мнению этого исследователя, именно для того, чтобы сделать

94 и -

«непроизносимое» доступным и гласным . На мои взгляд, выражения «другие преступления», «ужасные преступления», «преступления, о которых невозможно рассказать (nefandissima facinora)»110, столь часто используемые в обвинениях, не нуждались ни в каких разъяснениях. Они были необходимы сами по себе - как знак чего-то страшного и опасного, чего-то, с чем следует бороться и что могут одолеть только судьи.

Интересно, что часто неназванные «ужасные» поступки обвиняемых оказывались слиты в тексте судебного протокола с другой категорией преступлений - «оскорблением королевского величества» (lese-majeste), которая сама по себе являлась пустым знаком, содержание которого не расшифровывалось. По-видимому, окружающим, по мнению судей, было вовсе не обязательно знать, что именно совершили те или иные обвиняемые - им было вполне достаточно обтекаемых, туманных формулировок: «... за многочисленные измены и другие преступления, совершенные против короля и французской короны (autres crimes perpetrez contre le roy et la coronne de France)», «... за убийства, грабежи, поджоги и другие преступления, относящиеся к оскорблению королевского величества (autres exces et crimes de majeste roial blecie)»111, «... преступление, которое является оскорблением королевского величества, а также нарушением миропорядка (regarde crime de leze-mageste, le bien et utilité de la chose publique)»112.

Впрочем, отказ от указания точного состава преступления в текстах протоколов был всего лишь одним из способов создания нужного судьям негативного облика обвиняемого. Расплывчатые формулировки характерны прежде всего для записи окончательного приговора по тому или иному делу - приговора, который затем зачитывался вслух и становился достоянием общественности. Для «внутреннего пользования» судей оставалось признание обвиняемого, которое - в

94 Chiffoleau J. Dire l'indicible. См. также более раннюю статью того же автора, посвященную введению института признания в уголовных судах Франции: Idem. Sur la pratique et la conjoncture de l'aveu judiciaire en France du XHIe au XVe siecle // L'Aveu. P. 341-380.

соответствии с требованиями инквизиционной процедуры - они обязаны были получить и на основании которого они выносили решение. Однако, в форме записи признания также присутствуют интересные особенности, к которым мы теперь перейдем.

ÿc ÿc

В первую очередь к ним относилось включение в текст признания прямой речи обвиняемого. Такие случаи очень и очень редки и требуют особого внимания113. Тема эта крайне мало исследована.

Карло Гинзбург и его последователи склонны видеть в подобных вставках в текст судебных протоколов подлинные слова обвиняемых, произнесенные ими в присутствии судей и писцов. За такой подход ратовал и Жорж Батай, издатель материалов процесса Жиля де Ре: он

~ ~ 99 -

называл их настоящей «стенограммой» , которой нельзя не верить.

Однако, именно дело Жиля де Ре заставило меня усомниться в

истинности такого вывода. Сегодня мне представляется возможным

говорить о разных вариантах использования прямой речи в судебных 100

протоколах .

К первому относятся высказывания обвиняемых, проливавшие свет на совершение преступления. Их - с некоторой натяжкой - можно действительно отнести к подлинным словам, произнесенным в зале суда. Такие вставки в тексте признания появились уже в начале XIV в. Они могли быть использованы для уточнения обстоятельств преступления: « ... он и его братья пришли к согласию, что эти два брата побьют упомянутого Адама и эту дамуазель, если смогут их разыскать. И он сказал им: «Идите, идите и сделайте то, что Бог вам велит»114. Они могли указывать на отягчающие вину обстоятельства: « ... и господин Жан де Луэль произнес такие слова: «Вот плащ. Человек, который его наденет, не будет узнан. Его возьмет один из тех, кто пойдет бить этого Жиара»115. Прямая речь могла быть использована в тексте признания для описания самого преступления, например, акта мужеложества: «И тогда упомянутый Бернардо спросил у него: «Если Бог с тобой, скажи мне правду, а если не скажешь, то чтоб тебя повесили. Господин совал свой член тебе между ляжками, как он

103

это делал со мной?». И он сказал, что да» .

Важно отметить, что прямая речь могла быть оставлена в тексте признания не только в тех случаях, когда она усиливала впечатление от совершенного преступления, но и тогда, когда она служила делу защиты обвиняемого. Так, в признании Жана Гимона из Умблиньи (Humbligny) приводился его разговор с местным кюре, переросший в ссору и послуживший причиной убийства последнего. Из диалога следовало, что священник сам стал зачинщиком драки: «...упомянутый Жан Гимон сказал, что в пятницу после прошлого праздника св. Ло и св. Жиля он вместе с Пьером де ла Шомом отправились в поля Тене (champs Тепау)...и встретили там господина Раймона дю Фана, кюре Умблиньи, которому он был должен 15 турских ливров, из которых он должен был заплатить 40 су в этот праздник...и он сказал кюре: «Я готов заплатить вам 40 су. Отдайте мне мою расписку». И кюре ему ответил, что не отдаст, т.к. у него ее нет, и велел ему отправляться в Брюгге, чтобы продлить действие расписки, поскольку срок выплаты миновал. И тогда он сказал кюре: «Вы плохо поступаете со мной». На что кюре ответил: «Грязный разбойник, ты доставляешь мне беспокойство». И кюре

схватился за меч, желая его ранить; тогда Пьер ..... схватил кюре и

повалил его с лошади на землю, говоря при этом: «Эй, мерзкий священник, ты хочешь нас убить, как ты убил Готье Бугона?»104.

Однако, уже в «Регистре Шатле» появились, как кажется, новые варианты или, вернее, новые принципы использования прямой речи в тексте признаний обвиняемых116. Так, например, диалог между уже известным нам Пьером Фурне и Бланпеном, пришедшим навестить его в тюрьме, вероятно, велся вовсе не о судьбе

103 Ibidem. Р. 82. После этого откровенного разговора двое слуг решают донести на своего хозяина - мэтра Раймона Дюрана, прокурора Парижского парламента.

104 Ibidem. Р. 112. Похожую ситуацию с сохранением прямой речи в качестве защиты обвиняемого см.: Ibidem. Р. 105.

несчастного заключенного, но о принципах справедливого правосудия: «

- Ради Бога, имей ко мне снисхождение, ведь я признался под давлением. -Ты врешь, ибо суд не таков, чтобы заставлять кого-то под пыткой говорить что-то иное, кроме правды. Я слышал, что тебя не так уж сильно пытали, как ты говоришь, чтобы сказать неправду»117.

Точно так же в диалогах, оставленных в записи в виде прямой речи, проскальзывает теперь осуждение совершаемых преступлений: «...этим людям он сказал примерно следующее: «Вы плохо поступаете и совершаете грех, избивая эту девушку, которая ничего у вас не просит». И когда те его услыхали, один из них выхватил большой нож, крикнув при этом: «А тебе что за дело?». И ударил его этим ножом по

107 гт, ~ ~

голове...» . 1о же можно сказать и о «прямой» речи, оставленной в деле Жиля де Ре. Так, например, в уже цитировавшемся выше диалоге обвиняемого и епископа Нантского о преступлениях, совершенных Жилем, подчеркивается ужасный характер этих последних: «...я

рассказал вам о таких ужасных вещах, страшнее которых нет [на свете]

108

и которые могут заставить умереть десять тысяч человек» .

Такие «прямые» высказывания с трудом можно отнести к подлинным словам, произнесенным в зале суда обвиняемыми или свидетелями обвинения. Скорее, в приведенных выше примерах нашли свое отражение некоторые идеи самих судей касательно отправления правосудия. Их мысли были вложены в уста других людей, чтобы казаться - а в дальнейшем и стать - не просто программным заявлением власть предержащих, но признанным мнением большинства.

Не стоит, однако, думать, что даже в тех случаях, когда мы - может быть -имеем дело со словами, произнесенными самими обвиняемыми, мы видим перед собой «стенограмму» их признаний. Все они были записаны писцами, а потому форма их записи несет на себе в большей степени отпечаток канцелярского стиля, нежели устной речи. Об этом свидетельствует, в частности, уже упоминавшийся прием усиления, использовавшийся при записи не только приговоров, но и признаний обвиняемых: «мой друг и любимый человек» (mon ami et l'omme du monde queje ayme), «я вас прошу и умоляю» (je vousprie et requier), «я тебя научу и покажу» (je te aprendray bien et monsterray la maniéré)109. Об этом же говорит употребление в «прямой» речи таких канцеляризмов, как «упомянутый» (ledit) и «вышеупомянутый» (dessus dit)118.

Впрочем, если речь шла о преступлении, само совершение которого доказать было сложно (а порой, и невозможно), если обвинение звучало самым неправдоподобным, самым невероятным образом, то набора из пустых знаков, «прямой» речи и стилистических особенностей текста признания для создания психологического портрета преступника было мало. Требовалось нечто большее, чтобы окружающие смогли поверить в то, что говорили им судьи.

Анализ нескольких достаточно крупных процессов (крупных в том смысле, что от них сохранилось достаточное количество материалов) позволяет предположить, что для составления текста обвинения, признания и приговора судьи могли вполне сознательно использовать самые простые (примитивные) объяснительные схемы - прежде всего, фольклорные и, далее, библейские. Чем проще была такая схема, тем скорее верили в нее люди, далекие от судопроизводства. Если же эта схема применялась в процессах о самом невероятном (и здесь мы снова сталкиваемся с понятием "nefandum"), то именно в это «невероятное», но такое понятное, такое доступное пониманию, верили охотнее. Форма записи такого дела подменяла собой его содержание - реальные факты, которым было суждено получить совершенно особую, выгодную прежде всего сами судьям интерпретацию.

Безусловно, в каждом конкретном случае представители судебной власти должны были использовать совершенно новые схему и набор аналогий, подходящих, с их точки зрения, именно для этого дела и для этого обвиняемого. В следующих ниже главах будут рассмотрены 4 разных варианта построения уголовного процесса (его текста, прежде всего) с использованием подобных

109 В признаниях, записанных от третьего лица, без использования «прямой» речи, влияние канцелярского стиля сказывается еще сильнее. Мы постоянно встречаем выражения: "il l'avoit navre et villene", "il afaites et escriptes pluseurs lettres", "souperent et mangierent touz ensemble", "il osta et embla", "il le tuerent et lesserent pour mort", "ycelle fille congnut charnelment contre son gre et volente", "icelli Loys mentoit faulcement et mauvaisement ”, "les injures qu'il lui avoitfaites et dites" и т.д. Вряд ли обвиняемые выражали свои мысли столь складно и в рифму. Скорее, мы имеем дело с текстами, сконструированными самими судьями, вернее, их писцами.

«примитивных» объяснительных схем. Первые три главы в той или иной степени затронут проблему колдовства, существование которого средневековым судьям всегда было трудно доказать (мы видели это на примере процесса Маргарет Сабиа). Здесь, как мне представляется, использование фольклорных схем могло стать особенно заметным и -удачным.

Однако, как мы увидим дальше, не только самые невероятные обвинения могли основываться на подобных аналогиях. В последней главе будет рассмотрен процесс по обвинению в воровстве, где «готовая форма», использованная для записи дела, как кажется, помогла ее автору высказать личное мнение по одному из важнейших политических вопросов того времени - по вопросу о насильственном и ненасильственном крещении евреев.

Г лава 5

Безумная Марион

Зло есть добро, добро есть зло.

Летим, вскочив на помело!

В.Шекспир. Макбет

Стоит ли делать предметом анализа один ведовской процесс?

Можно ли изучать его как нечто самостоятельное, а не как еще одну иллюстрацию общей картины, не как часть целого? Иными словами, можно ли изучать единичное, если речь идет о столь обширной проблеме, как история ведовства в средние века и раннее новое время, если существует даже определение ведовства, с которого так часто начинаются современные исследования1?

Историку, впервые задумавшемуся над этими вопросами, нелегко найти свой собственный путь в поистине необъятном океане информации, накопленной за последние 50 лет специалистами в самых разных областях исторического знания (политической и социальной истории, истории права и ментальностей, т.н. «женской истории») . Ибо создан уже некий «контекст» - исторический и историографический - без знания которого обойтись (вроде бы) невозможно.

Однако, эта невозможность становится весьма проблематичной, когда речь заходит о периоде, предшествовавшем т.н. охоте на ведьм. Для Северной Франции - это XIV-начало XV в., эпоха, весьма скудно освещенная в литературе. Работы по истории нового времени, написанные на французском материале, как-то незаметно и даже, возможно, неосознанно переносят особенности гонений на ведьм в XVI-XVII вв. на самые ранние судебные процессы. Более поздний «контекст»,

таким образом, поглощает в буквальном смысле единичные казусы XIV

з

в.

1 Так, например, Пьер Браун, попытавшийся обобщить все упоминания о ведьмах в письмах

о помиловании XIV-XVBB., начинает свою статью так: «Исследования о ведьмах сегодня уже столь многочисленны, что нет необходимости еще раз давать определение тем, кому они посвящены. Все мы согласны, что речь идет о неких магических действиях, которые не имеют ничего общего с рациональным мировосприятием, которые человек производит по отношению к окружающим его существам и предметам и которые очень часто носят негативный и незаконный характер» (Braun P. La sorcellerie dans les lettres de remission. P. 257).

2 Наиболее полную библиографию см. : Levack В.Р. Op.cit.; Muchembled R. Sorcieres, justice et société aux XVIe et XVIIe siecles. P., 1987. Библиографию по «женской истории» и гендерным исследованиям см.: Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998. С.188-191.

Начало судебного преследования ведьм в зоне, подпадающей под юрисдикцию Парижского парламента, его особенности и отличительные черты остаются мало изученными. Кроме того, авторы немногочисленных работ, посвященных этому периоду, склонны скорее к выявлению элементов будущего стереотипа119, нежели к анализу следов ранней традиции в восприятии ведьмы средневековым сообществом, к попытке увидеть в постепенно складывающемся образе средневековой ведьмы такие черты, которые в дальнейшем, может быть, и не получили развития, оставшись своего рода казусом прошлого.

Однако дело, рассмотренное в Парижском Шатле в 1390 г., интересно в первую очередь именно с этой точки зрения. Личности двух главных героинь - Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр - их судьбы, переживания, чувства (а также отношение к ним автора «Регистра», Алома Кашмаре) в какой-то степени заслоняют от нас главную причину их пребывания в тюрьме, превращая грозный ведовской процесс в рассказ о неразделенной, но пламенной любви.

ÿc ÿc

Судьба Марион ла Друатюрьер уже отчасти известна читателю120. Напомню лишь некоторые, наиболее существенные для нашего исследования детали121. Марион родилась и жила в Париже. Там же, примерно за год до описываемых событий, она познакомилась с Анселином Планитом, к которому «испытывала и до сих пор испытывает такую большую любовь и симпатию, которую никогда не

у

питала и уже не испытает ни к одному мужчине в мире» . Обратим особое внимание на эти слова нашей героини. Это - первое, о чем она сочла нужным рассказать в суде. Собственно, это - самое главное и единственное из того, что она вообще сказала. Все ее последующие показания развивали - с незначительными изменениями -тему «великой любви» (grant amour).

Марион была уверена в крепости своих отношений с Анселином и даже хвасталась ими перед своей подругой Марго, «говоря об огромной любви

g

между ними» . Возможно, Анселин даже пообещал Марион жениться на ней, или, как это нередко бывает, она его так поняла. Во всяком случае она рассказала об этом Марго, которая на допросе отметила, что «думала раньше, что он на ней женится»9. Да и помолвку Анселина с ее

соперницей Аньес Марион называла «новой»10. Впрочем, сомнения и

раньше закрадывались в ее душу. Иначе как объяснить то

обстоятельство, что однажды она тайком срезала прядь волос с головы

Анселина и хранила ее при себе? А также, по совету приятельницы,

добавила в вино свою менструальную кровь? Марион сама ответила на

эти вопросы: «... чтобы быть еще сильнее любимой ее другом

Анселином», «... чтобы он не захотел покинуть ее слишком скоро»11.

Таким образом, отношения Марион и Анселина приобретают для нас

более реальные очертания. На самом деле речь шла не о какой-то

возвышенной любви Ромео и Джульетты, скорее, это была

неразделенная страсть женщины, пытающейся скрыть сей прискорбный

факт. Однако постепенно (с каждым новым допросом) Марион

становилась честнее, прежде всего сама с собой. Она, как и в первый раз,

говорила только о своем собственном «любовном жаре» (ardeur

d'amour). Единственным смыслом ее жизни являлось пробуждение

такого же чувства в возлюбленном. «Он любил ее так же прекрасно и с

тем же пылом, что и раньше, но не больше,» - признавалась она в зале 12

суда . И в этом «но не больше» - ключ ко всем ее последующим действиям.

Известие о предстоящей свадьбе Анселина с другой женщиной застало Марион врасплох. И произвело на нее ужасное впечатление. Она и сама признавала это в зале суда: «И сказала, что когда узнала, что ее друг Анселин обручился, она была очень разгневана и теперь все еще пребывает [в этом состоянии] и даже еще больше. И она... хорошо помнит, что тогда вполне могла произнести такие слова: Не пройдет и года, как ее дружок поплатится за все, и никогда он не найдет женщины,

7 RCh, I, 331: "...auquel elle a eu et encore a la plus grant amour et affinité que elle ot oncques a homme qui soit au monde, ne qui ja sera".

8 RCh, I, 337 : "...en disant les grans amours qui avoient este entre eulx".

9 RCh, I, 329: "...acointeparavant ce qu'il l'espousast".

10 RCh, 1,337: ".... sondit ami estoit fiance de nouvel et se vouloit marier".

11 RCh, I, 331: "...et qu'il se voult partir plus tost de sa compaignie que elle ne vouloit"; RCh, I, 336: "... pour estre plus enamouree de sondit ami Hainsselin". О чудодейственной силе, приписываемой в средние века волосам и менструальной крови, см., например: Констебл Д. Бороды в истории. Символы, моды, восприятие // Одиссей — 1994. М., 1994. С. 165-181; Blood Magic: The Anthropology of Menstruation / Ed. by T.Buckle. Berkley, 1988.

которая сделает ему столько добра, сколько делала она»122.

Более решительно высказалась Марго де ла Барр, оценивая душевное состояние Марион в тот драматичный для нее момент жизни. За несколько недель до свадьбы Анселина Марион пришла к ней домой «ужасно печальная, разгневанная и неспокойная, говоря, что ее дружок снова обручился и что она не сможет жить и выносить любовный жар, коим пылает к нему. И она не знает, что предпринять, что говорить и что ей с собой сделать. Она качалась из стороны в сторону, раздирала на себе платье и вырывала волосы...»14. Отметим особо последнюю фразу: Марго описывала Марион как помешанную. Через минуту она снова возвратилась к этой теме и уже прямо назвала свою подругу безумной: «В это воскресенье (т.е. в день свадьбы - О.Т.) Марион снова пришла к ней и выглядела как полная сумасшедшая»15. (Ил. 1)

Итак, тема сумасшествия - первое, что обращает на себя внимание в этой истории. Сюжет, по-видимому, весьма заинтересовал судей, поскольку за время процесса они возвращались к нему несколько раз (в частности, при опросе свидетелей). Чем можно объяснить такое внимание к душевному состоянию обвиняемой?

ÿc ÿc

Во французском праве конца XIV в. теория уголовной ответственности оставалась очень слабо разработанной123. И все же на практике некоторые обстоятельства совершения преступления могли смягчить (или усилить) вину подозреваемого. Таким образом речь шла не только и не столько о тяжести состава преступления, сколько об индивидуальных особенностях преступника. Иными словами, в судебной практике конца XIV в. уже складывалось представление о норме и об отклонении от нормы в поведении человека. Так, например, учитывалось состояние гнева или опьянения при совершении преступления (будущая теория аффекта, известная, впрочем, и

13 RCh, I, 332: "Dit avec ce, que quant elle sceust que sondit ami Ainsselin estoit fiance, elle feust

moult couroucee, et encore estoit et est plus grandement.....Et elle se recorde bien que alors elle

peust bien dire ces paroles en substance: que avant qu'il feust un an, sondit ami pourroit bien estre couroucie, et que jamais il ne trouveroit femme qui tant de biens И feist comme elle li avoit fait".

14 RCh, I, 353-354: "...moult dolante, corrociee et desconfortee, disant que sondit amy estoit fiance de nouvel, et que elle ne povoit vivre ne durer de la grant ardeur d'amour que elle avoit a lui, et que elle ne savoit que faire, que dire ne que devenir, en soy destordant et deschirant sa robe et ses cheveux".

15 RCh, I, 355: "Auquel jour de dimenche...icelle Marion de rechief vint en hostel d'elle qui parle, et sembloit lors comme toute ediote".

римскому праву) . Постепенно разрабатывалась идея о полной неправоспособности, в частности, о физической немощности обвиняемого. Однако в рассматриваемый период только одна болезнь признавалась смягчающим вину обстоятельством -сумасшествие.

В средневековых судебных документах тема сумасшествия появляется

очень редко (поэтому случай Марион представляет для нас

18

дополнительный интерес) . Насколько можно понять по отдельным упоминаниям, родственники обвиняемых не торопились усомниться в их душевном здоровье, поскольку подобный диагноз ложился позором на всю семью. К такой мотивировке действий преступников прибегали только в самом крайнем случае: в двух известных мне делах второй половины XIV в. умственное помешательство названо как возможная (но не точная) причина самоубийства19 . Безумие извиняло это ужасное преступление и грех, т.к. снимало с самоубийцы всякую ответственность за содеянное. Сумасшедший человек считался неправоспособным, невиновным и неподсудным, ибо был уже наказан Богом20 . (Ил. 2) Такое правовое определение сумасшествия делало его одним из поводов для снисхождения, упоминаемых в письмах о помиловании (хотя в конце XIV-начале XV в. только 1% преступников ссылалось на этот побудительный мотив)124.

Анализируя особенности мужского и женского дискурса в письмах о помиловании, Клод Говар замечает, что женщины эпохи позднего средневековья были более склонны к драматизации ситуации. Именно они скорее указывали на незавидное семейное положение, бедность и

17 «Люди нарушают право умышленно, в порыве чувств или случайно. Умышленно (proposito) — разбойники в шайке; в порыве чувств (impetu) — пьяные в драке, в т.ч. с оружием в руках; случайно (casu) - когда на охоте стрела, выпущенная в зверя, убивает человека». - Marci. D. 48,19,11,2.

18 Подробнее см.: Тогоева О.И. "Estre ydiot": категория «сумасшедший» во французском средневековом праве и способы ее описания // Власть, право, религия: взаимосвязь светского и сакрального в средневековом мире. М., 2003. С. 206-228.

19 См., например: X 2а 6, f. 309-310А (14 mai 1356) - дело о частном вооруженном конфликте (guerre privee). Ответчик обвинялся в избиении родственника истца, от чего тот скончался. А также в «запугивании» его вдовы, от чего бедная женщина стала сама не своя и покончила жизнь самоубийством. X 2а 7, f. 280В-282А (3 dec. 1365) - дело об убийстве. Отец и сын обвинялись в убийстве своего соседа на пожаре. Защита делала упор на душевном нездоровье погибшего, который в приступе безумия (и под влиянием разыгравшейся трагедии) покончил жизнь самоубийством. Дело закончилось примирением сторон.

20 Ср. следующие определения безумия. В римском праве: «Безумный достаточно наказан безумием (Sufficit furore ipso furiosum puniri)». - Mod. D. 48, 9, 9, 2. У Грациана: «Что же касается тех, кто не владеет собственным рассудком, они не могут быть призваны к ответу (Quod autem еа quae alienata mente sunt, non sint imputanda)». - С 15, qu. 1.

болезни. Причем эта особенность проявлялась сильнее всего в экстремальных случаях - при обвинении в воровстве или убийстве. Используемый женщинами прием «уничижения» (dévalorisation) позволял им притвориться незначительными созданиями, не представляющими

никакого интереса для судей, и, таким образом, сохранить свое место в обществе22.

Прием «уничижения» являлся обратной стороной процедуры установления личности обвиняемого в суде. В данном случае нет необходимости описывать ее во всех подробностях. Скажу только, что на протяжении одного уголовного процесса к ней могли возвращаться по крайней мере трижды: во время сбора предварительной информации по делу, в момент «представления» обвиняемого судьям в начале слушаний и в ходе заседания. Для нас интересен именно третий вариант -своеобразная самоидентификация преступника, который оценивал себя с моральной точки зрения, стремясь исключить саму возможность обвинения. Типичными для такой оценки являлись эпитеты «хороший», «лояльный», «истинный француз» (vrai français), «француз до глубины души» (français du coeur) - особенно если речь шла о т.н. политических преступлениях (lese-majeste). Не менее популярными были выражения «достойный человек» (prudhomme, honette homme), «человек достойного поведения» (de honette conversation). Таким образом обвиняемые скорее были склонны превозносить свои моральные качества. Прием «уничижения» в ходе процесса использовался менее охотно. Однако можно со всей определенностью утверждать: к этому методу прибегали всегда, когда обвинение считалось доказанным. Лексика судебных регистров и писем о помиловании в этом случае становится весьма

23

похожей . Речи заключенных были полны сочувствия к себе, жалоб на свою старость, немощность и бедность.

Эту ситуацию мы наблюдаем, в частности, и в нашем случае. Как только, после нескольких сеансов пыток, Марион дала первые показания, Марго попыталась выставить ее сумасшедшей. И в этом ее поступке -особенность данного дела: прием «уничижения» был

использован по отношению к другому человеку, а не к себе лично. Иными словами, Марго не искала спасения для себя, она выгораживала Марион - не просто свою подельницу, но, прежде всего, подругу.

Для судебной практики конца XIV в. и, в частности, для «Регистра Шатле» такие отношения между подозреваемыми-соучастниками

22 Ibidem. Р. 326-329.

23 В отличие от писем о помиловании, в судебных регистрах при использовании приема «уничижения» не наблюдается различий в мужском и женском дискурсе.

преступления представляли известную редкость. Скорее стоит говорить о полном забвении прежних отношений между «компаньонами», оказавшимися за решеткой. В суде их главным жизненным принципом становилось спасение собственной шкуры24. Поэтому для нас особенно интересно, что тема дружбы занимала в показаниях двух наших героинь одно из центральных мест. Причем длительное тюремное заключение и реальная опасность смерти практически до конца процесса не омрачали этих отношений. Только после двух пыток и очной ставки, Марго заявила, что Марион оклеветала ее и вызвала подругу на судебный

25

поединок . Но и потом обе продолжали подчеркивать свои близкие, доверительные отношения, привычку постоянно заходить друг к другу в гости, рассказывать обо всех событиях. Особенно этим отличалась Марион. Хотя у нее были и другие подруги (например, Марион ла Денн, местная проститутка), однако свои проблемы она обсуждала только с Марго. Та же, как старшая по возрасту (на момент процесса ей было около 60 лет) и более опытная, охотно делилась с ней советами, по-матерински опекала. Именно забота о молодой женщине, по-видимому, подтолкнула Марго на столь оригинальный шаг: спасти Марион от правосудия, объявив ее сумасшедшей.

Можно, конечно, усомниться в такой интерпретации отношений наших героинь и предположить, что «безумие» подруги было выдумано Данная ситуация представляется исключительной для уголовного суда конца XIV в.: ни в одном другом деле я не встречала предложения провести судебный поединок, сделанного одной женщиной другой. Во-первых, сам поединок практически уже не использовался в это время как средство доказательства вины или невиновности. Во-вторых, женщины в любом случае не могли в нем участвовать. Им обеим необходимо было иметь представителей-мужчин. Поэтому требование Марго изначально было обречено на провал.

Марго для собственного спасения. На это, в частности, могут указывать ее слова о том, что она, «из желания сделать добро», пыталась спасти Марион от помешательства и только поэтому согласилась помочь ей вернуть возлюбленного125. Но в таком случае она могла и не упоминать о сумасшествии вовсе, поскольку именно эта особенность поведения

24 Подробнее об отношениях бывших сообщников в суде см. главу «В ожидании смерти».

25 RCh, I, 344: "Laquelle Margot persevera et continua es negacions par elle autres fois faites, disant et affermant par son serement, et sur la dampnacion de son ame, qu'il n'en estoit riens, mais avoit menti et mentoit mauvaisement et faussement icelle Marion, en li offrant et baillant son gaige de bataille".

Марион, поверь в нее судьи, делала ее неправоспособной и ненаказуемой. Что на участи самой Марго никак не отразилось бы.

В этой связи любопытно описание «безумия» Марион. Оно очень типично для конца XIV- начала XV в. и встречается не только всудебных документах. Особенно интересно, что людей той эпохи различали физические и, условно говоря, психологические причины сумасшествия. В письмах о помиловании причинами возникновения безумия назывались продолжительные посты и падение с дерева, удар по голове и «перенагрев мозга» у печи, от чего тот становился «слабым, изношенным и невежественным»126 . С другой стороны, авторы прошений отмечали в некоторых случаях отсутствие всяких видимых причин недуга. В письме о помиловании некоего Колина Жакара говорилось, что лишь спустя три года с момента предполагаемого помешательства окружающие обратили внимание на странное поведение юноши. Выражалось оно в том, что «он ни с кем не говорил и ничего не ел по несколько дней, делал и рисовал вещи фантастические».

Все время Колин проводил в доме своих родителей, где в конце концов

28

его нашли повесившимся .

Важно также отметить, что, по мнению средневековых обывателей, экстремальная ситуация в большей степени способствовала проявлению безумия человека. Так, в одном из писем о помиловании за 1380 г. говорилось о некоем Жане дю Мутье, чье душевное состояние стало совершенно очевидным во время похорон его отца. До этого момента мало кто обращал внимание на его прогулки по лесу в полном одиночестве, во время которых он «насвистывал птицам и по два-три дня оставался голодным, пока добрые люди не приводили его обратно в город». Однако во время похорон вместо того, чтобы проливать слезы и печалиться, Жан весело пел29. Точно так же в 1413 г., во время казни Пьера дез Эссара, прево Парижа, его вид поразил всех присутствующих: «И это правда, что с момента, когда его поместили на волокушу (на которой должны были протащить по улицам - О.Т.), и до самой смерти он только и делал, что смеялся, как во времена своего величия, и потому большинство людей сочли его сумасшедшим, поскольку все, кто его видел, оплакивали его столь жалостливо, как никогда не оплакивали

30

смерть ни одного другого человека» .

27 Gauvard С. Op. cit. Р. 436.

28 Ibidem. Р. 437: "... qu'il neparloit ne mengioit en un deux ou trois jours et fasoit oupaignoit choses fantastiques".

29 Ibidem: ".....s'en aloit par bois et par champs sifflant aus oiseaux tout seul en demourant deux

ou trois jours tant qu'il perissoit de faim et le ramenoient les bonnes gens qui le trouvent".

Двумя веками позже неспособность или нежелание заплакать на похоронах (или в похожей экстремальной ситуации) расценивалась уже как один из верных отличительных признаков ведьмы. В 1580 г. Жан Боден в своем главном труде "Demonomanie des sorciers" писал об этом прямо: ведьма не может плакать, и это - такое же доказательство ее вины, как показания очевидца, добровольное признание или вещественные доказательства127. Эта идея получила подтверждение на практике. Так, в январе 1621 г. была задержана некая Мари Ланшен из Камбрези, и ее обвинили в колдовстве на том, в частности, основании, что она не заплакала в день смерти своего мужа128.

Таким образом ненормальное, неподобающее случаю поведение из признака сумасшествия в конце XIV в. постепенно превратилось в

33

отличительную черту ведьмы конца XVI в. И дело Марион ла Друатюрьер уже в какой-то степени отразило эту переходную ситуацию в истолковании того или иного не-нормального, с точки зрения окружающих, поступка. Если кого-то хоронят - все должны печалиться. Если кто-то женится и устраивает пирушку - все должны веселиться. А если этот кто-то (Анселин Планит) и его молодая жена внезапно умирают спустя всего несколько недель, бывшие на их свадьбе гости спохватываются и спрашивают друг друга: а кто же был грустен в этот радостный день? Конечно, брошенная любовница, Марион. Это она вела себя странно. Она дружит с Марго, а та ведь - знахарка... Наверное, это они отравили молодых. Значит, они ведьмы, и их следует сжечь на костре.

Примерно так могли рассуждать судьи, приступая к рассмотрению дела о смерти Анселина и его жены. Но этот вывод пока еще не являлся для них самоочевидным. Слова Марго о помешательстве ее подруги заронили в их души зерно сомнения. Две недели (с 9 по 23 августа 1390 г.) провела Марион в тюрьме после окончания следствия и казни Марго (11 августа), прежде чем судьям удалось прийти к единому мнению о ее дальнейшей судьбе. Трое из них до последнего возражали против обычной в случае колдовства казни - сожжения заживо129.

Возможно, впрочем, что причина задержки была в другом, и эти трое видели в Марион не страшную ведьму, но обезумевшую от неразделенной любви женщину, способную в порыве отчаяния на любой поступок. Как я уже отмечала, любовный дискурс нашей героини

35

отличался от принятой в средневековом обществе нормы . В данном случае для нас особенно важно то обстоятельство, что Марион, мечтая вернуть себе любовь Анселина, вовсе не собиралась связывать себя узами брака. Ее чувства не нуждались в официальном подтверждении, что, возможно, и породило в отношении нее обвинение в проституции.

ÿc ÿc

Тема проституции в данном деле рассматривалась судьями достаточно подробно. Но насколько их точка зрения соответствовала истине? Была ли Марион на самом деле проституткой? Клод Говар считает этот факт очевидным130 . Однако некоторые материалы дела позволяют в нем усомниться.

Марион ни разу за время процесса не назвала себя проституткой (fille de pechie), хотя использовала это определение по отношению к своей

37

приятельнице, Марион ла Денн . Напротив, себя она характеризовала

38

как «женщину с достойной репутацией» и на этом основании подала апелляцию в парламент, протестуя против применения пыток Заслуживает внимания и отношение к Марион судей: вынося то или

34 RCh, I, 360: "... sauf tant que iceulx chevalier du guet, maistres Pierre de Lesclat, Robert de Tuilliers, Nicolas Chaon et Gieffroy Le Goybe, dessus nommez, delibererent et furent d'oppinion que, en tant qu'il touche icelle Marion, que elle ne feust pas arse".

35 Подробнее см. главу «Мужчина и женщина».

36 Говар К. Прослывшие ведьмами. С. 222-223.

37 RCh, I, 336: "...comme elle qui parle et Marion La Daynne, dire de Flandres, file de pechie, buvoient et parloient de leurs amis".

иное решение по ее делу, они ни разу не мотивировали его

39

«распущенным образом жизни» обвиняемой, в отличие от Марго . Репутация Марион вообще только выигрывала в сравнении с моральным обликом ее подельницы. Та, не раздумывая, сообщила на первом же судебном заседании, что всю свою жизнь занималась проституцией, имела сутенера и переезжала из города в город в

40

компании «других проституток» .

Постарев, Марго превратилась в содержательницу публичного дома41. В отличие от Марион, она не называла себя в суде «женщиной с достойной репутацией», справедливо полагая, что в глазах окружающих положение сводни не имеет ничего общего с добропорядочностью. Возможно, именно по этой причине Марго попыталась выгородить в суде не себя, а Марион: ведь за той никаких неподобающих связей, кроме относительно долгого сожительства с Анселином, не было замечено. Даже в порыве гнева, вызывая Марион на судебный поединок за «клевету», Марго не называла ее проституткой. Однако для судей Шатле сожительство с мужчиной, не освященное узами брака, представляло собой то же самое, что и проституция. По крайней мере трое из них именно так оценили поведение Марион. Когда пришло время выносить приговор, они предложили свой вариант решения: поставить обвиняемую к позорному столбу, а затем изгнать ее из Парижа навечно под угрозой смертной казни42. В конце XIV в. такое наказание полагалось проституткам и

43

сводням - но никак не ведьмам .

39 RCh, I, 330: "...attendu l'estat, vie et conversacion d'icelle, qui avoit este femme de vie dissolue, la confession et denegacion d'icelle Margot...delibererent et furent d'oppinion que...elle feust mis a question".

40 RCh, I, 328: "...congneut et confessa estre nee de la ville de Beaune en Gastinoiz, et que d'icelle ville elle se parti en sa junesce, passez sont XLIIII ans, avec un compaignon qui la mena tout le temps de son aage; elle a fait de son corps sa volente, et icellui a abandonne a tous bons compaignons qui d'elle ont volu faire leurs plaisirs et voulentez, tant es bonnes villes du royaume, ou elle est allee, puis en une ville, puis en l'autre, que aus champs, ou elle a este assise lonc temps avec les autres filles de vie et de pechie".

41 RCh, 1,353: "...aler en son hostel soy esbatre avec les compaignons".

42 RCH, I, 361: "...mais après ce que elle auroit este tournee ou pillory par la maniéré que dit est, que elle feust banye a tousjours de la ville, viconte et prevoste de Paris, sur peine d'estre arse".

Случай Марион и Марго представляет собой весьма редкий пример соединения в одном судебном процессе двух, по сути дела различных обвинений: в колдовстве и в проституции131. Если подходить к этому вопросу с формальной точки зрения, то среди единичных ведовских процессов XIV-XV вв. найдется очень мало обвиняемых молодых и/или незамужних женщин, к которым теоретически было применимо определение «проститутка». Так например, из 97 писем о помиловании за 1319-1556 гг., проанализированных Пьером Брауном и содержащих упоминание колдовства, только чуть больше половины относилось вообще к женщинам. Из них два случая, с известной натяжкой (ибо прямое указание на обвинение или общественное мнение, связанное с проституцией, отсутствовало), отвечают нашим требованиям. В письме от 1371 г. упоминалась некая Жанна Эритьер, 26-ти лет, соблазнившая женатого мужчину с помощью колдовства. В письме от 1347 г. говорилось о Жанне де Крето, местной «певичке» (menestrele), которая также соблазнила женатого мужчину и добилась того, что он оставил ради нее собственную жену132. Остальные дела, рассмотренные П.Брауном, не имели ничего общего с нашим случаем ни по общественному положению «ведьм», ни по их возрасту, ни по характеру обвинений.

Регистры Парижского Парламента за более поздний период (1565-1640 гг.), изученные А.Соманом, рисуют примерно ту же картину. Только 9% всех женщин, обвиненных в колдовстве, являлись незамужними. Зато на долю замужних приходилось 53%, а еще 38% женщин были вдовами133. Известен, однако, еще один процесс над женщиной, в котором не просто точно так же были объединены обвинения в колдовстве и проституции. Сам образ жизни героини, повлекший, по мнению ее судей, такое обвинение, странным образом повторял историю Марион ла Друатюрьер. Это дело - процесс над Жанной д'Арк. Предварительный перечень статей обвинения, составленный прокурором трибунала Жаном д'Эстиве, содержал две статьи, представляющие для нас сугубый интерес:

«VIII. Также Жанна, когда ей было примерно 20 лет, по своему собственному желанию и без разрешения отца и матери, отправилась в город Нефшато в Лотарингии и на какое-то время нанялась на службу к содержательнице постоялого двора по имени La Rousse. Там постоянно собирались женщины дурного поведения, и останавливались солдаты.

Жанна также жила там, иногда общалась с этими женщинами, иногда водила овец на пастбище и лошадей на водопой ....

IX. Также Жанна, находясь там в услужении, привлекла к церковному суду города Туля некоего юношу, обещавшего на ней жениться. Для участия в процессе она несколько раз ездила в Туль .... Этот юноша, поняв, с какими женщинами она знается, отказался взять ее в жены. Он умер, и это дело до сих пор не закрыто. А Жанна с досады оставила затем упомянутую службу»47.

К процессу Жанны д'Арк мы еще вернемся48. Пока же заметим, что моральный облик и поведение двух наших героинь вполне совпадали. И это совпадение, на мой взгляд, не могло быть простой случайностью. Однако, образ ведьмы/проститутки не получил в дальнейшем особого развития. Если в позднейших ведовских процессах женщин и обвиняли в каких-то иных преступлениях, то чаще всего (если рассматривать сексуальную сферу) это были адюльтер, инцест и детоубийство, спровоцированные колдовством. Что касается проституции, то в XVI-XVII вв. слова «Ах ты, проститутка, ведьма, развратница!» стали расхожим ругательством и могли быть адресованы абсолютно любой

49

женщине .

Как мне представляется, корни объединения двух обвинений, двух составов преступления, в одном деле следует искать не в особенностях развития ведовских процессов, а в особенностях восприятия проституции в средневековом обществе.

Жак Россио, занимавшийся этой проблемой, отмечает в своей обобщающей монографии, что конец XIV в. ознаменовался во Франции одним примечательным событием - повсеместным созданием публичных домов. До того времени проститутки (деревенские и городские, «банные» и «секретные», местные и бродячие) находились под властью многочисленных rois des ribauds, имевшихся в любом крупном городе, или своих собственных сутенеров. Такое «вольное» их положение не устраивало представителей власти, и с конца XIII в. почти каждый год очередной ордонанс настаивал на выдворении «дурных женщин» из королевства134. Однако исчезновение rois des ribauds к концу XIV в. (позднее всего это произошло именно в Париже - в 1449 г.) привело к тому, что проститутки постепенно из изгоев общества превратились в его прослойку.

47 PC, 1,200-201.

48 См. ниже, главу «Блудница и город».

49 Dupont-Bouchat M.S. La repression de la sorcellerie dans le duché de Luxembourg aux XVIe et XVIIe siecles // Dupont-Bouchat M.S., Frijhoff W., Muchembled R. Prophetes et sorciers dans les Pays-Bas, XVIe-XVIIIe ss. P., 1978. P. 43-158, здесь P. 142-144.

Их общественное положение становилось раз и навсегда определенным в социальной иерархии, и создание публичных домов этому немало поспособствовало. Периодом наибольшего благоприятствования для французских проституток Ж.Россио называет 1440-1470 гг.51 Та же тенденция - от полного неприятия к снисходительному отношению - прослеживается и по трудам отцов церкви. В пенитенциалиях, а затем в "Manuels de confession" проституция поначалу рассматривалась как одно из проявлений греховности человека. Однако в XII-XIII вв. при оценке любой трудовой деятельности начал учитываться такой мотив, как польза для общества (а также мотив затраченных на эту деятельность сил). В связи с чем извинялось и ремесло проститутки, а в конце XIII в. Томас Чобэмский создал даже некий идеальный моральный облик женщины легкого поведения52.

Одновременно с процессом «облагораживания» проституции начался и другой процесс - постепенное складывание образа «злой» ведьмы, несущей людям одни лишь неприятности. Однако его развитие шло как бы в обратном направлении: из члена местного сообщества ведьма превращалась в презираемое и ненавистное существо. Конец XIV

- начало XV в., таким образом, представляется мне неким пограничным моментом, когда два обвинения - в колдовстве и проституции - могли почти на равных присутствовать в том или ином уголовном деле. Процесс Марион ла Друатюрьер (как и процесс Жанны д'Арк) отразил именно эту особенность восприятия проституции и колдовства, хотя даже в его материалах мы можем почувствовать мимолетность их судебно- правового равенства. Марион после долгих раздумий и консультаций судьи приговорили к смерти, и ее, возможно, распутный образ жизни окончательно отошел на второй план135.

51 Ibidem. Р. 77, 171. Полностью противоположную точку зрения высказывал Л.Отис, полагавший, что возникновение публичных домов положило начало репрессиям в отношении проституток ( Otis L.L. Prostitution in Medieval Society. L., 1985).

52 Он, В частности, писал: « Проститутки должны рассматриваться как наемные [рабочие]. Они отдают в наем собственное тело и [таким образом] выполняют работу. Отсюда проистекает принцип светского суда: женщина поступает плохо, становясь проституткой, но она не делает ничего дурного, получая за свою работу деньги... В грехе проституции можно покаяться и оставить себе заработанное, чтобы подавать милостыню» (Цитирую по: Le GoffJ. Metiers licites et metiers illicites dans l'Occident medieval // Le GoffJ. Pour un autre Moyen Age. P., 1977. P. 91-107, здесь P. 107).

Образ Марион ла Друатюрьер выстраивался Аломом Кашмаре, скорее, согласно уже христианской традиции. Темы безумия, любви и брака, проституции в том виде, в котором они были представлены в данном деле, - позднейшие наслоения, возникшие под сильным влиянием христианских догм. Однако судьи (и сам автор «Регистра Шатле») до последнего момента не могли назвать нашу героиню ведьмой. Иное дело

- Марго де ла Барр. В образе верной подруги и помощницы Марион, на мой взгляд, преобладали все еще живущие, до-христианские представления, имевшие фольклорные, мифологические корни. Она, с точки зрения судей, была настоящей колдуньей.

Тема фольклорных основ ведовских процессов и самого образа ведьмы, безусловно, заслуживает отдельного разговора. Я затрону ее только в той степени, в какой это необходимо сделать в данном конкретном случае. Насколько можно судить по современным исследованиям, тема происхождения ведовства не пользуется особым вниманием европейских и американских ученых. Историографические обзоры, кем бы они ни составлялись, называют всего несколько имен историков, посвятивших этому вопросу специальные работы.

Первая из них появилась в 1921 г. и была написана английской исследовательницей Маргарет Меррей, видевшей в средневековом ведовстве несколько изменившийся, но вполне живой языческий культ Дианы136. Работа Меррей оказала огромное влияние на последующие поколения историков. До 1966 г. в «Британской Энциклопедии» воспроизводилась ее статья о ведьмах, а английская историография и по сей день развивает ее идеи. Они сводятся к тому, что изначально существовал некий аграрный культ, со временем трансформировавшийся в шабаш ведьм, участники которого описывали

55

его в привычных им дохристианских категориях .

Безусловной заслугой М.Меррей и ее последователей следует признать попытку увидеть языческие истоки ведовства. Однако проблема сосуществования воображаемого и действительного в этих исследованиях не ставилась, что вызывает резкую критику у современных исследователей. Важно отметить, что теория Меррей отрицается целиком, вследствие чего всякое упоминание о фольклорных корнях ведовства также воспринимается как несерьезное и незаслуживающее внимания.

Даже если этот вопрос и поднимается тем или иным ученым, решение его каждый раз упирается в проблему соотношения воображаемого и действительного. Так, Норман Кон (один из признанных критиков теории Мюррей) указывал на существование некоего древнего агрессивного стереотипа, одним из вариантов которого явился шабаш ведьм. Однако сам образ ведьмы, присутствующей на этом шабаше, был, по его мнению, выдумкой инквизиторов и демонологов, которые навязали его остальному населению. Таким образом, категория «воображаемого», в интерпретации Н.Кона, имеет отношение только к представлениям верхушки общества, к «ученой культуре». И, следовательно, практически сливается с категорией

- 56

«действительного» .

Еще дальше пошел американский исследователь Брайан Левак. Его книга, вышедшая в 1987 г. (французский перевод - 1991 г.), считается на сегодняшний день самым авторитетным обобщающим трудом по истории средневекового ведовства и охоты на ведьм, отражающим последние достижения науки в этой области. Для Б.Левака фольклорных корней средневекового ведовства вообще не существовало. Он отрицал наличие представлений о шабаше на том основании, что не сохранилось ни одного свидетельства очевидца о

57

подобных сборищах . Ведьму, с его точки зрения, выдумали судьи. Сначала они рассказывали друг другу о своих первых процессах такого рода (и так возникла некая судебная традиция). Затем за дело взялись демонологи, написав достаточное количество трудов по разоблачению ведовства, чтобы с ними могла ознакомиться прочая публика, в том

58

числе, надо полагать, и неграмотные крестьяне . (Ил. 3)

Тему фольклорных истоков образа ведьмы из современных исследователей последовательно разрабатывал только Карло Гинзбург. Именно он первым поставил вопрос о соотношении воображаемого и действительного применительно к восприятию ведьмы в средние века. Он также первым попытался решить его на основе судебных документов, реконструируя народные представления по признаниям обвиняемых137.

56 CohnN. Europe's Inner Demons. St.Albama, 1976.

57 Levack B.P. Op. cit., p. 16-17. Это, впрочем, не мешает ему устанавливать мифологические

корни средневекового образа Дьявола (Р. 28-32) и даже — идеи о полетах ведьм на шабаш (Р. 41)! Иными словами, ведьмы у Б.Левака летят — но никуда не прилетают____

58 Ibidem. Р. 46-54. Он, в частности, пишет: «Когда мы видим 2000 неграмотных баскских крестьян, добровольно описывающих свое участие в грандиозных шабашах и происходящее там, мы можем быть совершенно уверены (fairly certain), что идеи элиты общества достигли их тем или иным путем» (Р. 52).

К сожалению, ни постановка проблемы, ни метод не нашли отклика среди специалистов по истории ведовства: Гинзбург констатировал это «непонимание» в предисловии к американскому изданию "Benandanti"138.

Теория Гинзбурга условно распадается на две составляющие. Первый тезис (ведовство берет начало в древнем культе плодородия) пользуется особой нелюбовью коллег, которые видят в нем прямое развитие идей М.Меррей. Второй тезис логически связан с первым и представляет собой теорию о существовании неких вневременных мифологических корней ведовства, неподвластных никаким сиюминутным общественнополитическим изменениям и, следовательно, одинаковых для всех регионов Европы. Эта теория нашла свое отражение в «дешифровке» образа шабаша ведьм139. Ее положения представляют для нас особый интерес, поскольку позволяют более полно оценить образ Марго де ла Барр в интерпретации Алома Кашмаре.

Впрочем, поскольку Карло Гинзбург исследовал истоки шабаша, его внимание поневоле с самого начала было приковано только к одному типу средневековой ведьмы. Он называл его «агрессивным» и интерпретировал в соответствии со вторым и третьим типами Бабы-

60 Ginzburg С The Night Battles. Witchcraft and Agrarian Cults in the 16th and 17th centuries. Baltimore, 1983. P. XIV: "misinterpretation of my book". Критика "Benandanti" началась со статьи Monter E. W. Trois historiens actuels de la sorcellerie // Bibliothèque d'Humanisme et Renaissance. 1969. № 31. P. 205-207, в которой работа Гинзбурга рассматривалась как не слишком удачное развитие идей М.Меррей. Ученые высказывали по поводу казуса benandanti самые разные предположения, ни одно из которых не соответствовало интерпретации Гинзбурга. Как отмечал последний, часть его коллег (Расселл, Мидлфорт) в своей критике исходили из убеждения, что автор доказывает реальное существование шабаша (Ginzburg C. Op.cit. P. XIII). Для Н.Кона деятельность benandanti была связана с «состоянием транса» (Cohn N. Op. cit. P. 223). С точки зрения БЛевака, Гинзбург изучал языческие верования (witch-beliefs), а не колдовство (witch^craft), которое являлось изобретением судей и демонологов. Мысли о взаимовлиянии и взаимопроникновении народной и «ученой» культур Левак, по-видимому, не допускал (Levak В.Р. Op. cit. Р. 17-18). Наиболее резкое высказывание в адрес К.Гинзбурга принадлежит французскому историку Р.Мюшембле: «Слабая методологическая база, сравнимая с приемами М.Меррей, приводит к популистскому видению крестьянской жизни. Авторы не охватывают всей проблемы [ведовства]. Они весьма охотно используют для ее классификации категории современной психологии. Они полностью отрицают критическое изучение источников и особенно их сопоставление. Поэтому их теории вызывают к себе мало доверия. Больше того, они просто-напросто ведут в тупик... Что до Карло Гинзбурга, то он за 20 лет не породил ни единого противника или сторонника [своих идей]. Ни одна работа не доказала действенность его теории». «Это очень субъективные предположения, ведущие в пустоту» (Muchembled R. Op. cit. P. 17-18, 255). Действительно, только через десять лет после выхода итальянского издания "Benandanti" методика Гинзбурга по работе с судебными регистрами получила дальнейшее развитие у ЭЛеруа Лядюри: Le Roy Ladurie E. Montaillou, village occitan de 1294 a 1324. P., 1975. 61 Ginzburg С Le sabbat des sorcieres. См. также русский перевод его статьи за 1984 г.: Гинзбург К. Образ шабаша ведьм и его истоки // Одиссей - 1990. М., 1990. С. 132-146.

Яги, рассмотренными В.Я.Проппом в классическом труде «Исторические корни волшебной сказки»: «В основном сказка знает три разные формы яги. Она знает, например, ягу-дарительницу, к которой приходит герой. Она его выспрашивает, от нее он (или героиня) получает коня, богатые дары и т.д. Иной тип - яга-похитительница. Она похищает детей и пытается их изжарить... Наконец, сказка знает еще ягу-воительницу. Она прилетает к героям в избушку, вырезает у них из спины ремень и пр. Каждый из этих типов имеет свои специфические черты, но кроме того есть черты, общие для всех типов»62 .

Вполне естественно, что из поля зрения К.Гинзбурга выпадал первый тип Яги - дарительницы, помощницы. Его исследование было нацелено на выявление корней будущего стереотипа ведьмы - сугубо отрицательного образа, способствовавшего и соответствовавшего расцвету репрессий. Этим обусловливалась та «последовательность фактов», которую рассматривал Гинзбург в подтверждение своих идей. Он начинал анализ с процессов против прокаженных и евреев во Франции XIV в., видя в них начало складывания образа «злой», «агрессивной» ведьмы: «Из нашей реконструкции событий

вырисовывается следующая последовательность: прокаженные/евреи -евреи/ведьмы - ведьмы. Возникновение образа колдовской секты, накладывающегося на образы отдельных чародеев и ведьм, но не вытесняющего их, следует рассматривать как главу в истории сегрегации и изгнания маргинальных групп .... Это была идея, которую ожидала большая будущность»63.

Не ставя под сомнение приведенную выше схему (по крайней мере, ее первую часть), я, тем не менее, хочу обратить внимание на то, насколько соответствовали ей единичные ведовские процессы, имевшие место в Северной Франции в XIV (и даже в XV) в.

ÿc ÿc

Как мне представляется, не менее (а, может быть, и более) характерным для этого периода и региона был иной образ ведьмы - образ доброй Яги-дарительницы, описанный В.Я.Проппом наряду с двумя агрессивными типами: «Даритель - определенная категория сказочного канона. Классическая форма дарителя - яга... Типичная яга названа просто старушкой, бабушкой-задворенкой и т.д.»64. Основная функция Яги-дарительницы всегда положительная: она заключается в помощи

62 Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С.53.

63 Гинзбург К. Ук. соч. С. 134; Ginzburg С. Le sabbat des sorcieres. P. 70-93.

64 Пропп В.Я. Ук. соч. C. 52.

герою или героине, в предоставлении им некоего «волшебного средства» для выполнения задачи.

С этой точки зрения, Марго де ла Барр может быть названа именно «доброй» ведьмой. На протяжении всего процесса она не уставала повторять, что главным побудительным мотивом ее действий всегда была помощь другим людям, в том числе и Марион. Еще на первом допросе Марго рассказала о своем умении врачевать. В частности, к ней обращались за помощью друзья известной нам Аньес, жены Анселина. Молодая женщина страдала от «ужасной болезни головы», при которой «мозг давил на глаза, нос и рот»65. Марго, «вспомнив слова и добрые наставления своей умершей матушки, которые та давала ей в юности, сказала тем, кто пришел ее просить и умолять, что во имя Господа вылечит ее»66 . И, по словам Марго, несчастная действительно поправилась. Успехом завершилось и лечение самого Анселина, страдавшего от лихорадки и просившего, «чтобы она помогла ему советом и лекарством»67. Описывая ужасное душевное состояние Марион, вызванное известием о помолвке ее бывшего любовника, Марго также настаивала на своем стремлении сделать подруге добро: «Желая откликнуться на просьбу и мольбы этой Марион и избавить ее от бед, переживаний, забот и гнева, от которых та страдала, сделала два венка из цветов пастушьей сумки и травы terreste»68. В том же ключе может быть рассмотрена и ее попытка спасти Марион от правосудия, выдав ее за сумасшедшую.

Окружающие также не воспринимали Марго как «злую» ведьму. В их глазах она была пожилой женщиной, вдовой, имевшей взрослую дочь, часто нуждавшейся в деньгах и потому не способной заплатить за оказанные услуги140. Свидетели, вызванные в суд подтвердить алиби Марго на момент совершения преступления, ни словом не упомянули о колдовстве. Однако для судей репутация Марго как опытной знахарки имела решающее значение. Ее судьба была предопределена уже на первом заседании: «... учитывая общественное положение и поведение этой [обвиняемой], которая ведет распутный образ жизни, ее признание,

65 RCh, I, 328: que elle avoit moult grant mal en sa teste et que le servel de la teste li cheoit sur

les yeulx, sur le nez et en sa bouche".

66 RCh, I, 328: "... elle recordant des paroles et bons enseignemens que sa feue mere li avoit dittes et enseignees en sa jeunesse, dist a ceux qui la venoient prier et requerre...que au plaisir de Dieu elle le garrisist".

67 RCh, 1,329: "...1 i pria que de ce elle И voulfist donner conseil et remede".

68 RCh, I, 355: "... voulant encliner a la peticion et requeste d'icelle Marion, et pour la hoster des

maulx, peines et travaux et courroux..... fist lors deux chapeux d'erbe terreste et d'erbe

aumosniere".

подозрительные травы и кусочки материи, найденные в ее доме, то, что такая особа не может уметь врачевать, если не знает, как околдовать человека...»70.

Столь жесткая формулировка на самом деле легко объяснима. Следствие по делу Марго де ла Барр пришлось на тот период (между концом XIII в. и началом XV в.), когда во Франции, и особенно в Париже, развернулась борьба ученых медиков с разнообразными знахарками. Способности этих последних к врачеванию отрицались по двум основным причинам. Во-первых, их знания считались «ненаучными». Они передавались только устно, от матери к дочери, вне всякой письменной традиции, столь любезной с некоторых пор ученым мужам. Эти знания не являлись теоретическими, а опирались лишь на практику, на опыт той или иной конкретной женщины. В связи с этим, по мнению университетских медиков, действия знахарок носили случайный характер, поскольку истинные причины заболевания оставались им неизвестны. Впрочем, за ними все же признавались способности в лечении «женских» болезней, а также - в сборе полезных трав и их применении.

Деревенская знахарка обладала в глазах представителей «ученой» культуры еще одной важной отрицательной чертой, сформулированной в теологических трудах. Из доверчивой верующей, верующей истово и свято, доходящей до экстаза и легко испытывающей видения она постепенно превращалась в особу, более склонную к аффекту, нежели к «эрудиции» священников-мужчин. Пожилые женщины, обладавшие некими «умениями», стали считаться предрасположенными к прямому контакту с «чудесным» (divin). Однако уже во времена Фомы Аквинского ученые круги признавали дар предвидения (divinatio) обманом, «собственным изобретением» (propria inventionem) той или иной предсказательницы. Такая вера, по их мнению, вела не к Господу,

71

но к Дьяволу .

70 RCh, I, 330: "... attendu l'estat, vie et conversacion d'icelle, qui avoit este femme de vie dissolue, la confession d'icelle Margot, les herbes et drapiez souspeconnez trouvez en l'ostel d'icelle, ce que telle personne ne puet savoir desvoulter qu'il ne soit neccessite qu'il sache la maniéré comment Г en envoulte".

Дело Марго де ла Барр может служить наглядной иллюстрацией описанного выше процесса. От решительного заявления о неразделимо сти колдовства и врачевания судьи незамедлительно перешли к вопросу об участии нечистого в «кознях» обвиняемой. И,

72

конечно же, такое участие было обнаружено . Чего еще было желать? Ни у кого из них не осталось ни малейшего сомнения в том, что Марго -

- 73

настоящая ведьма, а потому «достойна смерти» .

И все же единодушие судей ставится под вопрос позицией автора «Регистра Шатле». На первый взгляд, она ни в чем не противоречила точке зрения прочих его коллег, поскольку ее невозможно понять из содержания дела. Однако мнение Кашмаре не просто заслуживает внимания - оно, собственно, и является для нас решающим. Как мне представляется, на то, что его точка зрения была отлична от мнения прочих судей, указывает форма записи дела, которую, как я говорила выше, следует в данном случае рассматривать как самостоятельный объект исследования141.

Дело в том, что в интерпретации Алома Кашмаре история любви Марион и помощи ей Марго приобретала характер чисто сказочного сюжета. Она и записана была в соответствии с функциями главных действующих лиц волшебной сказки. Причем Марго играла в ней роль доброй Бабы-Яги.

Рассмотрим последовательно действия наших персонажей, помня при этом о том, что не все сказки дают все функции142.

Исходная ситуация (временно-пространственное определение, состав семьи, предзавязочное благополучие и т.д.): История Марион

начинается «примерно год назад», когда она знакомится с Анселином. Об их благополучии в тот момент говорит их «великая любовь».

Эта счастливая атмосфера только усиливает последующую беду. Сигналом становится отлучка из дома одного из членов семьи (I функция): Анселин «покидает» Марион. Куда он отправляется и с какой целью — неизвестно. Она же предчувствует беду — первый случай колдовства (срезанные волосы и кровь в вине).

72 RCh, I, 355: "Et lors elle qui parle, par l'invocacion du deable que elle apella a son ayde"; RCh, I, 356: "...s'apperu a elle un annemi en façon et estât des ennemiz que l’en fait aus jeux de la Pacion, sauf tant qu'il n'avoit nulles cornes".

Появляется вредитель (III функция), который нарушит покой семьи: В результате «отлучки» Анселина появляется Аньес — его новая невеста. Персонажи занимаются выспрашиванием, выведыванием (IV функция): собирают информацию друг о друге. В нашем случае это «выведывание через других лиц»: Марион вполне могла узнать кое-что об Аньес от Марго, которая лично была с ней знакома и лечила ее.

«Обратное выведывание» вызывает соответствующий ответ (V функция): Марго могла сообщить Марион о слабом здоровье Аньес. Следовательно, ее легко будет победить.

Завязка сказки открывается собственно вредительством (VIII функция): Аньес буквально «похищает» Анселина у Марион и собирается выйти за него замуж.

О действиях вредителя сообщается герою/героине (IX функция): Марион узнает об измене Анселина.

Герой соглашается на противодействие (X функция): Марион решает бороться за свою любовь. Поскольку она сама начинает действовать, она становится главным героем, ее функция - активная, сюжет идет за ней (т.е. строится вокруг ее показаний в суде).

Герой покидает дом (XI функция), что далеко не всегда означает пространственное перемещение. Все события могут происходить на одном месте: Марион идет к Марго.

Так начинается основное действие сказки. В ней появляется даритель, который первым делом выспрашивает героя о цели визита (XII функция): Марго и Марион имеют долгую беседу о непостоянстве Анселина.

Герой реагирует на действия будущего дарителя (XIII функция): Марион в обмен на помощь обещает Марго и впредь приводить в ее публичный дом потенциальных клиентов.

Даритель вручает герою некое волшебное средство для ликвидации беды (XIV функция): Марго учит Марион, как поймать белого петуха и приготовить приворот.

Г ерой отправляется к месту нахождения предмета поисков (XV функция): Марион идет домой и подливает зелье Анселину. Однако в этот раз ее ждет неудача. И это неудивительно, поскольку белый петух -только второй случай колдовства (после отрезанных волос и

76

менструальной крови). Для сказки же характерно утроение функции . Следует повтор функций XI-XV: Марион отправляется на свадьбу Анселина с двумя венками.

Герой и вредитель вступают в борьбу (XVI функция): Марион бросает венки под ноги танцующим новобрачным.

Вредитель побеждается (XVIII функция): Аньес заболевает. На этом история заканчивается, однако Марион так и не добивается своего. Вместе с Аньес заболевает и Анселин, и они оба умирают. Если бы они остались в живых, обещание Марго было бы выполнено: Анселин мог бы вернуться к Марион, не имея полноценных сексуальных отношений

-77

с женой .

Впрочем, именно это «отступление от сюжета» (отсутствие счастливого конца) и превратило историю любви Марион ла Друатюрьер в уголовное дело, решение которого зависело уже от судей. На этом фоне личная позиция Алома Кашмаре проявилась наиболее отчетливо. Как мне кажется, он не был склонен к очернению Марго. Скорее, ее образ представлялся ему двойственным, она могла быть «злой» по отношению к какому-то одному человеку, но «доброй» - ко всем остальным. «Яга -очень трудный для анализа персонаж. Ее образ слагается из ряда деталей. Эти детали, сложенные вместе, иногда не соответствуют друг другу, не совмещаются, не сливаются в единый образ»143.

Тем не менее, присутствие в тексте Кашмаре легко прочитываемого сказочного сюжета порождает проблему несколько иного толка. Такое «совпадение» удивляет. И если оно неслучайно, не значит ли это, что автор «Регистра Шатле» несколько приукрасил действительность, превратив описание, возможно, на самом деле имевшего место судебного

79

процесса в некое подобие художественного текста ?

Безусловно, подобная проблема требует отдельного рассмотрения80, и единственное, что мы можем сказать более или менее точно, - то, что дело Марион и Марго было записано в «Регистре Шатле» в той форме, которая по-прежнему была наиболее близка человеку конца XIV в., даже секретарю суда Алому Кашмаре, представителю «ученой» культуры. От этой последней в его рассказе присутствовали неоспоримые христианские элементы (связь с Дьяволом, тема безумия, обвинение в проституции, сомнения в медицинских способностях знахарок). Но стержень повествования оставался сказочным, фольклорным. И Марго де ла Барр, в соответствии со сказочным сюжетом, обладала все еще положительной характеристикой: она «желала делать добро», она «лечила», «помогала советом», «откликалась на просьбу»... Она была «доброй» ведьмой, помощницей, что бы о ней ни думали прочие судьи Шатле.

ÿc ÿc

Таким образом, преобладание образа «злой», «агрессивной» ведьмы в конце XIV-начале XV в. в Северной Франции выглядит несколько проблематичным. Любопытно, что и в более поздний период, в XVI-XVII вв., в Северной Франции этот образ не достиг тех высот, на которые он вознесся в других европейских странах. Как отмечает Альфред Соман, в судебных регистрах Парижского парламента за 1565-1640 гг. самым распространенным видом колдовства по-прежнему оставалось изготовление зелья, провоцирующего смерть или болезнь конкретного человека. Природные катаклизмы не считались здесь (как, например, в Женеве или в Германии) делом рук ведьм. Так же редки были обвинения

в наведении порчи на взбиваемое масло или свежее пиво (что было

81

обычным делом в Англии) .

Эти данные в какой-то мере ставят под сомнение другое утверждение К.Гинзбурга - о повсеместном существовании (в воображении обывателей) «вражеской секты» ведьм, которые, как раньше евреи и прокаженные, несли зло всем окружающим. Такая трактовка образа ведьмы появляется в регистрах Парижского парламента, пожалуй, только в середине XV в. (уже известное нам дело Маргарет Сабиа представляет собой исключение на этом фоне). В более поздний период тот же А.Соман отмечает в Северной Франции существование

представлений о шабаше, однако колдовство продолжало оставаться по

82

преимуществу делом личным, касающимся самой ведьмы и ее жертвы . Полностью сосредоточившись на образе «злой» ведьмы, К.Гинзбург

80 См. ниже, главу «Судьи и их тексты».

81 SomanA. Op. cit. P. 801.

82 Soman A. Op. cit. P. 799 —803: отравления или наведение порчи чаще всего имели место между мужем и женой, родителями и детьми, между ближайшими соседями.

вынужден был рассматривать только один сказочный сюжет - т.н. тему А волшебной сказки (борьба с врагом и победа над ним). Именно с ней, по его мнению, были связаны представления о шабаше - «сражении в состоянии экстаза с мертвецами и колдунами». «Обобщенно говоря, они (эти сражения - О.Т.) показывают, что образ путешественника или путешественницы, отправляющихся в экстатическом состоянии в мир мертвых, имеет решающее значение для зарождения и передачи повествовательной структуры - вероятно, самой древней и самой

83

жизненной структуры, созданной человечеством» .

Однако для Северной Франции конца XIV в., как мне представляется, не менее распространенным сюжетом стала тема Б волшебной сказки -трудная задача и ее выполнение. Все случаи любовной магии (и в том числе, история Марион) могут быть рассмотрены как попытки женщин вернуть или удержать любимого, вне зависимости от того, имелась ли у них соперница. С этой точки зрения, тема А автоматически включалась в тему Б, становилась одним из ее вариантов, а вовсе не предшествовала ей, как полагал К.Гинзбург. Именно для темы Б, в первую очередь, характерно наличие доброго помощника, дарителя, который всячески способствует разрешению трудной задачи. И его игнорирование помешало Гинзбургу полнее представить себе особенности передачи «повествовательной структуры» в разных регионах Европы и на разных этапах развития.

История Марион ла Друатюрьер и Марго де ла Барр, а особенно -трактовка образа последней Аломом Кашмаре, свидетельствует, что в конце XIV в. во Франции для передачи информации о ведовских процессах тема Б волшебной сказки являлась структурообразующей. Эта особенность, к сожалению, находит слабое отражение в современных работах по данной проблематике. Более позднее, негативное отношение к ведьме накладывает и на них свой отпечаток. Действительно, преобладание темы А в процессах XVI-XVII вв. являлось непосредственным следствием влияния «ученой» культуры на все слои общества. В ней доминировали такие мотивы как: угроза врага всему сообществу, страх перед этим врагом, необходимость сразиться с ним и победить - чтобы миропорядок был восстановлен. Именно эти мотивы

84

являлись основными «движущими силами» охоты на ведьм . Именно они вели к насильственному исключению этих последних из общества.

83 Гинзбург К. Ук. соч. С. 140-141.

84 Как «смешанный» вариант может быть рассмотрено более позднее (1391г.) дело Жанны де Бриг и Масет. Процесс начинается с доноса свекрови Масет, которая обвиняет невестку в «околдовывании» ее сына и, соответственно, мужа Масет. Т.о. Масет выступает здесь как «злая» ведьма, которую надлежит изобличить при помощи правосудия. Однако Жанна де Бриг сохраняет черты «доброй» ведьмы, т.к. ее роль заключается в помощи Масет, обратившейся к ней с просьбой вылечить мужа.

Однако в конце XIV в., как представляется, для превращения той или иной женщины в изгоя требовалось не только обвинение в колдовстве -учитывались и иные обстоятельства. Особенно хорошо это заметно на примере Марион: она представлялась судьям то сумасшедшей, то обезумевшей от (незаконной) любви, то проституткой. Любое из этих обвинений могло в равной степени сделать ее «нежелательным элементом» средневекового общества. Марго - в большей степени «ведьма» - была таковой еще далеко не для всех, даже в стенах суда. История двух закадычных подруг, окончивших свои дни на площади Свиного рынка, отразила, в интерпретации Алома Кашмаре, недолгую переходную ситуацию двойственного восприятия ведьм средневековым обществом.

«И я, которой никогда не суждено их увидеть, посылаю им свой прощальный привет!»

Г лава 6

Блудница и город

Где сила, мужество и мощь моя?

Бежали наши — их не удержать.

Их гонит эта женщина в доспехах.

В.Шекспир. Генрих VI

Процесс Марион ла Друатюрьер помог нам обратить внимание на одно важное обстоятельство: в уголовном праве конца XIV в. понятия «проститутка» и «ведьма» оказывались связаны теснейшим образом, причем второе обвинение часто основывалось на первом. Марион, подозреваемая в убийстве своего любовника, отказавшегося жениться на ней, была признана «женщиной с дурной репутацией», а затем объявлена колдуньей и послана на костер.

Попытка ответить на вопрос, насколько устойчивой для средневекового правосознания была связь между обвинениями в проституции и колдовстве, привела нас к другому - знаменитому - процессу, состоявшемуся в Руане в 1431 г. Процессу над Жанной д’Арк, в материалах которого также нашлись статьи, посвященные проституции. История, якобы произошедшая с Жанной, была очень похожа на обвинение, выдвинутое сорока годами раньше против Марион ла Друатюрьер. Напомню еще раз, как излагал дело прокурор трибунала Жан д’Эстиве:

«VIII. Также Жанна, когда ей было примерно 20 лет, по своему собственному желанию и без разрешения отца и матери, отправилась в город Нефшато в Лотарингии и на какое-то время нанялась на службу к содержательнице постоялого двора по имени La Rousse. Там постоянно собирались женщины дурного поведения, и останавливались солдаты. Жанна также жила там, иногда общалась с этими женщинами, иногда водила овец на пастбище и лошадей на водопой...

IX. Также Жанна, находясь там в услужении, привлекла к церковному суду города Туля некоего юношу, обещавшего на ней жениться. Для участия в процессе она несколько раз ездила в Туль... Этот юноша, поняв, с какими женщинами она знается, отказался взять ее в жены. Он умер, и это дело до сих пор не закрыто. А Жанна с досады оставила затем упомянутую службу»144.

sciens earn conversatam esse cum dictis mulieribus, renuens earn desposare, decessit pendente processu. Ex quo dicta Iohanna, ex impaciencia, recessit a dicto servicio”.

To, что д’Эстиве вел речь именно о проституции, не вызывает никаких

сомнений. В тексте статей присутствовали, пожалуй, все необходимые

для подобного обвинения компоненты: постоялый двор, слишком часто

в средние века становящийся публичным домом; проживающие там

проститутки; их вечные клиенты - солдаты; репутация самой героини,

безвозвратно испорченная таким соседством . Даже прозвище хозяйки -

La Rousse (Рыжая) - свидетельствовало о том, что перед нами -

- з

женщина недостойного поведения, проще говоря, сводня .

Обвинение Жанны д’Арк в проституции уже становилось однажды

предметом специального рассмотрения. Пытаясь понять, почему оно

исчезло из окончательного приговора, американская исследовательница

Сьюзен Шибанофф отмечала, что оно никак не соответствовало

основной статье обвинения - ношению Жанной мужского костюма

(трансвестизму). Как полагала С.Шибанофф, сознательно выбрав

мужской наряд, Жанна, с точки зрения судей и в глазах современников,

перестала быть женщиной, превратившись в мужчину. Как женщину ее

стали воспринимать снова лишь незадолго до казни. Т.о. судьи, сделав

особый упор на мужском костюме, ношение которого в конце концов

послужило формальной причиной для вынесения смертного приговора,

отказались от первоначальной идеи видеть в Жанне обычную

проститутку. Соответственно, обвинение в проституции было снято как

4

неважное и ненужное .

2 В данном случае речь шла о т.н. оседлых (т.е. постоянно проживающих в одном месте) проститутках. О различиях между деревенскими и городскими, оседлыми и бродячими, «банными» и «секретными» проститутками во Франции XIV-XV вв. см.: Rossiaud J. Op.cit.

3 Любопытно, что точно такое же прозвище встретилось мне в материалах одного ведовского процесса, проходившего в 1498 г. в Доммартене. Некая Изабель Пера заявила на следствии, что при вступлении в секту она отказалась отречься от Богородицы, чего настойчиво добивался от нее Дьявол. Тем не менее, она много раз участвовала в шабаше, где члены секты обзывали Богородицу “La Rousse”. Опубликовавший это дело Лоране Пфистер отмечает, что рыжий цвет волос всегда имел негативные коннотации (Pfister L. Op. cit. P. 70).

Об отрицательном отношении к рыжему цвету в средние века см. также: Pastoureau М. Rouge, jaune et gaucher. Note sur l’iconographie médiévale de Judas // Pastoureau M. Couleurs, images, symboles. P., 1989. P. 69-83.

Наверное, такое ясное и понятное объяснение судейской логики вполне могло удовлетворить любого исследователя, если бы не одно «но». При внимательном изучении окончательного приговора по делу Жанны д’Арк становится понятно, что обвинение в проституции никуда из него не исчезло - мало того, оно занимало в нем почетное первое место: «...когда ей было примерно 17 лет, она покинула отчий дом против воли родителей и примкнула к солдатам, проводя с ними день и ночь и почти никогда не имея подле себя никакой иной женщины»145.

Интересным представляется и следующее обстоятельство. Обвинение в проституции встречалось у д’Эстиве не только в начале списка, он обращался к нему снова в статье LIV: «Также Жанна бесстыдно жила с мужчинами, отказываясь от компании женщин, принимая услуги только от мужчин, от которых она требовала, чтобы они помогали ей как в интимных надобностях, так и в ее тайных делах, чего никогда не происходило ни с одной целомудренной и благочестивой женщиной»6. Эта статья смотрелась несколько странно в окружении обвинений, носящих, как мы увидим дальше, в основном религиозный характер. Кроме того, она была явно связана с предыдущей статьей, касающейся военной карьеры Жанны: «Также против воли Господа и святых Жанна высокомерно и гордо присвоила себе главенство над мужчинами,

7

выступая в качестве военачальника и предводителя армии...» . Очевидно, что обвинению в проституции на процессе Жанны д’Арк придавалось гораздо больше значения, чем полагала Сьюзен Шибанофф. Его появление в списке д’Эстиве не могло выглядеть случайным, поскольку затем оно было почти дословно воспроизведено в первой статье окончательного приговора146. Странным казалось лишь то, что на церковном процессе о впадении в ересь особое внимание было уделено вполне светскому преступлению.

Откуда могло возникнуть подобное обвинение и на чем оно базировалось? Какой информацией о девушке воспользовался прокурор

5 PC, 1, 291: “...sine scitu et contra voluntatem parentun suorum, dum esset etatis septemdecim annorum vel eocirca, domum paternam egresse fuit ac multitudini hominum arma sequencium sociata, die nocteque cum eis conversando, nunquam aut raro aliam mulierem secum habens”.

6 PC, 1, 263: “Item ipsa Iohanna inverecunde incessit cum viris, recusans habere consorcia aut obsequia mulierum, sed tantum virorum, quos sibi servire voluit in officiis privatis camere sue et suis secretis rebus. Quod nunquam de aliqua muliere pudica et devota visum est vel auditum”.

7 PC, 1, 262: “Item, contra precepta Dei et sanctorum, dicta Iohanna assumpsit sibi presumptuose et superbe dominacionem in et supra viros, se constituendo caput et ducem exercitus aliquando numerosi XVI millium virorum”.

трибунала для его составления? Не было ли оно на самом деле связано с военными свершениями Жанны д’Арк? На эти вопросы я и попыталась ответить.

ÿc ÿc

Первое, что необходимо было сделать - изучить весь список д’Эстиве и попытаться сгруппировать содержащиеся в нем 70 статей обвинения по основным затронутым в них темам.

Список, составленный прокурором трибунала и зачитанный Жанне 27 и 28 марта 1431 г., начинался, как это было принято в подобных случаях, с утверждения полномочий присутствовавших на процессе судей как в уголовных делах, так и в делах веры (статья I).

Однако очень быстро147 - уже со второй статьи - д’Эстиве переходил к конкретным обвинениям в адрес Жанны. И самым первым, что ей инкриминировалось, было колдовство: «Также эта обвиняемая творила и изготовляла многочисленные зелья, распространяла суеверия, предсказывала будущее, позволила почитать себя и поклоняться себе, она вызывала демонов и злых духов, советовалась с ними, водила с ними знакомство, заключала с ними договоры и соглашения, которыми затем пользовалась...»148. Тема колдовства последовательно развивалась в статье IV, где говорилось, что «магическим искусствам», ремеслу предсказаний и наведению порчи Жанна обучилась у старых женщин в своей родной деревне, жители которой с давних времен были известны занятиями колдовством149. Последнее обстоятельство подтверждалось статьями V и VI, повествующими о «чудесном дереве» и об источнике, где, по слухам, обитали злые духи, именуемые Феями, и куда местные

жители - в том числе и Жанна д’Арк - приходили ночью танцевать и

12

петь, а также вызывать демонов и творить свои злые дела . Статья VII

9 Для сравнения: на процессе Жиля де Ре 1440 г. в списке предварительного обвинения, состоящего из 49 статей, утверждению полномочий судей было посвящено 14 первых статей: Bataille G. Op.cit. P. 206-221.

10 PC,1, 193: “...dicta rea...quamplura sortilegia et supersticiones fecit, composuit, miscuit et ordinavit; divinata est, et se permisit adorari et venerari; et demones ac malignos spiritus invocavit, eos consuluit, cum eis frequentavit pactaque, tractatus et converciones iniit, fecit et habuit et eis usa est”.

11 PC, 1, 196: “...fuit...per aliquas vetulas mulieres assuefacta et imbuta ad utendum sortilegiis, divinacionibus et aliis supersticiosis operibus sive magicis artibus; quarum villarum plures habitantes notati fuerunt ab antiquo uti predictis maleficiis”.

завершала тему колдовства: здесь рассказывалось о мандрагоре, которую Жанна иногда «имела обыкновение носить на груди, надеясь с ее помощью обрести богатство»150.

Эта статья вызывает особый интерес, поскольку магические свойства мандрагоры, с точки зрения людей средневековья, помогали ее владельцу не только разбогатеть. Не менее важным считалось ее использование в любовной магии для насылания порчи151. Таким образом, упоминание о мандрагоре уточняло суть дела: Жанна

обвинялась не просто в занятиях колдовством, но - имплицитно - в склонности к любовной магии152.

В первых ведовских процессах, имевших место в Северной Франции в XIV-XV вв., в списке обвинений любовная магия занимала более чем почетное место16. В 1391 г., в материалах как раз одного из таких дел колдовство впервые получило статус «государственного» уголовного

17

преступления - оно было названо «делом, касающимся короля» . Однако, для нас значение имеет, прежде всего, тот факт, что обвиняемыми здесь чаще всего становились проститутки, пытавшиеся с помощью приворота выгодно выйти замуж. Тесную связь между

проституцией и колдовством еще в XIII в. подчеркивал Иоанн

18

Солсберийский . К концу XIV в., надо полагать, она стала очевидной и для французских судей, а в конце XV в. о ней как о самоочевидной вещи писали авторы «Молота ведьм»: «...чем более честолюбивые и иные женщины одержимы страстью к плотским наслаждениям, тем безудержнее склонятся они к чародеяниям.

13 PC, 1,199: “Item dicta Iohanna aliquando consuevit portare mendragoram in sinu suo, sperans, per medium illius, habere prosperam fortunam in diviciis et rebus temporalibus”.

14 Об отношении к мандрагоре в античности и средние века см.: Топоров В.Н. Мандрагора // Мифы народов мира / Гл. ред. С.А.Токарев. М., 1988. Т. 2. С. 102. Об использовании мандрагоры в любовной и прочей магии во Франции см.: Le Roy Ladurie E. Op. cit. P. 35-49.

15 Об этом мельком упоминает Марина Уорнер: Warner М. Joan of Arc. The Image of Female Heroism. L., 2000 (1 ed.: L., 1981). P. 112.

16 Vaultier R. Le folklore pendant la guerre de Cent Ans d’après les lettres de rémission du Trésor des Chartes. P., 1965. P. 38-39, 226-235; Braun P. La sorcellerie dans les lettres de rémission.

Таковыми являются прелюбодейки, блудницы и наложницы вельмож»153.

С этой точки зрения, нет ничего удивительного в том, что после статей о колдовстве и использовании мандрагоры в список д’Эстиве оказалась вставлена история о проститутках из Нефшато и расстройстве помолвки Жанны д’Арк с юношей, не пожелавшим брать в жены особу с сомнительной репутацией.

Интересно, что и первые упоминания о военной карьере Жанны в списке д’Эстиве располагались сразу же после статей, посвященных проституции, и были связаны непосредственно с пребыванием девушки в Нефшато. Так, в статье X говорилось, что именно с того момента, как она оставила службу у хозяйки постоялого двора, ей начали являться св. Михаил, св. Екатерина и св.Маргарита, настаивавшие на ее отъезде из родительского дома, дабы снять осаду с Орлеана, короновать дофина Карла и изгнать захватчиков из Франции. Под влиянием этих святых

Жанна покинула отчий дом против воли своих родителей и

20

самостоятельно отправилась в Вокулер к Роберу Бодрикуру .

Уход женщины из дома рассматривался в средние века как событие не только крайне предосудительное, но и неминуемо ведущее к социальной деградации беглянки. Тема ухода из дома, в частности, не раз поднималась судьями на ведовских процессах, проходивших в XV в. на территории современной Швейцарии. Так, например, в 1477 г. некая Джордана де Болм, обвинявшаяся в колдовстве, помимо всего прочего призналась, что еще 20 лет назад вследствие «больших разногласий» с

мужем, Родольфом де Болмом, ушла из дому и некоторое время жила у

21

родителей в JIa-Typ-де-Пилц . Однако их она также покинула, решив начать самостоятельную жизнь во Фрибуре. Судя по материалам процесса, там ее основным занятием стала проституция. Родив от одного из своих «компаньонов» ребенка и бросив его на

19 Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм. М. 1990. С. 127 (перевод Н.Цветкова). Подробнее на эту тему см.: Kappler С.-С. Monstres, dénions et merveilles à la fin du Moyen Age. P., 1999. P. 257-279.

20 PC,1, 201: “Item, post recessum a dicto servicio de La Rousse, dicta Iohanna, dicens se habuisse et habere continue a quinque annis visiones et appariciones sancti Michaelis et sanctarum Katherine et Margarete, et signanter tunc per eos sibi ex parte Dei revelatum fuisse quod levaret obsidionem Aurelianensem et quod faceret coronari Karolum quem dicit regem suum, et expelleret omnes adversarios suos a regno Francie, invitis pâtre et matre atque contradicentibus, recessit ab eis et proprio motu ас sponte ivit ad Robertum de Baudricourt, capitaneum ville de Vaucoulour”. Тому же сюжету посвящена и статья XI (PC, 1, 204-205).

произвол судьбы, Джордана переехала в местечко под названием Эставанн, но ремесла своего не оставила154. Как отмечает Ева Майер, опубликовавшая это дело, связь, которую установили судьи между уходом из дома и проституцией Джорданы, была для них совершенно

23

очевидна . Ту же зависимость отмечал Мартин Остореро в деле некоей Катрин Кика (Catherine Quicquat), осужденной за колдовство в 1448 г.: судьи признали ее «женщиной с дурной репутацией» на том основании, что она покинула дом собственного мужа и жила отдельно24.

Видимо, не случайно автор «Хроники Девы» счел необходимым подробно описать обстоятельства ухода Жанны из дома, всячески оправдывая ее поступок и утверждая, что она «вовсе не хотела их (своих родителей - О. Т.) обесчестить и не боялась их, но не осмелилась им сказать об этом, поскольку сомневалась, что они позволят ей

25

осуществить задуманное» . Намерение Жанны «одеться в мужское платье, сесть верхом на лошадь и отправиться к королю» вызвало у Робера де Бодрикура, по мнению автора «Дневника осады Орлеана», лишь смех и желание отдать ее солдатам как проститутку155. Особое звучание на этом фоне приобретает и упомянутый в статье X списка д’Эстиве сон отца Жанны о ее возможном уходе из дома вслед за солдатами: Жак д’Арк якобы говорил своим сыновьям, что предпочел бы своими собственными руками утопить дочь, но не

22 Ibidem: “Et ipsa tunc existe in Friburgo, quidam socius, cuius nomine nunc ignorât, cepit earn diligenter in tantum quod ab ipso concepit unam filiam... Item dixit et confessa est quod hoc facto, ipsa iterum imit mansum versum Grueriam ad quoddam vilagium vocatum Estaveni. Et ipsa existente ibi, iterum a quodam alio socio ipsa habuit unum puerum”.

23 Ibidem. P. 73-86.

24 Ostorero M. Op.cit. P. 97-116, особенно P. 114-116.

25 Chronique de la Pucelle attribuée à Guillaume Cousinot / Réimpression de l’édition de Vallet de Viriville, préface F. Michaud-Fréjaville. Caen, 1992. P. 271: “...laquelle, un jour, sans congé de père ou de mère (non mie qu’elle ne les eust en grand honneur et révérence, et les craingnoit et doubtoit; mais elle ne s’osoit descouvrir à eux, pour doubte qu’ils ne luy empeschassent son entreprinse), s’en vint à Vaucouleurs”.

допустить такого позора . (Илл. 1) Да и следующие статьи обвинения

28

(XII-XVI) - о переодевании в мужской костюм - получают дополнительное значение, которое, как представляется, никто из исследователей никогда не рассматривал156.

Дело в том, что проститутки, сопровождавшие в средние века войско, обычно носили именно мужское платье. Любопытное подтверждение этого факта содержится в «Книге об императоре Сигизмунде» Эберхарда Виндеке (ок. 1380-ок. 1440), посвятившего несколько глав своего труда рассказу о Жанне д’Арк и, в частности, знаменитой истории с изгнанием проституток из французского лагеря. Как отмечает автор, передвигались эти дамы верхом и были одеты в доспехи, а потому никто

30

- кроме самой Жанны - не мог заподозрить, что это - женщины . (Ил. 2) В письмах о помиловании первой половины XV в., которые получали французские солдаты, можно встретить достаточно упоминаний о “femmes de péché”, “ribaudes”, “garses”, “barcelettes”, бывших их «подружками» или «служанками». Как отмечает Филипп Контамин, постоянное присутствие «проституток в мужском платье» или «девушек в одежде пажа» в армии французов в полной мере объясняло негативное отношение их противников - англичан и бургундцев - к Жанне д’Арк, также одетой в мужской костюм, и прозвища, которыми они ее награждали157. Так, Парижский горожанин передавал рассказ о

27 PC, 1, 204: “Interrogata de sompniis patris sui concernentibus eam et suum recessum: respondit quod mater sua pluries dixit ei adhuc cum patre exsistenti, quod pater suus dixerat se habuisse somnia quod dicta Iohanna erat itura cum gentibus armorum... Item audivit a matre sua patrem dicere fratribus suis in hune modem: Vere, si ego putarem rem contingere quam somniavi de filia, ego veilem quod vos submergeretis eam; et nisi faceretis, egomet eam submergerem”.

28 PC, 1,171-179.

29 Традиционная трактовка этих статей сводится к тому, что Жанну обвинили в нарушении библейского запрета на ношение женщиной мужского костюма (Второзаконие, 22, 5: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье; ибо мерзок пред Господом, Богом твоим, всякий делающий сие»). Упорное нежелание Жанны расстаться со своей одеждой послужило в конце концов поводом для объявления ее «вероотступницей», достойной смертной казни. Помимо уже упоминавшейся статьи Сьюзен Шибанофф, см. об этом: Crane S. Clothing and Gender Definition: Joan of Arc // Journal of Medieval and Early Modern Studies. 1996. Vol. 26. № 2. P. P. 297-320. Hotchkiss V.R. Clothes Make the Man: Female Cross Dressing in Medieval Europe. N.Y.; L., 1996. Ch. 4 “Trasvestism on Trial: The Case of Jeanne d’Arc”. P. 50-51.

30 Lefèvre-Pontalis G. Les sources allemandes de l’histoire de Jeanne d’Arc. Eberhard Windecke. P., 1903. P. 184-185: “Do was ein man under dem here, der hatte sine bülen bi ime, und reit gewoppent, das man sie nit kante. Und do sie all uf das velt koment, do sprach die Maget zu den ändern herren und capitanien: “Es ist ein wip under unserm volg”. Do seiten sie alle, sie enwusten keine under in”. См. также: Ibidem. P. 186-187: “Also vant sie die zwo varn[de] dochter uf ein zit, also sie aberittent, wann sie seite vorhin, daz wiber under dem harst weren”.

том, что какой-то английский капитан обзывал Жанну «развратницей и

32

проституткой» , а Жан Паскерель вспоминал на процессе реабилитации

33

другое ее прозвище - «проститутка Арманьяков» . «Проституткой и ведьмой» называли англичане Жанну, по мнению Панкрацио Джустиниани34. Наконец, целый «букет» обидных прозвищ был собран автором (или одним из авторов) «Мистерии об осаде Орлеана», где обвинения в проституции также переплелись с обвинениями в колдовстве35.

Таким образом, мне кажется возможным предположить, что д’Эстиве специально выстроил статьи обвинения так, чтобы упоминания о мужской одежде Жанны шли сразу после рассказа о постоялом дворе и его хозяйке-сводне: познакомившись с девицами легкого поведения и став одной из них, покинув затем самовольно дом родителей, Жанна, с точки зрения прокурора церковного суда, отправилась под Орлеан вовсе не в качестве военачальника, а как обычная армейская проститутка158. (Ил. 3)

Этапы ее пути: из Вокулера в Шинон, из Шинона в Сент-Катрин-де-Фьербуа, а оттуда - под стены осажденного Орлеана были восстановлены в следующих статьях списка д’Эстиве (XVII-XXIII). Однако в тех же самых статьях он снова обращался к теме колдовства.

32 Journal d’un bourgeois de Paris. § 504. P. 258: “...lequel la diffama moult de langage, comme (la) clamer ribaude et putain”. Издательница «Дневника» Колетт Бон отмечает, что англичане, видимо, никак не могли окончательно решить, с кем имеют дело - с ведьмой или с проституткой (Ibidem. Р. 258. п. 99).

33 Procès en nullité de la condamnation de Jeanne d’Arc / Ed. par P. Duparc. P., 1977. T. 1. P. 394: “...la putain des Armignacz” (далее везде - PN, том, страница).

34 Chronique d’Antonio Morosini. Extraits relatifs à l’histoire de France / Ed. par G.Lefèvre-Pontalis, L.Dorez. P., 1901. T. 3 (1429-1433). P. 114-115: “...e entrase con le vituarie e refreschamento dentro da Oriens, ehe may Ingelexi non avè argumente a muoverse, bem cridava contra la dita a dirli vilania, e ehe l’iera una putana e incantatrixe”.

35 По мнению автора мистерии, англичане обращались к Жанне не иначе, как к “putin publique”, “fauce putin”, “ribaude”, “garce” (Guessard F., Certain E. de. Le “Mistere du siege d’Orleans” publié pour la première fois d’après le manuscrit unique conservé à la Bibliothèque du Vatican. P., 1862. V. 12375, 12388, 12474, 12948, 13642, 20150, 20155). Однако, и занятия колдовством не были забыты: Жанну называли “sorciere”, “enchanteuse”, “vaudoise”, “deablesse”, “dyable d’enfer” (Ibidem. V. 12443, 12445, 12449, 12909, 12972). Ср. с позднейшей интерпретацией В.Шекспира в «Генрихе VI»: «Потерпишь ли победу ада, небо? / Пусть лопнет грудь от яростной отваги, / Пусть разорвутся сухожилья рук, / Но покараю эту потаскушку» (перевод Е.Бируковой).

Он отмечал, что Жанна пообещала дофину Карлу три вещи: снять осаду с Орлеана, короновать его в Реймсе и избавить его от противников, которых «с помощью своего [магического] искусства она или убьет или прогонит прочь»159, что для придания большего веса своим словам она «использовала предсказания, рассказывая о нравах, жизни и тайных деяниях некоторых людей..., похваляясь, что узнала все это посредством

38

[данных ей] откровений» , что лишь при помощи демонов она смогла

39

найти меч в церкви Сент-Катрин-де-Фьербуа , что даже содержание письма, посланного англичанам, свидетельствовало о ее связи с

40

демонами, которые выступали ее постоянными советчиками .

Итог размышлениям д’Эстиве на тему колдовства подводила статья XXXIII: «Также Жанна самонадеянно и дерзко похвалялась, что [может] узнать будущее, что знает прошлое и [может] узнать о делах тайных, происходящих в настоящем, присваивая себе, простому и невежественному человеческому созданию, то, что мы приписываем божественному»160.

Эта статья, как мне кажется, разбивала обвинения, предъявленные Жанне, на две части, вторая из которых была в основном посвящена религиозным вопросам, вопросам веры161: «голосам» и общению со святыми (статьи XXXIV, XXXVI, XXXVIII, XLII-L, LVI); попытке самоубийства (XXXVII, XLI, LXIV); таинственному знаку, данному дофину Карлу (LI); неподчинению воинствующей Церкви (LXI, LXII), пророчествам и предсказаниям (LV, LVII-LIX)162 - т.е. тем словам и поступкам нашей героини, которые должны были свидетельствовать о

37 PC, 1, 214: “...et tercium quod vindicaret eum de suis adversariis, eosque omnes sua arte aut interficeret aut expelleret de hoc regno”.

38 Ibidem: “...usa est divinationibus, detegendo mores, vitam et occulta facta aliquorum..., iactando se ilia cognoscere per revelacionem”.

39 PC, 1, 216: “Item dicta Iohanna, demones consulendo et utendo divinacionibus, misit quesitum quendam ensem absconsum in ecclesia Beate Katherine de Fier bois...".

40 PC, 1, 222: “Ex quarum licterarum tenore clare constat dictam Iohannam a malignis spiritibus illusam esse et eos frequenter consulere in eius agendis...”.

ее безусловном впадении в ересь. Как мне представляется, именно эта часть списка д’Эстиве и была использована впоследствии для составления 12 статей приговора, по которому Жанна была объявлена

- - 44

еретичкои и приговорена к смертной казни .

ÿc ÿc

Для нас, однако, больший интерес представляет не столько внутреннее единство всего списка д’Эстиве, сколько логика, которой руководствовался прокурор трибунала для построения первой части обвинений. Как показывала судебная практика того времени, связь между обвинениями в проституции и колдовстве, безусловно, могла существовать. Однако, они были связаны с еще одной, более общей темой - военными деяниями нашей героини и, прежде всего, с ее победой под Орлеаном.

О снятии осады с этого города в первой части списка д’Эстиве упоминалось постоянно. Так, в статье X о ней говорилось как об одной из трех задач, якобы поставленных перед Жанной ее святыми покровителями163. В статье XI имелась ссылка на собственные слова обвиняемой, утверждавшей, что «голоса» называли ее «Жанной-Девой» и до снятия осады, и после46. В статье XVII рассказывалось об

47

обещанной дофину Карлу победе под Орлеаном . Статьи XXI-XXIII были посвящены пребыванию Жанны в самом городе и письму,

44 Издатель материалов обвинительного процесса Пьер Тиссе придерживался крайне невысокого мнения о списке д’Эстиве, заявляя, что он противоречил ответам самой Жанны, содержал «ложь и выдумки» - в отличие от 12 статей приговора, где «многие ошибки были устранены». Он полагал, что между предварительным обвинением и окончательным приговором по делу Жанны д’Арк не существует вообще никакой связи, поскольку составлялись эти документы разными людьми: Tisset P. Introduction // PC, 3, 120, 122. Того же мнения придерживался Дж. ван Кан: Кап J. van. Bernard Shaw’s Saint Joan: An Historical Point of View // “Saint Joan”: Fifty Years After, 1923/4-1973/4 / Ed. by S.Weintraub. Baton Rouge, 1973. P. 44-53, здесь P. 53. Энсгар Келли считал, что список д’Эстиве и 12 статей окончательного приговора создавались практически одновременно, но никак не были друг с другом связаны: Kelly Ansgar Н. The Right to Remain Silent: Before and After Joan of Arc // Speculum. 1993. T. 68. № 4. P. 992-1026, здесь P. 1019-1022. Противоположную точку зрения высказывала Марина Уорнер, считавшая, что 12 статей приговора явились «выжимкой» из

70 статей д’Эстиве: Warner М. Op. cit. Р. 105.

45 РС,1, 201: “...sibi ex parte Dei revelatum fuisse quod levaret obsidionem Aurelianensem”.

46 PC, 1, 205: “...respondit quod ante levacionem obsidionis Aurelianensis et depost, omnibus diebus quibus loqute fuerunt sibi, pluries vocaverunt eam Iohannam Puellam, filiam Dei”.

отправленному ею англичанам . Наконец, в статье XXXIII д’Эстиве вновь ссылался на более ранние показания девушки, которая (благодаря откровению Свыше) была уверена, что сможет освободить Орлеан и даже заранее рассказала об этом Карлу49.

Обвинение таким образом настаивало, что победа досталась Жанне нечестным путем - с помощью колдовства, к которому она, будучи проституткой, была особенно склонна. Такова могла быть логика рассуждений д’Эстиве. В эту схему, однако, никак не укладывались статьи LIII-LIV предварительного обвинения, где военные действия Жанны связывались исключительно с ее якобы распутным образом жизни. Да и в окончательном приговоре, как мы помним, обвинение в проституции стояло особняком, без всякого намека на колдовство, которое здесь вообще не упоминалось. Следовательно, у обвинения в проституции была своя, самостоятельная роль. Но какая?

ÿc ÿc

Решение пришло, как это часто бывает, совершенно случайно. В книге О.М.Фрейденберг «Поэтика сюжета и жанра» я натолкнулась на следующие размышления: «...подлинная семантика “блудницы”

раскрывается в том, что она как и “спаситель”, связана с культом города и с победой как избавлением от смерти... Метафора “въезда в город”, которая соответствует выходу из смерти, прикрепляется к спасителям и спасительницам так же, как и метафора “взятия города”, “победы над городом”, “спасения города”; в целом ряде случаев въезд спасителя в город семантизирует производственный акт, метафорический вариант входа жениха в брачный покой. Поскольку “блуд” есть метафора спасения и блудница связана с городом, дальнейшее накопление и разворачивание тождественных образов становится понятным. Получает смысл культ Афродиты Гетеры, сакральное значение гетеризма вообще, специальное обращение к гетерам, когда нужно молиться о спасении, и культ Афродиты Порны... Далее закономерность этого сочетания подчеркивается тем, что и статуя Афродиты на Самосе сооружена гетерами, которые сопутствовали Периклу при осаде Самоса. В этом случае, как и в других, Порна и Гетера представляются связанными с военной победой...»164.

48 PC, 1, 220: “Item dicta Iohanna, [suis] temeritate et presumpcione ducta, licteras, nominibus istis Ihesus Maria premissis, signo crucis interposito, confici fecit et transmicti ex parte sui domino nostro régi, domino Bedfordie, tune regenti regnum Francie, et dominis ac capitaneis tune tenentibus obsidionem Aurelianis”.

49 PC, 1, 231: “Dicit eciam quod bene certa erat quod levaret obsidionem Aurelianensem, per revelacionem sibi factam; et eciam hoc dixerat régi suo, antequam venerat illuc”.

Тема блудницы-освободительницы города заинтересовала меня чрезвычайно и послужила исходным пунктом для моих дальнейших поисков. Мне показалось, что все сказанное самым непосредственным образом касается Жанны д’Арк. С одной стороны, не существует, пожалуй, ни одного мало-мальски серьезного исследователя, который усомнился бы в том, что главным свершением Жанны за всю ее недолгую политическую и военную карьеру стало снятие осады с Орлеана - последнего бастиона французской армии, последней надежды дофина Карла51. Захват его англичанами означал бы, по-видимому, их окончательную победу и конец Столетней войны, весьма трагический для Франции. Так, к примеру, считал Панкрацио Джустиниани, чье письмо, отправленное из Брюгге 10 мая 1429 г., открывало серию сообщений о Жанне д’Арк, собранных в «Дневнике» Антонио Морозини: «...если бы англичане взяли Орлеан, они очень легко смогли бы стать

52

хозяевами Франции и отправить дофина в богадельню» . Напротив, освобождение города изменило ситуацию в пользу дофина и его соратников165. Последовавшие затем взятие других городов, коронация в Реймсе и, наконец, возвращение Карла VII в Париж - все это, в той или иной степени, было делом рук Жанны д’Арк166.

С другой стороны, нет сомнения в том, что англичане пытались всячески принизить значение победы под Орлеаном. Возможно, именно с этим их стремлением стоило связать появление в списке д’Эстиве статей о проституции, опиравшихся на тему блудницы и города и призванных

51 Подробное изложение действий Жанны д’Арк под Орлеаном см.: DeVries К. Joan of Arc. А Military Leader. Stroud, 1999, особенно P. 54-96.

опорочить образ французской героини167. Но с кого в таком случае прокурор трибунала «списывал» портрет Жанны? Кто послужил для него прототипом?

ÿc ÿc

Снятие осады с Орлеана занимало в откликах современников событий центральное место. С кем только ни сравнивали Жанну д’Арк весной-осенью 1429 г.! В письме, отправленном из Авиньона 30 июня 1429 г., Джованни да Молино проводил смелую параллель между Жанной и Девой Марией: «И посмотрите, как Господь помог ему (дофину Карлу -О.Т.у. подобно тому, как посредством женщины, а именно Пресвятой Богородицы, он спас род человеческий, посредством этой чистой и непорочной девушки он спас лучшую часть христианского мира»168. Еще раньше, в мае того же года, Жан Жерсон в трактате “De mirabili victoria” прибегал к весьма неожиданной для парижского теолога аналогии с легендарными амазонками и с Камиллой, героиней «Энеиды»

55 Подобное предположение вполне возможно, учитывая специфическое восприятие проституции людьми средневековья. Для них проституткой прежде всего являлась женщина, ведущая развратный образ жизни. Даже если она не имела многочисленных клиентов, с которых брала деньги за свои услуги, а сожительствовала с одним и тем же человеком на протяжении какого-то времени, она могла называться проституткой -развратницей, публичной женщиной, блудницей. Такова была, к примеру, упоминавшаяся выше Марион ла Друатюрьер. Подробнее о восприятии проституции в средние века см.: Brundage J.A. Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe. Chicago, 1987. P. 248, 389-390; Karras R.M. The Latin Vocabulary of Illicit Sex in English Ecclesiastical Court Records // Journal

of Medieval Latin. 1992. № 2. P. 1-17; Karras R.M., Boyd D.L. “Ut cum muliere”. A Male

th

Transvestite Prostitute in 14 -century London // Premodern Sexualities / Ed. by L.Fradenburg, C.Freccero. N.-Y.; L., 1996. P. 101-116; Karras R.M. Common Women. Prostitution and Sexuality in Medieval England. N.-Y., 1996.

Вергилия . Те же ассоциации приходили на ум и другому автору -неизвестному итальянцу, в июне-сентябре 1429 г. сообщавшему на родину о недавних французских событиях: он сравнивал Жанну с Пентесилеей, царицей амазонок, Камиллой и Клелией, молодой римлянкой, захваченной в плен во время осады города этрусками, сбежавшей от них, переправившейся через Тибр и с радостью

58

встреченной согражданами . В июле 1429 г. Алан Шартье писал в письме, адресованном, возможно, Амедею VIII, герцогу Савойскому, или его сыну: «Точно так же, как Троя могла бы воспеть Гектора, Греция гордится Александром, Африка - Ганнибалом, Италия

- Цезарем, Франции, хотя она и без того знает много великих имен, хватило бы одного имени Девы, чтобы сравниться в славе с другими народами и даже превзойти их»169, а в законченном 31 июля 1429 г. “Ditié de Jeanne d’Arc” Кристина Пизанская с восторгом замечала, что ее героиня - главная

57 Gerson J. De mirabili victoria 11 PN, 2, 33-39, здесь 39: “Denique possent particularitates addi multe et exempla de historiiis sacris et gentilium; sicut de Camilla et Amazonibus; sicut preterea in casibus vel necessitatis, vel evidentis utilitatis, vel approbate consuetudinis, vel ex auctoritate seu dispensatione superiorum”. Под влиянием трактата Ж.Жерсона сравнение Жанны д’Арк с амазонками и их царицей Пентесилеей использовал и Жан Дюпюи, инквизитор Тулузы, в своем сочинении “Collectarium historiarum”, написанном летом 1429 г.: Dondaine A. Le Frère Prêcheur Jean Dupuy, évêques de Cahors, et son témoignage sur Jeanne d’Arc // Archivium Fratrum Praedicatorum. 1942. № 12. P. 118-184. Впоследствии это сравнение встречается еще много раз, например, в «Комментариях» Пия II (Pii Secundi Pontificis Maximi Commentarii / Ed. par I.Bellus, I.Boronkai. Budapest, 1993. T. 1. P. 302: “Puella ferociorem ascendit, et ardens in armis, hastam vibrans saltare, currere atque in gyrum se vertere haud aliter coegit equum, quam de Camilla fabulae tradunt”). Подробнее об этих аналогиях см.: Fraioli D. Why Joan of Arc Never Became an Amason // Fresh Verdicts on Joan of Arc. P. 189-204;Guéret-Laferté M. Camille et Jeanne. L’influence du courant humaniste sur l’image de Jeanne d’Arc // Images de Jeanne d'Arc / Sous la dir. de J.Maurice et D.Couty. P., 2000. P. 99-108.

58 Gilli P. L’épopée de Jeanne d’Arc d’après un document italien contemporain: édition et traduction de la lettre du pseudo-Barbaro (1429) // Bulletin de l’Association des amis du Centre Jeanne d’Arc. 1996. № 20. P. 4-26, здесь P. 9-10: “Namque Panthasilea unquam poterit tantum peregrinis auctoribus et scriptis laudari. Quid frustra Itali velut aeternum decus Camillam tantis laudibis celebrant? Romana Kloelia si tanto ore proclamatur quod non feminea virtute patriae ac primum virginibus virgo salus extiterit, quibus longius ipsi hodie huius puellae laudes attollemus, quae praeter imbecillitatem sexus, nullo etiam genere insignis nullis opibus notior, nulla hominum dignitate prestans: Deo toto orbe”. Клелия и Пентесилея, как и Камилла, также являлись героинями «Энеиды» Вергилия.

военачальница французов, и силы у нее столько, сколько не было у Гектора и Ахилла.170

Однако больше всего Жанну д’Арк сравнивали, конечно, с библейскими героинями: Деборой, Есфирью и Юдифью, причем подобные ассоциации возникли у современников задолго до похода на Орлеан. В начале марта 1429 г., когда Жанна только появилась в Шиноне и приближенные дофина Карла пытались понять, с чем или с кем они имеют дело, в письме Жана Жирара была впервые использована эта библейская аналогия: королевский советник видел определенное сходство в судьбах Жанны, Деборы и Юдифи.171 Анри де Горкум, автор трактата “De quadam puella”, созданного примерно в тот же период, отмечал, что

Жанна - как в свое время Дебора, Есфирь и Юдифь - спасет свой

62

народ .

Откликаясь на снятие осады с Орлеана, Жак Желю, архиепископ Амбрена и сторонник дофина, заявлял, что Господь способен даровать победу даже женщине, «как видно на примере Деборы»172. Жан Жерсон сравнивал подвиг, совершенный Жанной, с «не менее чудесными» деяниями Деборы, св.Екатерины, Юдифи и Иуды Маккавея64, а Кристина Пизанская считала, что она и вовсе превосходит их всех173.

60 Christine de Pizan. Ditié de Jeanne d’Arc / Ed. by A.J.Kennedy, K.Varty. Oxford, 1977. V. 285287: “Et de noz gens preux et abiles / Elle est principal chevetaine. / Tel force n’ot Hector n’Achilles!”.

61 К сожалению, переписка королевских советников Жаном Жираром и Пьером Лермитом с архиепископом Амбрена Жаком Желю не сохранилась. Ее содержание известно по краткому изложению, составленному Марселином Форнье в 1626-1643 гг.: Fornier М. Histoire générale des Alpes-Maritimes et Cottiennes. P., 1890-1892. T. 2. P. 312ff., здесь P. 313-314.

62 Propositions de maitre Henri de Gorkum pour et contre la Pucelle // Quicherat J. Op. cit. P., 1845. T. III. P. 411-421, здесь P. 415: “Hinc exemplariter procedendo, legitur de Debbora, Esther et Judith, impetratam fore populo Dei salutem”.

63 Traité de Jacques Gelu, archevêque d’Embrun // Quicherat J. Op. cit. T. III. P. 393-410, здесь P. 401: “... attamen in Dei potentiam relata nullam admirationem inducere debent, quia in paucis veluti in multis, victoriam etiam sexus muliebris interventu aequaliter praestare potest, ut in Debbora factum exstitit”. Оливье Бузи предложил недавно другое название для трактата Ж.Желю - “De adventu Johanne”: Bouzy О. Traité de Jacques Gelu, de adventu Johanne // Bulletin de l’Association des amis du Centre Jeanne d’Arc. 1992. № 16. P. 29-39.

64 Gerson J. De mirabili victoria. P. 37: “Exempla possunt in du ci de Debbora et de sancta Katharina in conversione non minus miraculosa..., et aliis multis, ut de Judith et de Juda Machabeo”.

Сравнение Жанны д’Арк с библейскими героинями, безусловно, являлось одним из наиболее весомых аргументов в пользу ее миссии174. Как отмечает Дебора Фрайоли, ни одна другая средневековая провидица никогда таких сравнений не

67

удостаивалась . Да и само снятие осады с Орлеана запомнилось надолго, а многими, как например Жоржем Шателеном, расценивалось как настоящее чудо68. Оно имело не только военное, но и политическое значение, поскольку доказывало законность притязаний Карла на французский престол69.

Существовал, однако, еще один план восприятия - символический, относящийся, скорее, не к реальным событиям, но к истории идей, поскольку тема осажденного врагами города всегда оставалась одной из важнейших в размышлениях средневековых историков, теологов и моралистов. И знакома она им была в первую очередь из Ветхого Завета. А потому из трех библейских героинь, с кем сравнивали Жанну д’Арк -Деборы, Есфири и Юдифи - наибольший интерес для нас представляет последняя, поскольку именно ее имя во все времена ассоциировалось не просто с военной победой, но со снятием осады с города. Для людей XV

в., как отмечает Пьер Дюпарк, Жанна стала новой Юдифью, а Орлеан -новой Ветулией, даже если гибель Талбота мало чем напоминала смерть

70

Олоферна . Любопытно, что в некоторых откликах на события мая 1429

г. , например, в «Хронике Турне», Жанна сравнивалась только с этой библейской героиней: «... в старые времена женщины, как Юдифь и другие, творили чудеса»175.

66 На протяжении XV-XVI вв. и далее сравнение с Деборой, Есфирью и Юдифью стало

практически общим местом в текстах, посвященных Жанне д’Арк. О них см. прежде всего:

th

Fraioli D. The Image of Joan of Arc in 15 -century French Literature (Ph.D., Siracuse University, march 1981); Bouzy O. Images bibliques à l’origine de l’image de Jeanne d’Arc // Images de Jeanne d’Arc. P. 237-242.

67 Fraioli D. The Literary Image of Joan of Arc: Prior Influences // Speculum. 1981. T. 56. № 4. P. 811- 830, здесь P. 814. См. также: Delaruelle E. La spiritualité de Jeanne d’Arc // Delaruelle E. La piété populaire au Moyen Age. Turin, 1975. P. 355-388; VauchezA. Jeanne d’Arc et le prophétisme

e e

féminin des XIV et XV siècles // Jeanne d’Arc, une époque, un rayonnement. Colloque d’histoire médiévale, Orléans, octobre 1979. P., 1982. P.159-168.

68 Chastellain G. Recollection des merveilles advenues de nostre temps // Quicherat J. Op. cit. T. IV. P. 90: “En France la très belle, / Fleur de crestienté / Je veis une pucelle / Sourdre en auctorité / Qui fit lever le siège / D’Orléans en ses mains / Puis le roy par prodige / Mena sacrer à Reims”.

69 Beaune С. Naissance de la nation France. P., 1985. P. 183-186.

70 Duparc P. La délivrance d’Orléans et la mission de Jeanne d’Arc // Jeanne d’Arc, une époque, un rayonnement. P. 153-158.

В двух манускриптах «Защитника дам» Мартина Ле Франка, выполненных около 1449 г., на миниатюре были представлены вместе «дама Юдифь», выходящая из палатки Олоферна и сжимающая в правой руке его голову, и Жанна д’Арк с копьем в правой руке и со

72

щитом - в левой . (Ил. 4) В «Сводном изложении» инквизитора Франции Жана Бреаля, составленном по материалам процесса о реабилитации,

осада Орлеана сравнивалась исключительно с осадой Ветулии, а

73

действия Жанны - с поступком Юдифи .

Как мне кажется, отчасти и по этой причине библейская Юдифь воспринималась людьми средневековья и продолжает восприниматься современными исследователями феномена Жанны д’Арк исключительно в положительном ключе. Никто никогда, насколько мне известно, не сомневался - особенно при сопоставлении с французской героиней - в ее «моральном облике». Однако, как показали мои дальнейшие поиски, сделать это все же следовало...

it it it

Католическая церковь считает «Книгу Юдифи» канонической и включает ее в Библию. И, хотя ее текст известен в трех разных вариантах, общим местом всегда оставалось убийство предводителя вражеского войска хитрой женщиной и освобождение осажденного города. В «классической» версии Олоферн, генерал Навуходоносора, царя Ассирии, осаждает Ветулию, родной город Юдифи. В еврейских мидрашах (комментариях Библии) Олоферн осаждает Иерусалим. В некоторых византийских источниках он становится военачальником

74

Дария и тоже осаждает Иерусалим .

72 BN, Mss. Fr. 12461,12476.

73 Recollectio f. Johannis Brehalli // PN, 2, 405-600, здесь 410: “Unde ipse pius adjutor Deus in tribulatione tune dementer et in opportunitate succurrit, quando maxime et ad extremum sibi necesse fuit; sicuti populo israelitico, de salute desperanti in Bethulia crudeliter obsesso, concessa est probissima Judith in summo necessitatis articulo, ut eum ab oppressione cui succumbebat liberaret”.

История Юдифи слишком хорошо известна, чтобы приводить ее здесь подробно. Напомню лишь, что Юдифь изначально стремилась соблазнить Олоферна, заставить его возжелать ее - чтобы остаться с ним наедине и убить, добыв таким образом победу для своего народа. Однако, двусмысленность ее поведения (обман, на который она сознательно пошла, и, возможно, плотский грех) ставила под сомнение чистоту ее помыслов и благородство достигнутой ею цели. Именно с такой точки зрения рассматривала «Книгу Юдифи» талмудическая традиция, не включавшая ее в число канонических. В некоторых мидрашах Олоферн (иногда он назван Селевком) прямо предлагал Юдифи переспать с ним, и та отвечала, что за этим и пришла и ей нужно только помыться. Когда же она

возвращалась в Иерусалим, стража не пускала ее, подозревая, что в

75

лагере врагов она завела себе любовника . (Ил. 5)

Именно талмудическая традиция оказала влияние на трактовку этой истории Оригеном, который излагал ее так: Юдифь заключила с Олоферном договор, что пойдет к источнику, а затем вернется и

76

переспит с ним . Из того же источника позаимствовал сведения для своей хроники и византийский историк V в. Иоанн Малала. Для него отношения Юдифи и Олоферна были очевидны: полководец не мог не влюбиться в молодую красивую женщину; она ответила ему взаимностью и делила с ним постель в течение трех дней, после чего

77

отрубила ему голову .

Св.Иероним признавал сдержанность евреев в отношении «Книги Юдифи». Однако в своем переводе Библии он попытался сгладить впечатление, производимое поступком героини, подчеркнув его разовый

78

характер . С Вульгаты, как представляется, началась постепенная идеализация событий, произошедших в лагере Олоферна: Юдифь из

75 Dubarle А.-М. Judith. Formes et sens des diverses traditions. Rome, 1966. P. 80-102,168.

76 Ibidem. P. 112-113.

77 В связи с недоступностью греческого оригинала сочинения Малалы я использовала его перевод на славянский язык: Истрин В.М. Хроника Иоанна Малалы в славянском переводе. М., 1994. Кн. VI. Гл.ГУ. С. 177: «Некая Юдифь, еврейская женщина, замыслила на Олоферна, обещая ему предать евреев, и тайно пришла к Олоферну. И увидал Олоферн ее красоту и проникся похотью к ней. И сказала она ему: «Повели, чтобы никто не подходил к тебе, пока я буду у тебя, потому что приходят многие, чтобы блудить со мною». И поверил он ей и остался с ней один, а все отошли. Три дня она была у него и, пока он спал, собравшись с духом, отсекла ему голову. И, как обычно ночью, когда она приходила к нему по много раз, в Иерусалим принесла его голову, потому что возле града этого поставил свой лагерь Олоферн». Я благодарна И.Н.Данилевскому за помощь с переводом этого отрывка.

бесстрашной женщины начала превращаться в безупречную. Именно так представлял ее себе Рабан Мавр, создавший в 834 г. комментарии на «Книгу Юдифи»: он считал главным отрицательным персонажем этой истории слугу Олоферна Вагао, всячески подталкивавшего Юдифь к грехопадению; она же, вверив себя Всевышнему, демонстрировала исключительную добродетель176.

Таким образом в культуре средневековой Европы на самом деле

оказались заимствованы и продолжали развиваться две традиции восприятия библейскойгероини. С одной стороны, Юдифь видели в

образе Церкви или Богоматери, т.е. в образе спасительницы избранного

80 t

народа, чьи моральные качества не ставились под сомнение . С

81

подобной точкой зрения мы сталкиваемся, к примеру, у Рабана Мавра , в Glossa ordinaria XIII в.82 или во французском сборнике exampla начала

• • 83

XIV в. “Ci nous dit” . С другой стороны, на некоторых средневековых авторов, безусловно, оказали влияние еврейская и византийская традиция, рассматривавшие Юдифь как падшую женщину, добившуюся

79 Beati Rabani Mauri Expositio in Librum Judith // PL. T. 109. Col. 539-615, здесь Col. 571: “Quae Vagao Judith persuadet, ad illicitas pertinent voluptates, quae autem Judith respondit, boni animi ostendit virtutes, ille provocat ad libidinis luxum, ilia se paratam testatur ad coelestis imperii jussum”. О средневековых комментариях на «Книгу Юдифи» см.: Riche P. Instruments du travail et méthodes de l’exégète à l’époque carolingienne // Le Moyen Age et la Bible / Sous la dir. de P.Riché, G.Lobrichon. P., 1984. P. 147-161.

80 Многие средневековые авторы любили сравнивать с Юдифью, как с образцом добродетели и набожности, самых разных представительниц королевских домов Европы: Stocker М. Op. cit. Р. 67-82.

81 Beati Rabani Mauri Expositio in Librum Judith. Col. 565: “Illis ergo omnibus ornamentis se sancta Ecclesia ornat, quia omnium virtutum decore se illustrare certat”.

82 Glossa ordinaria // PL. T. 113. Col. 731-740, здесь Col. 736: “Judith, id est Ecclesia, commendat praesbyteris portam. Id est castrorum Dei sollicitam custodiam, ut pervigili et solerti cura contra hostium insidias semper parati assistant et orationibus muniti”.

победы над Олоферном не слишком законным путем .

Интересно, что такое понимание библейской истории было особенно характерно для конца XIV-XV в.85 Так, в «Кентерберийских рассказах» Дж.Чосера поступок Юдифи получал крайне негативную оценку, что подчеркивалосьпротивопоставлением героини и Богоматери177. Часть «Мистерии Ветхого Завета», посвященная Юдифи, почти дословно, как

87

отмечает Андре-Мари Дюбарль, повторяла пассаж из Оригена . Издатель «Мистерии о Юдифи и Олоферне» Грэм Ранналз считает, что двусмысленные отношения главных героев обыгрывались здесь в каждой фразе88, и сцена в палатке не оставляла никаких сомнений в поведении Юдифи: слуга Вагао говорил своему хозяину и его гостье, что

84 Надо сказать, что Юдифь была далеко не единственной героиней с сомнительной репутацией, с которой сравнивали Жанну д’Арк. Двойственное отношение у средневековых авторов существовало и к Камилле. Если, к примеру, Боккаччо всячески превозносил достоинства этой девы-воительницы, то автор «Энея» (переложения «Энеиды» Вергилия, созданного около 1160 г.) видел в ней, скорее, проститутку. В уста одного из противников Камиллы, троянца Тар шона, он вкладывал, в частности, такие слова: «Женщина должна сражаться только ночью, в лежачем положении; тогда она достигнет той же цели, что и мужчина» (Une femme ne doit pas combattre sinon la nuit, en position couchée; alors, elle peut venir à bout d'un homme). См. об этом: Guerét-LafertéM. Op. cit. P. 105-106.

85 Об этом мельком упоминает Оливье Бузи (Bouzy О. Jeanne d’Arc, mythes et réalités. St.-Jean-de-Braye, 1999. P. 78). Он, однако, не приводит никаких средневековых текстов в подтверждение своих слов, сосредоточившись на изображениях Жанны д’Арк в образе Юдифи в конце XV-XVI в. Интересно, что на некоторых миниатюрах во французских рукописях XIII в. сцена соблазнения Олоферна представлена совершенно однозначно: сам военачальник изображен на них голым, а Юдифь - без головного убора и/или с распущенными волосами (Мокрецова И.П., Романова В.Л. Французская книжная миниатюра XIII в. в советских собраниях. М., 1983. Т.1: 1200-1270. С. 156, 199; М., 1984. Т.2: 1270-1300. С. 56, 182.). Как любезно сообщил мне О.Бузи, именно так в средние века часто изображались проститутки. Возможно, что здесь, как и в письменных источниках, сказалось влияние византийской традиции. О влиянии византийской школы на западноевропейские изображения библейских сюжетов см.: Gaehde J.E. The Pictorial Sources of the Illustrations to the Books of Kings, Proverbs, Judith and Maccabees in the Carolingian Bible of San Paolo Fuori La Mura in Rome // FMSt. 1975. № 9. S. 359-389, здесь S. 379-383. В искусстве эпохи Ренессанса Юдифь изображали преимущественно в образе проститутки: Stocker М. Op.cit. Р. 35-43.

86 Brown Е. Biblical Women in the Merchant’s Tale: Feminism, Antifeminism and Beyond // Viator. 1974. Vol. 5. P. 387-412. О негативном восприятии Юдифи в английской средневековой литературе см. также: Stocker М. Op. cit. Р. 15, 47ff.

87 Dubarle А.-М. Op. cit. P. 113. Об особом месте этой мистерии в культуре французского

e е

общества XV в. см.: Dahan G. L’exégèse chrétienne de la Bible en Occident médiévale, XII -XIV siècles. P., 1999. P. 17-18.

этой ночью они «сделают себе симпатичного маленького Олоферна» , а Юдифь сообщала, что, хотя ей, возможно, и грозит диффамация, она отдаст Олоферну свое сердце, и предлагала немедленно лечь в постель178. «Плохая» Юдифь действительно вполне подходила на роль блудницы-освободительницы города, как описывала ее в свое время О.М.Фрейденберг: «Как же не вспомнить Юдифи? Правда, библейский миф старается изобразить ее непорочной, но для нас уже совершенно ясна вся линия параллельных образов, сколько бы их ни затушевывали впоследствии: это спасение через акт производительности и

пиршества»179. На такую интерпретацию ее образа указывала, как мне кажется, и еще одна интересная тема - тема женщины-города, знакомая многим культурам, но особенно хорошо изученная на библейском материале.

Как известно, Библия наделяла город женской сущностью, называя его

92

«матерью», «вдовой» или «блудницей» . В «блудницу» город превращался, отказавшись от веры своих отцов180. Именно это и грозило Ветулии, когда под ее стенами появились войска Навуходоносора: она была готова сдаться - т.е. стать проституткой. В этом контексте конфликт Юдифи и Олоферна имел безусловно религиозный характер: узнав о решении старейшин открыть ворота, молодая женщина отправилась в лагерь врага, где сама приняла на себя роль блудницы, победила и освободила родной город от необходимости принять чужого бога. В этом противостоянии, как мне кажется, Юдифь заменила собой город, исполнила его предназначение.

89 Jean Molinet (?). Le Mystère de Judith et Holofernes. V. 2130-2131: “Ung beau petit Holofernés / Ferez ceste nuit”.

90 Ibidem. V. 2126-2129: “Je crains fort le diffame, / Mais non pourtant, mon trescher seigneur, / Du tout je vous donne mon cueur. / Couchez vous premier, moy après.”

91 Фрейденберг O.M. Ук. соч. C. 80.

92 Франк-Каменецкий И.Г. Женщина-город в библейской эсхатологии // Сергею Федоровичу Ольденбургу к пятидесятилетию научно-общественной деятельности, 1882-1932. Сборник статей. Л., 1934. С. 535-548; Фрейденберг О.М. Въезд в Иерусалим на осле (Из евангельской мифологии) // Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1998. С. 624-665, здесь С. 627-630; Аверинцев С.С. К уяснению смысла надписи над конкой центральной апсиды Софии Киевской // Древнерусское искусство. Художественная культура домонгольской Руси. М., 1972; Топоров В.Н. Текст города-девы и города-блудницы в мифологическом аспекте // Топоров В.Н. Исследования по структуре текста. М., 1987. С. 121-133; Cohn N. Les fanatiques de l’Apocalypse. P., 1983. P. 19-20.

И ее образ таким образом не мог восприниматься как только положительный - он всегда оставался двойственным181.

Пытаясь найти отголоски этой двойственности в восприятии Жанны д’Арк ее современниками, я обратила внимание на два любопытных свидетельства, появившихся еще до того, как Жанна попала в плен и предстала перед судом. Так, Анри де Горкум в “De quad am puella” отмечал, что Жанна, переодевшись в мужской костюм, поступила даже хуже Есфирь и Юдифи, которые при всей соблазнительной роскоши своих нарядов, сохранили все же женское платье182. А в уже упоминавшейся выше переписке советников Карла история библейской героини (правда, в несколько завуалированном виде) была использована архиепископом Жаком Желю, пытавшемся предупредить дофина от встречи со странной, никому не известной девушкой. Желю писал, что доверять женщине опасно, и приводил в качестве примера императора Александра, к которому явилась некая королева, рассчитывавшая завоевать его любовь, чтобы затем убить его183. Впрочем, сделать ей это так и не удалось, поскольку планы ее оказались раскрыты. Желю считал, что Жанной могут двигать похожие мотивы, и всячески настаивал, чтобы Карл не оставался с ней наедине и не подходил к ней близко97.

Библейская история была, конечно, известна и противникам нашей героини. Наиболее любопытная ее интерпретация принадлежит, пожалуй, Парижскому горожанину. Давая собственную оценку тому факту, что Жанна - после стольких побед - не смогла взять Париж, он сравнивал ее с ... Олоферном, чьим замыслам Господь не дал

94 Любопытно, что в некоторых изданиях Библии XVII в. «Книге Юдифи» были предпосланы своеобразные «Предупреждения» (Avertissements), в которых читателям пытались объяснить всю сложность и неоднозачность поступка героини. См., например: Bible. Ancien Testament. Tobie, Judith et Esther traduits en françois, avec une explication tirée des saints Pères et des auteurs écclesiastiques. P., 1689. T.l. P. 185-194. Двойственности образа Юдифи в восприятии людей позднего средневековья и нового времени посвящена работа Маргариты Стокер: Stocker М. Op. cit.

95 По мнению Деборы Фрайоли, трактат “De quadam puella” вполне мог помочь руанским судьям при вынесении приговора, поскольку вопрос о мужском костюме и нарушении библейского запрета рассматривался в нем впервые и во всех подробностях. Хотя никаких сведений о том, что трактат был известен англичанам и их союзникам бургундцам, у нас нет: Fraioli D. Joan of Arc: The Early Debate. P. 40-43.

96 Дебора Фрайоли полагает, что, учитывая идентичность сюжета, речь все же шла о Юдифи и Олоферне: Ibidem. Р. 19-20.

осуществиться, послав к нему Юдифь . Оправдывая успех парижан проявлением Божьей воли, автор «Дневника», возможно, сам того не зная, включался в заочную полемику, развернувшуюся между англичанами и французами по вопросу о справедливом характере Столетней войны. И, как мне кажется, история Юдифи была использована в этом споре как сторонниками, так и противниками Жанны д’Арк.

ÿc ÿc

Понятию справедливой войны, его развитию у средневековых теологов

99

и канонистов посвящена огромная литература , поэтому нет смысла подробно останавливаться здесь на его истории. Скажу лишь, что основные положения этой теории были разработаны Августином и Фомой Аквинским.

У Августина, пережившего в 430 г. осаду Гиппона вандалами100, впервые

прозвучала идея о том, что война сама по себе не является грехом, если

ведется без жестокости и для достижения мира, чтобы наказать людей

недостойных и спасти добродетельных. Он также считал, что война

возможна в том случае, когда народ, начавший ее, берется устранить

какую-то несправедливость, вернуть себе то, что было отнято у него

незаконно. Эти положения были затем восприняты Грацианом,

включившим их в свой «Декрет» наравне с некоторыми другими

101 ,

идеями, заимствованными им у прочих средневековых авторов . 1 ак, в «Декрете» впервые появилось определение справедливой войны (данное ей в свое время Исидором

98 Journal d’un bourgeois de Paris. §. 519. P. 267: “Pucelle, qui leur avait promis que sans nulle faute ils gagneraient à celui assaut la ville de Paris par force... mais Dieu qui mua la grande entreprise d’Holoferne par une femme nommée Judith ordonna par sa pitié autrement qu’ils ne pensaient”. Колетт Бон, комментируя этот отрывок, отмечает, что «сравнение подобрано крайне неудачно» (Ibidem. Р. 267, п. 186). Ее недоумение легко понять, если учесть, что история Юдифи и Олоферна, особенно применительно к эпопее Жанны д’Арк, всегда интерпретируется одинаково: Жанна сравнивается с доблестной и благочестивой Юдифью, и никакие иные трактовки, которые могли бы существовать у средневековых авторов, в рассчет не принимаются.

99 См. прежде всего: Regout R. La doctrine de la guerre juste de St.Augustin à nos jours d’après les théologiens et les canonistes catholiques. P., 1935; Solages B. La théologie de la guerre juste, genèse et orientation. P., 1946; Russell F.H. The Just War in the Middle Ages. Cambridge, 1975.

100 Осада Гиппона в 430 г. позднее часто сравнивалась с осадой Орлеана в 1428-1429 гг.: DuparcP. Etude juridique des procès, contribution à la biographie de Jeanne d’Arc // PN, 5,194.

Севильским) - как войны освободительной или как отражения

нападения врага; обоснование права ответить силой на насилие, а также

102

права начать войну в случае необходимости . В середине XIII в. Фома Аквинский, повторив три основных принципа ведения справедливой войны - auctoritas principis (ведение войны под руководством высшей власти, Бога или правителя), causa justa (законное основание для начала военных действий), intentio recta (разумные намерения воюющих) - внес в них некоторые уточнения. В частности, он считал, что в конце войны должен быть заключен мир, а задачей любого правителя является защита своего народа для всеобщего блага.

К XV в. в Европе существовала масса самых разнообразных сочинений, затрагивавших вопрос ведения справедливой войны. Немалое их количество было создано в Англии, где проблема обоснованности притязаний англичан в Столетней войне оставалась крайне актуальной

103

на протяжении XIV-XVI столетий . Особое внимание здесь уделялось развитию тезиса о том, что справедливая война является по сути своей священной, ведущейся для защиты христианской веры и восстановления высшей справедливости. Роль Божественного провидения в Столетней войне для английских авторов была первостепенной, ибо Господь один мог даровать победу. С этой точки зрения, особенно интересным представляется восприятие войны как аналога Божьего суда, в котором спорящими сторонами выступали французы и англичане, а победа доставалась последним, поскольку сражались они за правое дело. Свое решение Господь подтверждал всякого рода знаками (чудесами). К ним, в частности, относились постоянные военные неудачи французов; голод и чума, поразившие их земли; отсутствие елея в сосуде перед коронацией Филиппа Валуа и неспособность последнего излечивать золотуху184.

Однако очень похожие аргументы использовали в своих пропагандистских целях и сторонники дофина Карла185. Еще весной 1429

102 Война в случае необходимости позднее стала рассматриваться как война для всеобщего блага. См., например: Beaumanoir Ph. de. Coutumes de Beauvaisis. § 1510: “...pour le commun pourfit du roiaume...”.

103 На русском языке по данной проблематике см. недавнюю работу: Калмыкова Е.В. Исторические представления англичан XIV-XVI вв. о Столетней войне. Формирование английского национального самосознания. Диссертация...канд. ист. наук. М., 2002.

104 Я опираюсь здесь на сведения, почерпнутые в: Калмыкова Е.В. Ук. соч. С. 222-289 (Глава 3: Идея ведения справедливой войны в английской исторической мысли XIV-XVI вв.); С. 290-317 (Глава 4: Представление английских хронистов о роли божественного провидения в Столетней войне).

г. в анонимной латинской поэме (бретонского, как полагают исследователи, происхождения) появление Жанны д’Арк связывалось с поражением, которое англичане потерпят вскоре от Господа, и с близким концом войны, когда наступит мир и возвратятся любовь, милосердие и старые добрые отношения186. Описывая победу Жанны под Орлеаном, Панкрацио Джустиниани замечал, что «это случилось потому, что в его интересах (в интересах Господа Бога - О. Т.) было, чтобы англичане, у которых много сил, проиграли...Да пребудет Господь всемогущий, и пусть он молится за благо христиан!»187. О том,

что сам Господь направляет Жанну д’Арк, писала и Кристина

108

Пизанская , а наиболее ясно мысль об избранности французского народа и особом отношении к нему Господа выразил в 1456 г. Матье Томассен: «Таким образом восстановление и отвоевание Франции было чудом. И пусть знает каждый, что Господь показывал и показывает ежедневно, что он любил и любит французское королевство и специально избрал его в качестве своего наследия, чтобы, с Божьей помощью, поддерживать и устанавливать католическую веру, а потому Господь не хочет его гибели. Но из всех знаков любви, которые Господь

106 Эберхард Виндеке включил эту поэму в текст своей «Книги об императоре Сигизмунде»: “Et si tanta viris mens est se jüngere bello / Arma sequique sua, quae tune parat aima Puella, / Crédité fallaces Anglos succumbere morti; / Marte puellari Gallis sternentibus illos. / Et tune finis erit pugnae, tunc foedera prisca, / Tunc amor et pietas et cetera jura redibunt, / Certabunt de pace viri, cunctique favebunt / Sponte sua régi, qui rex liberabit et ipsis / Cunctis justitiam, quos pulchra pace fovebit - Lefèvre-Pontalis G. Les sources allemandes. P. 154-155. Идея защиты Жанной д’Арк христианской веры была близка и самому автору. В его хронике имеется пассаж, где говорится о подготовке Жанны к «битве с неверными». К сожалению, из контекста невозможно понять, идет ли речь об англичанах или о настоящем Крестовом походе: “Und seite ime dobi, wie ein strit solte beschehen gegen den Ungloibigen, do solte ire parthie gesigen, und in dem strit wolt sie ir jungfrouwelicheit Got bevelhen und darzü ire sele ufgebende, wanne sie solte sterben”. - Ibidem. P. 188-189.

107 Chronique d’Antonio Morosini. P. 38-39: “E questo perche per luy fa, che questi Ingelexi sia arquanto batudi che ly son potenti, e ly altry verizando, se vada chonsumando con grando afano. E Dio, che puô tuto, sia e priega al bem de Christiani!”.

даровал Франции, не было другого такого же великого и чудесного, как эта Дева»188

Действия Жанны рассматривались в трактатах теологов и канонистов, принявших участие в процессе по ее реабилитации, в строгом соответствии с теорией справедливой войны, изложенной у Августина и Фомы Аквинского110. Самым кратким из всех авторов оказался, пожалуй, инквизитор Франции Жан Бреаль, ограничившийся парой цитат из Августина об отсутствии жестокости и корыстных интересов в действиях того, кто ведет справедливую войну, о его стремлении к миру и подчинении высшей власти111. Не слишком оригинальным был и Эли

де Бурдей, подробно пересказавший рассуждения Фомы Аквинского о

- - 112 т

трех основных принципах ведения справедливой воины . 1 е же

113

принципы кратко перечислил Мартин Берруе , однако он счел необходимым остановиться на причинах, которые подвигли Жанну к участию в войне: по его мнению, она сделала это, чтобы освободить французское королевство от обрушившихся на него несчастий189 и восстановить Карла в его правах, тиранически попранных

109 Thomassin М. Registre Delphinal. P. 312: “Par ainsi, le restaurement de France et recouvrement a esté moult merveilleux. Et sache ung chascun que Dieu a monstré et monstre ung chascun jour qu’il a aimé et aime le royaume de France et l’a especialement esleu pour son propre heritage, et pour, par le moyen de luy, entretenir la saincte foy catholique et la remettre de tout sus; et par ce Dieu ne le veut pas laisser perdre. Mais sur tous les signes d’amour que Dieu a envoyez au royaume de France, il n’y en a point eu de si grant ne de si merveilleux comme ceste Pucelle”. Идея избранности французского народа была близка не только авторам, писавшим о Жанне д’Арк. В одной из поэм Эсташа Дешана можно встретить такие строки: «Франция, ты -Иерусалим: это чувствует / и может почувствовать иностранная держава» (France, tu es Jherusalem: ce sente / Et puet sentir estrange nascion). Подробнее об этом см.: Lassabatère T. Sentiment national et messianisme politique en France pendant la guerre de Cent ans: le thème de la Fin du monde chez Eustache Deschamps // Bulletin de l’Association des Amis du Centre Jeanne d’Arc. 1993. № 17. P. 27-56.

110 Подробный анализ высказанных на процессе по реабилитации мнений см.: Duparc Р. Etude juridique. P. 194-201.

111 Recollectio f. Johannis Brehalli. P. 467-468.

112 Opus reverendi patris domini Helie, episcopi Petragoricensis, in processum Johanne condam electe a Deo puelle // PN, 2, 40-156, здесь 113: “In quibus, licet multa requirantur antequam bella justa censeantur, tamen tria sunt necessaria, secundum beatum Thomam”.

113 Opinio domini Martini Berruier episcopi Cennomanensis // PN, 2, 219-257, здесь 231: “Itaque quod gessit fuit justa causa, et intentio recta et auctoritas publica, scilicet domini nostri regis et, ut ipsa asserebat, suprema auctoritas Dei eam mittentis”.

англичанами190. На освободительный характер войны указывали в своих трактатах Жан де Монтиньи116 и Робер Цибуль117. Захватчиками называл англичан Жан Бошар, особо подчеркивая при этом, что Жанна обращалась с ними милосердно118. О стремлении Жанны к непролитию крови и к скорейшему заключению мира писал также Робер Цибуль119. Таким образом, война, которую она вела, была направлена на достижение общественного блага120, а она сама была избрана Господом для выполнения этой миссии. В целом же все авторы без

исключения признавали, что действия Жанны были абсолютно законны

~ ~ 121122

и полностью соответствовали понятию справедливой воины. Свидетельством тому являлась победа под Орлеаном, воспринятая как чудо, как знак Свыше191. «Это сделано Господом,» - кратко замечал Жан

115 Ibidem: “Sed et justa fuit causa ob quam missam se asseruit, videlicet ut dominus noster rex Karolus restitueretur in regnum suum et subditi sui, quos tyrranica potestate Anglici sibi subegerant”.

116 Opinio domini Johannis de Montigny decretorum doctoris // PN, 2, 266-317, здесь 283: “...quod bellum potest dici deffensivum et non invasivum”.

117 Tractatus magistri Roberti Cibole // PN, 2, 346-400, здесь 373: “Non enim dixerunt ei quod interficeret aut occideret Anglicos, regis Francie adversarios, sed quod repelleret eos, quod expelleret a regno”.

118 Opinio domini Johannis Bochardi Abrincensis episcopi // PN, 2, 257-265, здесь 260: “...verum etiam ex circumstantiis actuum et operationum ipsius Puelle, que ipsos Anglicos gratis ante cujuscumque insultus seu belli aggressum, misericorditer procedens, dulciter monuit et summavit”.

119 Tractatus magistri Roberti Cibole. P. 357: “...ipsa, ut in processu confessa est, portabat vexillum pro evitando ne ipsamet interficeret adversarios quibus etiam ante omnia pacem offerebat...et nunquam hominem interfecit”.

120 Opus reverendi patris domini Helie. P. 138: “...ipsa videtur venisse ad subventionem regni et populi et non ad impugnationem et divisionem”. Opinio domini Johannis de Montigny. P. 284: “...pro utilitate publica conservanda”.

121 Opinio domini Martini Berruier. P. 231: “Dicta Puella, priusquam moveret bellum contra Anglicos, per suas litteras monuit eos ex parte Dei celi ut ab hoc regno recederent”. Tractatus magistri Roberti Cibole. P. 373: “...quod placebat Deo id fieri per unam simplicem puellam pro repellendo adversarios regis”.

122 Анализ многочисленных свидетельств современников о военной карьере Жанны и божественном характере ее миссии см. в: DeVries К. A Woman as Leader of Men: Joan of Arc’a Military Career // Fresh Verdicts. P. 3-18.

Жерсон в “De mirabili victoria”192 и добавлял: «...ясные знаки указывали, что Царь небесный выбрал ее (Жанну - О. Т.) в качестве своего знаменосца, дабы наказать врагов правого дела и оказать помощь его

125

сторонникам» . «В субботу..., седьмого мая, милостью Господа Нашего и как по волшебству...была снята осада с крепости Турель, которую

держали англичане...,» - писал современник событий, орлеанец Гийом

126

Жиро . «Никогда чудо, насколько я помню, не было столь очевидно, поскольку Господь помог своим сторонникам,» - восклицала Кристина

127

Пизанская . Да и сама Жанна, как отмечал Панкрацио Джустиниани, казалась современникам настоящим чудом: «...многим

шевалье...кажется, что она - великое чудо, когда они слышат, как она говорит о столь значительных вещах»193. Даже некоторые противники дофина Карла отмечали, сами того не желая, особый характер победы под Орлеаном. Так, Энгерран де Монстреле писал, что Жанне удалось взять «весьма защищенный форт на мосту (Турель - О. Т.), который был укреплен чудесным образом»129.

Снятие осады с Орлеана доказывало, что Господь - на стороне французов и Жанны д’Арк, и англичанам не оставалось ничего другого, как только опорочить сам факт ее побед. Об этом свидетельствует, в частности, письмо герцога Бедфорда, направленное им Карлу VII в сентябре 1429 г. В нем регент Франции заявлял, что победы французов добыты не «мощью и силой оружия», а при помощи «испорченных и подверженных суевериям людей, а особенно этой непристойной и уродливой женщины, которая одевается как мужчина и ведет развратный образ жизни»194. В так называемом «Английском ответе» на “Virgo puellares” (сочинение, подтверждавшее божественный характер

124 Gerson J. De mirabili victoria. P. 38: “A Domino factum est istud”.

125 Ibidem. P. 39: “...ex certis signis elegit Rex celestis, tanquam vexilliferam ad conterendos hostes justitie et amicos sublevandos”.

126 Girault G. [Note] // Quicherat J. Op. cit. T. IV. P. 283: “Le samedi...VII jour dudit mois de may, par la grace Nostre Seigneur et aussi comme par miracle, ... fut levé le siege que lesdiz Anglois avoient mis es Thorelles” .

127 Christine de Pizan. Ditié. V. 260-261 : “One miracle, si com je tiens / Ne fut plus cler, car Dieu aux siens / Aida...”.

128 Chronique d’Antonio Morosini. P. 52-53: “... molty chavaliery...apar eser gran miracolo, abiandola aldida raxionar de tante notabel cose de quela”.

129 La chronique d’Enguerran de Monstrelet en deux livres avec pièces justificatives, 1400-1444 / Publiée par L.Douët-d’Arcq. P., 1860. T. 4. P. 321: “Et le samedi ensuivant, assailly par grand vaillance et de très forte voulenté, la très forte bastille du bout du pont, qui merveilleusement et puissanement éstoit fortifiée”.

миссии Жанны) говорилось о справедливом характере войны, начатой англичанами, а французская героиня объявлялась не просто «проституткой, переодевшейся девственницей», но и «женщиной,

131

выдающей себя за девственницу» . Распутницей и проституткой, по свидетельству очевидцев, называл Жанну и уже знакомый нам прокурор

132

трибунала Жан д’Эстиве .

Именно в этой трактовке событий - победы, достигнутой благодаря проститутке, а не в честном бою - можно, как мне кажется, увидеть отражение истории «плохой» Юдифи - той, что спасла родной город, пойдя на обман и совершив грехопадение. Действия обеих женщин расценивались в данном случае как незаконные и несправедливые.

ÿc ÿc

Однако, как считают исследователи195, на обвинительном процессе не было сказано ни слова о несправедливом характере военных действий, предпринятых Жанной против англичан, а в списке д’Эстиве отсутствовала статья, специально посвященная данному вопросу. Этот «пробел» кажется странным и вызывает удивление хотя бы потому, что на процессе по реабилитации, призванном развенчать все обвинения, выдвинутые против Жанны в 1431 г., тема справедливой войны стала одной из основных.

С формальной точки зрения это несоответствие можно было бы объяснить характером обвинительного процесса. Всеми без исключения исследователями он признается церковным, т.е. рассматривавшим вопросы веры, а передача Жанны светским властям после вынесения приговора преподносится лишь как следствие ее «вероотступничества»196. Тем не менее, анализ списка д’Эстиве позволил, как мне кажется, уточнить до некоторой степени эту, ставшую уже классической схему.

131 Fraioli D. Joan of Arc: The Early Debate. P. 66-67: “meretrix quoque dicta puella”, “virgo viraginea”. «Английский ответ» на “Virgo puellares” до сих пор не издавался. Он готовится к публикации в Центре Жанны д’Арк в Орлеане вместе с другими текстами, входившими в четвертый и пятый тома классического издания Ж.Кишра. Об устойчивом восприятии Жанны как проститутки в английских источниках см.: Warner М. Op. cit. Р. 103-110.

Безусловно, обвинение в вероотступничестве как нельзя лучше соответствовало характеру процесса: дела о ереси всегда оставались в ведении церкви135, тогда как колдовство (не говоря уже о проституции) еще с конца XIV в. рассматривалось во Франции как светское преступление197. Однако, как показывает анализ обстоятельств, при которых Жанна была передана судебным властям, этот процесс не

137

должен был стать исключительно церковным. По мнению П.Дюпарка , в 1431 г. была допущена грубая процессуальная ошибка, отмеченная в 1456 г. в материалах по реабилитации:

- Жанну захватили на поле битвы, следовательно, она была военопленной, что подтверждается тем фактом, что за нее был уплачен

138

выкуп , чего не полагалось делать в том случае, если человек обвинялся в преступлениях против веры и должен был быть выдан церковным властям.

- О еретических взглядах Жанны никто ничего не знал - и именно потому, что основным ее занятием на тот момент были военные операции (т.е. обвиняться она могла теоретически лишь в преступлениях, подпадающих под юрисдикцию светского суда).

- Попав в руки епископа Кошона, Жанна на протяжении всего процесса оставалась в светской тюрьме, ее охраняли английские солдаты, хотя церковный характер ее дела предполагал помещение обвиняемой в церковную тюрьму, с более мягким режимом содержанием и охраной,

- 139

состоящей из женщин .

На процессе по реабилитации отмечалось и еще одно важное нарушение процедуры: отсутствие в материалах дела решения светского суда, которому Жанна была передана для приведения приговора в исполнение. По правилам, утвержденным еще в конце XIII в.198, бальи

135 В связи с этим представляется интересным замечание Пьера Дюпарка о том, что Карл VII, решив оправдать Жанну, был вынужден обратиться к церковным властям: процесс о ее реабилитации тоже мог проходить только в церковном суде (Duparc P. Etude juridique. P. 78).

136 См. прим. 17.

137 Duparc P. Etude juridique. P. 65-67, 78.

138 Любопытно, что П.Тиссе, подробнейшим образом описывающий процедуру внесения выкупа и сравнивающий ее с другими похожими случаями, отказывался считать Жанну военопленной (TissetP. Op. cit. P. 6-13).

139 Все эти несоответствия были суммированы в «Сводном изложении» Жана Бреаля: Recollectio f. Johannis Brehalli. P. 518-522.

Руана не мог сразу же отправить обвиняемую на костер: он должен был изучить материалы дела и подтвердить справедливость приговора своим собственным постановлением. Однако, никаких дополнительных слушаний проведено не было, и приговор светского суда не был зачитан вслух перед казнью.

Об отсутствии приговора упоминали очевидцы событий - Жан Масьё199, Пьер Кускель200, Гийом Колль143, Жан Моро144. Жан Рикье145, Жан Фав146

147

и Пьер Дарон отмечали состояние небывалой спешки, в котором пребывали судьи Жанны. Они так торопились доставить осужденную на место казни, что, как вспоминал Можье Лепармантье, он так и не смог понять, был ли зачитан вслух светский приговор148. Нарушение процедуры тем сильнее бросалось в глаза, что на процессе присутствовал бальи Руана со своими помощниками: об этом говорили видевшие его собственными глазами Пьер Бушье149, Изамбар де Ла

тт 150

Пьер ,

141 PN, 1, 210: “...dicit quod...dicta Johanna fuir derelicta a viris ecclesiasticis. Quibus recessis, fuit ducta, absque sentencia alicujus judicis secularis, ad locum supplicii”.

142 PN, 1, 220: “...dicit quod audivit articulum esse verum quia nulla fuit data sententia per judicem secularem”.

143 PN, 1, 439-440: “...post cujus sententie prolationem, fuit illico capta per seculares, et ducta, absque alia sententia sive processu, tortori ad comburentum”.

144 PN, 1, 464: “Et vidit quod post predicationem fuit tradita cuidam clienti; et ibidem cliens tradidit earn tortori, absque et cessante eo quod aliqua fuerit sententia prolata per baillivum”.

145 PN, 1, 242: “...dicit quod, predicatione ultima facta, fuit derelicta a viris ecclesiasticis, et statim vidit quod clientes et Anglici armati earn receperunt, ac directe ad locum supplicii duxerunt; neque vidit quod aliqua sententia fuit lata a judice seculari” (курсив мой - O.T.). См. также: Ibidem. P. 461.

146 PN, 1, 244: “...dicit quod non percepit quod fuerit aliqua sententia seu condempnatio lata per judicem secularem; sed directe ducta fuit ad supplicium” (курсив мой - O.T.).

147 PN, 1, 470: “...et vidit earn tradi et dimitti justitie seculari, et postquam fuit justitie seculari relicta, sine aliquo intervalle et absque alia sententia judicis laici, ipsa Johanna fuit tradita tortori” (курсив мой - О. T.).

148 PN, 1, 457: “Et illico sententia lata per episcopum, sine quocumque intervalle, fuit ducta ad ignem; necpercepit quod aliqua sententia per judicem laicum fuerit lata” (курсив мой - O.T.).

149 PN, 1, 202: “...dicit quod, sententia lata per judicem ecclesiasticum, fuit ducta ad scafaldum ballivi per clientes regios; in quo scafaldo erant ballivus et alii officiarii seculares'’’’ (курсив мой О. Г.).

Мартин Ладвеню201. Однако, по свидетельству Гийома Маншона, представитель светской власти не пожелал уделить Жанне должного внимания, приказав сопровождавшим ее солдатам: «Уводите,

152

уводите» .

Несоответствия принятой процедуре наиболее полно были изложены в показаниях Лорана Гедона, занимавшего в 1431 г. должность лейтенанта бальи, а в 1456 г. - должность адвоката в светском суде Руана. Будучи юристом, справедливость собственных суждений он подтверждал ссылкой на похожий прецедент, имевший место некоторое время спустя после процесса Жанны д’Арк: «...заявил, что он присутствовал на Старом Рынке в Руане, когда была прочитана последняя проповедь, и находился там вместе с бальи, поскольку являлся тогда лейтенантом бальи. И был зачитан приговор, по которому Жанна передавалась в руки светского суда. Сразу же после того, как был объявлен этот приговор, без промедления, она была передана бальи; затем палач, не ожидая, чтобы бальи или свидетель202, которым надлежало вынести [свой] приговор, произнесли его, схватил Жанну и отвел ее туда, где были уже приготовлены дрова [для костра] и где она была сожжена. И ему (свидетелю - О.Т.) показалось, что это было сделано с нарушением процедуры, поскольку спустя некоторое время некий преступник по имени Жорж Фольанфан был точно так же, после вынесения приговора церковным судом, передан суду светскому, затем этот Жорж был отведен на рыночную площадь, и ему был зачитан светский приговор. Таким образом он не был казнен столь же быстро»203.

151 PN, 1, 236: “...dicit quod certus est quod, postquam fuit derelicta ab Ecclesia, fuit capta per Anglicos armatos,...et absque quacumque sententia judicis secularis, quamvis ballivus Rothomagensis et Consilium curie secularis assistèrent ibidem’’’ (курсив мой - О. T.).

И все же заседание светского суда вполне могло изначально планироваться. Об этом, как мне кажется, свидетельствует первая часть списка д’Эстиве, посвященная светским преступлениям Жанны: занятиям колдовством и проституцией. Основание для подобной гипотезы дает сравнение с близким по времени и по существу дела процессом Жиля де Ре, также обвиненного в колдовстве и ереси и сожженного на костре в 1440 г. Предварительное обвинение, выдвинутое против бретонского барона, состояло из 49 статей и включало все его проступки - от вооруженного нападения на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт и многочисленных убийств малолетних детей до занятий алхимией и вызова Дьявола. Дело Жиля де Ре было рассмотрено как церковным,

155

так и светским судами и завершилось вынесением двух приговоров . Так - в идеале - должно было случиться и с Жанной д’Арк, хотя теперь мы вряд ли узнаем, почему руанские судьи пошли на нарушение процедуры. Было ли это результатом спешки и желанием поскорее избавиться от сложного и неоднозначного процесса и от странной обвиняемой - или причина крылась в другом, уже не важно. Интерес для нас в данном случае представляют не ошибки следствия, а внутренняя логика списка д’Эстиве, указывающая, что изначально планировалось провести несколько иной процесс, вернее, два процесса, светский и церковный, в полном соответствии с нормами права. Следовательно, и сам список вовсе не являлся документом, содержащим исключительно «ложь и выдумки». Напротив, обвинение было составлено по всем правилам и включало всю информацию, известную о Жанне д’Арк, все преступления, которые она могла совершить.

Если бы светский процесс все же состоялся, его основой стали бы два пункта, предусмотрительно включенные д’Эстиве в общий список -колдовство и проституция. Обвинение в колдовстве (как справедливо отмечают те же исследователи, что так настаивают на церковном характере процесса) поставило бы под сомнение законность притязаний на королевский трон дофина Карла, доверившегося обычной ведьме204. Его власть, полученную не от Бога, а из рук пособницы Дьявола,

157

невозможно было бы признать законной

Что же касается обвинения в проституции - такого незаметного и незначительного на первый взгляд - то ему, как мне кажется, была уготована особая и весьма важная роль. Об этом, в частности, свидетельствует то внимание, которое было уделено вопросу о девственности Жанны на процессе по реабилитации. Снова и снова возвращаясь к этой теме, судьи тем самым стремились свести на нет любые домыслы о якобы распутном образе жизни нашей героини205. Подробно на обвинении Жанны в проституции останавливался и Тома Базен, специально изучавший материалы ее дела: «Но она утверждала, что дала обет безбрачия и что она исполнила его. И хотя она долгое время находилась среди солдат, людей распущенных и аморальных, ее ни в чем нельзя было упрекнуть. [Скажу] больше: женщины, которые ее осматривали и проверяли, не смогли ничего найти [предосудительного] и объявили ее девственницей»206.

Вполне возможно, что обвинение в проституции изначально планировали связать с обвинением в колдовстве. Здесь д’Эстиве мог использовать известные ему материалы ведовских процессов, для которых подобная зависимость являлась само собой разумеющейся. Однако в данном случае речь шла не о реальных фактах биографии обвиняемой, поскольку девственность Жанны подтверждалась не один раз и, в том числе, уже во время процесса. Обвинение в проституции, выдвинутое против нее, следует рассматривать исключительно в символическом ключе - точно так же, как историю Юдифи. Если допустить, что в основе этого обвинения лежала легенда о другой, библейской «блуднице», которая также сняла осаду с города, но добилась своей цели самым неблаговидным, а, следовательно, незаконным путем, то оно должно было впоследствии развернуться в наиболее серьезное светское обвинение, которое можно было бы выдвинуть на тот момент против Жанны д’Арк - обвинение в ведении несправедливой войны.

Не об этом ли писал Жан д’Эстиве в пятьдесят третьей статье своего обвинения, объявляя Жанну военачальником против воли Бога? Не потому ли так настаивали на сомнительном облике французской героини ее противники, подробным образом перечисляя всех ее возможных любовников207? И не по этой ли самой причине ее сторонники, пытаясь объяснить себе и окружающим загадку столь неожиданно постигших Жанну неудач, списывали их на потерю ею девственности208? Однако это - уже совсем другая история...

ÿc ÿc

Завершая рассказ о процессе Жанны д’Арк, необходимо -справедливости ради - заметить, что среди героев Столетней войны она была не единственной, против кого выдвигалось обвинение в колдовстве. От него пострадали и некоторые из самых ближайших ее соратников.

Так, «прекрасный герцог» Жан д’Алансон обвинялся в колдовстве дважды: в 1458 и 1474 гг. Во второй раз суд даже приговорил его к

смертной казни. Однако, герцогу повезло - он умер через два года в

162

заточении .

Трагичней сложилась судьба другого компаньона Жанны - бретонского барона и маршала Франции Жиля де Ре. Ему инкриминировались занятия колдовством и алхимией, а также многочисленные убийства детей. Признанный виновным, Жиль де Ре был казнен 29 октября 1440 г. К особенностям его процесса мы теперь и обратимся.

160 Проституткой Жанну считали не только англичане, но и некоторые французы. Так, Жирар дю Айан (Girard du Haillan) замечал в своем сочинении “De l’estat et mercy des affaires de France”, опубликованном в 1570 г. и считающемся первой национальной историей на французском языке: «Некоторые говорили, что эта Жанна была любовницей (maîtresse) Жана, Бастарда Орлеанского, другие считали ее любовницей Бодрикура, а третьи - Потона [де Сантрая]». Цитируется по: Marot P. De la réhabilitation à la glorification de Jeanne d’Arc.

e

Essai sur l’historiographie et la culte de l’héroine en France pendant cinq siècles // Mémorial du V centenaire de la réhabilitation de Jeanne d’Arc, 1456-1956. P., 1958. P. 85-164, здесь P. 94.

162 Подробнее об этом см.: Vale M.G.A. Charles VII. L., 1974. P. 155-162, 204-209; Warner M. Joan of Arc: A Gender Myth. P. 105. Любопытно, что Р.Перну и М.В.Клэн, повествуя об этих двух процессах, не упоминают сути обвинения (Перну Р., Клэн М.-В. Жанна д’Арк. М., 1992.

С. 298-299).

Г лава 7

Сказка о Синей Бороде

Хотя волосы у Жиля де Ре были светлые, борода была черной, непохожей ни на какую другую. При определенном освещении она приобретала синеватый оттенок, что и привело к тому, что сир де Ре получил прозвище Синяя Борода ....

Поль Лакруа. Странные преступления

«Жил-был человек, у которого были красивые дома и в городе и в деревне, посуда, золотая и серебряная, мебель вся в вышивках и кареты сверху донизу позолоченные. Но, к несчастью, у этого человека была синяя борода, и она делала его таким гадким и таким страшным, что не было ни одной женщины или девушки, которая не убежала бы, увидев его.

У одной из его соседок, почтенной дамы, были две дочки, писаные красавицы. Он попросил у этой дамы одну из них себе в жены и предоставил ей самой решить, которую выдать за него. Но они, ни та, ни другая не хотели за него идти .... так как ни одна не могла решиться взять себе в мужья человека с синей бородой. Кроме того, они боялись еще и потому, что этот человек уже не раз женился, но никто не знал, куда девались его жены».

Все мы хорошо знаем продолжение этой сказочной истории, записанной Шарлем Перро. Синяя Борода пригласил даму к себе в гости, и в конце концов ее младшая дочь решила, что борода его «вовсе уж не такая синяя... и что он замечательно вежливый человек». Была сыграна свадьба, а через месяц молодая жена оказалась в замке одна со связкой ключей и запретом входить в комнату «в конце большой галереи нижних покоев». Именно там она, не в силах побороть свое любопытство, и обнаружила всех прежних жен Синей Бороды - «трупы нескольких женщин, висевшие на стенах». Запрет оказался нарушен, и от смерти

несчастную спасло лишь вмешательство братьев, приехавших ее навестить: «Синяя Борода узнал братьев своей жены... и тотчас же бросился бежать, чтобы спастись, но оба брата бросились за ним... Они пронзили его своими шпагами насквозь, и он пал бездыханным».1 (Ил. 1) По классификации Аарне-Томсона эта сказка относится к типу Т312 или Т312А и является волшебной. И хотя Перро записал ее в XVII в. во Франции, отдельные ее мотивы и сходные с ней сюжеты обнаруживаются в более ранних произведениях, происходящих из весьма отдаленных регионов.

1 Перро Ш. Сказки. СПб., 2000. С. 63-73.

2 Aarne A. The Types of the Folklore. Helsinki, 1928; Thompson S. Motif-Index of Folk Literature. Helsinki, 1932-1936. 6 vols.; Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986. С. 54.

Как мы знаем, у последней жены Синей Бороды нет имени, но ее старшую сестру зовут Анна. Персонаж сестры-помощницы хорошо известен как литературе, так и фольклору. В IV книге «Энеиды» главной помощницей царицы Дидоны оказывается ее старшая сестра — и притом по имени Анна.3 Без помощи сестры, на этот раз младшей, не обходится в «Тысячи и одной ночи» и Шахразада. Каждый раз, когда ночь приближается к концу и смерть угрожает Шахразаде, ей на помощь приходит Дуньязада.4

Персонаж конфидентки известен и европейской средневековой литературе, в частности, рыцарскому роману. Такова, к примеру, Анна -сестра Дидоны из «Энея» (французского романа XI в., переложения «Энеиды» Вергилия). Такова Люнета - наперсница Лодины из романа Кретьена де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом». Такова, наконец, Дариолетт, подружка Элизены из «Амадиса Галльского», испанского романа XIV в.5

Сходный со сказкой о Синей Бороде сюжет мы находим в «Тысяче и одной ночи». Это история принцессы Нузхан-аз-Заман, поддавшейся уговорам незнакомого бедуина. Видя, что она одинока, он предлагает ей ехать с ним: «Мне досталось шесть дочерей, и пять из них умерли, а одна жива. ...А если у тебя никого нет, я сделаю тебя как бы одной из них, и ты станешь подобна моим детям». «И бедуин непрестанно успокаивал ее сердце и говорил с ней мягкими речами, пока она не почувствовала склонности к нему...А этот бедуин был сын разврата, пересекающий дороги и предающий друзей, разбойник, коварный и хитрый...». Оказавшись в его власти, Нузхан-аз-Заман страдает от побоев и унижений и готовится к смерти, когда ее спасает заезжий купец и выкупает ее у бедуина209. Более сложное построение - при идентичном сюжете - у сказки «Чудо-птица» (Fitchers Vogel), записанной братьями Гримм. Здесь действует некий колдун, живущий в темном лесу. Он ходит по домам и хватает девушек, которых после этого никто никогда не видит. Так он приходит к дому «одного человека, у которого было три красивых дочери». Все

3 Публий Вергилий Марон. Собр. соч. СПб., 1994. С.17: «Верной подруге своей, сестре, больная царица / Так говорит: «О Анна, меня сновиденья пугают!»

4 Тысяча и одна ночь (Избранные сказки). М., 1975. С. 31: «Когда же настала вторая ночь, Дуньязада сказала своей сестре Шахразаде: "О сестрица, докончи свой рассказ...". И Шахразада ответила: "С любовью и удовольствием, если мне позволит царь!"».

5 Михайлов А.Д. Французский рыцарский роман. М., 1976. С. 58,130, 168; Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. С. 335.

они по очереди попадают к колдуну. Первых двух губит любопытство: они заглядывают в запретную комнату, колдун узнает об этом и убивает их. Третья девушка оказывается удачливее. Она приходит в запретную комнату, видит убитых сестер, оживляет их, ухитряется скрыть от колдуна свой поступок и становится его невестой. Она посылает его к своим родителям с корзиной золота, в которой спрятаны ее сестры. Как только девушки добираются до дому, они зовут на помощь. Третья сестра, обвалявшись в перьях и превратившись в чудо-птицу, неузнанной встречает колдуна и его гостей. «Но только вошел он вместе со своими гостями в дом, а тут вскоре явились братья и родные невесты, посланные ей на подмогу. Они заперли все двери дома, чтобы никто не мог оттуда убежать, и подожгли его со всех сторон, - и сгорел колдун

у

вместе со всем своим сбродом в огне» .

Несмотря на некоторые различия в деталях, разное время и место бытования, все эти истории похожи друг на друга. Общим для них всех

является мотив посвящения (инициации), тесно связанный с

8

представлениями о смерти .

Но есть у «Синей Бороды» Шарля Перро одна особенность, которая не только отличает эту сказку от прочих, записанных им, но и, возможно, делает ее поистине уникальной. У ее главного персонажа, как считают многие исследователи, имеется исторический прототип. Называют и его имя - Жиль де Лаваль, барон де Ре, крупнейший землевладелец Бретани, вассал короля Карла VII и маршал Франции, сожженный на костре по обвинению в колдовстве и многочисленных убийствах малолетних детей.210 Споры об этом человеке, о его преступлениях и возможной связи между ними и появлением сказки о Синей Бороде не утихают и по сей день.

Познакомимся с ним поближе.

7 Братья Гримм. Сказки. Минск, 1983. С. 135-138. Сказка известна также в Центральной Африке, Америке, Палестине, Гренландии и т.д. См.: Перро Ш. Сказки. С. 350, а также: Der Blaubart 312 //http://www.maerchenlexikon.de/at-lexikon/at312.htm и Bluebeard. Folktales of Aarne- Thompson types 312 and 312A about women whose brothers rescue them from their ruthless husbands or abductors / Translated and/or edited by D.L.Ashliman // http://www.pitt.edu/~dash/tvpe0312.html.

8 Пропп В.Я. Исторические корни. C. 53: «Сказка сохранила не только следы представлений

о смерти, но и следы некогда широко распространенного обряда, тесно связанного с этими представлениями, а именно обряда посвящения юношества при наступлении половой зрелости (initiation, rites de passage, Pubertatsweihe, Reifezeremonien)».

Жиль де Ре родился в 1404 г. в Бретани в семье Ги II де Лаваля и Марии де Краон. По отцу Жиль являлся дальним родственником прославленного коннетабля Франции Бертрана Дюгеклена - его правнучатым племянником211.

По достижении совершеннолетия Жиль как старший сын в семье

должен был унаследовать огромное состояние - его земли не уступали в

размере владениям самого герцога Бретонского и даже превосходили

их212. Семья Лавалей контролировала также почти половину

производства и экспорта соли - одного из главных достояний экономики

Бретани. По подсчетам современных историков, годовой доход Жиля де

12

Ре был раз в 10 выше, чем у герцога Бретонского .

После смерти в 1415 г. родителей Жиля его опекуном стал Жан де Краон, дед по материнской линии, который практически сразу принялся искать для внука достойную (в первую очередь, с материальной точки зрения) брачную партию. В 1420 г. после ряда неудач (малолетние невесты не отличались крепким здоровьем и умирали одна за другой) его выбор остановился на Катрин де Туар, чьи владения граничили с землями Лавалей и Краонов. Единственное препятствие заключалось в слишком близком родстве будущих супругов: Катрин была кузиной Жиля и по церковным законам не могла стать его женой. Это, однако, не остановило Жана де Краона: вместе с внуком он совершил похищение девушки и сыграл свадьбу. Получив позднее прощение от папы римского и официальное разрешение на брак, он отпраздновал свадьбу внука еще раз.

К тому же, 1420 г. можно отнести и первое появление Жиля на политической сцене. Он принял участие в очередном этапе борьбы за

10 Дед Жиля де Ре — Ги I де Лаваль — был женат на племяннице Дюгеклена, Тифании де Юссон (Tiphane de Husson).

11 Здесь, возможно, кроется причина последующей так называемой расточительности Жиля

— он то и дело продавал замки герцогу Бретонскому. Как предполагает французский историк Ж.Керхерве, дело было не в расточительности Жиля, а в политическом нажиме со стороны герцога — тот всеми средствами стремился к увеличению своих владений (Kerherve J. L'Etat breton aux XlVe et XVe siecles. Les ducs, l'argent et les hommes. P., 1987. P. 59-60, 69-70, 154-155, 884,902). См. также: Heers J. Gilles de Rais. P., 1994.

владение герцогством Бретонским, ведшейся с переменным

13

успехоммежду семействами де Монфор и де Пентьевр . Однако на этот раз в дело оказался замешан французский дофин Карл. После того, как в январе 1420 г. по договору в Труа он был объявлен бастардом и лишен права наследства, Карл начал искать поддержки у Жана V де Монфора, герцога Бретонского. Но тот принял сторону Изабеллы Баварской и англичан. Дофин в ответ дал понять лагерю Пентьевров, что отныне его симпатии - на их стороне.

Оливье де Пентьевр прибыл в Нант и пригласил Жана V к себе на праздник. Однако вместо парадного зала герцог угодил в заключение, в «каменный мешок». 20 февраля 1420 г. его супруга собрала в Нанте Генеральные штаты, где призвала вассалов герцога прийти к нему на помощь. Именно в этой освободительной операции, состоявшейся 15 июля того же года, участвовали Жан де Краон и Жиль де Ре (прежде поддерживавшие - замечу в скобках - семейство де Пентьевр).

В 1425 г. дофин Карл и герцог Бретонский заключили наконец союз против англичан: старшая дочь Жана V, Изабелла, вышла замуж за Людовика III Анжуйского, сына Иоланды Арагонской (заботливой тещи Карла). Начались первые совместные военные операции, однако в 1427 г. Жан V вновь перешел на сторону англичан.

Это событие поменяло расстановку политических сил и при дворе дофина: вместо Артура де Ришмона, брата герцога Бретонского, коннетаблем Франции стал Жорж де Ла Тремуй, родственник и покровитель Жиля де Ре. Именно с его назначением началась недолгая -но в высшей степени насыщенная событиями - придворная карьера нашего героя: приезд в Шинон, встреча с Жанной д'Арк, участие в снятии осады с Орлеана, в битве при Патэ, в коронации Карла VII в Реймсе. Там 17 июля 1429 г. 25-летний Жиль де Ре стал маршалом Франции и получил право добавить в свой герб знаки, свидетельствовавшие об особой королевской милости: «...многочисленные цветы лилий (des fleurs de lys sans nombre) на лазурном поле (sur champ d'azur)»213. В письме, датированном сентябрем 1429 г., Карл VII пояснил причины таких почестей: «...учитывая высокие и достойные заслуги... большие трудности и опасности, как, например, взятие Луда, и прочие достойные

13 О предыдущем этапе этой борьбы, в которой принимал непосредственное участие Бертран Дюгеклен, см.: Тогоева О.И. Несостоявшийся поединок.

деяния, снятие осады с Орлеана, которую вели англичане, а также битву при Патэ, где наши враги были разбиты, и другие военные походы, в Реймс на нашу коронацию и за Сену для освобождения наших земель...»15.

И, тем не менее, после Реймса Жиль де Ре постепенно сходит с политической сцены. Он не сопровождал Жанну в ее неудачном походе на Париж и в конце 1429 г. вернулся в Бретань, где вскоре родился его единственный ребенок - дочь Мария. В декабре 1430 г. Жиль еще участвовал в сражении при Лувье, а в 1432 г. - в битве под Ланьи. Но 15 ноября 1432 г. умер Жан де Краон, и Жиль вступил во владение наследством. Он удалился в свои земли - и с этого момента началась другая жизнь нашего героя - жизнь, о которой нам мало что известно16. Высказывалось предположение, что Жиль появлялся на публике еще в 1435 и 1439 гг. Возможно, он приезжал в Орлеан на празднование дня освобождения города (8 мая 1429 г.) и два раза финансировал постановку «Мистерии об осаде Орлеана», в которой был изображен как одно из

- 17

действующих лиц .

В остальном его «частную» жизнь окружала тайна - вплоть до 19 сентября 1440 г., когда Жиль де Л аваль, барон де Ре, правнучатый племянник Дюгеклена и маршал Франции, предстал перед церковным и светским судом Нанта по обвинению в многочисленных преступлениях: ереси, колдовстве, содомии, убийствах малолетних детей и т.д. Полностью признавший свою вину, Жиль был сожжен на костре 26 октября 1440 г. Ему было 36 лет.

Историки до сих пор спорят о том, что это был за судебный процесс: один из предвестников начинающейся во Франции «охоты на ведьм» -или же политическое дело, в котором интересы французского короля и герцога Бретонского оказались сильнее могущества их вассала. Некоторые предполагают также, что процесс Жиля де Ре был каким-то образом связан с процессом Жанны д'Арк18.

15 Bataille G. Op.cit. P. 92-93.

16 Вполне правдоподобной причиной ухода Жиля де Ре из политики могла быть отставка Ла Тремуя и возвращение ко двору Карла VII Артура де Ришмона (Heers J. Op. cit. P. 69ff; Herubel M. Gilles de Rais, ou la fin d'un monde. P., 1993. P. 108-109). Однако подлинные мотивы, побудившие нашего героя отказаться от публичной и придворной жизни, нам неизвестны.

17 Bataille G. Op.cit. P. 58-66 ; HerubelM. Op. cit. P. 135-138.

18 Heers J. Op. cit; BoudetJ.-P. Op. cit. Идея о близости и даже взаимосвязанности процессов над Жанной д'Арк и Жилем де Ре высказывается в основном в псевдоисторической литературе. См., например: Bordonove G. Gilles de Rais. P., 196-. P. 98-102; Tournier M. Gilles et Jeanne. P., 1983 (рус. пер.: Турнье М. Жиль и Жанна // Иностранная литература. 1993. № 10. С. 122-160).

Я не собираюсь подробно останавливаться на политических тонкостях этого дела. Скажу лишь, что именно в связи с судебным процессом и выявленными в его ходе преступлениями (подлинными или вымышленными) Жиль де Ре остался в памяти потомков едва ли не самым ужасным персонажем французской истории (по крайней мере, ее средневекового периода)19.

Не была ли (как считают многие) сказка, записанная Шарлем Перро, самым известным из дошедших до нас откликов на процесс Жиля де Ре? Являлся ли Жиль де Ре действительно прототипом Синей Бороды? И если нет - то почему этих героев продолжают до сих пор отождествлять друг с другом?

Попробуем ответить на эти вопросы и понять, каким образом жизнь вполне конкретного исторического персонажа могла превратиться в знакомый нам с детства сказочный сюжет.

ÿc ÿc

Сборник Шарля Перро «Истории, или Сказки былых времен (Сказки

моей матушки Гусыни) с моральными поучениями», где впервые была

20

опубликована сказка о Синей Бороде, вышел в 1697 г. В то же самое время к печати готовилось многотомное сочинение отца Г и Лобино,

19 Об этом свидетельствуют даже названия книг, посвященных Жилю де Ре: Dubu М. Gilles de Rais, magicien et sodomiste. P., 1945 ; Villeneuve R. Gilles de Rais, une grande figure diabolique. P., 1955 (reed. 1973) ; ChabannesJ. Le galant ecorcheur. P., 1967 ; ReliquetPh. Gilles de Rais, maréchal, monstre, martyre. P., 1982 ; Prouteau G. Gilles de Rais, ou la gueule du loup. P., 1992. Жиль де Ре не раз становился объектом медицинских исследований (что, впрочем, случалось и с Жанной д'Арк), по нему даже защищали диссертации: Bernelle F.-H. La psychose de Gilles de Rais, sire de Laval, maréchal de France, 1404-1440. P., 1910; Gabory E. La psychologie de Gilles de Rais. Fontenay-le-Comte, 1925 ; Soueix R. Gilles de Rais devant les medecins. Bordeaux, 1933; Strezova Mila. Gilles de Rais, etude medico-legale et psychiatrique. Strasbourg, 1934. Пользуется он популярностью и среди поэтов и писателей: Huidobro V. Gilles de Rais, piece en 4 actes et un epilogue. P., 1932 (пьеса для театра); Lucie-Smith Ed. The Dark pageant: a novel about Gilles de Rais. L., 1977 (роман) ; Mertens P. La passion de Gilles. Actes Sud-Hubert Nysan, 1982 (опера) ; Chartoire M. Gilles de Rais: le mal aime: poemes. Charlieu, 1995 (стихи); Planchon R. Gilles de Rais: miracle en 15 tableaux. Villeurbanne, 1998 (пьеса-миракль). Добавлю, что в 1992-1993 гг. в Нанте издавался специальный журнал "Cahiers Gilles de Rais". Его выпуск был приурочен к открытию нового сезона в Theatre La Chamaille, где в 1993 г. поставил свою пьесу «Рана и нож» ("La Plaie et le couteau"), посвященную Жилю де Ре, местный автор Энцо Корманн (Enzo Cormann). Четыре номера журнала должны были подготовить публику к восприятию спектакля.

Из него французы, не знакомые со средневековыми хрониками, смогли узнать относительно полную версию жизни Жиля де Ре и историю его

21

преступлений. Основываясь на известных ему бретонских хрониках и свидетельствах современников, Лобино предлагал своим читателям «классическое» изложение событий: Расточительный барон пытался заново разбогатеть, занявшись алхимией и поиском кладов. Кроме того, ради собственной похоти он насиловал маленьких мальчиков и убивал их, чтобы скрыть следы преступления214. Виновность Жиля де Рене не ставилась под целиком посвященное истории Бретани.

23

сомнение ни Лобино , ни автором следующего крупного сочинения, посвященного истории Бретани24. Впрочем, в этих изданиях вопрос о близости двух персонажей -Жиля де Ре и Синей Бороды - естественно, не поднимался. С их отождествлением пришлось подождать до начала XIX в., когда уже никто не сомневался в

25

его истинности . Напротив, многие авторы считали, что жизнь Жиля де Ре - единственный (и единственно возможный) источник сказки о Синей

21 Lobineau G.A., dom. Histoire de Bretagne. P., 1707. T. 1. История семьи Лавалей изложена здесь очень подробно. Отдельная главка (Supplice du Mareschal de Rais) посвящена процессу Жиля де Ре (Ibidem Р. 614-617).

22 Вряд ли Лобино пользовался неопубликованными в то время материалами дела, хотя его детали он излагает достаточно точно. Скорее всего источником его сведений стала изданная в начале XVI в. хроника Алена Бушара, который (как подтверждают современные исследования) действительно изучал материалы процесса (Bouchart A. Grandes Chroniques de Bretaigne / Texte établi par M.-L. Auger et G. Jeanneau, sous la dir. de B.Guenee. P., 1986. T. 12; 1998. T. 3).

23 Лобино даже давал собственное объяснение преступной страсти Жиля к мальчикам: он считал, что она возникла у сира де Ре потому, что тот «не имел привычки общаться с женщинами» (Lobineau G.A., dom. Op. cit. P. 616).

24 Morice H., dom. Mémoires pour servir de preuves a l'histoire ecclesiastique et civile de Bretagne. P., 1744. Замечу, что это издание до сих пор остается одним из самых полных собраний документов по истории Бретани. Здесь, в частности, были впервые опубликованы знаменитые "Mémoires des héritiers de Gilles de Rais pour prouver sa prodigalité" (Ibidem. Col. 1336-1342) - «Памятная записка наследников Жиля де Ре», в которой доказывалось, что Жиль был сумасшедшим, и, следовательно, его нельзя было казнить и конфисковывать его имущество. Собственно, ради возвращения в семью наследства Жиля «Записка» и была составлена.

Бороде215. Уверенность была столь велика, что некоторые исследователи без тени сомнения заявляли, что «Синяя Борода» - это прозвище самого Жиля де Ре, а сказочный персонаж получил его позже, так сказать по наследству216.

Главный аргумент в пользу полной идентичности Жиля де Ре и Синей Бороды состоял всегда в том, что сказка, записанная Ш.Перро, бытовала исключительно в Бретани, а потому и прототип ее героя следует искать среди персонажей бретонской истории. Важную роль играло и то обстоятельство, что жители Шантосе, Машкуля, Тиффожа и прочих мест, некогда являвшихся владениями барона де Ре, еще в конце XIX в. были совершенно уверены, что именно в них и проживал Синяя Борода, хотя все эти замки располагались на приличном расстоянии друг от друга. Так, в Тиффоже путешественникам показывали не только ту комнату, где Жиль душил детей, но и другую - где он вешал своих жен.

Известностью пользовалась также местная церковь Св.Николя, где

28

якобы эти последние были захоронены .

Отступление первое

Любопытные истории, рассказанные старожилами, приводит в своем монументальном исследовании аббат Боссар. В первой из них говорится о некоем старике, который встречает на прекрасном цветущем лугу несколько прелестных девушек. Они не поют и не танцуют, а только горько плачут. «Что с вами случилось?» - спрашивает старик. «Мы оплакиваем нашу подругу, Гвеннолу (Gwennola), самую красивую из нас. Ужасный Синяя Борода убил ее, как он убил всех своих жен. Синяя Борода - это барон де Ре». «Ничего, - говорит старик. - Я - мессир Жан де Малеструа, епископ Нантский (именно этот человек возбудил судебный процесс против Жиля де Ре. -

26 Любопытно, что в названиях книг, посвященных Жилю де Ре и изданных в Х1Х-середине XX вв., часто присутствует выражение «(по прозвищу) Синяя Борода». См., например: Petite Histoire a cinq centimes: La veritable histoire du Barbe-Bleue nantais ou de maréchal de Rais. Nantes, 1841 ; Lemire C. Un maréchal et un connetable de France, le Barbe Bleue de la legende et de l'histoire. P., 1885 ; Roche-Sevre J. de. Les derniers jours de Barbe-Bleue (Gilles de Rais). Nantes, 1888 ; Cabanes, dr. Le légendaire Barbe-Bleue. P., 1902; Gabory E. La vie et la mort de Gilles de Rais (dit a tort Barbe-Bleue). P., 1926; Rousseaux, abbe. Tiffauges, vieux chateau de Gilles de Rais (dit Barbe- Bleue). P., 1939 ; Brunois A. Les echecs de Gilles de Rais, dit "Barbe-Bleue" (discours du 8 sept. 1945 - Ouverture de la conference des avocats). P., 1946 ; Albert J. Le secret de Barbe-Bleue-Gilles de Rais. P., 1950.

27 См., например, эпиграф к данной статье (Lacroix P. Crimes etranges, le Maréchal de Rais. Bruxelles; Leipzig, 1855). Даже в русском издании сказок Ш.Перро можно прочесть: "В Синей Бороде Перро видели иногда историческое лицо, а именно бретонского дворянина Жиля де Лаваль, маршала Рецкого, носившего прозвище Синяя Борода ... Возможно, что имя Синей Бороды вошло в сказки действительно в связи с этим историческим лицом..." (Перро Ш. Сказки. С. 350).

0.Т.), и я поклялся защищать моих прихожан». «Но Жиль де Лаваль не верит в Бога!» - восклицают девушки. «Тем хуже для него!» - отвечает старик и исчезает. История заканчивается словами: «Снова девушки поют песни и танцуют на лугу. Нет больше Жиля де Лаваля! Синяя Борода умер!».

Второй рассказ посвящен появлению синей бороды у Жиля де Ре. Мимо замка Жиля де Ре едут граф Одон де Тремеак (Odon de Tremeac) и его невеста - Бланш де Лерминьер (Blanche de L'Herminiere). Жиль (обладающий, как сказано, бородой прекрасного рыжего цвета) приглашает их к себе на обед. Но когда гости собираются уезжать, Жиль приказывает бросить графа в «каменный мешок» и предлагает Бланш стать его женой. Бланш отказывается - Жиль настаивает. Он ведет ее в церковь, где обещает ей свою душу и тело в обмен на согласие. Бланш соглашается и в тот же миг превращается в Дьявола синего цвета. Дьявол смеется и говорит Жилю: «Теперь ты в моей власти». Он делает знак, и борода Жиля де Ре становится синей. «Теперь ты не будешь Жилем де Лаваль, - кричит Дьявол. - Тебя будут звать Синяя Борода». Рассказ заканчивается тем, что с тех пор Жиля все знали только под

29

именем Человека с Синей Бородой .

Эти истории давали некоторым авторам повод отказывать сказке в родстве даже с бретонскими легендами30 (в которых, как мы увидим дальше, есть прелюбопытные и весьма подходящие на роль Синей Бороды персонажи).

Первые сомнения в наличии столь тесной связи между реальным историческим лицом и сказочным персонажем появились в конце XIX-начале XX в. Были изучены и сопоставлены друг с другом иные варианты сказочного сюжета (в частности немецкий, записанный братьями Гримм) и сделан вывод о том, что он получил некогда распространение по всей Европе и никак не был связан с личностью Жиля де Ре. Отмечалось также, что бретонский вариант сказки

31

существовал задолго до XV в.

29 Bossard E., abbe. Op.cit. P. 309-310, 311-312.

30 Ibidem. 305-306. В современной литературе аргумент о бретонском происхождении сказки и, следовательно, бретонском ее прототипе по-прежнему остается основным: Cazacu М. De Gilles de Rais a Barbe-Bleue // Cahiers Gilles de Rais. 1992. № 1. P. 33-40. Автор, в частности, пишет, что даже в Бретани сказки типа Т312А, ТЗ 12В бытовали не везде, но только в тех местах, которые близки или соседствуют с бывшими владениями Жиля де Ре — а особенно там, где были зарегистрированы пропажи детей (Ibidem. Р. 37). О бретонском происхождении «Синей Бороды» см. также: Delarue P. Le conte populaire français. P., 1957. T.

1. P. 191-196.

В то же самое время раздались первые голоса и в защиту Жиля де Ре: материалы дела (первое, неполное, издание которых как раз появилось в

32

то время ) позволяли предположить, что Жиль был совершенно невиновен, а процесс против него — сфабрикован217. Отсутствие же состава преступления автоматически лишало Жиля де Ре права претендовать на роль Синей Бороды.

Новый всплеск интереса к личности Жиля де Ре (и к его возможной связи с Синей Бородой) относится к 70-м годам XX в., когда Жорж Батай осуществил полное издание материалов процесса, остающееся на сегодняшний день лучшим. Сам Батай высказывался против идентификации своего героя со сказочным персонажем. Он считал, что отождествление произошло по чистой случайности, поскольку ничто в жизни реального Жиля де Ре не напоминало известный нам с детства сюжет: «Нет ничего общего между Синей Бородой и Жилем де Ре... Ничто в жизни Жиля не соответствует запретной комнате, ключу с пятном крови, нет ничего похожего на сестру Анну в башне»218. Единственная связь, которую усматривал Батай, - это главный персонаж истории, человек страшный — такой же страшный, как и герой сказки219.

Только поэтому, считал он, в Синей Бороде видели Жиля де Ре, который никогда не был в действительности его прототипом.

Впрочем, ответить на этот вопрос мне представляется возможным лишь после знакомства с материалами процесса над Жилем де Ре.

ÿc ÿc

Непосредственным поводом для возбуждения дела против Жиля де Ре стало вовсе не колдовство и не систематические похищения детей. 15

32 Латинский текст церковного процесса был впервые опубликован в приложении к работе аббата Боссара (Bossard E., abbe. Op. cit.). Текст гражданского процесса был найден в начале XX в., однако и во втором издании материалов дела он не был опубликован: Hernandez L. Procès inquisitorial de Gilles de Rais. P., 1921. Эрнандес также был сторонником идеи о невиновности Жиля и даже приводил примеры более правдоподобных причин исчезновения детей (Ibidem. Р. 56-57).

мая 1440 г. Жиль совершил вооруженное нападение на замок Сен-Этьен-де-Мер-Морт (St.-Etienne-de-Mer-Morte) - владение, до недавних пор принадлежавшее ему самому, но проданное им Жеффруа Ле Феррону, казначею герцога Бретонского. Сам Жиль объяснял впоследствии это нападение тем, что не получил причитающихся ему от продажи денег. Жан V решил наказать своего барона, наложив на него штраф в 50 тыс. золотых экю, который тот, видимо, и не думал платить, укрывшись в замке Тиффож, находившемся в королевской юрисдикции.

Очевидно, в то же самое время Жан де Малеструа, епископ Нантский, получил первые сведения о якобы пропадающих в округе детях. Интересно, что в письмах епископа, помеченных 29 июля 1440 г., эти исчезновения уже связаны исключительно с именем Жиля де Ре: «...дошли до нас сначала многочисленные слухи, а затем жалобы и заявления достойных и скромных лиц... Мы изучили их, и из этих показаний нам стало известно, среди прочего, что знатный человек, мессир Жиль де Ре, шевалье, сеньор этих мест и барон, наш подданный, вместе с несколькими сообщниками, задушил и убил ужасным образом многих невинных маленьких мальчиков, что он предавался с ними греху сладострастия и содомии, часто вызывал демонов, приносил им жертвы и заключал с ними договоры и совершал другие ужасные преступления» (GR, 189-190)35а.

Обратим особое внимание на формулировку этого сугубо предварительного обвинения. Будучи по сути своей всего лишь пересказом слухов, непроверенных и недоказанных, оно, как мы увидим дальше, практически идентично окончательному приговору по делу Жиля де Ре.

Учитывая сложный состав обвинения (колдовство, похищения и убийства, вооруженное нападение), дело изначально рассматривалось как церковным, так и светским судом35® . Одновременно шел допрос «сообщников» Жиля: его слуг Анрие и Пуату, итальянца Франсуа Прелатти, выписанного для проведения алхимических опытов, священника Эсташа Бланше.

28 сентября 1440 г. были заслушаны свидетельские показания: «...названные персоны...заявили со слезами и болью о пропаже их

35а Материалы дела приводятся по изданию: Bataille G. Op.cit. P., 1972 (далее - GR, страница). Новое издание готовит в настоящее время французский историк Жак Шиффоло (Jacques Chiffoleau).

35в Церковный суд возглавляли уже известный нам Жан де Малеструа, епископ Нантский, и брат Жан Блуэн, инквизитор Франции. Светский суд возглавлял Пьер Лопиталь, сенешал Ренна. Суд проходил в Нанте, куда Жиля доставил Артур де Ришмон, брат герцога Бретонского и коннетабль Франции (последнее обстоятельство, собственно, и позволило ему арестовать сира де Ре в землях, подпадающих под королевскую юрисдикцию).

сыновей, племянников и прочих (мальчиков. - О.Т.), предательски похищенных, а затем бесчеловечно убитых Жилем де Ре и его сообщниками...они насиловали их жестоко и противоестественно и совершали с ними грех содомии... они много раз вызывали злых духов, которым приносили клятву верности... что они совершали другие ужасные и неописуемые преступления, касающиеся церковной юрисдикции» (GR, 195). (Замечу в скобках, что в этом первом варианте обвинения относились не только к Жилю, но и к его сообщникам -ситуация, которая не замедлит измениться к концу следствия.)

Жиль де Ре, представ перед судом 8 октября, решительно опроверг эти обвинения (GR, 200). На следующем заседании, 13 октября, он обозвал своих судей «разбойниками и богохульниками» и заявил, что «предпочел бы скорее быть повешенным, чем отвечать таким церковникам и судьям, и что он считает недостойным для себя стоять перед ними» (GR, 203).

И все же всего через два дня, 15 октября, Жиль согласился давать показания (вернее, согласился выслушать составленное заранее обвинение из 49 статей и подтвердить или опровергнуть каждый из пунктов)36. С одной стороны, как считают некоторые историки, это могло быть связано с тем, что в ответ на оскорбления Жиля судьи отлучили его от церкви. С другой стороны, Жиль уже целый месяц находился в тюрьме, и хотя условия, видимо, у него были лучше, чем у закоренелых преступников (в материалах дела упоминается комната в

37

башне, где содержался де Ре), это тоже не могло на нем не сказаться . Так или иначе, он «униженно, со слезами на глазах просил... представителей церкви, о которых он так плохо и нескромно говорил, простить ему его оскорбления» (GR, 223).

Однако из всего списка предъявленных ему обвинений Жиль признался лишь в чтении одной книги по алхимии (которую дал ему некий шевалье из Анжу, ныне обвиняемый в ереси), в разговорах об алхимии и постановке соответствующих опытов в своих домах в Анжере и Тиффоже. Все остальное, а особенно вызов демонов и заключение договора с Дьяволом, Жиль отрицал (GR, 224-225). И, чтобы доказать свою невиновность, он предложил судьям прибегнуть к ордалии -испытанию каленым железом (GR, 225).

36 Эта система использовалась в любом уголовном процессе. Примером такого обвинения может служить список Жана д'Эстиве, состоявший из 70 статей, предъявленных Жанне д'Арк.

В этом предложении не было ничего удивительного. Как и любой другой человек знатного происхождения, Жиль имел право требовать, чтобы истинность его слов была доказана Божьим судом. Другое дело, что его представления о суде земном были для середины XV в. несколько

38

устаревшими . Предложение Жиля не было услышано, зато судьи в ответ приняли решение о применении пыток39. 21 октября Жиль был приведен в пыточную камеру, где внезапно стал «униженно просить» перенести пытку на следующий день, чтобы в промежутке «признаться в выдвинутых против него обвинениях так, чтобы судьи остались довольны и не понадобилось бы его пытать» (GR, 236).

Посовещавшись, судьи решили, что «из милости к обвиняемому они перенесут пытку на вторую половину дня, и если случайно Жиль признается... они перенесут ее на следующий день» (GR, 236-237).

Страх перед пытками заставил Жиля заговорить: он признался, вернее согласился со всеми статьями обвинения, которые были ему зачитаны220. На следующий день, 22 октября, он вновь повторил свои показания - на этот раз, в соответствии с судебной процедурой, «свободно», «без угрозы пыток», «со слезами на глазах и с большим раскаянием» (GR, 241). (Ил. 2)

25 октября 1440 г. следствие по делу Жиля де Ре было закончено. Церковный суд приговорил его к отлучению. Светский суд, учитывая убийства «не просто 10, 20, но 30, 40, 50, 60, 100, 200 и более» детей, а также вооруженное нападение на замок Сен-Этьен, приговаривал Жиля к смертной казни и конфискации имущества (GR, 296-297). Его слугам, Анрие и Пуату, был также вынесен смертный приговор. Казнь состоялась на следующий день.

ÿc ÿc

Обратим внимание на одно важное обстоятельство. В обвинениях, выдвинутых против Жиля де Ре, только одна часть могла быть действительно доказана - с помощью свидетельских показаний и вещественных улик. Алхимия, колдовство, чтение запрещенных книг,

38 Об отношении к судебному поединку в суде и в среде французской знати см.: Тогоева О.И. Несостоявшийся поединок.

39 Пытка была назначена с полным соблюдением правил, так как Жиль три раза отказался признать себя виновным. О правилах применения пыток в средневековом суде см.: Тогоева О.И. Правила «справедливой» пытки.

вызовы демонов, общение с еретиками и колдунами, попытки заключить договор с Дьяволом - все эти атрибуты любого ведовского процесса никем и ничем не могли быть подтверждены. Но для церковного суда и суда инквизиции доказательства в этом случае не требовались: подозреваемый изначально считался виновным. Именно поэтому так мало изменялись статьи обвинения на протяжении всего процесса41.

Другое дело - похищение, изнасилование и убийство детей. Эти преступления всегда находились в ведении светского суда, а потому и расследовались соответствующим образом. Впрочем, недостатка в свидетелях не было.

Типичными можно назвать показания некоей Перронн Лоссар из городка Рош-Бернар, недалеко от Ванна:

«Примерно два года назад, в сентябре, сир де Ре, возвращаясь из Ванна, остановился в этом месте Рош-Бернар у Жана Колена и провел там ночь. Она жила тогда напротив таверны упомянутого Жана Колена. У нее был сын десяти лет, который ходил в школу и которого позвал к себе один из слуг сира де Ре, по имени Пуату. Этот Пуату пришел поговорить с Перронн, прося ее, чтобы она разрешила сыну жить с ним, [обещая], что он прекрасно его оденет и что ему будет с ним очень хорошо... На что Перронн ответила, что у нее еще есть время подождать и что она не заберет сына из школы. Этот Пуату убеждал ее и клялся, что будет водить его в школу, и обещал дать Перронн 100 су на платье. Тогда она согласилась, чтобы он увел ее сына с собой.

Некоторое время спустя Пуату принес ей 4 ливра на платье. На что она заметила, что не хватает еще 20 су. Он это отрицал, заявляя, что обещал ей только 4 ливра. Она ему тогда сказала, что понимает теперь, что он не исполняет своих обещаний. На что он ей ответил, чтобы она об этом не думала и что он сделает ей и ее сыну еще много подарков. После чего он увел мальчика с собой, в таверну Жана Колена.

На следующий день, когда Жиль де Ре выходил из таверны, Перронн представила ему своего сына. Но сир де Ре ничего не ответил. Однако он сказал Пуату, который там тоже был, что этот ребенок выбран удачно и что он красив как ангел... И спустя некоторое время ее сын уехал вместе с Пуату и в компании с упомянутым сиром де Ре на маленькой лошади, которую Пуату купил у Жана Колена.

С тех пор она не имела о нем никаких известий и не знала, где находится ее сын. И она больше не видела его в компании сира де Ре, который потом проезжал еще раз через Рош-Бернар. И Пуату она тоже больше не видела. А люди сира де Ре, у которых она спрашивала, где ее сын, отвечали, что он в Тиффоже или в Пузоже» (GR, 299-300).

Остальные свидетельские показания (а всего их было заслушано 29) практически идентичны рассказу Перронн. Могут меняться детали, но сюжет всегда остается одним и тем же:

- был мальчик (хороший, маленький, способный, похожий на ангелочка, беленький)221; - - однажды он ушел (пасти овец; в город за хлебом; в школу; в замок за милостыней; его взяли в обучение; исчез без объяснения причин); - - больше родители его не видели (но кто-то от кого-то слышал, что он попал в замок сира де Ре)222. - Схема построения свидетельских показаний совершенно ясно дает понять, что перед нами типичный фольклорный сюжет - описание обряда инициации, как он представлен в этнографических исследованиях или -что для нас особенно интересно - в волшебных сказках. Основные элементы такого описания, предложенные В.Я.Проппом для сказки223, я смогла выделить и в свидетельских показаниях на процессе Жиля де Ре: 1. Обряд проходили юноши (при наступлении половой зрелости) В свидетельских показаниях упоминались только мальчики, в возрасте от 7 до 18 лет. Всего по показаниям родственников «пропало» 24 ребенка. Еще 8 числились пропавшими «по слухам». Были и более интересные детали. Так, Жанетт, жена Гийома Сержана, проживающая в Машкуле, показала на процессе, что из двух ее детей - мальчика восьми лет и девочки полутора лет - оставленных дома одних, пропал именно мальчик (GR, 304-305). В показаниях Тома Эзе и его жены, также из Машкуля, упоминался рассказ соседки, которая вместе с их сыном ходила в замок за милостыней. «И эта маленькая девочка сказала, что видела их сына при раздаче милостыни перед замком и что сначала милостыню дали девочкам, а затем мальчикам. И после этой раздачи она слышала, как один из слуг сказал сыну свидетелей, которому не досталось мяса, что он должен пойти в замок и ему там дадут; и он увел его в замок» (GR, 314).

2. Обряд совершался в тайне, в лесу (лес не описывается в деталях, но выглядит правдоподобно)

42 По определению Ролана Барта, перед нами - типичный портрет жертвы (Барт Р. Сад-1 // Ad Marginem. Маркиз де Сад и XX век. М., 1992. С. 183-210, здесь С. 191). Совершенно так же описывались в ранних ведовских процессах любые местные неприятности — например, потеря коров (самых лучших, самых красивых, самых дойных и т.д.) (PfisterL. Op.cit. P. 85105).

43 Важно отметить, что некоторые свидетели на процессе заявляли, что до ареста Жиля не знали, что именно он повинен в исчезновении детей (GR, 320).

Абсолютно во всех показаниях свидетелей - и родителей, и соседей -повторялась одна и та же фраза: «больше ничего о нем не

слышали/никогда его не видели».

Лес возникал в показаниях Перро Диноре, рассказывавшего, что как-то раз «он встретил старуху с морщинистым лицом 50 или 60-ти лет. Она шла со стороны Куэрона .... А еще через день он видел ее на дороге из Савена, проходящей через лес Сен-Этьенн... Он видел рядом с этой дорогой мальчика, которого больше потом никогда не встречал...» (GR, 302). Эта старуха «в сером платье и черном платке» упоминалась и в других показаниях (GR, 303).

3. Для совершения обряда выстраивались специальные дома Замки Жиля де Ре и его дома упоминались во всех свидетельских показаниях: Тиффож, Пузож (GR, 300, 301); Ла Суз в Нанте (GR, 315, 316, 317, 322); Шантосе (GR, 306) и - больше всех - Машкуль (GR, 303, 304, 305, 306, 307, 310, 312, 314, 315). Существовало и более общее определение: дети пропадали в «землях Ре» (GR, 320, 321).

Как следовало из показаний Перронн Лосар и Жанетт Сержан, родители были уверены, что их дети ушли именно в замок. Туда же, по словам жены Гийома Фурежа, отводила мальчиков и старуха: «...однажды с ней был мальчик, и она говорила, что идет в Машку ль... а затем, очень скоро, свидетельница снова ее встретила, но уже без ребенка; она спросила, куда он подевался, и эта женщина ответила, что она пристроила его к хорошему хозяину» (GR, 303). Та же история повторилась с сыном Жаннетт Дегрепи и сыном Жанны Жанвре (GR, 314-315).

4. Дом в лесу (отличается величиной; обнесен оградой; стоит на столбах; вход - по приставной лестнице на второй этаж; вход и другие отверстия заперты или закрыты; есть «странная горница»)

Поскольку показания свидетелей на процессе Жиля де Ре носили типичный характер рассказа стороннего наблюдателя (не имевшего доступа к самому обряду инициации), мы не в праве ожидать от них описания внутреннего устройства его замков. Тем не менее, мне удалось найти весьма интересные, с этой точки зрения, показания некоей Перрин, жены Клемана Рондо, из Машкуля. Она рассказала, что «жившие вместе с сиром де Ре мэтр Франсуа (Прелатти) и маркиз де Сева» останавливались на некоторое время в ее доме «в высокой комнате». Однажды вечером она поднялась туда, и «когда мэтр Франсуа и маркиз вернулись, они были весьма разгневаны тем, что Перрин туда вошла, оскорбляли ее, схватили ее за руки и за ноги и потащили к

лестнице с тем, чтобы сбросить вниз ____И этот Франсуа дал ей пинка

под зад, и она думала, что разобьется, если бы ее кормилица не поймала ее за платье». «И она сказала, что затем этот Франсуа и мэтр Эсташ Бланше проживали в маленьком доме в Машкуле, принадлежавшем Перро Кайю, которого они выставили за дверь и отобрали у него ключи от дома. Этот дом стоит особняком от других домов, на пустыре, в конце улицы...» (GR, 309).

В показаниях Жанетт Дегрепи присутствовало указание на «комнату сира (де Ре), в его доме Ла Суз в Нанте, куда, по слухам, попал ее сын» (GR, 315).

5.Формы отправки детей «в лес»: а. Увод родителями (запродажа; сделка; отдача в обучение;) б. Похищение; в. Самостоятельная отправка В тексте свидетельских показаний упоминались все перечисленные варианты «исчезновения» детей. Чаще всего это был простой уход из дома (GR, 311, 312, 320, 322, 323, 324), но имелись и более точные указания. Так, Перринн Лоссар отдала своего сына в обмен на платье (GR, 300), а Рауль де Роне получил за своего мальчика 20 су (GR, 319). Гийом Илере согласился отправить своего ученика - сына Жана Жедона

- в Машкуль с письмом (GR, 305-306), других ушли туда же (или в прочие замки) просить милостыню (GR, 303, 305, 312, 314). Некоторых (как и следовало ожидать) похитили слуги сира де Ре (GR, 307), либо все та же «странная старуха», оказавшаяся по ходу дела местной колдуньей и к моменту начала процесса над Жилем уже находившаяся в тюрьме (GR, 302,303, 315)224.

6. Мальчики проходили школу (правила охоты, поведения, религии и т.д.)

Несколько раз в свидетельских показаниях упоминалось, для чего конкретно тот или иной ребенок «был взят» в замок. Чаще всего говорилось, что из мальчиков собирались сделать пажей и слуг (GR, 300, 316, 303, 308, 309, 313, 322), один раз упоминался мальчик на кухне (GR, 317-318).

7. Обряд воспринимался как (временная) смерть

Именно к такому выводу приходили многие свидетели на процессе Жиля де Ре, причем детей, по их мнению, не просто убивали, но съедали. Так, Андре Барбе из Машку ля показал, что «когда [он] был в Сен-Жан-д'Анжели и там его спросили, откуда он родом, он ответил, что из Машкуля. И ему сказали, сильно этому удивляясь, что в Машкуле едят маленьких детей» (GR, 304). Жорж Ле Барбье, также из Машкуля, слышал, «как шептали, что в этом замке убивают детей» (GR, 305). Гийом Илере слышал от Жана Жардана, что «в замке Шантосе нашли сундук полный мертвых детей» (GR, 306). Жанна, жена Гибеле Дели, заявила, что ей говорили, что в Ла Суз сир де Ре убивает маленьких детей (GR, 317-318). Свидетели заключали, что этот факт «был известен всем» (GR, 318-319).

Нас не должно удивлять превращение временной смерти, характерной для обряда инициации, в реальную смерть детей в свидетельских показаниях жителей Машкуля, Шантосе, Нанта. Как отмечал В.Я.Пропп, постепенное вырождение обряда, утрата им своего первоначального значения превращали его в непонятное и, как следствие, страшное явление. Содержание таким образом заменялось формой: инициация как символическое убийство, как временная смерть оборачивалась смертью подлинной. Ее описание превращалось в

- 46

сказочный нарратив .

Именно эта форма характерна для свидетельских показаний на процессе Жиля де Ре. Как и сказке, всем им свойственна некая сюжетная законченность (когда начало сказки/рассказа разнообразно, а середина и конец - более единообразны и постоянны), нанизывающее построение фраз, детальное описание несчастья, которое выступает в качестве завязки сюжета.

Сюжетность свидетельских показаний - их главная отличительная черта: показания самого обвиняемого и его сообщников этой

особенности лишены, они, как уже было сказано, записаны в форме ответов на статьи обвинения. И, тем не менее, им свойственны такие детали, которые описывают все тот же, ставший страшным, обряд инициации. Только на этот раз - увиденный «изнутри» его непосредственными участниками. В большей степени это характерно для показаний слуг Жиля де Ре, Анрие и Пуату.

Мы снова встречаем описание «дома в лесу» и «странной горницы»: комнаты в Машкуле, где жил сам Жиль де Ре (GR, 276, 282); «некоей комнаты (в Ла Суз. - О.Т.), в самом дальнем углу дома, где Жиль имел обыкновение проводить ночь...» (GR, 283-284); наконец, комнаты в Машкуле, где «Жиль де Ре и мэтр Франсуа (Прелатти) запирались одни» и от которой хозяин «всегда хранил ключи при себе» (GR, 287). В этих комнатах, а также в «башне замка Шантосе» и в «подвале в Машкуле» находились трупы и кости многочисленных детей (GR, 274, 278, 282). Этих детей Жиль нещадно мучил, прежде чем убить, и говорил, что мучения доставляют ему даже большее наслаждение, чем гомосексуальные контакты (мучения-телесные истязания и повреждения при обряде инициации) (GR, 275-276, 277, 282-283). Слуги описывали также расчленение трупов, отрубание частей тела, кровь, которой все было залито, и оружие Жиля, которым он пользовался (что соответствует описанию знаков временной смерти) (GR, 275, 278, 283, 285). Сюда же можно отнести рассказ о так называемом убийстве другого, когда одна потенциальная жертва приводила вместо себя другую (других) (GR, 277, 278).

Возникает, однако, вопрос: кому собственно принадлежали все эти описания. Если в случае со свидетелями мы были вправе, учитывая форму записи их показаний, рассчитывать на (относительную) подлинность их слов, то в случае Анрие и Пуату дело, скорее всего, обстоит иначе. Их «признания» похожи до такой степени, что возникает сомнение в их подлинности. Как мне представляется, им были попросту зачитаны одни и те же заготовленные заранее статьи обвинения (причем в одном и том же порядке), с которыми они вынуждены были

47

согласиться (в отличие от хозяина, слуг пытали) . Следовательно, можно предположить, что перечисленные выше «конкретные» детали были выдуманы самими судьями на основании свидетельских показаний, которые были получены до «признаний» сообщников Жиля (и до его собственных «признаний»).

Эта гипотеза подтверждается при чтении статей обвинения (составленного также после выступлений свидетелей, но до того, как были получены признания Жиля и его слуг), где описание «ужасного преступления» выглядело еще более конкретным: «Также обвиняется Жиль де Ре в том, что он в своих замках Шантосе, Машкуле и Тиффоже, а также в городе Ванне, в доме упомянутого Лемуана, в высокой комнате этого дома, где он проживал, а также в Нанте, в доме Ла Суз, в некоей высокой комнате, где он имел обыкновение запираться и проводить ночь, убил 140 или более детей, мальчиков и девочек, подло, жестоко, бесчеловечно; что он заставлял [своих помощников] убивать их, — а также в том, что он посвящал Дьяволу части тел этих невинных детей. И с ними до и после их смерти он совершал ужасный грех содомии и заставлял их удовлетворять его преступную похоть, что противно природе, незаконно и достойно наказания. А затем он сжигал их тела, а пепел приказывал выбрасывать во рвы и каналы, окружавшие эти замки. 15 из этих 140 невинных детей были выброшены в потайных местах дома Ла Суз, а остальные - в других тайных и отдаленных местах.

48

И так он поступал, и это правда» (GR, 214-215) .

Если для свидетельских показаний сказочный нарратив представлял собой единственную возможную и доступную повествовательную форму, то в составленных позднее статьях обвинения и «признаниях» сообщников сказочный сюжет, как мне кажется, усиливался судьями совершенно сознательно, чтобы сделать из Жиля де Ре идеального злодея. Только такая форма передачи информации не оставляла сомнений в полной виновности человека. Сказочное зло - это зло абсолютное, антитеза столь же абсолютного добра: «В

повествовательном фольклоре все действующие лица делятся на положительных и отрицательных. Для сказок это совершенно очевидно. Но это же имеет место и в других видах фольклора. «Средних», каковых в жизни именно большинство, в фольклоре не бывает»225.

Это, однако, не означает, что судьи на процессе Жиля де Ре использовали для составления текста обвинения только «голую» фольклорную схему. Как и в других ведовских процессах, набиравших силу в то время, были задействованы «ученые» христианские идеи, к которым в первую очередь следует отнести весь комплекс представлений о Дьяволе, его вызове, попытках заключить с ним договор в целях получения вожделенного богатства. Эти христианские элементы были призваны подчеркнуть важность выдвинутых против сира де Ре обвинений в ереси и колдовстве (оскорбление Бога и церкви -lese-majeste divine).

48 Именно усилением «сказочной» составляющей статьи обвинения отличаются от писем епископа Нантского, которые содержали предварительную информацию по делу и в которых еще не были использованы свидетельские показания.

И все же в целом эта, если можно так сказать, сюжетная линия не получила на процессе должного развития. Она никак не подтверждалась свидетельскими показаниями, а рассказы сообщников Жиля носили по большей части крайне скудный, противоречивый, а порой просто анекдотический характер.

Их главной отличительной чертой можно назвать состояние страха, в котором постоянно пребывали сообщники - страха перед возможной (но

- замечу сразу - так никогда и не состоявшейся) встречей с Дьяволом. Так, Прелатти говорил Жилю, что «если бы он отправился вместе с ним вызывать Дьявола, он оказался бы в большой опасности, поскольку Дьявол появился перед Франсуа в виде змеи, которой он очень испугался» (GR, 247). «Великий страх и ужас» испытали также Эсташ Бланше, Анрие и Пуату, которым Дьявол явился в образе леопарда (GR, 250). Страх перед Дьяволом был так велик, что для собственной защиты Жиль использовал молитвы Богородице и сильнейшую из священных реликвий (частицу Креста Господня) (GR, 247, 251), а его слуги вооружались и облачались в доспехи перед тем, как идти в лес вызывать демонов (GR, 250). Родственник барона - Жиль де Силле, присутствовавший на одном из «сеансов», проводившихся в замке Тиффож, держался все время поближе к окну, «чтобы выпрыгнуть, если увидит что-нибудь страшное» (GR, 250).

Эти рассказы в корне отличаются от других подобных описаний, известных нам по ранним ведовским процессам. Обычно обвиняемые признавались в своем желании заключить договор с Дьяволом, они сами искали с ним встречи, прикладывали к этому определенные усилия (например, пользовались услугами посредников) и в целом, если конечно верить их показаниям, бывали весьма довольны соглашением,

- -50

заключенным с нечистои силои .

Что же касается сообщников Жиля де Ре, то никто из них не мог даже более или менее внятно объяснить, что нужно сделать, чтобы эта встреча состоялась. Главный «специалист» по вызову Дьявола -Франсуа Прелатти - предлагал сразу несколько никак не связанных между собой способов: пойти ночью в лес (GR, 246, 250), написать некое послание и подписать его кровью (GR, 246, 249), начертить магический круг (или крест) в нижних покоях замка (GR, 249, 250-251). Не было единого мнения и по другим вопросам: сколько должно быть участников церемонии (GR, 247), когда стоит ее проводить - ночью или днем, нужно ли произносить молитвы или нет (GR, 251-252)51, что может потребовать Дьявол за услуги («душу и тело» или «руку, сердце и глаза маленького мальчика», GR, 246) и каким собственно образом составить с ним письменное соглашение (GR, 246). Неудивительно, что долгожданная встреча так и не состоялась.

Фигура Дьявола виделась обвиняемым также не слишком ясно. В описании его внешности преобладали скорее не христианские, а фольклорные мотивы - он появлялся то в виде змеи, то в виде леопарда,

52

то как стая из 20 птиц (GR, 247, 250, 265) , а однажды перед Жилем де

Ре возникли «какие-то лохмотья», хотя Прелатти уверял его, что только что там был сам «Барон» (т.е. Дьявол) (GR, 247). Для слуг барона Дьявол представлял собой не что иное, как разбушевавшиеся силы природы (дождь, гроза и сильнейший ветер постоянно сопровождали все попытки вступить с ним в контакт) (GR, 264, 268, 280). В показаниях священника Бланше действия Дьявола были описаны по аналогии с действиями святого, наказывающего за неверие в свои чудесные способности. Бланше рассказывал судьям, как однажды, приехав в Тиффож, услышал жуткие стоны Франсуа Прелатти и решил, что тот умирает. Однако затем Франсуа выбрался из своей комнаты и заявил испуганному священнику, что Дьявол ужасно избил его за то, что он в свое время в разговоре с тем же самым Бланше выразил вслух свое недовольство тем, что Дьявол никак не хочет к нему являться. Он также считал, что это нежелание - свидетельство слабости Дьявола. Разгневанный Нечистый напустил на Прелатти демонов, которые хорошенько его отдубасили (Бланше говорит, что слышал звук «как будто выбивали перину»). И эти

51 Наиболее четко и кратко основные элементы «типичного» рассказа о заключении договора с Дьяволом выделил в своей статье Роберт Роуленд (Rowland R. Op. cit.).

демоны, по мнению Франсуа, «выглядели более убедительно, чем Блаженная Дева Мария» (GR, 273)226.

Единственное описание «настоящего» пакта с Дьяволом присутствует в показаниях самого Прелатти (самого образованного из всех обвиняемых). Хотя он и заявлял, что сам не слишком сведущ в вызове Нечистого (все его знания были почерпнуты из некоей «книги», GR, 262263), тем не менее только ему Дьявол являлся в виде «красивого молодого человека лет 25-ти», закутанного в «фиолетовый шелковый плащ» (GR, 265). Договор был заключен с помощью знакомого врача, который сам вызвал Дьявола и представил ему Прелатти. За предоставляемые услуги последний обязался каждый раз давать Дьяволу какую-нибудь птицу - курицу, голубя или горлицу.

Однако этот высокообразованный алхимик и сам в неменьшей степени был склонен смешивать фольклорные и «ученые» представления о Дьяволе. Сразу после описания своего собственного пакта он рассказал о единственной удачной попытке вызова Нечистого в замке Жиля де Ре. Эта история в большей степени напоминает сказку, нежели пересказ какого-нибудь демонологического трактата: «По возвращении из Буржа свидетель (Прелатти. - О.Т.) вызвал Дьявола в одном из залов замка Тиффож, и ему явился Барон в человеческом обличье. У этого последнего свидетель от имени Жиля попросил денег. И спустя некоторое время он действительно увидел большое количество золота в слитках... Свидетель захотел до него дотронуться, но Нечистый сказал, что еще не пришло время. Все это свидетель передал Жилю, и тот спросил его, может ли он увидеть золото и дотронуться до него. Свидетель сказал, что да, и тогда они оба отправились обратно в эту комнату. Но когда свидетель открыл дверь, огромная крылатая змея, размером с собаку и очень сильная, предстала перед ними...Испугавшись, Жиль убежал, и свидетель последовал за ним. После чего Жиль взял в руки крест с хранящимися в нем частицами Креста Господня, чтобы с его помощью войти в комнату. Свидетель же говорил, что не годится использовать Святой Крест в подобных делах. И когда свидетель вошел в комнату и дотронулся до золота, он вдруг увидел, что оно обратилось в пыль рыжего цвета, и он понял, что нечистый обманул его» (GR, 266).

Отступление второе

Не менее интересной представляется так называемая тема Сатурна, также нашедшая отражение в деле Жиля де Ре. Эта тема получила к XV

в. уже достаточное развитие в трудах церковных авторов, которые видели в «детях Сатурна» «детей Дьявола» и относили к ним не только преступников, маргиналов, попрошаек, алхимиков, ведьм и колдунов, но также крупных полководцев, людей одиноких, молчаливых,

- 54 тт

склонных к размышлениям и одаренных мистическои мудростью . Но мнению одного автора XV в., Ролана-Писателя (Roland l'Ecrivain), эти люди отличались от прочих склонностью к меланхолии, жестокости (особенно сексуальной), насилию, каннибализму и т.д.227 Рожденные под знаком Сатурна несли в себе все эти качества с самого детства. На зависимость своих поступков от «собственного воображения» и влияния «его планеты», на свое «трудное детство» и «никому непонятные устремления» указывал в своих признаниях и Жиль де Ре (GR, 241-243, 285, 328).

Тем не менее в специальной литературе подобные заявления нашего героя никак не связываются с темой Сатурна и, следовательно, не рассматриваются как элементы, специально включенные в текст и необходимые судьям для создания образа настоящего преступника56. Напротив, все эти высказывания, как и некоторые другие, являлись, по мнению исследователей, подлинными словами Жиля де Ре, на что указывает, в частности, использование в протоколах прямой речи, терпение и веру в Бога, скоро встретимся в большой радости в раю! Молитесь Богу за меня, а я помолюсь за вас!» (GR, 240-241). Эти слова Жорж Батай называет «стенограммой» и замечает, что они «не

- 57

выдуманы и действительно имели место» .

54 Klibansky R., Panofsky E., Saxl F. Saturne et la melancholie. Etudes historiques et philosophiques: nature, religion, medicine et art. P., 1989. P. 208,266.

55 PreaudM. Saturne, Satan, Wotan et le saint Antoine ermite // Cahiers de Fontenay. 1983. № 33. P. 81-102. См. также: Tinkle T. Saturn of the Several Faces: a Survey of the Medieval Mythographic Traditions // Viator. 1987. № 18. P. 289-307 ; Zika С Les parties du corps, Saturne et le cannibalisme: representations visuelles des assemblees des sorcieres au XVIe siecle // Le sabbat des sorciers. P. 389- 418.

56 Об использовании топоса «трудное детство» при составлении обвинения во французском средневековом суде см.: Gauvard С. Crimes ordinaires au Moyen Age // L'Histoire. 1993. № 168. P. 44-51.

Однако, если повнимательнее приглядеться к этим «цитатам», можно заметить весьма любопытные вещи. Так, сцена прощания Жиля с его ближайшим помощником Прелатти выглядит на первый взгляд исключительно волнующе: «Прощайте, Франсуа, мой друг! Мы больше не увидимся с вами в этом мире. Я молю Бога, чтобы Он даровал вам терпение и послушание, и будьте уверены, что мы, учитывая ваше Однако, как указывал еще С.Рейнах, эта фраза, записанная в протоколе по-французски, больше всего напоминает цитату из Библии: почти с такими же словами Христос на кресте обращался к доброму разбойнику: «И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне будешь со Мною в раю» (Лука, 23, 43). Впрочем, сам Рейнах видел здесь свидетельство

58

невиновности сира де Ре, сравнивающего себя с Христом . На мой взгляд, подобные детали заставляют задуматься о другом - о тех способах, которые использовали судьи при составлении текста протоколов, дабы доказать преступные наклонности и безусловную виновность Жиля де Ре.

Слабость христианской составляющей обвинения, свойственная французским ведовским процессам не только в XIV-XV вв., но и позже, была связана в первую очередь с отсутствием у самих судей разработанной системы представлений об отношениях ведьм и колдунов с нечистыми силами59. «Ученые» идеи о связях с Дьяволом присутствовали в деле Жиля де Ре, но не смешивались с более сильной фольклорной составляющей обвинения, существовали параллельно ей, что и привело в результате к тому, что наш герой превратился в сказочного злодея уже в ходе процесса. Этот образ поглотил «другие преступления» на стадии вынесения приговора, в котором основное внимание было уделено именно похищению и убийству детей: «... мы объявляем тебя, Жиль де Ре, виновным в совершении и многократном

58 Reinach S. Op. cit. P. 1037.

59 Такая «научная» система представлений, по мнению исследователей, появилась во Франции только в конце XV в. и вызвала рост гонений на ведьм примерно с середины XVI в. См., например: Muchembled R. La sorciere au village (XVe-XVIIIe siecles). P., 1979. P. 18-19. По мнению Алена Буро, этот всплеск активности был связан с созданием нового универсального учения о мире, основанного на «христианском монодемонизме» (monodemonisme chretien). Так же, как в XTT-XIII вв. возникло универсальное видение мира, в центре которого находилось таинство причастия (учение это позволяло считать центральный образ неделимого тела Христова разделенным на части, т.е. присутствующим сразу в разных местах, везде), точно так же теперь демонологи обосновывали возможность присутствия единого (неделимого) Дьявола во многих его жертвах (идея одержимости). См.: Boureau A. Un seul diable en plusieurs personnes // Houdard S. Op.cit. P. 12-15 (Буро ссылается на исследование: Rubin М. Corpus Christi. The Eucharist in Late Medieval Culture. Cambridge, 1991). См. также: Boureau A. Satan et le dormeur. Une construction de l'inconscient au Moyen Age // Chimeres. 1991-1992. № 14. P. 41-61 ; Idem. Le sabbat et la question scolastique de la personne // Le sabbat des sorciers. P. 33-46.

повторении преступления и противоестественного греха, направленного против детей и называемом содомией» (GR, 259)60.

Как мне представляется, именно «сказочная» линия получила дальнейшее развитие в откликах на процесс.

ÿc ÿc

Как я пыталась показать выше, материалы по делу Жиля де Ре никогда не рассматривались в специальной литературе с точки зрения формы их записи. Таким образом, совершенно очевидная, на мой взгляд,фольклорная схема, использованная при составлении обвинения, осталась без внимания исследователей. Тем более, никто не пытался под таким углом взглянуть на отзывы, оставленные о процессе современниками и ближайшими потомками Жиля. Собственно, их даже не изучали в комплексе.

Отступление третье

Нужно отметить, что в откликах современников тех событий, людей, знавших Жиля де Ре лично или имевших представление о его политической карьере, образ нашего героя достаточно долго оставался положительным или, по крайней мере, двойственным. Его военные победы превозносились авторами хроник. При описании орлеанских событий имя Жиля де Ре упоминалось сразу же за именем Жанны д'Арк. Его называли маршалом, рассказывая о том времени, когда он еще не носил этого звания. Так, Персеваль де Каньи, повествуя о встрече Жиля с Жанной в Шиноне, уже именовал его «маршалом Франции»61. Так же

поступал и анонимный автор «Хроники Девы» при описании снятия

62

осады с Орлеана и похода в Реймс . Причем, если Персеваль де Каньи не знал о процессе над Жилем де Ре (его хроника была закончена в 30-х годах XV в.) и не мог -возникни у него такое желание - скорректировать

60 Интересно, что и в современной литературе, посвященной процессу Жиля де Ре, обвинение в многочисленных убийствах детей не просто считается самым тяжелым, но рассматривается как главное доказательство виновности Жиля. Такие авторы, как Ж.Батай или М.Эрубель, настаивают на подлинности этого обвинения и считают, что, если бы

С.Рейнаху были известны материалы светского суда (содержащие показания родственников пропавших детей), он не спешил бы заявлять, что дело Жиля де Ре было сфабриковано (Bataille G. Op. cit. P. 178-180; Herubel M. Op. cit. P. 207). Таким образом ни один из этих авторов не обратил внимания на специфическую - сказочную - форму изложения преступлений Жиля, способную поставить под сомнение их подлинность. См. также: Laret-Kayser A. Gilles de Rais ou le syndrome du mal absolu // Magie, sorcellerie, parapsychologie / Sous la dir. de H.Hasquin. Bruxelles, 1984. P. 27-38.

61 Cagny, Perceval de. Chroniques / Ed. par H.Moranville. P., 1902. P. 25,141-143,149.

Не менее интересно мнение Жана де Бюэйя, автора романа "Jouvencel" -соратника Жиля де Ре во время военных кампаний и его друга, данную ему характеристику, то «Хроника Девы» была написана значительно позже (возможно, уже после реабилитации Жанны д'Арк). Однако ее автор не счел необходимым упомянуть о дурной репутации нашего героя.

Впоследствии их отношения испортились из-за споров вокруг замка Эрмитаж (Hermitage), который Жиль хотел во что бы то ни стало присоединить к своим владениям. Дело зашло так далеко, что в какой-то момент де Бюэй оказался пленником Жиля, а их добрым отношениям пришел конец. Этот эпизод был описан в "Jouvencel", однако при всем своем негативном отношении к бывшему компаньону автор нигде ни

63

словом не обмолвился о его процессе . Не знать о нем Жан де Бюэй не мог, так как роман создавался после 1466 г. Но даже в комментариях к "Jouvencel", написанных Гийомом Триньяном, оруженосцем де Бюэйя, между 1477 и 1483 гг., упоминались лишь военные заслуги маршала: «...и прибыл (к Орлеану. —О.Т.) сир де Ре, который привел войско из Анжу и Мена, чтобы сопровождать Жанну»64.

Безусловно, такой образ Жиля де Ре был следствием реальных событий его жизни. Однако, возможно, некоторое значение имело и - пусть дальнее - родство с Бертраном Дюгекленом, прославленным и удачливым полководцем Карла V.

Как мне кажется, эта связь особенно заметна в хронике Э.Монстреле, писавшего после 1440 г. и знавшего о процессе и казни Жиля де Ре. В его рассказе сквозило некоторое удивление и недоверие к ставшим ему известными фактам (что, впрочем, легко объясняется принадлежностью автора к лагерю бургиньонов, т.е. к противникам Карла VII): «В этот год случилось в герцогстве Бретонском великое, странное (diverse) и удивительное (merveilleuse) событие. Поскольку сеньор де Ре, который был тогда маршалом Франции, человеком очень знатным (moult noble homme) и владельцем обширных земель (très grand terrien) и происходил из выдающейся и очень знатной семьи (très grand' et très noble generation), был обвинен и признал себя виновным в ереси...». В конце главы Монстреле снова возвращается к характеристике нашего героя: «...он был весьма известен (moult renomme) как в высшей степени доблестный шевалье (très vaillant chevalier en armes)»228.

Обратим внимание на упоминание «знатной семьи» и следующее за этим выражение "très vaillant chevalier en armes". Монстреле употреблял его мало и всегда - в отношении более чем именитых персон. Официально объявив себя продолжателем традиции и стиля Фруассара, он и в этой мелочи следовал за своим образцом229. У Фруассара также мало упоминаний о «храбрейших шевалье». Так, Филиппа VI Валуа он именовал просто «достойным и очень смелым человеком» (vaillans homes et hardis durement), a Карла V - «исключительно мудрым и изворотливым» (durement sages et soupils). Зато эпитет très vaillant использовался им практически каждый раз, когда речь заходила о Бертране Дюгеклене - «самом доблестном (le plus vaillant), мудром (sage), лучше всех подходящем на эту должность (коннетабля Франции. - О.Т.)

67

и наделенном прекрасными способностями (fortune en ses besongnes)» .

Как о «храбреце и доблестном шевалье» (preux et vaillant chevalier) писал

68

о Жиле де Ре в конце XV в. и бретонский хронист Пьер Ле Бод . «Храбрецом» называли и Дюгеклена - и даже «больше чем храбрецом, дважды храбрецом» (plus que preux, voire pours double preux)69. Его имя связывали впоследствии и с весьма популярной в литературе XV в. темой «Девяти героев» (Neuf Preux). Считалось, что именно Дюгеклен

70

более других достоин занять место «Десятого героя» .

Близость с Дюгекленом, возможно, просматривается и в «Мистерии об осаде Орлеана», достаточно загадочном с точки зрения литературных

71

канонов и до сих пор плохо изученном поэтическом произведении . Мистерия (или ее первоначальный вариант, не дошедший до нас) была, как полагают исследователи, написана около 1435 г. к празднованию дня освобождения города от англичан. Возможно, что во второй раз она была представлена публике в 1439 г. Ее текст принадлежит анонимному

66 Tyl-Labory G. Enguerrand de Monstrelet // Dictionnaire des lettres françaises. Le Moyen Age / Sous la dir. de G.Hasenohr, M.Zink. P., 1992. P. 409-410.

67 Froissart J. Chroniques / Ed. par Kervyn de Lettenhove. Osnabrück, 1967. T. 1-25. T. 8. P. 45.

68 Le Baud P. Histoire de Bretagne avec les chroniques des Maison de Vitre et de Laval. P., 1638. P. 486-487.

69 Froissart J. Op. cit. T. 2. P. 3.

70 Luce S. La France pendant la guerre de Cent ans. P., 1890. P. 233-242; Хейзинга И. Осень средневековья. М., 1988. C.7 6-77,375.

автору (авторам?) и впоследствии подвергался доработке.

72

Окончательный вариант «Мистерии» датируется 70-ми годами XV в. . Жиль де Ре представлен здесь как самый опытный военачальник, к мнению которого прислушивались абсолютно все (включая Жанну

73

д'Арк), поскольку оно было самым мудрым . Точно так же

74

прислушивались в свое время к словам Бертрана Дюгеклена .

Наиболее полно «сказочная» версия преступления Жиля де Ре была представлена в латинской хронике Жана Шартье - по-видимому, самом первом отклике на процесс75. Здесь мы находим все необходимые элементы сказочного нарратива: множество «крещеных и некрещеных младенцев» (infantulos absque et cum baptismo), описание замка с «тесными секретными помещениями» (loci secreti angustiam), зверские убийства и издевательства, от которых у маленьких жертв «сердца истекали кровью» (ex cordium sanguine fuso), и последующее использование этой крови «ради обманчивых слов Сатаны» (verbis

76

illusus Sathane) . Это описание было доведено у Шартье до логического конца -возвращения детей из леса (что свойственно не только некоторым сказочным сюжетам, в основе которых лежит обряд инициации, но и собственно этнографическим описаниям этого обряда): «И так он (Жиль де Ре. - О.Т.) продолжал весьма долго (О, горе!), [пока однажды] его сообщники (satellitibus) не заманили в замок самым коварным образом некоего юношу, уже почти достигшего зрелости (juvenis quidam prope adultum), [из тех], кто часто приходил к замку. Они отвели его в тесное секретное помещение, где совершались убийства. Увидев одежду, кости и многие другие следы [преступлений] (vestimenta,

72 О предположительном времени создания мистерии и ее авторах см.: Тогоева О.И. Жанна

д'Арк и бумага с водяными знаками (История одной случайной находки) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2004 / Под ред. М.А.Бойцова и

И.Н.Данилевского. М., 2005. С. 208-232.

73 См. об этом специальную работу: Gros G. Le Seigneur de Rais et Jeanne: etude sur une relation, d'apres le "Mistere du siege d'Orleans" // Images de Jeanne d'Arc. P. 117-126.

74FroissartJ. Op. cit. T. 8. P. 26. T. 11. P. 151.

75 Chartier J. La chronique latine inedite. Как отмечает Ш.Самаран, Шартье начал писать свою хронику на латыни около 1437 г. Примерно к 1440 г. он закончил описание предыдущих 18-ти лет правления Карла VII и стал описывать события «изо дня в день» (Ibidem. Р. 26, 51). Именно так, по свежим впечатлениям, были записаны поразившие Шартье детали процесса Жиля де Ре. Об этом свидетельствует начало главы, посвященной этому событию: «Примерно в эти же flHn...(eisdem репе diebus)». Будучи сторонником короля и официальным историографом французского королевства (его хроника войдет затем в «Большие хроники» и завершит их), Шартье считал важным всячески подчеркивать правильность того или иного решения королевской власти. Любопытно, что в случае с Жилем де Ре для достижения своей цели он, как и нантские судьи, использовал форму сказочного нарратива.

ossa quamplurimaque alia presagia), он очень испугался, и, пока безжалостный мучитель (tortor ferox) приводил в порядок свой убийственный меч, вдруг чудесным образом (miraculose) распахнулось железное окно, и юноша, положившись на Божью помощь (in Dei confisus auxilio), выпрыгнул из него, став по воле Бога невидимым (Dei nutu uti invisibilis), и отправился поспешно в город Нант к герцогу Бретонскому,

77

которого умолял тайным образом [во всем] разобраться» .

Обратим внимание, каким образом Шартье пытался соединить два образа Жиля де Ре - сказочного злодея и колдуна, продавшего душу Дьяволу. Связующим звеном становилось здесь обвинение в некромантии (отсутствовавшее в официальном приговоре). По мнению средневековых авторов, некроманты вызывали демонов, которые указывали им местонахождение кладов. Для привлечения демонов

78

использовалась человеческая кровь . Именно так интерпретировал поведение Жиля Жан Шартье: «...действовал в целях достижения

77 Ibidem. Р. 95-96. Замечу, что в более поздней, создававшейся на основе латинской, французской версии своей хроники Шартье существенно сократил интересующий нас пассаж — в нем уже нет таких красочных деталей: «...герцог Бретонский велел схватить и заключить под стражу мессира Жиля де Ре, маршала Франции, поскольку говорили, что он убил или повелел убить (il avoit occiz et fait occir) многих маленьких детей (petiz enffans) и что он совершал множество чудовищных вещей против веры (plussieurs merveilleuses choses contre la foy), чтобы достичь своих целей, по наущению Дьявола (par la temptacion de l'ennemy)» (Chartier J. Chronique de Charles VII / Ed. par A.Vallet de Viriville. P., 1858. 3 vols. T. 2. P. 5-6).

власти (dominiorum adepcionem) и получения сокровищ (thesaurorum invencionem)»79.

Похожее объяснение действий нашего героя мы встречаем и У э. Монстреле: «...был обвинен и признался в ереси (fut accuse et convaincu d'heresie), которой придерживался долгое время; т.е. (c'est a savoir) по наущению Дьявола (par la sedition du Diable d'enfer), a также своих слуг

и помощников, велел убить много маленьких детей и беременных

80

женщин, чтобы достичь высот и почестей (hautesses et honneurs)» .

Однако постепенно связь между колдовством и убийствами детей

становилась для потомков Жиля все менее очевидной. У Жоржа

Шателена, описавшего в 1465 г. свое видение о посещении ада, заметно

даже некоторое сочувствие к умершему маршалу, а о его связях с

Дьяволом он и вовсе не вспомнил: « Грустный и несчастный шевалье

явился мне навстречу, крича ужасным голосом .... и множество

маленьких мертвых детей следовали за ним, взывая об отмщении

(multitude de petis enfans murtris le sievoient crians vengance). Я узнал его,

81

это был маршал де Ре, сеньор высокого происхождения» . У Робера Гагена в "Compendium super Francorum gestis", изданном в Париже в 1500 г. и пользовавшемся огромной популярностью (в частности, в Бретани), мы находим всего несколько слов, посвященных интересующему нас сюжету. При этом характер преступлений Жиля автор, по-видимому, представлял себе крайне смутно: «В это время Жиль де Ре, маршал Франции, убил много маленьких детей для гадания (sortibus usus): по их крови он предсказывал будущее (sanguine futura auspicabatur)»82. Даже бретонские хронисты далеко не всегда точно знали суть обвинений, выдвинутых против их соотечественника. Пьер Ле Бод, к примеру, считал, что Жиль «велел убить многочисленных

79 Chartier J. La chronique latine inedite. P. 95.

80 Monstrelet, E. de. Op. cit. P. 95. Интересно, что в этом отрывке отсутствовала логическая связь между двумя частями предложения: Монстреле пытался объяснить (и понять для себя), в чем заключалось преступление (ересь) Жиля де Ре, и приходил к выводу (который отмечен в тексте пояснением "то есть — c'est a savoir"), что он занимался некромантией. Важно отметить, что в показаниях самого Жиля де Ре есть указание на то, что такова была его истинная цель — он жаждал власти и богатства и надеялся, что Дьявол ему поможет (GR, 246, 252). Однако обвинение в некромантии не вошло ни в предварительное обвинение, ни в приговор. Кроме того, ни Шартье, ни Монстреле не читали материалов дела, и, следовательно, их интерпретация событий была, скорее, авторским вымыслом, не основанным на точной информации.

81 Chastelain G. Le Temple de Bocace / Ed. commentee par S.Bliggenstorfer. Bern, 1988. P. 39.

82 Gaguin R. Compendium super Francorum gestis. P., 1500. Lib. X, fol. CXXVII.

маленьких детей и [совершил] другие удивительные дела, направленные

83

против веры (choses merveilleuses contre la foy)» , но не указывал, какого рода были эти «удивительные дела».

Практически одновременно с версией о некромантии в откликах на процесс возникла еще одна, весьма интересная, интерпретация преступлений Жиля де Ре, а именно - мотив убийства беременных женщин и неродившихся детей. В материалах дела о нем не было сказано ни слова, но уже у Шартье упоминались «заколотые беременные женщины, [лишенные] зародышей (feminas pregnantes ob fetum ventris jugulatas)»230. Тот же мотив мы встречаем и у Монстреле: «...велел убить

85

много маленьких детей и беременных женщин» . Итак, вместо мальчиков-подростков, погибших, по версии следствия, в замках Жиля,

в откликах на процесс начали фигурировать совсем маленькие,

86

новорожденные или даже вовсе еще неродившиеся дети . Происхождение этой версии становится отчасти понятным, если сравнить дело Жиля де Ре с ранними ведовскими процессами, в которых мотив убийства маленьких (т.е. невинных) детей (с их посвящением Дьяволу и последующим поеданием) был одним из основных. Причем, как отмечают исследователи, очень часто подобные преступления приписывались именно мужчинам .

Эти наиболее ранние «ученые» представления о «типичном» колдуне («типичной» ведьме) сложились, как принято считать, в районе современной Швейцарии. Именно здесь возник целый ряд трактатов по демонологии, основанных на конкретных судебных протоколах231. Там же во время Базельского церковного собора (1431—1449 гг.) ведьмы впервые стали героинями художественного произведения - знаменитого «Защитника дам» (Champion des dames) Мартина Jle Франка, будущего прево Лозанны и секретаря анти-папы Феликса V (он же - герцог

89

Савойский Амедей VIII) . «Защитник» был написан в 1440-1442 гг., а его автор в силу своего высокого положения был неплохо осведомлен о современной ему ситуации в других частях Европы. Так, в его сочинении появилось упоминание «новой и свежей истории» - процесса над Жилем де Ре232.

Произнося очередную речь в защиту дам, Защитник указывал на то, что Дьяволу намного проще соблазнить своими посулами мужчин, нежели женщин91. Он вспоминал о Толедо, некогда одном из центров учености в Европе, где, в частности, процветало изучение алхимии и некромантии. Однако эти науки были скорее уделом мужчин, а не женщин, что, по мнению Защитника, лишний раз доказывало: «высокое» колдовство всегда оставалось мужским делом. Здесь-то и возникала ссылка на Жиля де Ре: «Но зачем говорить об Испании, / Да еще о таких далеких временах? / Давай, спроси у бретонцев, / Что они недавно видели, / На

87 См., например: Maier E. Op. cit. Р. 41-57, 61-69; Pfister L. Op. cit. P. 85-105, 155-172; Ostorero M. Op cit. P. 79-86. Все авторы единодушны во мнении, что именно против мужчин выдвигались обвинения в детоубийстве, в "женских" процессах судей в первую очередь интересовали сексуальные отношения обвиняемых с Дьяволом. Мартин Остореро, помимо анализа конкретных дел, пытается выявить причины, по которым детоубийство, содомия и антропофагия стали неотъемлемой частью любого ведовского процесса.

протяжении 14 или более лет: / Некий маршал де Ре / Замыслил

92

колдовство, / Ужаснее всех, какие были раньше» . Интересно, в какой контекст был помещен здесь наш герой. Он снова превращался в некроманта, причем подчеркивался ученый характер его занятий. Это особенно важно, если учесть, что обычное колдовство (arts et sorceryes perverses), по мнению автора (отраженному в речах оппонентов Защитника дам), было исключительно женским делом. Это касалось и пакта с Дьяволом, и участия в шабаше, и основных ведовских преступлений (детоубийства, антропофагии, насылания порчи и болезней и т.д.)93. Занятия «добрых ведьм»94 и некромантия, следовательно, в корне различались и представляли собой два полюса колдовства, разделенных как по половому, так и по культурному признаку. Тем не менее, делая из Жиля де Ре некроманта и оставляя ему, таким образом, его пол и социальное положение, Мартин Ле Франк, возможно, первым из демонологов называл детоубийство типично «женским»

95

преступлением . В Северной Франции связь между женщиной, детоубийством и ведовством стала «очевидной», как мне представляется, значительно позже - во второй половине XVI в.233 И вот здесь Жиль де Ре превратился

92 Ibidem. V. 18177-18184: "Mais pour qouy d'Espaigne contons / Et de trop long temps seulement?/ Va t'en, si demande aux Bretons / Qu'ilz ont veu nouvelement,/ Quatorze ans et plus, longement:/ Ung nomme mareschal de Rais/ A forgie ung enchantement/ Le plus horrible de jamais". Выражение «14 лет и больше» указывало на прекрасную осведомленность Мартина Ле Франка. Именно эта цифра фигурировала в статьях обвинения, выдвинутых против Жиля (GR, 213, 214). Сам он в своем признании также говорил, что «занимался злыми делами с юности» (GR, 243).

93 Ibidem. V. 17389-17390,17393-17424,17425-17432.

94 Ibidem. V. 17391: "bonnes sorcieres".

95 Blanc A., Dang V., Ostorero M. Commentaire //L'imaginaire du sabbat. P. 483-500 ; Boudet J.-P. Op. cit. P. 45-47.

вдруг в женщину. Жан Боден в своей "Demonomanie des sorciers" (1580 г.) описал его как повитуху (образ, ставший к концу XVI в. полностью идентичным образу ведьмы, превратившийся в топос, не требовавший дополнительных пояснений), которая своим недобрым мастерством добивается смерти еще не родившихся детей и посвящает их Дьяволу: «... барон де Ре, который был приговорен в Нанте и казнен как колдун (sorcier), признался в восьми убийствах маленьких детей (huit homicides des petis enfans) и в том, что он хотел убить еще девятого и посвятить его Дьяволу (sacrifier au Diable). Этот ребенок был его собственным сыном (son fils propre), которого он решил убить во чреве его матери (au ventre de la mere), чтобы также отдать Сатане (pour gratifier d'avantage а Sathan)» 91.

Возникает, однако, вопрос: откуда мотив убийства младенцев (с последующим посвящением их Дьяволу) проник в хроники Ж.Шартье и

Э.Монстреле? Эти авторы писали в 40-е годы XV в., когда мало кто во Франции располагал необходимой суммой знаний о ведьмах и их преступлениях. Кроме того, ни в материалах судебных дел, ни в демонологических трактатах не упоминался мотив убийства беременных женщин. Не мог ли он возникнуть из какого-то иного источника?

Как мне представляется, таким источником для наших хронистов могла стать собственно средневековая литература, в которой данный сюжет был хорошо разработан234.

97 Bodin J. De la demonomanie des sorciers. Zurich; N.Y., 1988 (reimp. de l'ed. P., 1580). Livre II, ch. V. P. 93-v. Сразу после этого отрывка речь шла о повитухе (sage-femme), которая всех принятых ею новорожденных «посвящала Дьяволу (présentez au Diable)». Они умирали, их закапывали в землю, а через некоторое время съедали (Ibidem. P. 93v). Боден, как и его предшественники, разделял «интеллектуальную магию» (к которой относил, в частности, некромантию) и «простое колдовство», для которого достаточно начатков знаний. Для нас это разделение представляет интерес, поскольку Жиля де Ре Боден относил к категории «колдунов» (sorciers), а не некромантов. Кроме того, насколько можно понять, «простое колдовство», с точки зрения автора, являлся уделом, в первую очередь, женщин. Подробный анализ «Демономании»

Уже с XII в. мотив посвящения неродившегося ребенка Дьяволу был широко известен во Франции, в частности, благодаря истории Роберта Дьявола. Печальная участь постигла его самого и повлияла на всю его последующую жизнь. Как сообщает Этьен де Бурбон, составивший свой сборник exempla между 1250 и 1261 г., Роберт «начал с того, что кусал своих кормилиц за грудь, а затем стал убивать всех, кто осмеливался ему возражать, красть девственниц и даже замужних женщин и

99

насиловать их...» .

История Роберта Дьявола не оставила равнодушными многих средневековых авторов. Ему был посвящен роман, написанный по-французски в конце XII- начале XIII в. В начале XIV в. он был упомянут Ж.Бодена см.: Houdard S. Op. cit. P. 57-103. Возможно, на Бодена оказал некоторое влияние "Защитник дам" Мартина Ле Франка, который был издан в Париже в 1488 и 1530 гг., но никаких явных свидетельств тому нет.

в «Хрониках Нормандии» как один из известных нормандских рыцарей, а Жан Гоби - вслед за Этьеном де Бурбоном - включил рассказ о нем в сборник своих exempla. Тогда же была создана рифмованная история о Роберте (Dit), которая легла в основу пьесы-миракля - "Le Miracle de Nostre Dame de Robert le dyable". Она была издана в 1496 г. в Лионе и переиздавалась по крайней мере 11 раз до 1580 г.100

Миракль о Роберте Дьяволе входил также в широко известный сборник "Miracles de Notre Dame par personnages" (XIV в.), который начинался другой - очень близкой к нему - историей о ребенке, отданном Дьяволу235. На основании этого сюжета в середине XV в. была создана

99 Bourbon E. de. Tractatus de diversis materiis predicabilibus (цитирую no: Precher d'exemples. Récits de prédicateurs du Moyen Age / Presentes par J.-Cl. Schmitt. P., 1985. P. 83-92). В настоящее время под руководством Жака Берлиоза (Jacques Berlioz) готовится полное издание сочинения Этьена де Бурбона.

100 О популярности истории Роберта Дьявола в средние века и о сказочных мотивах, легших в ее основу см.: Berlioz J. Les versions medievales de l'histoire de Robert le Diable. Presence du conte et sens des récits // Le Conte. Tradition orale et identite culturelle. Actes des rencontres de Lyon (novembre 1986). St.-Chamond, 1988. P. 149-163. Замечу, что в статье, специально посвященной связям между историями Роберта Дьявола и Жиля де Ре, Жак Берлиоз останавливается только на формальном сходстве двух героев (высокое социальное положение, разбой, которому оба предавались). Для него Жиль — историческое лицо, а Роберт — только литературный персонаж. Видимо, поэтому он не обращает внимание на форму передачи информации о том и о другом (Berlioz J. Deux figures de l'exces: Robert le Diable et Gilles de Rais // Cahiers Gilles de Rais. 1992. №1. P. 53-58).

мистерия (Муstere d'un jeune enfant donne au diable), в прологе к которой говорилось: «Здесь начинается мистерия или миракль о славной Деве Марии, рассказывающая о маленьком ребенке, посвященном его матерью дьяволу еще до его рождения (que sa mere donna au dyable quant il fut engendre)»102.

Что же касается мотива убийства беременных женщин (бытовавшего, как представляется, отдельно от мотива убийства новорожденных детей), то он получил весьма интересное развитие именно в бретонской литературе.Речь идет о легендарном короле Коморе, якобы правившем в Бретани в VI в.236 Его история представлена в источниках в двух, по-видимому связанных друг с другом, версиях.

Алан Бушар кратко упоминал Комора в своей хронике (конец XV-начало XVI в.). Он сообщал, что этот бретонский король собирался жениться на св.Трифимии (Ste.Triphime) - дочери Героха (Gueroch), графа Ваннского. Он посватался к ней, сыграл свадьбу, и через некоторое время его супруга почувствовала себя беременной. Однажды в часовне, где она молилась, ей явились призраки семи жен короля и стали уговаривать бежать прочь от мужа, говоря, что он убьет ее. Так и произошло - Комор убил свою беременную супругу. Но отец последней обратился с просьбой к св.Гильдасу (St.Gildas), и тот оживил королеву104. Более интересный вариант этой истории принадлежит некоему Альберту Великому, священнику из Морлекса (Morlaix), и содержится в «Жизнеописании святых Бретани», составленном в 30-х годах XVII в.237. Здесь Комор превращался в «злобного и порочного сеньора», графа Корнуальского (comte de Cornuaille, meschant et vicieux seigneur), желающего жениться на старшей дочери Герока (Guerok) - Трифинии (Triphine). Он осмелился просить ее руки, но граф отказал Комору «по причине чрезвычайной жестокости, с которой тот обращался с другими своими женами, которых, как только они становились беременными,

приказывал убивать самым бесчеловечным образом»238.

102 Babelon J. La bibliothèque française de Fernand Colomb. P., 1913. P. 142-144, 282-332. Миракль с таким названием был представлен в Метце в 1512 г. (Lalou E. Mystere d'un jeune enfant donne au diable // Dictionnaire des lettres françaises. P. 1051).

103 О Коморе (Chomor, Conomorus, Chomorus) cm.: Cazelles B. Op. cit. P. 137, n. 5. Французская исследовательница отмечает, что речь могла идти о реально существовавшем персонаже, о котором, в частности, упоминает Григорий Турский в своей «Хронике» (под именем Cuonomorus).

Комор не признавал также церковного брака, и его жены «находились скорее на положении любовниц, нежели законных супруг»239. Огорченный отказом Герока, Комор прибег к помощи св.Гильдаса, настоятеля местного аббатства. Тот отправился к графу и уговорил его отдать свою дочь замуж при условии, что, «если граф Корнуальский будет плохо с ней обращаться, как он делал это с другими своими женами, он будет обязан вернуть ее [отцу] по первому же требованию»108. Комор женился на Трифинии, и все шло хорошо, пока женщина не поняла, что ждет ребенка. Вне себя от ужаса, она попыталась бежать из замка своего мужа рано утром, пока тот спал. Однако, Комор проснулся и бросился за ней в погоню: «Он нашел ее, и тогда бедная дама бросилась на колени, подняла руки к небу и со слезами на глазах стала молить о пощаде. Но жестокий палач не обратил внимания на ее слезы, схватил ее за волосы и нанес ей сильный удар мечом, ударив им ее по шее и отрубив голову»240.

Безутешный отец обратился за помощью к св.Гильдасу, который оживил Трифинию (позднее она родила мальчика и ушла в монастырь). Затем аббат направился к Комору и бросил в него «горсть пыли» (une poignee de poussiere), которая тяжело ранила графа Корнуальского. На этом рассказ заканчивался.

Помимо подробно разработанного здесь мотива убийства беременных женщин, история Комора интересна для нас и с другой точки зрения. Именно она может поставить под сомнение версию о том, что Жиль де Ре был прототипом героя сказки Шарля Перро.

ÿc ÿc

В современной литературе уже высказывалось предположение о том, что сказка о Синей Бороде складывалась на основе легенды о короле

107 Ibidem. Р. 17: "...traittoit ses femmes plutost en qualité de concubines, que de legitimes épousés". Тема отказа от освященного церковью брака представляет собой один из вариантов известной, например, по рыцарским романам, темы страха перед любыми религиозными таинствами, которых избегали люди, связавшиеся с Дьяволом (James-Raoul

D. Op. cit. P. 27).

108 Ibidem.: "... si le Comte de Cornouaille mal-traittoit sa fille, comme il avoit fait ses autres femmes, il s'obligeroit a la luy rendre a sa requeste".

Коморе110. На мой взгляд, эта гипотеза, действительно, заслуживает внимания.

Во-первых, мы имеем дело с персонажем бретонской истории (или, вернее, бретонского фольклора). Во-вторых, изначально его история никак, по всей видимости, не была связана с процессом против Жиля де Ре. Хотя мы не знаем точно, когда возникла эта легенда, но даже в XVI в. в ней не было ни малейшего упоминания о нашем герое111. Наконец, в-третьих, между историей Комора и сказкой о Синей Бороде есть несомненное сходство. Оно заключается не только в использовании одного и того же литературного мотива — мотива убийства многочисленных жен. Так, обращает на себя внимание несомненное сходство в описании заключительных сцен, разыгравшихся между Комором и Трифинией и между Синей Бородой и его женой:

«Он нашел ее, и тогда бедная дама бросилась на колени, подняла руки к небу и со слезами на глазах стала молить о пощаде. Но жестокий палач не обратил внимания на ее слезы, схватил ее за волосы и нанес ей сильный удар мечом, ударив им ее по шее и отрубив голову»112.

«Синяя Борода принялся кричать так, что весь дом задрожал. Бедная женщина сошла и бросилась к его ногам, вся растрепанная и заплаканная. «Это ни к чему не приведет, - сказал Синяя Борода, -нужно умереть». Потом схватив ее одной рукой за волосы и занеся нож другой, он уже собирался отсечь ей голову. Бедная женщина, повернувшись к нему и глядя умирающими глазами, просила дать ей одно мгновение, чтобы приготовиться к смерти»113.

О том, что история Комора дает основания увидеть в нем прототип Синей Бороды, свидетельствует, на первый взгляд, и любопытный текст конца XVIII в., не попадавший до сих пор в поле зрения специалистов. Речь идет о сочинении некоего Жака Камбри, описавшего свое путешествие по Бретани в 1794-1795 гг. В нем говорится, в частности, о том, как в один прекрасный день рассказчик «прибыл к подножию величественных полуразрушенных стен, поросших ежевикой, терновником, кустарником и деревьями. Башни еще держались, но вид у них был заброшенный и грозный. То был замок Карноэт (Carnoet), где в свое время обитал барон Синяя Борода, душивший своих жен, как только они становились беременными. Сестра одного святого стала его женой. Когда она почувствовала, что забеременела, то попыталась

110 Bayard J.-P. Op. cit. P. 213-214; Hérubel M. Op. cit. P. 117.

111 Алан Бушар сравнивал преступления Жиля с действиями совсем другого легендарного персонажа бретонской истории - некоего короля Бальдуда (Baldud), который, по мнению автора, был весьма сведущ в некромантии (Bouchart A. Op. cit. Т. 1. Р. 91; Т. 2. Р. 320).

112 Albert le Grand. Op. cit. P. 18.

113 Перро Ш. Сказки. C. 69-70.

бежать, чтобы спасти свою жизнь. Ее ужасный супруг пустился за ней в погоню, догнал и отрубил ей голову, а затем вернулся в свой замок. Святой, узнав об этой жестокости, воскресил несчастную и отправился в Карноэт, однако барон отказался опустить подъемный мост. Три раза святой просил впустить его, но безуспешно. Тогда он взял горсть пыли и бросил ее в воздух. Та часть замка, где находился барон, провалилась под землю, и дыра на этом месте существует до сих пор. По словам местных жителей, они никогда не отваживаются приближаться к руинам, так как бояться стать жертвой огромного дракона, там обитающего»114.

История Синей Бороды, рассказанная Жаком Камбри, в мельчайших деталях повторяет легенду о Коморе. За одним исключением. Главный герой назван у Камбри бароном, что заставляет нас вспомнить о Жиле де Ре, действительно носившем этот титул.

Как мне представляется, уязвимость гипотез современных исследователей о генезисе сказки «Синяя Борода» состоит в том, что все они пытаются найти единственного прототипа ее главного героя. Для одних это, безусловно, Жиль де Ре — и сказка о нем, по их мнению, возникает в конце XVI в., т.е. примерно через полтора столетия после его смерти. (Этих исследователей беспокоит всего один вопрос: как в сказке вместо убитых мальчиков появляются женщины - жены Синей Бороды241.) Другие настаивают на кандидатуре бретонского короля (или графа), полностью игнорируя как личность Жиля де Ре, так и весьма важный вопрос о времени возникновения легенды о Коморре и, соответственно, самой сказки.

В этой ситуации текст Жака Камбри обретает для нас особое значение, поскольку указывает на смешение всех трех персонажей -фольклорного, исторического и литературного. Записанный позднее сказок Ш.Перро и, по-видимому, независимый от них, этот рассказ дает представление об ином варианте бытования сказки о Синей Бороде в Бретани, а кроме того - о более сложном генезисе образа главного действующего лица. Думается, что текст, записанный Шарлем Перро - всего лишь один из

114 Cambry J. Voyage dans le Finistere ou Etat de ce département en 1794 et 1795 // Bibliothèque bretonne. P., 1799. 3 vol. (цитирую no: Les Contes de Perrault. P. 194).

возможных (к тому же достаточно поздний) вариант интересующей нас сказки242.

Пытаясь проследить пути ее создания, мы, к сожалению, можем выделить и исследовать лишь те мотивы, которые были зафиксированы в письменной традиции. Хотя их основная часть имеет, безусловно, фольклорное происхождение, мы не в состоянии оценить, насколько большое (а, возможно, решающее) влияние оказала на окончательный вариант сказки традиция устная. Таким образом вопрос об «участии» (или «неучастии») Жиля де Ре в создании образа Синей Бороды представляется мне одним из немногих действительно решаемых на доступном нам материале.

Если допустить, что легенда о Коморе и, безусловно, связанный с ней изначальный вариант сказки предшествовали по времени процессу над Жилем (либо существовали с ним параллельно, т.е. независимо от него), многие вопросы, считающиеся до сих пор спорными или неразрешимыми, снимаются сами собой.

Так, в частности, исчезает проблема таинственной трансформации якобы убитых Жилем мальчиков в жен Синей Бороды, поскольку его судебный процесс перестает быть первым звеном в цепи рассматриваемых событий, и, следовательно, никакой трансформации не происходит вовсе. Да и сам герой не может более претендовать на роль единственного возможного прототипа Синей Бороды. Скорее, следует говорить о влиянии самой сказки на процесс сира де Ре, на его образ в памяти ближайших и более далеких потомков. Именно этим влиянием мы можем отчасти объяснить возникшие позднее обвинения Жиля в убийствах беременных женщин.

Если представить процесс мифологизации личности Жиля де Ре графически, то вместо «традиционной» схемы, связывающей напрямую двух героев:

*■ сказка «Синяя Борода»: убийство жен

процесс Жиля де Ре: убийство мальчиков

мы получаем весьма сложную систему, в которой оказываются задействованы самые разнообразные - как литературные, так и реальные

- персонажи:

легенда _сказка _процесс

о Коморе (изначальный вариант) Жиля де Ре

ранние ведовские процессы

Истинная правда. Языки средневекового правосудия

отклики на процесс современников (XV-XVI вв.): / начало мифологизации

литературные + источники

сказка «Синяя Борода» (XVII в.)

области фантастики раньше, чем успеет заметить, что покинул действительный мир»243.

Стоит ли говорить, что многие знатоки истории Жиля де Ре так и не заметили этого перехода? Для них он до сих пор остается Синей Бородой, страшным сказочным персонажем, настоящим преступником, которого, возможно, никогда на самом деле не существовало ....

Г лава 8

Выбор Соломона

Я буду покупать у вас, продавать вам, ходить с вами, говорить с вами и прочее, но не стану с вами ни есть, ни пить, ни молиться.

У.Шекспир. Венецианский купец

Процессы Марион ла Друатюрьер, Жанны д'Арк и Жиля де Ре наглядно демонстрируют, каким образом в средневековом суде создавалось обвинение того или иного конкретного человека в уголовном преступлении, какие фольклорные и литературные аналогии, какие топосы для этого использовались, как формировалось общественное мнение, как, возможно, невиновного человека превращали в преступника и маргинала.

Однако средневековое общество знало и настоящих, не выдуманных маргиналов. Их отличали по социальному статусу (бродяги и нищие), по физическим недостаткам (прокаженные) или по вероисповеданию. К этим последним в первую очередь относилось еврейское население европейских государств. Взаимоотношения королевской власти с евреями, проживавшими во Франции, не раз становились предметом специального рассмотрения. И все же судебная, тем более уголовная средневековая практика в отношении евреев изучалась до сих пор недостаточно.

Благодаря «Регистру Шатле» у нас есть возможность проследить перипетии одного из таких процессов; выявить сходство и отличие подобных судебных казусов от дел, в которые оказывалось замешано христианское население страны; увидеть, как строилось обвинение и на чем основывалась линия защиты.

it it it

В феврале 1390 г. в королевском суде Шатле было рассмотрено дело Соломона из Барселоны, молодого испанского еврея, перебравшегося во Францию примерно за год до описываемых событий и со временем обосновавшегося в Париже1 . Он обвинялся в многочисленных кражах, совершенных как в столице, так и в других городах.

На первом допросе Соломон счел возможным сообщить судьям, что родился в Арагоне, обучался ремеслу портного (cousturier), чем и зарабатывал себе на жизнь . Сначала Соломон проживал в Шартре, где

1 RCh, II, 43-52.

2 RCh, II, 45: "Et ledit Salemon dit qu'il est nez du pays de Arragon, cousturier, qui a gaignie sa vie audit mestier le plus qu'il a peu et sceu".

познакомился с неким Жоаном, вместе с ним переехал в Париж, где надеялся «зажить наилучшим образом», что на жаргоне парижских воров означало «жить воровством»3. Он также собирался «повидать

4

других евреев» и «помогать им всем, чем только сможет» .

Надеждам, впрочем, не суждено было сбыться: всего через месяц, 24 февраля 1390 г., Соломон и Жоан были арестованы по подозрению в краже «нового кожаного кошелька ценой в 16 франков», нескольких позолоченных колец и серебряного пояса в торговых рядах близ королевского дворца5. Сообщников заключили в тюрьму Шатле, и с этого момента их пути разошлись, поскольку против каждого было возбуждено отдельное дело6.

Признания Соломона позволяют достаточно полно представить его жизнь до ареста. Под давлением судей он «вспомнил» о 18-ти кражах, совершенных им в разное время как в Париже и его окрестностях (Провене, Труа, Шартре, Санлисе), так и в достаточно отдаленных от столицы местах ( Дижоне, Компьене, Нуайоне, Шамбери). Самая ранняя кража относилась к ноябрю 1389 г. (за три с половиной месяца до описываемых событий), самая поздняя была совершена накануне ареста

- 23 февраля 1390 г. Так как времени прошло не так уж много, Соломон прекрасно помнил, что и у кого он крал. Никакой особой воровской «специализации» у него не было, он брал все, что плохо лежало: от поношенных башмаков до серебряной посуды и украшений. Так, посетив город Шамбери в Савойе, он забрался в дом мэтра Тороса, еврейского судьи, и стянул со стола серебряный пояс ценой в 40 парижских франков, однако смог продать его только за один франк, поскольку вещь была ворованная. В другой раз, в том же Шамбери, в доме незнакомой ему еврейки он позарился на обыкновенные холщевые

7

штаны, которые сам после и носил .

3 RCh, II, 45: "...sont venus ensemble a Paris veoir les autres juifs, afin d'avoir leur vivre le mieulx qu'ilz pourroyent". О воровском жаргоне см.: Тогоева О.И. «Ремесло воровства».

4 RCh, II, 44: ".... pour avoir sa vie a servir les juifs au mieulx qu'il eust peu et sceu".

5 RCh, II, 44: "...accusez et souspeconnez d'avoir mal prins et emble une bourse de cuir nuefve, du pris de XVI f., a l’estal de Jehan Le Fevre, boursier, demourant devant le Palais, aussi pour ce qu'ilz se sont efforciez de prendre plusieurs anneaulx d'argent dorez a Festal Perrin Mahiet, et une sainture d'argent a Festal Jehan Boucher".

6 Дело Жоана также записано в «Регистре Шатле» (RCh, II, 53-54). Этот процесс не представляет из себя ничего интересного, для средневекового французского судопроизводства его можно назвать типичным. Жоан с первого дня отрицал все предъявленные ему обвинения, и поколебать его не смогли даже три сеанса пыток. Отсутствие признания заставило судей приговорить Жоана всего лишь к пожизненному изгнанию из Франции. Его поведение в суде никак не отразилось на судьбе Соломона из Барселоны.

Столь же точно называл Соломон и стоимость вещей. Кражи происходили в среднем раз в 1-2 недели, и, по всей видимости, вырученные деньги шли на повседневные нужды.

Таких сведений парижским судьям оказалось достаточно, чтобы вынести окончательный приговор по этому делу. В присутствии Соломона, «приняв во внимание его положение, сделанные им признания, многочисленность краж и ценность украденного, они пришли к согласию и постановили считать его закоренелым вором и казнить подобающим образом», т.е. повесить244.

Однако, поскольку Соломон был евреем, приговор был вынесен с учетом религиозной принадлежности обвиняемого. И здесь в плавном ходе процесса произошел сбой, ибо решение, принятое судьями, было, на мой взгляд, исключительным для французской уголовной практики конца XIV в. Полностью признавая, что Соломон должен быть повешен

9

«так, как принято это делать в отношении евреев» , судьи предложили осужденному сделать выбор:

« Мэтр Жан Трюкам10 уведомил его [о приговоре] и посоветовал, чтобы он крестился и перешел в христианскую веру, а иначе его казнят как еврея, что означает, что он будет навечно проклят по причине его ложной веры и дурных убеждений, и что он будет повешен за ноги, и с каждой стороны от него будут, так же как и он, повешены за лапы две большие собаки. И после многих пререканий между мэтром Жаном Трюкамом и упомянутым евреем, этот Соломон сразу же смиренно попросил, чтобы ему разрешили принять христианство и креститься, и с этой просьбой упомянутый лейтенант согласился»245.

Решение было принято. Соломон крестился, получил имя Николя (в

8 RCh, II, 51: "...veu l'estat d'icelli Salmon, juif, les confessions су-dessus escriptes, par lui faites, les multiplicacions et reiteracions d'iceulx larrecins, et la valeur d;iceulx, delibererent et furent d'oppinion que ledit Salmon estoit un tres-fort larron, et que l’en ne le pouvoit espargnier qu'il ne feust excecute comme larron".

9RCh, II, 51: "...en lamaniere qu'il est acoustume ajusticierjuifs".

10 Жан Трюкам - лейтенант прево Парижа, до 1389 г. исполнявший обязанности judex Judeorum, т.е. судьи, в чьей компетенции находились все уголовные дела между евреями и христианами. По королевскому ордонансу от 16 февраля 1388/89 г. эти дела передавались в ведение самого парижского прево (Ord. Т. 7. Р. 226). Если прево по какой-то причине отсутствовал на заседании, его, как например в нашем случае, автоматически заменял лейтенант.

честь своего крестного отца, Николя Бертена, следователя Шатле) и 1 марта 1390 г. окончил свои дни как истинный христианин.

ÿc ÿc

Чтобы лучше понять, что за выбор был предложен нашему герою, необходимо поближе познакомиться с особенностями наказания, которого так счастливо избежал Соломон и которое в специальной литературе именуется обычно «еврейской казнью». Сделать это на французском материале представляется однако практически невозможным. Насколько мне известно, процесс Соломона из Барселоны

-единственное сохранившееся в судебных архивах дело, где упоминается

12

«еврейская казнь» . Видимо, во Франции подобное наказание не пользовалось особой популярностью. Более охотно его применяли в немецких судах. Собственно и изучалась «еврейская казнь» (сколь ни

13

были редки эти работы) исключительно на германском материале . Впрочем, как справедливо отмечал Гвидо Киш, само название, данное специалистами этому виду наказания, не вполне отражало суть дела. Такое выражение не встречается ни в одном средневековом тексте: известное нам "more judaico" относилось к форме принесения клятвы в суде, но никогда не употреблялось в связи с «еврейской казнью»246.

12 Западные исследователи также всегда ссылаются только на него: Cohen Е. The Crossroads of Justice. P. 93; SansyD. Bestiaire des juifs, bestiaire du Diable // Micrologus. Natura, scienze e societa medievali. 2000. T. 8: Il mondo animale. P. 561-579, здесь P. 576-577.

13 Glanz R. The "Jewish Execution" in Medieval Germany // Jewish Social Studies. 1943. № 5. P.

3-26; Kisch G. The "Jewish Execution" in Medieval Germany and the Reception of Roman Law // L'Europa e il diritto romano. Studi in memoria di Paolo Koschaker. Milan, 1954. T. II. P. 65-93. Иконографические вопросы отчасти затронуты в: Schnitzler N. Judenfeindschaft, Bildnisfrevel und das mittelalterliche Strafrecht // Bilder, Texte, Rituale: Wirklichkeitsbezug und

Wirklichkeitskonstruktion politisch-rechtlicher Kommunikationsmedien in Stadt- und Adelsgesellschaften des spaten Mittelalters // Hg. von K.Schreiner und G.Signori. Berlin, 2000. S. 111-138.

Данное наказание не было заимствовано из еврейского законодательства (на что также могло бы указывать его название). Кроме того, иногда (правда, очень редко) оно использовалось в отношении не только еврейского, но и христианского населения, особенно в более позднее время, в XVI-XVII вв. - например, для наказания должников247. (Ил. 1)

И все же историки признают, что в своем «классическом» варианте «еврейская казнь» в средневековой Германии применялась в основном к евреям, пойманным на воровстве. Она заключалась в подвешивании человека за ноги (или за одну ногу) на специально выстроенной ради такого случая виселице или на виселице, предназначенной для «обычных» преступников, но отдельно от них. По бокам от осужденноговешались за задние лапы две собаки248. (Ил. 2) Впрочем, от этой стандартной формы случались и отклонения. Так, собаки могли быть мертвыми или это бывала всего одна собака. Сам преступник также мог оказаться уже мертвым, однако его все равно вешали, дабы не допустить возможного вмешательства родных и близких, желавших захоронить труп и избежать его осквернения «собаками, птицами и воздухом», как было сказано в книге статутов швейцарского кантона

17

Гларус . Иногда «еврейская казнь» полагалась не за воровство, но за другие преступления: изготовление подложных документов и

фальшивых денег, за богохульство или клевету. Однако эти случаи были крайне редки249. Уже повешенного за ноги еврея могли помиловать, если он все же решал обратиться в христианство: его либо полностью освобождали от наказания, либо заменяли длинную и мучительную казнь на быстрое отрубание головы.

Насколько можно судить, в немецких архивах сохранилось достаточно много описаний «еврейской казни», начиная с XIII в. и заканчивая уже Новым временем. Одно из наиболее ранних и самых полных содержится в дневнике Андреа Гаттаро, уроженца Падуи и делегата Базельского собора от Венеции, лично наблюдавшего казнь двух еврейских воров 24 июня 1434 г.: «В Базеле были схвачены за воровство два немецких еврея. Они были сразу же подвергнуты пытке и признались в совершенных преступлениях. После того, как им была предоставлена обычная [в таких делах] отсрочка для подготовки своей защиты, их настойчиво убеждали обратиться в христианство, дабы не умирать как животным. В конце концов один из них перешел в христианскую веру и крестился. Когда подошло время их казни, они были приведены в ратушу, где, как это принято, им было зачитано обвинение и вынесен приговор. Того, кто стал христианином, приговорили к протаскиванию [по улицам города] и отрубанию головы, тогда как еврей должен был быть повешен за ногу рядом с собакой. Прибыв на место казни, христианин упал на колени, и в тот момент, когда ему должны были отрубить голову, еврей плюнул ему в лицо. Тогда бальи закрыл ему лицо и отрубил голову мечом. Затем он приступил к повешению. Виселица треугольной формы была установлена на трех каменных столбах. Несколько преступников в цепях уже висело на ней. Когда еврея подтащили к лестнице, его снова спросили, не хочет ли он перейти в христианство, но он остался непоколебим и упорствовал в своей вере. Наконец, его ногу обвязали веревкой и вздернули на виселице. Затем к ноге прикрепили цепь. После этого огромная собака была подвешена за задние лапы рядом с ним. Она огрызалась и рычала самым ужасным образом. Еврей призывал к себе на помощь Моисея, Авраама и Пакова, а также весь свой народ, тогда как стоящий рядом с лестницей священник просил его перейти в христианство. В таком положении он оставался до двух часов дня. Когда он осознал, что его пророки ничем ему не помогут, он обратился к нашей вере и стал призывать на помощь Богоматерь. Внезапно произошло настоящее чудо. Собака перестала нападать на него и успокоилась. Видя это, еврей тотчас же закричал священнику: «Я хочу стать христианином. Я умоляю вас сделать так, чтобы меня окрестили». Священник отвечал: «Успокойся, я прослежу за тем, чтобы тебя окрестили. Но это не спасет тебя от наказания, ты должен умереть». На что еврей отвечал: «Я согласен, дайте только мне стать христианином». Когда об этом [решении] стало известно властям, палач был сразу же послан снять с виселицы собаку. И так еврей оставался один всю ночь, получая увещевания и утешение священника и прочих, кто наставлял его в вере...Внезапно его рука освободилась от пут, и он указал ею на небо. Палач, наблюдавший за этим, был крайне удивлен и утром рассказал о виденном своим начальникам, которые удивились не меньше. Все жители Базеля поспешили к виселице, чтобы увидеть это чудо, спрашивая, как оно могло произойти. Еврей же отвечал, что он искренне отдал себя на волю Господа, и внезапно его рука была освобождена. Затем священник отправился к [папскому] легату и просил его переговорить с бургомистрами о том, чтобы этот человек был немедленно казнен и не мучился более. Легат отправил своего слугу к епископу Любека, императорскому послу. Когда письмо было доставлено, епископ ответил: «Нет, я сделаю даже больше. Я использую все свое влияние, чтобы этот человек был помилован»... Бургомистры ответили, что они обсудят этот вопрос. Они собрались вместе и долго совещались. Наконец, было решено простить преступника при условии, что он покинет страну в течение восьми дней. Около девяти часов вечера его сняли с виселицы и отнесли в дом епископа Любека»19.

К сожалению, ни одного похожего описания «еврейской казни» во французских источниках на сегодняшний день не найдено. Как я уже отмечала выше, данное наказание, очевидно, не входило в повседневную практику средневековых французских судов. Возможно, это объяснялось особым положением еврейской общины во Франции в интересующий нас период и более толерантным отношением к ней как рядовых граждан, так и представителей власти.

ÿc ÿc

В отличие от Германии и Испании, где на рубеже XIII и XIV вв. антисемитизм приобрел ничем не прикрытую форму, во Франции столкновения евреев и христиан носили локальный характер. Как отмечал Сало Барон, открытого противостояния здесь не существовало достаточно долго, и, хотя евреи внушали подозрение и временами

подвергались гонениям, отношение к ним в обществе оставалось

20

терпимым . Тем не менее, на протяжении XIV в. между двумя религиозными общинами постепенно нарастала напряженность. В 1315

г. Европу поразил голод. В Париже люди сотнями умирали на улицах. Цена на сетье зерна поднялась с 12 до 60 су, хлеб пекли из свиного помета и виноградного жмыха. Были часты случаи каннибализма. В 1316-1317 гг. урожаи по-прежнему оставались низкими, и, хотя в 1318 г. наступило облегчение, последствия голода сказывались еще очень долго. В 1320 г. разоренные крестьяне северной Франции покинули свои дома и устремились на юг в надежде на лучшую долю. По пути, как сообщают хронисты, одному из них, молодому пастуху, было видение: чудесная птица опустилась ему на плечо и призвала сражаться с неверными250 . В качестве врага были избраны евреи, и волна насилия захлестнула Ош, Гимонт, Рабастен, Гайяк, Альби, Тулузу и другие города юга, с молчаливого согласия населения и при полном попустительстве королевских властей. Только после того, как участились стычки «пастушков» с местным духовенством, Филипп V был вынужден послать против них войска. В конце 1320 г. восстание было подавлено. Однако, массовые избиения евреев на юге стали причиной новых обвинений, выдвинутых против них всего несколько месяцев спустя. Французский историк Леон Поляков объясняет это чувством вины и

19 Цитирую по: Glanz R. Op. cit. P. 4-5.

20 Baron S. W. A Social and Religious History of the Jews. 2nd ed. N.-Y., 1952-1983. 18 vols. T. 9. P. 7-79; T. 11. P. 65- 70.

страха перед возможной местью со стороны еврейской общины .

Летом 1321 г. во Франции распространились слухи о чудовищном заговоре евреев и прокаженных, якобы замышлявших погубить все христианское население страны, отравив источники и колодцы с питьевой водой. Отрава, по мнению хронистов, состояла из человеческой крови, мочи и трех секретных трав, к которым была добавлена освященная гостия, растертая в порошок. По другой версии в состав яда входили лягушачьи лапки, змеиные головы и женские волосы, пропитанные какой-то черной вонючей жидкостью, которая не горела в огне. Был даже пойман некий прокаженный, при котором нашли эту отраву, и он признался, что получил ее от одного богатого еврея, чтобы раскидывать во все известные ему колодцы. За эту услугу ему заплатили 10 ливров (огромную по тем временам сумму) и обещали гораздо больше, если он сможет склонить к участию в заговоре других прокаженных23.

Королевская власть поспешила воспользоваться слухами. Всем сенешалам и бальи были разосланы письма, подтверждавшие информацию о заговоре прокаженных и евреев и призывавшие бороться с ними всеми силами. Волна судебных процессов прокатилась по всей Франции, не менее часты были и случаи самосуда. Евреям было предписано покинуть страну, их имущество конфисковывалось. Те же, кто был признан невиновным и мог остаться, должны были уплатить штраф. Всего в королевскую казну поступило 150 тысяч ливров24.

И все же в 1361 г. дофин Карл (будущий король Карл V) даровал евреям право вернуться во Францию, что объяснялось финансовыми трудностями: денег на выкуп Иоанна Доброго из английского плена не хватало. По этой причине глава каждой еврейской семьи был обязан заплатить за возвращение в страну: за себя и свою жену по 14 золотых флоринов и по 1 флорину за каждого ребенка и прочих домочадцев. Налог на занятие ростовщичеством отныне равнялся 86,6% в год, что вдвое превосходило прежний тариф. Все евреи подпадали исключительно под королевскую юрисдикцию, получали четко определенный статус, право исповедовать свою религию, отправлять богослужения, иметь свои кладбища. Еврейская община могла назначать собственных сборщиков налогов и свой суд, решающий все

25

внутренние конфликты . Разрешение на проживание возобновлялось

22 Ibidem. Р. 104.

23 Ibidem. Р. 105.

24 AnchelR. Les juifs de France. P., 1946. P. 87. См. также: Ginzburg С. Le sabbat des sorcieres. P. 43-93.

каждый год. А в 1391 г., узнав о погромах в Испании, французский король счел своим долгом заявить, что парижские евреи будут отныне находиться под его личной охраной и что всякого, кто посягнет на жизнь кого-либо из них, будет ждать смертная казнь251.

В конце XIV в. в Париже было не более 600 евреев, которые компактно проживали на четырех улицах в районе Тамля252 . Этот квартал, где, по всей вероятности, поселился и Соломон, пользовался среди парижан

дурной славой. Его считали настоящим «разбойничьим вертепом»

28

(spelunca latronum) , где находили пристанище воры, убийцы и прочие подозрительные личности, стремящиеся избежать встречи с королевскими сержантами Шатле, призванными следить за порядком в столице: «Район Тампля - тот, где, как говорят, находят приют бездельники и бродяги» 253.

Впрочем, Тампль являлся одновременно одним из центров деловой жизни Парижа, поскольку здесь находились лавки ростовщиков и старьевщиков. Самые преуспевающие старьевщики считались вполне состоятельными людьми, и доля евреев среди них была велика30. Герцог Бурбонский, королевский казначей, и его подчиненные даже пытались заставить евреев покупать патент на это занятие. Сержантам Шатле было прекрасно известно, что очень многие старьевщики не брезгуют ворованными вещами, хотя закон, естественно, запрещал скупку краденого. Судя по «Регистру Шатле», понятия «старьевщик», «еврей»,

31

«скупщик краденого» концу XIV в. стали почти синонимами . Герой нашей истории, Соломон из Барселоны, особо оговаривал те считанные случаи, когда он воспользовался услугами скупщиков-христиан, большинство же его покупателей было евреями. Один из них даже выступил свидетелем обвинения на процессе Соломона: мэтр Давид, проживавший на Еврейской улице (rue aus Juifs), сам явился к сержанту квартала и вручил ему «22 кошелька из шелка и бархата», проданных

32

ему обвиняемым . Неприязнь к скупщикам-евреям, нередко выступавшим сообщниками воров, усиливала религиозную нетерпимость, присутствовавшую в обществе в латентном состоянии. Тем не менее, отношение королевских властей к евреям в 60-90 гг. XIV в. можно назвать толерантным. Когда в 1380 и 1382 гг. община подверглась нападкам со стороны парижан, на ее защиту встал тогдашний прево, Уго Обрио (Hugues Aubriot), впоследствии

33

обвиненный университетскими кругами в ереси . О соблюдении интересов евреев свидетельствуют и правовые источники. Преступления против евреев (нападения на дома, поджоги, погромы, убийства) преследовались в обычном уголовном порядке. Все споры между евреями и христианами должен был решать специальный судья -judex Judeorum, которым с 1389 г. являлся сам парижский прево. Ни один христианин не мог выдвинуть обвинение против еврея, если не собирался с ним судиться. В том случае, когда дело бывало все-таки возбуждено, требовалось провести предварительное расследование еще до ареста подозреваемого. Под залог, внесенный каким-либо достойным человеком (иудеем или христианином), еврей мог быть освобожден из тюрьмы, даже если он обвинялся в уголовном преступлении. Евреи могли выступать свидетелями в уголовном суде, а их апелляции в Парижский парламент рассматривались на равных с христианами условиях. Без крайней надобности евреев, как и христиан, нельзя было пытать, к ним не применялась ордалия (по вполне понятным религиозным причинам), они не участвовали в судебном поединке254.

32 RCh, II, 50.

33 Истинной причиной возбуждения против Обрио уголовного дела была его неприязнь к парижским студентам, чего никак не мог ему простить Университет. Однако, защита интересов еврейской общины стала прекрасным предлогом для обвинения. Именно эта деталь сохранилась в памяти потомков, и спустя почти триста лет Анри Соваль писал в своей «Скандальной хронике»: «... это был человек , погрязший в разврате и сладострастии. Тайно он посещал еврейских проституток и замужних женщин, которые предавались с ним самым разнузданным развлечениям... И это было одним из преступлений, в которых обвинил его Университет» (Sauvai H. La chronique scandaleuse. Chronique des mauvais lieux de Paris. P., 1910. P. 51). Этот слух имел под собой реальную почву: Уго Обрио, в качестве прево Парижа, энергично боролся с городской проституцией и лично инспектировал дома терпимости (Geremek Br. Op. cit. P. 259).

Правдивость собственных показаний в христианском уголовном суде евреи должны были подтвердить с помощью клятвы. Так, в первый раз представ перед судьями Шатле, Соломон поклялся говорить правду «по

35

своему праву, положив руку на голову» .

Примерный текст такой клятвы приводит в своем исследовании Бернард Блюменкранц: «Клянусь тебе истинным Богом, Богом Авраама, Исаака и Иакова, [тем], кто создал небо и землю, и Его священным законом, который даровал Господь своею рукою Моисею и предкам нашим на горе Синай ... и пусть поглотит земля меня, как Дафана и Авирона при бунте Корея (Числ, 16, 32 - О.Т.), и поразит меня проказа Неемана из Сирии (4 Цар, 5, 1-27 - О.Т.), и подвергнусь я анафеме, маран-афа (1 Кор, 16, 22 - О.Т.), и настигнет меня и дом мой то, чем Бог поразил Египет, и пусть падут на меня все эти несчастья, что здесь

- 36 тт

перечислены, но этой клятвы я не преступлю» . По мнению французского историка, этот текст имел смешанный характер, причем влияние христианства ощущалось в нем даже больше, чем влияние иудаизма.

Это наблюдение имеет для нас первостепенное значение, ибо, как мне кажется, смешение христианских и иудейских представлений наблюдалось во всей системе уголовного судопроизводства в отношении евреев и, прежде всего, в интересующей нас процедуре «еврейской казни».

ÿc ÿc

Как уже говорилось выше, работы, специально посвященные этому вопросу, основывались на средневековом германском материале. Соответственно, прообраз и символические смыслы «еврейской казни» их авторы искали также исключительно в немецкой истории.

Как отмечал Рудольф Гланц, повешение за ноги евреев не являлось в Германии нормой права и представляло собой, скорее, некий, весьма распространенный, но неизвестно когда возникший обычай. Он не описывается и даже не упоминается ни в одном дошедшем до нас

35 RCh, II, 44: jurer en leur loy, en mettant la main sur la teste".

36 "Iuro tibi per deum verum, deum Abraham, Isaac et Iacob, qui fecit celum et terram, et per illam legem sactam, quam dédit dominus per manum Moysi patribusque nostris in monte Syna, et per rubum, in quo deus apparuit, et per arcam foederis atque testamenti, et per sanctum Adonay, et per pactum Abrahe; et si me non degluciat vivum terra sicut Dathan et Abiron in sedicione Chore; et si lepra Neaman Syri super me non veniat; et non veniat anathema maranatha; et si non veniat super me et super domum meam illud, cum quo percussit deus Egiptum; et non veniant omnes ille maledictiones super me, que scripte sunt in hoc volumine: de hoc sacramento periurus non sum" (цитирую no: Blumenkranz В. Juifs et chretiens dans le monde occidental. P., 1960. P. 359-365).

сборнике немецкого права37. Так, например, в «Саксонском зерцале», записанном в самом начале XIII в., между преступниками не проводилось никаких различий по конфессиональному признаку: вор-христианин и вор-еврей должны были претерпевать одно и то же наказание - повешение за шею. Не упоминалась «еврейская казнь» и в комментариях к «Саксонскому зерцалу», созданных около 1325 г. Йоханном фон Бюхом, судьей при дворе курфюрста Бранденбургского и известным глоссатором, который также настаивал на общих для всех

38

преступников правилах .

Насколько можно понять, в XIV в. ситуация оставалась неизменной, о чем свидетельствуют миниатюры из разных кодексов «Саксонского зерцала», созданных в это время. Так, например, в кодексе из Гейдельберга, датируемом 1300-1315 гг., изображение казни вора-еврея ничем не отличается от казни вора-христианина: это все то же

39 ,

повешение за шею со связанными спереди руками . 1у же картину мы наблюдаем в кодексе из Дрездена середины XIV в.40 и в кодексе из Вольфенбюттеля, созданном в 1348-1371 гг.41: еврея вешают здесь за шею, хотя руки его связаны за спиной. (Ил. 3-4-5)

Согласно немецким сводам обычного права, казнь еврея отличалась от казни христианина только одной, но весьма важной деталью. Первого должны были вешать в уже упоминавшейся выше островерхой шляпе,

37 GlanzR. Op.cit.P. 17.

38 Как отмечает Гвидо Киш, отсутствие упоминаний о «еврейской казни» не было следствием незнания или невнимания к особенностям уголовного законодательства в отношении евреев. Напротив, Йоханн фон Бюх отмечал в своих комментариях все судебные различия между христианами и евреями и, в частности, «странный обычай, по которому евреи, приносящие клятву, должны стоять на свиной коже». Подробнее об этом см.: Kisch G. The "Jewish Execution". P. 69-70; Idem. The Jews in Medieval Germany: A Study of Their Legal and Social Status. Chicago, 1949. P. 86-93,101,282.

39 Die Heidelberger Bilderhandschrift des Sachsenspiegels / Hrsg. von W.Koschorreck. Frankfurt am Main, 1979. Bd. 1: Facsimile der Handschrift. Bd. 2: Kommentar. Bd. 1. Fol. 13v.

40 Die Dresdener Bilderhandschrift des Sachsenspiegels / Hrsg. von K. von Amira. Leipzig, 1902. Bd. I: Facsimile der Handschrift; Leipzig, 1925-1926. Bd. II: Erläuterungen. Bd. 1. Tafel 74, fol. 37b.

служившей отличительным знаком и знаком диффамации255. Шляпа наполнялась кипящей смолой, которая стекала по лицу и телу повешенного. Исследователи описывают «казнь в шляпе» как существовавшую параллельно с обычной «еврейской казнью»256 . Однако миниатюры из кодексов «Саксонского зерцала» указывают на то, что такой вариант наказания (возможно, правда, еще без использования смолы) возник раньше повешения за ноги и, возможно, являлся первоначальной формой специфической «еврейской казни», трансформировавшейся затем в повешение за ноги с собаками по бокам. Как в таком случае произошла данная трансформация? Откуда возникла идея вешать преступника вверх ногами, да еще и вместе с животными?

ÿc ÿc

Исследователи, пытавшиеся проследить истоки «еврейской казни» на немецком материале, объясняли использование животных в средневековых судебных процедурах рецепцией римского права, начавшейся в германских землях в XIV в. Они, в частности, отмечали прямую связь между римской "poena cullei" и немецкой «казнью в мешке» (sacken). Человек, признанный виновным в убийстве близкого родственника (parricidium), зашивался в кожаный мешок вместе с собакой, петухом, змеей и обезьяной и сбрасывался в реку или море257. Символический смысл, который вкладывали средневековые судьи в подобное наказание, заключался в уподоблении преступника этим животным. Уже известный нам Йоханн фон Бюх писал в своих комментариях к «Саксонскому зерцалу»: «Собака означает, что такой человек никогда не относился с уважением к своим родителям - как собака, которая бывает слепа первые девять дней своей жизни. Петух означает само преступление и необузданную самонадеянность, угрожающую отцу или ребенку этого человека. Гадюка означает несчастье его родителей... Обезьяна означает самого преступника, физический облик его, но не деяния. Ибо как обезьяна во многом похожа на человека, но все же не является человеком, так и этот преступник похож на человека, но в своих поступках и в сердце своем он - не человек, поскольку способен действовать столь бесчеловечно против собственной плоти и крови»45.

То, что идея уподобления преступника животному на самом деле была заимствована средневековыми юристами из римского права, не вызывает никаких возражений. Во Франции эта ассоциация возникла даже раньше, чем в Германии,поскольку уже в 1260 г. в своде обычного права "Livres de Jostice et de Plet" (представляющем собой переложение «Дигест»46) упоминалась та же самая «казнь в мешке» - с петухом, собакой и змеей47.

Однако в римском судопроизводстве не существовало практики повешения с животными, да и самих животных не вешали48. Этот обычай появился, видимо, только в средние века. Во Франции, к примеру, процессы над животными велись уже с конца XIII в.49 Они сопровождались весьма оживленной полемикой (прежде всего, среди теологов) о необходимости и возможности наказывать (в частности, вешать) подобных преступников. Ведь в этом случае животные уподоблялись людям: признавалось существование у них разума и

50

ответственности за совершенные поступки, т.е. наличие души .

45 Цитирую по: Kisch G. The "Jewish Execution". P. 79.

46 Foviaux J. Livre de jostice et de plet // Dictionnaire des lettres françaises. P. 955-958.

47 Li Livres de Jostice et de Plet / Publie pour la premiere fois d'apres le manuscrit unique de la Bibliothèque Nationale par H.Klimrath et J.Rapetti. P., 1850. Ch. XXV. P. 284: "Une autre loi porsiet par novele paine un très aspre crime, qui est apelee la loi que Ponpeius fist de cex qui ocient leur peres; en quoi il est contenu que se aucun apareille la mort a son pere, ou a sa mere, ou a son fill, ou a aucun de ses autres, ou en apert ou en repost; cil par tricherie ce est fet ou qui est consantanz de cel crime, ja soit ce que il soit estranges, soient puniz par la peine a cex qui ocient leur peres. Ne ne soit pas sozmiz a olme, ne a feu, ne a autre painne solempne, ainz soit liez en un sac о un chien, et о un coc, et о une serpant, et о une singesse; soit gitez о elx en la mer, et en une eue, selonc ce que la region le requiert, si que il perde s'ame, l'usage de toz les elemenz, et li ceaux И soit devez en sa vie, et la terre a sa mort". О «казни в мешке», полагающейся по французскому обычному праву за детоубийство, см.: Brissaud J.-B. L'infanticide a la fin du Moyen Age, ses motivations psychologiques et sa repression // RHDFE. 1972. T. 50. № 2. P. 229-256.

48 Казнь через повешение полагалась по римскому праву только рабам.

49 Первое известное нам описание относится к 1266 г., когда свинья, убившая и съевшая младенца, была приговорена к сожжению живьем в пригороде Парижа, Фонтене-о-Роз, подпадавшем под юрисдикцию аббатства Св.Женевьевы (Pastoureau М. Une justice exemplaire: les procès aux animaux (XlIIe-XVIe siecles) // Les rites de la justice. Cahiers du Leopard d'Or. 2000. Vol. 9. P. 173-200, здесь P. 177).

Типичным, с этой точки зрения, можно назвать один из наиболее хорошо документированных процессов, состоявшихся во Франции, - дело свиньи из Фалеза (Нормандия) 1386 г. Виновная в убийстве младенца, свинья была приговорена к повешению за задние ноги на площади перед замком. Однако, прежде чем привести приговор в исполнение, палач переодел свинью в мужское платье (куртку, перчатки на передних ногах и штаны на задних), а на ее морду прикрепил маску, напоминавшую человеческое лицо51. Не менее показателен процесс 1457 г., имевший место в Савиньи-сюр-Этанг в Бургундии, когда свинья, сожравшая вместе со

своими шестью поросятами пятилетнего мальчика, призналась на пытке в совершении этого преступления52.

Интересно, что в Бургундии повешение за ноги животного, виновного в убийстве или нанесении увечий, являлось не просто неким обычаем, но и законом. Об этом свидетельствует текст «Кутюм Бургундии», записанных между 1270 и 1360 гг. Для нас особое значение имеет тот факт, что казнь животного упоминалась здесь в одном контексте с казнью еврея: «Говорят и считают, что, в соответствии с законом и обычаем Бургундии, если бык или лошадь совершат одно или несколько убийств, их не следует казнить или судить, но они должны быть схвачены сеньором, на территории которого они совершили преступление, или его людьми. Их следует конфисковать [у их хозяина], продать и использовать для возмещения ущерба этого сеньора. Но если какие-то другие животные или евреи совершили подобное преступление, они должны быть повешены за задние ноги»53.

Этот текст, где впервые в средние века был официально зафиксирован обычай вешать евреев наподобие животных, т.е. вверх ногами, безусловно, был всегда известен специалистам по «еврейской казни», однако вызывал у них сомнения и споры. Так, Гвидо Киш настаивал на ином (и, замечу в скобках, совершенно неверном) переводе интересующего нас пассажа, видя в нем указание на «других животных, принадлежащих евреям»258. Соответственно, он не рассматривал и саму

51 Подробнее: Pastoureau М. Op. cit. Р. 178-182.

52 Ibidem. Р. 183.

53 Coustumes et stilles gardez ou duchie de Bourgoinge // Le coutumier bourguignon glose (fin du XlVe siecle) / Ed. par M.Petitjean, M.-L.Marchand, Y.Metman. P., 1982. P. 239-240. § 300: "L'en dit et tient, selon droit et la coustume de Bourgoingne, que se un buef ou un cheval fait un ou pluseurs omicides, il n'en doivent point mourir, ne n'en doit on point faire justice, mais il doivent estre prins par le seigneur en quelle justice il on fait le délit ou par ses gens et lui sont confisquiez, et doivent estre venduz et exploitiez au proufit dudit seigneur, mais se autres bestes ou juifs le font, ilz doivent estre pendus par les piez derrieres".

возможность проведения аналогии между процессами над животными и судебной практикой в отношении евреев55. В отличие от него, Рудольф Гланц указывал на близость текста «Кутюм» к описаниям «еврейской казни». Он, однако, отказывался признавать идентичность данных процедур на том основании, что данное наказание полагалось в Бургундии за убийство, тогда как в Г ермании повешение предназначалось только для воров56.

Пытаясь найти прообраз «еврейской казни», Гланц обращался к давнему исследованию Карла фон Амиры (хотя и не ссылался на него прямо). Основатель «правовой археологии» видел истоки данного наказания в древнегерманских ритуалах, а точнее - в процедуре жертвоприношений некоторым языческим богам, в частности, Одину. Как отмечал фон Амира, обычай вешать жертву вверх ногами в компании собак или волков имел хождение в Г ермании и Скандинавии,

57

а затем трансформировался в уголовное наказание для евреев . Почему именно евреи удостоились такой сомнительной чести, фон Амира не уточнял. За него это пытался сделать сам Гланц, указывавший, что эта казнь предназначалась не для всех евреев, а только для воров. Жертвы, посвященные Одину, также вешались «между небом и землей», а поскольку повешение было уделом исключительно воров, оно и оказалось задействовано в «еврейской казни». Положение вверх ногами должно было лишь подчеркнуть унизительный характер наказания и

58

позволить окружающим различать евреев и христиан .

К сожалению, гипотеза Р.Гланца не выдерживает никакой критики, если принять во внимание повсеместное распространение «еврейской казни» в странах средневековой Европы, системы уголовного судопроизводства которых были отнюдь не идентичны немецкой. В частности, и в Бургундии, и во Французском королевстве смертная казнь через повешение полагалась не только за воровство, но за целую группу особо опасных уголовных преступлений: убийство, разбой на

55 Г.Киша не устраивало также то, что в «Кутюмах Бургундии» не упоминались собаки (Kisch G. The "Jewish Execution". P. 76).

56GlanzR. Op. cit.P.20.

57 Amira K. von. Die germanischen Todesstrafen, Untersuchungen zur Rechts- und Religionsgeschichte // Abhandlungen der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, philosophisch-philologische und historische Klasse. 1922. Bd. 31. № 3. S. 87ff., 201-204. См. также: Idem. Grundriss des germanischen Rechts. Strasbourg, 1913. P. 240-241.

дорогах, похищение, поджог, измену сеньору (позднее - королю)259. Эта система сложилась не позднее конца XIII - начала XIV вв., поскольку на протяжении XIV в. Она

превратилась в обычную практику, о чем свидетельствуют судебные архивы260. Понимание того, что повешенный за воровство или убийство повисал, по образному выражению автора уже знакомых нам статутов Гларуса, «в воздухе, оторванным от земли», было весьма близко и французским судьям. В деле Пьера Аршилона, казненного за воровство в середине XV в., мы встречаем не менее поэтические строки: «...и будешь ты повешен высоко и далеко от земли, чтобы ты понял, что эта земля, которую ты не побоялся осквернить, отныне не дарует тебе ни укрытия, ни поддержки»261. Однако представить, что в основе этого и многих других приговоров лежали смутные воспоминания о жертвоприношениях Одину, будет весьма затруднительно.

Скорее, необходимо еще раз внимательно присмотреться к уголовным процессам над животными и отметить, что за ноги их вешали не только в Бургундии -это была весьма распространенная практика и касалась она не одних лишь свиней, но кошек, быков и собак (об отсутствии

упоминаний которых в «Кутюмах Бургундии» так сожалел Гвидо

62

Киш) . То, что животных вешали действительно в основном за убийство, объяснялось тем, что воровство, совершенное животным, в интересующий нас период не рассматривалось как уголовное

59 См., например: Livres de Jostice et de Plet. P. 289: "...de quas don И cors sont dampnable, c'est a savoir de murtre, d'omecide, de traison, de larrecin, de rat"; Coutumiers de Normandie / Textes critiques publies par E.-J.Tardif. Rouen- Paris, 1881, 1903. T. I-II. Ch. 86, 3: "...criminalia autem sunt convicia quorum actum corporis vel membrorum sequitur damnamentum, ut si quis aliqui imputer latrocinium, vel homicidium, vel aliquod consimile vicium, quorum actum membrorum vel vite sequitur damnamentum".

преступление. В этом случае виновным считалось не само животное, а его хозяин, который платил штраф в гражданском суде63.

Что же касается повешения за ноги, то и здесь, как представляется, указания на унизительный характер такой казни являются недостаточными. Дело в том, что основная масса животных, для которых средневековая судебная практика предусматривала подобное наказание - кошки, собаки, свиньи, быки, ослы -принадлежала к так называемому «дьявольскому бестиарию». Это были животные Дьявола, его помощники в земном мире64. К тому же бестиарию, как отмечает

Даниэль Санси, уже с XII-XIII вв. относились и евреи65. Вместе с тем

66

считалось, что именно за ноги вешали грешников, попадавших в ад . Очевидно, что и в реальном мире приспешников Дьявола должны были вешать точно так же, чтобы лишний раз напомнить об их подлинной сущности. (Ил. 6)

Насколько можно судить, понимание связи, существовавшей в воображении людей средневековья между Дьяволом, евреями и некоторыми животными, отсутствует в работах по «еврейской казни». И, в частности, это мешает исследователям ответить на вопрос, почему рядом с казненным евреем вешали именно собак. Р.Гланц видит истоки этого обычая в уже упоминавшихся древнегерманских языческих

67

жертвоприношениях . Г.Киш упирает на римскую традицию и ее интерпретацию немецкими глоссаторами, считавшими собаку неблагодарным, нечистым животным, символом слабости и позора68. Он, впрочем, идет чуть дальше своего коллеги, упоминая мимоходом, что так же воспринимали собаку христианская и иудейская традиции262. Однако, именно эти две традиции, их влияние на восприятие всех судебных процедур, связанных с еврейским населением средневековой Европы, заслуживают, безусловно, гораздо более пристального изучения.

63 Pastoureau М. Op. cit. Р. 182.

64 Sansy D. Op. cit. Помимо домашних животных, к «дьявольскому бестиарию» относились также змеи, жабы, пауки, скорпионы, пчелы, гиены, обезьяны, совы, вороны, а также василиски и драконы. Интересно, что животные из этого списка использовались и в средневековой «казни в мешке». Т.о. заимствованное из римской судебной практики наказание обретало иное, христианское смысловое наполнение.

65 Ibidem. Р. 561.

66 Sansy D. Op. cit. P. 578. Примеры см.: BaschetJ. Les justices de l'au-dela. Pl. II, VII. Fig. 142, 143.

67 GlanzR. Op. cit. P. 22.

68 Kisch G. The "Jewish Execution". P. 78-79. На той же позиции стоит и Норберт Шнитцлер, который в своей работе опирается на исследования Г.Киша: Schnitzler N. Op. cit. S. 127,133.

И христианская, и иудейская традиции видели в собаке не просто символ слабости, для них она была прежде всего олицетворением греха -греха зависти. Как отмечает М.Винсент-Касси, зависть, сочетавшая в себе жадность и тщеславие, в

средние века часто изображалась в виде злобной собаки, увидевшей

70

кость . «Нет лучшего способа для Дьявола добраться до христианина, чем ненасытная глотка. Собака, которая возвращается к своей блевотине, символизирует тех, кто после исповеди снова впадает в грех,»

- отмечал анонимный автор одного из бестиариев XIII в., буквально

71

цитируя Библию . Типичный для средневековья образ раскаявшегося, но затем вновь впавшего в ересь грешника был прекрасной аналогией для уголовного преступника-рецидивиста, каким к концу XIV в. французские судьи привыкли считать практически любого попавшего им в руки вора. Как мы помним, Соломона из Барселоны также обвинили в том, что он является «закоренелым вором» (un tres-fort larron)72.

Однако в данном случае использование собаки имело, безусловно, дополнительное значение. Для французских юристов, как и для авторов многочисленных бестиариев и морализаторских сочинений, еврей ассоциировался с собакой, уподоблялся ей. Как писал в конце XIV в. Жан Ле Кок, христианин, имевший сексуальные отношения с еврейкой, должен был быть сожжен заживо на костре, поскольку его преступление представляло собой ни что иное как "commixtio nature", способное

73

породить монстров и равноценное совокуплению с собакой . «Собачья»,

70 Vincent-Cassy М. Les animaux et les peches capitaux: de la symbolique a l'emblematique // Le monde animal et ses representations au Moyen Age (Xle-XVe siecles). Actes du XVe Congres de la SHMESP, Toulouse 1984. Toulouse, 1985. P. 121-132, здесь P. 121, 127, 130. Об отношении к собаке в библейской, талмудической и христианской традициях см. статью Menache S. Dogs: God's Worst Enemies? // Society and Animals. 1997. V. 5. № 1. P. 23-44, в которой приводится список самых последних исследований по данной теме. Я благодарна С.И.Лучицкой за указание на эту работу.

71 Le Bestiaire. Texte integral traduit en français moderne / Presentation et commentaires de X.Muratova et D.Poirion. P., 1988. P. 82. Ср.: Притчи, 26, 11: "Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою".

72 Это выражение вообще очень характерно для «Регистра Шатле»: из 62 обвиняемых в воровстве, чьи дела были записаны Аломом Кашмаре, 30 человек были приговорены к смерти как «закоренелые воры». Среди них была даже одна женщина - "une forte larrenesse" (RCh, I, 327).

в прямом и переносном смысле, смерть вора-еврея заставляла лишний

- 74

раз усомниться в его человеческой природе .

В иудейской традиции собака также считалась нечистым животным, никогда не принадлежавшим к числу домашних. Она презиралась за обжорство и неразборчивость в еде, поскольку питалась отбросами, а в случае голода -собственными экскрементами. Слово «собака» было ругательным: так, например, называли жрецов Астарты, повинных в содомском грехе. Быть съеденным собаками считалось у иудеев

75

позорнейшей смертью . Именно этот мотив - мотив поедания — насколько я могу судить, никогда еще не звучал в исследованиях по средневековой «еврейской казни». Хотя сам смысл подобного наказания заключался как раз в медленном умирании повешенного от зубов двух собак263.

ÿc ÿc

Поедание являлось одной из важнейших метафор политической жизни

77

средневековья . Она основывалась на известном библейском пассаже о подчинении Ною всего животного мира, ставшего для него источником

78

питания . Средневековые мыслители последовательно разрабатывали эту тему. Их самой известной, пожалуй, метафорой для объяснения устройства церкви, а затем светского государства стало человеческое

74 Когда Грациано из «Венецианского купца» У.Шексиира обвиняет Шейлока в том, что в нем - душа волка, он руководствуется теми же представлениями: «И я почти поверить с Пифагором / Готов в переселенье душ животных / В тела людей. Твой гнусный дух жил в волке, / Повешенном за то, что грыз людей: / Свирепый дух, освободясь из петли / В утробе подлой матери твоей / В тебя вселился...» (акт 4, сцена 1,перевод Т.Щепкиной-Куперник).

75 Евре