Book: Мертвый остров



Мертвый остров

Николай Свечин

Мертвый остров

Купить книгу "Мертвый остров" Свечин Николай

Глава 1

Командировка к черту на кулички

Директор Департамента полиции тайный советник Дурново вызвал к себе коллежского асессора Лыкова. Тот вошел чернее тучи, в глазах – смертная тоска… Застыл посреди кабинета, уставился в пол.

– Садитесь, Алексей Николаевич, – мягко сказал Дурново.

Лыков сел, продолжая смотреть вниз.

– Может, возьмете отпуск? Съездите на месяц куда-нибудь или хоть дома с детьми посидите… Мне кажется, вы сейчас не можете служить.

Лыков настороженно поднял голову.

– Ну, я имел в виду полноценно служить, со всей отдачей… – смешался тайный советник. – Это потом пройдет! Все проходит… Одним словом, предлагаю вам отдохнуть.

Алексей четыре дня назад похоронил своего учителя, фактически второго отца. Павел Афанасьевич Благово так и не оправился от ранения, полученного два года назад на германских водах. Нескончаемые болезни истощили его организм. Вице-директор Департамента полиции был вынужден уйти со службы. Лишившись жалованья и казенной квартиры, он поселился на Мойке возле Почтамтского моста. У Благово оставались деньги после продажи родового имения, да и эмеритальные суммы [1]подкрепили его бюджет. Понимая, что долго не протянет, отставник не стал скопидомничать. Уютно меблировал свои комнаты, курил дорогой табак, пил старые мальвазии. Врачей слушался, но как-то механически. Употреблял лекарства, не манкировал режимом. Про себя он уже давно все решил… Павел Афанасьевич принимал ограниченный круг людей. Алексей с Варенькой опекали старого холостяка. Как могли они скрасили последние месяцы его жизни. И вот уставшая душа отмучилась… Лыков схоронил учителя на Лазаревском кладбище, рядом с могилой адмирала Мордвинова. Несчастье, хоть и давно ожидаемое, надломило коллежского асессора. Он сильно переживал. Внутри застряла и не хотела выходить ноющая боль. Но Алексей понимал, что долго жить горем нельзя, надо выбираться. Поэтому ответил начальству:

– Петр Николаевич, спасибо за предложение и заботу, но я хочу попросить об обратном. Клин клином вышибают. Нет ли у вас какой лихой командировки, лучше всего к черту на кулички? Чтобы некогда стало скорбью упиваться…

Дурново усмехнулся.

– Как раз такая и есть! Вот, взгляните на это.

И выложил перед собеседником три фотографические карточки.

Лыков взял первую и воскликнул удивленно:

– Это же Большой Сохатый! Кто его так?

На фото было искаженное гримасой лицо мертвого человека. Голова обрита наголо, однако правая сторона макушки загорелая, а левая нет. Так бывает, если подстричь каторжного… На горле покойника виднелся отчетливый разрез.

– А других не узнаете?

– Ну-ка… Это тоже мой знакомец, Иван Язев по кличке Ваня Прости Господи. Жуткий тип, патологический. Мы его укатали перед коронацией. На каторге должен сидеть, стервец. Горло так же перерезано, чем-то очень острым.

– А третий?

– Третьего не знаю. Ежели по приметам…

Лыков наморщил лоб, вспоминая.

– Левая бровь выше правой… Сильно выступающий козелок уха… Это не Щетинкин?

– Он, – довольно подтвердил директор.

Щетинкин был атаманом шайки налетчиков в Области Войска Донского.

– Вроде бы его в прошлом году тоже поймали?

– Да, все трое, по справке Главного тюремного управления, сидят на Сахалине. Живые и здоровые.

– Хм… А на карточках они не больно живые. Где их сняли?

– Это самое интересное, Алексей Николаевич. Карточки с мертвых сделал наш консул в Нагасаки.

– В Нагасаки? – опешил Лыков. – В Японии?

– Точно так.

– Вот это кульбит! А где? В морге? Не по улицам же валялись там наши головорезы?

– Вы почти в точку. Все три тела нашли на берегу моря. В деле много необычного и даже удивительного. Вот рапорт консула, коллежского советника Костылева, здесь все изложено. Трупы обнаружил его слуга, японец. Он ходил в свою деревню, относил жалованье. Деревня в десяти верстах от Нагасаки. По пути сел передохнуть. На перевернутую лодку… За каким-то чертом слуга заглянул под нее и обнаружил покойников, зашитых в мешковину. Опешил, а когда понял, что русские, побежал к хозяину.

– А как он догадался, что это наши, а не англичане, к примеру?

– По регалкам [2]. Слова были ему незнакомы, но буквы слуга узнал. Так вот. Костылев, светлая голова, захватил с собой переносную камеру и снял лица найденных покойников на карточку. После чего отправился со слугой в полицию. Когда они вместе с нарядом вернулись к лодке, жмуриков там уже не было.

– Всё интереснее и интереснее! А дальше? Что же предприняла полиция?

– Ничего. У консула возникло впечатление, что японские власти остались очень недовольны находкой. Глухая стенка – никто ничего не говорит. Вместо полагающегося расследования – волокита. Такая, японская, как только они умеют… Если бы не фотографии, косоглазые вообще отрицали бы весь случай. Теперь отрицать нельзя, но можно закрыть дело. За отсутствием улик. Власти так и поступили. Более того, кто-то разбил негативы Костылева. Ночью прокрался в дом и разнес там все в пух и прах. Но остались вот эти отпечатки, по счастью. Власти ведут себя так, будто им наступили на мозоль. Наши дипломаты и без того живут в Японии в полной изоляции, под лупой у тайной полиции. А стало даже хуже. Министерством рекомендовано консулу все забыть, расспросами никого не донимать. Да, еще деталь: слуга, что нашел трупы, тут же уволился. А затем ни с того ни с сего помер.

Лыков нахмурился.

– Эх, меня бы туда!

– Бесполезно. Без содействия властей вы там ничего не сделаете. Языка не знаете, а общество очень закрытое. Искать надо с другого конца. Если вообще искать.

– Простите, ваше… Петр Николаевич? [3]

– Ну, формально это дело до нас не относится. Три беглых каторжника обнаружены на Японских островах. Мертвые. Бежали с Сахалина, но в гостях не прижились. Кто-то чиркнул их ножом по горлу. Что с того? Преступление совершено за пределами империи. Убитые были порядочные негодяи. Да и черт бы с ними!

Дурново замолчал, перебирал бумаги на столе. Потом продолжил раздраженно:

– А с другой стороны? Мы тут ловим-ловим всякую нечисть! Вы и такие, как вы, часто рискуете при этом здоровьем и самой жизнью. Затем суд выносит приговор. Общество облегченно вздыхает. Убийцы и разбойники удалены из него навсегда! А потом вдруг те, кому полагается сидеть в вечной каторге, обнаруживаются в Нагасаки. Как так? Сколько это можно терпеть?

– Ладно бы только в Японии, – подхватил Лыков. – Мне пишет Гриневецкий из Варшавского сыскного. Там объявились братья Зембовичи, которых я арестовал девять лет назад. При этом они пустили мне заряд в ключицу и едва не разнесли голову. Получили двадцать лет каторги с навечным поселением в Сибири, но вдруг обнаружились в Варшаве. Лощеные и при больших деньгах. Я за что кровь проливал?

Полицейские помолчали, затем Дурново продолжил:

– Да, вы правильно меня понимаете. Тем лучше. Я решил не оставлять японской находки без последствий. Очевидно, что существует целый промысел по переброске наших беглых на острова. Что там с ними происходит дальше – другой вопрос. Да и разбираться с этим тамошние власти нам не дадут. А вот сахалинский конец… Он-то у нас в руках!

– Обратите внимание, Петр Николаевич: все трое – «иваны». Двух из них я встречал – калиброванные ребята! Да и Щетинкин – зверь им под стать… Ясно, что бежит самый цвет. Мне еще в Нижнем Новгороде говорили об этом.

– О чем «об этом»? – насторожился Дурново.

– Один знающий человек по фамилии Ратманов однажды обмолвился. Сейчас его уже нет в живых… Тогда, десять лет назад, он сказал: на запад бежит всякая шушера. Умные люди, знатные уголовные, каким-то образом уходят на восток.

– Каким-то образом… – вздохнул тайный советник. – А у Галкина-Врасского [4]все в порядке! Три покойника, найденные под лодкой в Нагасаки, числятся на Сахалине. Двое сидят в Воеводской тюрьме, один в Рыковской. Алексей Николаевич, объясните мне, как такое возможно? Вы же бывали там изнутри, по делам службы. Как крупные уголовные, известные в лицо и смотрителю, и всему караулу, могут сбежать? Так, чтобы вышестоящее начальство об этом не узнало! Как? Не понимаю!

– Эх… До Сахалина одиннадцать тысяч верст. Михаил Николаевич судит о том, что там творится, по отчетам. А их пишут малограмотные писари… Это же край света! Остров, изолированный от всего мира, и на нем шесть тысяч каторжных. Государство!

– Ну и что? Есть начальство. Есть обязанности службы, которые нельзя не выполнять!

– Караул и тюремная стража свое дело кое-как, но делают. Иначе разбежались бы все шесть тысяч. Но решительным людям всегда есть выход.

– Вы хотите сказать, что Большой Сохатый и его приятели… как это у них называется? переменили участь?

– Вряд ли, хотя и не исключено. Но участь проще менять на этапе, в кандальной тюрьме уже опасно.

– Значит, побег?

– Думаю, что побег.

– Но отчеты! Почему по отчетам все трое состоят под надзором? Как можно добраться до Нагасаки и при этом числиться в списках арестантов?

– Очень даже запросто, – усмехнулся Лыков. – В тюрьме решают «иваны». Как они скажут, так и будет.

– Но есть смотритель, есть утренние и вечерние поверки! Количество арестантов должно же совпадать с ведомостью!

– Смотрителя можно подкупить, или запугать, или иным способом приручить. Пойдут ни с того ни с сего бунт за бунтом. Начальство осерчает, начнет смотрителя со службы выкидывать по третьему пункту [5]. Тут явятся к бедолаге серьезные люди с наполовину обритыми головами. И пообещают сделать так, что все станет тихо и благостно. И действительно сделают! Как смотрителю после этого их не любить?

– А отчетность?

– В каторжной отчетности, Петр Николаевич, черт ногу сломит, а вторую вывихнет. Цифры все приблизительные. Смотрителю, кстати, это на руку: он получает лишнее довольствие.

– Но ведь это подсудное дело! Забыть обязанности, совесть позабыть… Что там за люди такие?

– Да такие же, как и везде, – огорчил начальство Лыков. – Служить в их ведомстве очень трудно. Год за годом среди швали… Не каждый и выдержит. На раскомандировку каторжных смотритель выходит в три часа утра. Шесть дней в неделю, год за годом. Видит вокруг только арестантские рожи. Поневоле начинает пить водку ведрами… Тюрьма живет очень закрытой жизнью, мелочной и одновременно кровавой. Могут зарезать любого ни за понюх табака. Большинство каторжных – шпанка, черная кость. Или случайно попавшие в беду люди. Эти бессловесны и беззащитны перед администрацией. Их гоняют в работы, порют, обворовывают, сажают в карцер… Но всегда находятся несколько человек, которых трогать нельзя. Головка каторги, аристократы темного мира. Наказывать их тюремщики не решаются – можно и жизни лишиться. Причем сам «иван» всегда останется в стороне, а с ножом бросится какой-нибудь босяк, от которого и ожидать нельзя. А его обыграли в карты и заставили пожертвовать собой! Смотрители и их помощники хорошо это понимают. И заключают с «иванами» договор. Для начальства главное – порядок и тишина, чтобы никто жалоб не подавал. Никто и не подает! Если же такой полезный человек надумает бежать, тюремщикам остается лишь закрыть глаза. Авось обойдется. В отчете всегда можно подправить. Галкин-Врасский далеко, и он никогда не узнает, что на самом деле творится в какой-нибудь Рыковской тюрьме.

– И как сломать эту гнилую систему?

– Никак. Порядочный человек на Сахалин не поедет, несмотря на всякие там льготы. Поэтому прибывают одни отбросы, которым самим место на наре. Если ты не годен ни на что, поступай в смотрители – возьмут не глядя!

Тайный советник вздохнул:

– Примерно так сказал мне вчера и Михаил Николаевич. Что знает порядки, но ничего поделать не может. Мы говорили с ним о вас.

– Понимаю, – кивнул Алексей. – Вы задумали совместное расследование? Да, это и есть к черту на кулички… Я готов выехать хоть завтра.

– Пароход «Петербург» выходит из Одессы через неделю. Он везет на Сахалин четыреста пятьдесят арестантов. Другой оказии долго не будет.

– До Одессы ехать двое суток. Я вполне успею встретить Пасху! Как будет выглядеть моя ревизия? Как поиск беглецов и соучастников?

– Нет. Официальное расследование толку не даст. Вы проживете там год и ничего не выведаете. Надо по-другому.

Тут Лыков испугался:

– Неужели опять по этапу?

Дурново улыбнулся:

– Ну что вы! Время ваших «демонических» подвигов [6]давно прошло.

– Уф… Так, Петр Николаевич, и кондратий хватит! Как представил себя в армяке с бубновым тузом на спине – сердце в пятки ушло…

Дурново отмахнулся:

– Вас ничем не напугаешь, это общеизвестно. А идея вот в чем. Вы отправитесь на Сахалин для временного замещения должности начальника Корсаковского округа. Таких округов на острове три. Корсаковский – самый южный, он ближе всех к Японии. Если тропа беглых туда и существует, то она обязательно проходит через него. Так вот. Заступив в должность, вы исполняете свои служебные обязанности, как полагается. И одно-временно ведете секретное расследование. С полномочиями, какие будут у вас, лучше и не придумать.

– Что такое на Сахалине начальник округа?

– Галкин-Врасский вчера объяснил мне это в подробностях. Сахалин имеет особый режим управления, какого нет больше нигде в империи. Во главе стоит начальник острова. Сейчас это генерал-майор Кононович. Он подчиняется амурскому генерал-губернатору, но у себя на острове царь и бог. Это не преувеличение: начальник острова может даже повесить своей властью. Правда, приговор утверждают на Амуре, но выносят на Сахалине.

– Серьезные полномочия.

– Иначе нельзя. Сами говорили: до Петербурга столько верст! Поэтому начальник острова обладает властью, какая и не снилась губернатору. Далее. Сахалин, как я упомянул, разделен на три округа. Округ соответствует уезду. Окружной начальник приравнен к исправнику. Тот же объем прав и обязанностей, что и у начальника уездной полиции. Плюс особые права, вызванные спецификой службы.

– Это какие?

– Вам будут подчиняться все тюрьмы, все чиновники плюс все воинские команды в округе.

– Чиновники независимо от ведомств?

– Да. От смотрителей тюрем до телеграфистов и таможенников.

– Это то, что нужно, – согласился Алексей. – Теперь я понял. То есть вести расследование я буду как высшее должностное лицо в этой местности? И никто не может мне ни в чем отказать?

– Именно так.

– Даже военные?

– И они тоже. На острове располагается 4-й Восточно-Сибирский линейный батальон. Чуть более полутора тысяч штыков. Его командир находится в столице острова, Александровском посту, и подчиняется Кононовичу. А командир вашей, корсаковской, роты подчиняется своему батальонеру и, по принадлежности, вам. В части несения караульных обязанностей, поимки беглых и прочего.

Поэтому вы, Алексей Николаевич, будете вести расследование, так сказать, сверху. Как главная инстанция. При этом до вас будет относиться вся текущая жизнь округа. Вплоть до телесных наказаний провинившихся! Галкин-Врасский сказывал мне вчера, сколько плетей и розог вы можете дать своей властью. Не помню цифр, но изрядно!

Лыков поморщился, но Дурново не обратил на это внимания и продолжал:

– Вникая, таким образом, в повседневную жизнь каторги, вы невольно станете входить в ее насущные нужды и потребности. Ни у кого не возникнет подозрений. Новый человек, пытается разобраться, во все сует свой нос… Одновременно вы приглядитесь к людям, чтобы отобрать себе помощников. Одному не справиться. Заведите также агентуру среди арестантов. Не мне вас учить… Помните: вы там сам себе командир и все решения принимаете самостоятельно. Об истинной цели вашего приезда будет знать только Кононович. Больше никто!

Лыков поднялся, сгреб со стола карточки убитых «иванов».

– Разрешите идти готовиться?

– Еще одно обстоятельство. Напомните мне, когда уж вы стали коллежским асессором?

– В мае восемьдесят третьего, после коронации.

– Должность окружного начальника на Сахалине относится к седьмому классу. Неудобно посылать туда в восьмом…

Тут Алексей впервые увидел, как Дурново смеется. Так, наверное, скалятся волки… Но тайный советник быстро посерьезнел, тоже встал и вынул из папки лист бумаги.

– Это, Алексей Николаевич, как вы понимаете, шутка. А вот шесть лет вашей службы – это уже серьезно. И какой службы! Она и дала мне право ходатайствовать перед его сиятельством, а тому – перед государем о присвоении вам чина надворного советника. Сегодня его императорское величество утвердили производство. Поздравляю!

Лыков был тронут. Он знал, что министр внутренних дел граф Толстой тяжело болен, дни его сочтены. И скоро на его должность придет новый человек. Но старик нашел время отметить скромного своего подчиненного… Алексей встал во фрунт и сказал по-солдатски:



– Рад стараться и охота есть служить!

Он пришел домой серьезный, с блестящими глазами. Варенька увидела это и сразу поняла.

– Когда и куда уезжаешь?

– Сразу после Пасхи. На Сахалин.

Жена так и села на пуфик, взмахнула руками, но тут же снова вскочила:

– А даже лучше! Сил уже нет смотреть, как ты себя изводишь…

Они поужинали всем семейством. Еще два дня говения – и Христос воскресе! Папаша повозился с детьми. Сначала они втроем тиранили кота. Могучий Василий Котофеевич Кусако-Царапкин переехал к Лыковым после смерти Благово. Он не подавал виду, что ему трудно на новом месте: урчал брюхом, задирал малышню и жрал за троих… Но сам – Алексей верил в это – переживал… После кота два поколения Лыковых начали бороться. Сыщик показывал сыновьям кулачные приемы, затем подбрасывал к самому потолку. Те визжали и потом не хотели укладываться спать. Когда наконец нянька увела их, Алексей рассказал жене некоторые подробности. Он отправляется в секретную командировку. Поскольку просто так из столицы на Сахалин не посылают, это должно выглядеть как опала. Департаменту полиции надоело, что у Лыкова при задержании то и дело кого-то убивают. Вот и в феврале случилось. Бывший семинарист Лопушанский зарезал из ревности невесту. Доктор признал его невменяемым, и вместо каторги психованного заперли на Пряжке. Там он вскоре излечился, вышел на свободу и через месяц снова убил человека. Повздорил из-за пустяка в портерной, ему дали в морду… Лопушанский молча вышел на улицу, подобрал свинцовую трубу, вернулся и размозжил обидчику голову. Да так, что мозги несчастного соскабливали со стены.

Злодея искали и сыщики градоначальства, и Летучий отряд Департамента полиции. Первым нашел Лыков. Убийца стал развязно требовать через закрытую дверь доктора. Причем не любого, а именно того, кто в первый раз поставил ему спасительный диагноз. И заявил: я человек больной, мне все можно, а вы вот ответите… Услышав такое, Лыков выбил дверь, зашел в комнату и выкинул мерзавца из окна шестого этажа.

Тогда ему этого в упрек не поставили. Газетчикам сказали, что полоумный негодяй выбросился сам. Начальство молчаливо одобрило действия сыщика тем, что не назначило расследования. Никто не хотел, чтобы по улицам столицы ходил нелюдь со справкой и склонностью к убийству.

Теперь, объяснил Алексей жене, готовится приказ о переводе его из Департамента полиции в распоряжение министра. Дали следующий чин – и избавились от неудобного человека. Это настолько по-русски, что не вызовет подозрений. А министр теми же днями укатает новоиспеченного надворного советника к черту на кулички. На Сахалин, начальником округа. Секретная командировка продлится три месяца. Ровно на столько попросил себе отпуск по семейным обстоятельствам некто Белый, нынешний начальник Корсаковского округа.

– Потерпи, Варвара, – сказал Алексей, бодрясь. – Съезжу на край света и вернусь.

Жена промолчала. Как-то ее Лешенька скатался на три недели в Варшаву. А потом долго мучился ночными кошмарами: просыпался в холодном поту и пил воду кувшинами. Видать, круто ему там пришлось [7]. А теперь вот Сахалин. Дальше уже некуда!

Через день у Дурново состоялось совещание. Кроме хозяина и Лыкова присутствовали еще Галкин-Врасский со своим помощником Коковцовым. Тюремщики хорошо знали Алексея по предыдущим делам. Когда он впервые готовился в «демоны», именно в управлении ему сочиняли легенду и фабриковали арестантские бумаги. В ходе этого Лыков влюбился в сестру Коковцова Машеньку и чуть не увел ее под венец. Брат с трудом расстроил роман. Когда же потом узнал, что Лыков женился на сказочно богатой сироте, то зауважал сыщика. И даже восстановил знакомство! Алексей не сразу понял, что Коковцов счел его ловким шельмой под стать себе и отдает должное…

Теперь надворный советник формально перешел на службу в Главное тюремное управление. Предстояло ввести нового сотрудника в круг его обязанностей и, кроме того, – и это было самое важное – согласовать план действий. Лыков ехал на край света устранять неполадки в механизме ведомства. Механик он был еще тот – башку оторвет и не поморщится! А гонца за инструкциями с Сахалина не пошлешь. Алексею требовались особые полномочия. Главным было право на самостоятельные решения. Поэтому начальство хотело знать, как именно сыщик будет вести расследование. Лыков принес сочиненный им проект, разбор которого занял час. Галкин-Врасский удовлетворенно резюмировал:

– Я доволен тем, что услышал! Мои люди с этим бы не справились, но теперь на Сахалин отбывает орел.

«Орел» скривился.

– В одиночку там никто не справится, и я в том числе. Кто такой генерал Кононович? Могу я рассчитывать на его помощь?

– Он всего год как возглавил остров, и сам еще не до конца вошел в дела. Но администратор опытный! До того восемнадцать лет заведовал Нерчинской каторгой и навел там порядок. Владимир Осипович не педант, а живо реагирующий человек. Воспитанный и… хм… по-своему образованный. У него благородный характер. Не то что у его предшественника генерала Гинце. Возможно, даже чересчур благородный для начальника Мертвого острова.

– Мертвого острова? – удивился Дурново.

– Да. Так сами каторжные называют Сахалин. И не без оснований, увы. Я был там в восемьдесят втором году, видел своими глазами… Если одним словом, то – ужасно. Тысячи отверженных поселены на землях, где едва можно жить. Большая часть острова – топи, болота и непроходимая тайга. Люди пытаются пахать землю, но скорее для проформы. Главная беда, конечно, кадр. Специалистов тюремного дела у нас нигде не готовят. Вдали от надзора, от начальства смотрители быстро развращаются.

Коковцов дал высказаться начальнику, а потом спросил Алексея:

– Вы случайно не знакомы с флигель-адъютантом Таубе из Военного министерства?

– Знаком, и очень близко. А вы почему спрашиваете?

– Военные готовят какую-то операцию на Сахалине. Между прочим, родственную вашей. Только в обратном направлении.

– Не понял, Владимир Николаевич. Что значит в обратном направлении?

– Тут, вообще-то, большой секрет, но вам необходимо знать. Разведчики пересылают особо ценного агента. Сложным окольным путем. Он прибудет на остров под видом арестанта, в трюме корабля. Того самого, на котором поплывете и вы, кстати. А потом сбежит с Сахалина при содействии конвойной стражи. Для всей этой… махинации на остров направляется и упомянутый Таубе. Он временно вступает в командование расположенным там линейным батальоном, якобы для отбытия полковничьего ценза. А на самом деле будет вести своего агента.

– Очень хорошо! – Лыков от возбуждения так хлопнул ладонью по столешнице, что чуть не проломил ее. – Замечательно! Таубе тоже плывет на Сахалин, и тоже с секретным заданием! Он станет главным воинским начальником на острове. Я помогу ему, а он поможет мне! Вот это да… С бароном мы ваш островок на уши поставим! Господа, вот теперь я полностью уверен в успехе командировки! Помните, мне чего-то не доставало для такой уверенности? Оказывается, подполковника Таубе!

Собеседники посмеялись, и совещание на этом закончилось. Тюремщики удалились. Все еще возбужденный, Лыков телефонировал из приемной в Военно-ученый комитет. Трубку взял незнакомый офицер. Сыщик представился и попросил подозвать Виктора Рейнгольдовича. Через минуту из мембраны послышался голос Таубе:

– Алексей, я у аппарата!

Они не виделись с поминального обеда после похорон Благово.

– Виктор, нам нужно срочно встретиться. Я могу быть у тебя через полчаса, если удобно.

– Удобно. Приходи.

ВУК занимал один из двух флигелей во дворе треугольного здания Военного министерства. Приятели поздоровались, и барон увел гостя в свой крохотный кабинетик. Уже полгода как он вернулся из Казани обратно в военную разведку. Сменивший Енгалычева на посту директора канцелярии ВУК генерал был человек случайный и недалекий. За время своего правления он выжил из комитета всех лучших офицеров. В частности, Таубе стал командиром резервного батальона в Казанском военном округе. Штабс-капитан Артлебен уехал служить еще дальше, в Уссурийскую пограничную бригаду. В конце концов те, кому следовало, заметили непорядок. Генерал-адъютант Обручев, высший руководитель русской разведки, перевел дурака в министерский Совет, чтобы никому не мешал… Канцелярию возглавил опытный разведчик генерал-майор Бильдердинг. Дело сразу наладилось.

Виктор усадил гостя напротив, молча склонил голову, ожидая вопроса. Алексей с ходу его ошарашил:

– Ты плывешь на Сахалин?

– Да. Надо отбыть полковничий ценз. У тамошнего линейного батальона права отдельной части. Покомандую им годик и вернусь сюда за калошами [8]. Извини, что не сказал на поминальном обеде – тебе было не до того.

– Отбыть ценз? Или легендировать особо важного агента?

Барон не переменился в лице, только задумался.

– Так-так… Это знают лишь Галкин-Врасский и Коковцов. Кто из них тебе проболтался?

– Коковцов.

– А для чего? Он вроде умный.

– Дело в том, что я тоже плыву на Сахалин. Одним с тобой пароходом. Вот, читай.

Лыков выложил приказ по МВД, которым он на три месяца назначался врио начальника Корсаковского округа. Таубе прочитал – и не поверил своим глазам.

– Что случилось? Ты наказан? За что тебя в эту дыру?

– Я еду с секретным поручением. В Нагасаки найдены тела трех наших беглых каторжников. Кто-то переправил их в Японию, а затем убил.

– Зачем?

– Вот и мы хотим это знать, – ухмыльнулся Алексей. – Дело хлопотное, очень затратное. Просто так не затевается. С большим трудом вытащить людей с каторги, чтобы потом перерезать им горло… Загадка. Причем все трое «иваны», важные и влиятельные люди. И по отчетности сахалинской администрации они живы-здоровы и сидят в тюрьме!

– Ух ты! Работающий канал по переброске людей в Японию? Ты его находишь, мы пускаем по нему своего человека, после чего ты этот канал закрываешь! А?

Барон сразу загорелся своей идеей. Не дав Алексею ответить, он продолжил развивать мысль:

– Я всю голову сломал, как лучше переправить его на материк, а тут! Ну, караул в моем подчинении, это ладно. А тюремная стража? Как с ней договориться, чтобы осталось в тайне? Даже открытый лист [9]взял из вашей лавочки! Вдруг оказывается, что стража – это Лешка Лыков! И канал готовый уже имеется. Как хочешь, а представь его мне! Я тебе за это у нашего министра орден выпрошу.

– Надень свой орден на одно место! – осадил подполковника надворный советник. – Во-первых, канал еще нужно найти. А во-вторых, зачем он тебе? Если на том конце беглецов убивают.

Таубе сразу сник.

– Лучше расскажи сначала, что у тебя за беглец. Подумаем вместе, как его спровадить.

– Понимаешь, мне надо перебросить человека не в Японию, а в Китай. Япония так, в качестве остановки на пути. Он должен осесть или в Гонконге, или в Шанхае.

– Давай, Вить, организуем две операции. Помогая друг дружке. В Китай твоего человека переправлю я. Документы ему готовы?

– Готовы. Но как ты это сделаешь?

– Я ж буду начальник округа! Царь и бог Корсаковска и окрестностей. Прав – почти как у государя императора. А из обязанностей – только пороть… Я возьму твоего парня в прислуги, третьим помощником старшего конюха. И через пару месяцев посажу на подходящий пароход. Якобы он воспользовался моей безграничной доверчивостью и сбежал. Годится?

– В целом да, – ответил барон. – План хороший, пусть и черновой. Но детали мы придумаем с тобой на месте. Мне нужно, чтобы мой человек хоть чуть-чуть, но примелькался среди шпанки. На случай проверки с той стороны. Все должно выглядеть в высшей степени правдоподобно! Никаких поблажек. Чтобы никто не заподозрил, что это необычный арестант, что ему помогают из тюремной администрации. Понимаешь?

– Конечно. Каторга очень подозрительна и наблюдательна. И любит ловить шпионов в своих рядах.

– Вот! Месяца два, а лучше три пусть живет среди отверженных. То, что ты будешь на Сахалине, все значительно облегчает. Прекрасная новость! Теперь получится обязательно!

– Ха-ха. Я то же самое сказал сейчас Дурново и Галкину-Врасскому.

– Бог любит пехоту! – воскликнул подполковник. – Помнишь, как мы с тобой в Дагестане?

– Бр-р… – передернул широкими плечами сыщик. – Не напоминай. Я тогда в пещере со страху чуть не обделался [10].

– Я тоже, – серьезно ответил барон. И тут же снова повеселел: – Знаешь, кто тот агент, которого мы с тобой снарядим в Китай? Федор Ратманов. Буффаленок.

– Буффаленок?! – откинулся всем корпусом назад Лыков. – Уже выучился?

– Выучился, – тихо ответил Таубе. – Пора, Леша, ему послужить России. У меня самого сердце кровью обливается, но пора… Пять лет я его лепил. Научил всему, что знаю сам. Поверь мне, Федор хорошо подготовлен.

– Но почему так сложно: каторга, Китай? Куда ты его наметил?

– Он должен осесть в Германии.

– Неужели нельзя напрямую? А тут весь шарик обогнуть!

Подполковник грустно усмехнулся:

– Напрямую нельзя.

– Почему?

– Это значило бы погубить Буффаленка. Уж я-то знаю, какая у германцев контрразведывательная служба. Отследят. Федор – штучный товар. Его задача – проникнуть в Германию через черный ход и поселиться. Тихо жить, делать карьеру и никакого шпионства не касаться. Это называется «дремлющий агент». К началу большой русско-германской войны он должен стать нашим резидентом в Берлине. Операция задумана не на годы, а на десятилетия. Никаких торопливых решений, суеты и спешки. Сейчас Федора зовут Фридрих Гезе. Он сирота, сын ремесленника. Родителей лишился еще во младенчестве. Воспитывался в приюте при кирхе Святого Петра. Последние два года служил приказчиком в магазине Шведера на Большой Морской.

– Погоди-ка! Приют – это уязвимое место! Куча людей знала его. Им можно показать фотопортрет лже-Гезе, и конец легенде!

– В приюте был настоящий Гезе. Он умер сразу после окончания заведения, от дифтерии. Об этом никто не знает. Даже записи из церковных книг мы убрали. Лютеранский священник, что отпевал Фридриха, сам скончался. Федор очень похож на парня. А как меняется лицо, когда из ребенка вырастает юноша, тебе объяснять не надо.

– Ну пусть! А как Федор-Фридрих угодил на каторгу?

– А нечего разменивать фальшивые банкноты! Вот и получил по заслугам. Кстати, в ходе суда и следствия легенда и бумаги Гезе прошли проверку в полиции. Сыскная ничего не заподозрила.

– Сбыт заведомо фальшивой монеты, статья 567? От восьми до десяти лет каторжных работ. Сколько ему приговорили?

– Девять лет и четыре месяца, с навечным поселением в отдаленных местностях Сибири.

– Судья строгий попался. Но почему Китай?

– Германия начинает свою вылазку в Азию. Они припозднились и потому будут торопиться. Тихий океан немцам очень нужен! Где-то возле Китая они захотят поставить складочное место и угольную станцию. Буффаленок сумеет туда проникнуть. Коммерсант, одной с ними крови… Предприимчивый и любящий свою родину, на которой никогда и не был… Как-то так.

Лыков с сомнением покачал головой:

– А не слишком банально?

– Жизнь, Леха, состоит преимущественно из банальностей.

– Это так. Но ведь ему устроят проверку.

– Обязательно. Только наш Фридрих не собирается скрывать свое арестантское прошлое. Ошибка молодости, с кем не бывает! Контрразведка пройдется по всей его жизни. Не там, в Азии, а когда он уже переедет в рейх. Здесь, в столице, все оформлено как полагается. Судебные бумаги, статейные списки – тоже в порядке. Канцелярский след на Сахалине мы нарисуем с тобой вместе. Вплоть до рапорта о побеге.

– Теперь уяснил. Но и ты, баронище, не забывай: у меня есть свое задание. Кто-то сплавляет наших «иванов» в Страну восходящего солнца. А если их там не всех убивают? Если часть возвращается обратно в Россию? То-то! Будешь моим помощником.

– Так точно, вашескородие!

Глава 2

Начало пути

Пароход Добровольного флота «Петербург» пах свежей краской и сиял надраенной латунью. Старший помощник лейтенант Степура-Сердюков встречал у трапа пассажиров первого класса. Таких было десять человек. Сказав им пару дежурных любезностей, лейтенант исчез. За него остался второй помощник мичман Бирингтон. Молодой и жизнерадостный, он объявил гостям:

– Кто желает осмотреть корабль, обращайтесь! Пока нет арестантов, это сделать удобнее.

Таубе с Лыковым заселились в свою каюту, разложили вещи и пошли гулять по кораблю. Бирингтон провел гостей по всем трем палубам и даже показал машинное отделение. Там было на удивление тихо и прохладно.

– Котлы начнут разогревать завтра. Тогда станет как в Африке! У нас вертикальная двухцилиндровая паровая машина двойного расширения. И четыре цилиндрических котла. О-го-го! Две с половиной тысячи лошадиных сил!



Оказалось, корабль был куплен в Германии и раньше именовался «Тюрингия». Водоизмещение 5100 тонн, команда 120 человек. Товарно-пассажирский пароход переделали под нужды тюремного ведомства. Из 102 кают первого и второго классов оставили лишь восемь. Чистая публика не желала объединяться с арестантами и выбирала гражданские суда. Тюремными пароходами пользовались только сахалинские отпускники да командированные. Зато много места выделили под третий класс. Несколько больших кают на десять пассажиров каждая помещались ближе к носу. Все остальное пространство заняла плавучая тюрьма. Нижнюю палубу перегородили решетками, разбив на четыре отделения. Внутри установили парусиновые рукава – по ним из вентиляционных труб поступал свежий воздух. В центре отделения – длинный стол; между иллюминаторами повесили икону. Вдоль стен и посередине – двухэтажные нары. Лыкова поразило, как низко расположены иллюминаторы. Казалось, если высунешься, то можно загребать воду рукой! Мичман успокоил сухопутного человека. В открытом море в тихую погоду да при килевой качке это не опасно. А у арестантов будет дополнительная вентиляция. При волнении иллюминаторы, конечно, задраят.

Алексея удивили трубы со множеством отверстий, поставленные в середине каждого отделения. Он решил, что это еще одна вытяжка, но Бирингтон пояснил:

– Устройство против бунтов. Мало ли… вдруг попадется такой рысак [11], что взбаламутит всех? Трубы соединены с паровым котлом. В случае неповиновения в них под давлением закачивается горячий пар. Достаточно открыть клапан, и любой бунт тут же прекратится…

Мертвый остров

Алексей покачал головой и колупнул одну из дырок пальцем.

– Иван Ефимович, а на «Петербурге» такое случалось? Устройство уж больно… зверское.

– Нет, Бог миловал. Но пусть оно будет. Мы рассказываем о нем арестантам в первый же день. И так, знаете, дисциплинирует!

– А конвой велик?

– Восемьдесят штыков. Живут здесь же, на трюмной палубе.

– Так и возите солдат туда-сюда через весь шарик? Оно же разорительно! На обратном пути охранять-то уже некого.

– Это предусмотрено. Караульную службу на всех тюремных пароходах несут матросы учебных экипажей Балтийского флота. Их после обучения пересылают во Владивосток, на формирование судовых команд Тихоокеанской эскадры. Пока плывут – караулят. Очень, кстати, этим обижаются.

– Что так? – удивился Таубе.

– Профессиональная гордость задета. Обычных матросов призывают по Сибири и Приморью. А из Кронштадта шлют белую кость: гальванеров, баталеров, механиков. Каждый второй – унтер-офицер. А тут каторжных карауль…

– Илья Ефимович, а где знаменитая параша? – поинтересовался опытный Лыков. – Почему я не вижу отхожих мест?

– Они наверху, на второй палубе. Иначе нельзя – не продохнешь.

– И как же ваши обритые пассажиры туда попадают?

– Ходят партиями, под конвоем.

– А умываться им полагается?

– Само собой! – обиделся мичман. – У нас вольный пароход, а не застенок! На шканцах сделаны особые площадки, к ним подведены рукава. Людей каждый день будут выводить туда для купания. Как войдем в тропические широты, это даст им большое облегчение. А питание арестанты получают из матросского котла! Ежедневная мясная порция, апельсины с бананами в южных морях и даже красное вино.

– Насчет вина, кажется, уже перебор, – осторожно заметил Таубе.

Но второй помощник капитана его не поддержал.

– Во-первых, вино рекомендовано докторами – в оздоровительных целях. В трюме тесно и жарко, а плыть в тропических широтах почти два месяца. Во-вторых, люди идут на большие страдания. Не приведи Господь угодить на этот остров! Пусть уж побалуются немного перед адом…

Мимо них с корзинами и узлами шли гурьбой пассажиры третьего класса. Почти все они здоровались с мичманом, как добрые знакомые.

– Это бывшие каторжники, а ныне торговые люди, – пояснил Иван Ефимович. – Сделавшись по отбытии срока крестьянами, они селятся на материке. Навечно, без права возвращения на родину. Но некоторые начинают заниматься коммерцией, снабжают Сахалин и весь Дальний Восток. Им выдают тогда так называемые проездные свидетельства, по которым можно приезжать в европейскую часть страны и даже в столицы. Надо же товары закупать!

– И не сбегают они в этих столицах, честно возвращаются обратно? – усомнился Алексей.

– Кто торгует по-крупному, не убежит. Поставку на Сахалин делать трудно, зато выгодно. Начальство поощряет хороших негоциантов, поскольку казна работает плохо. А если чего-то летом не привезут, то зимой уже не достать. Мелочь дотащат на собачьих упряжках по льду, а тяжести нельзя никак. Поэтому умелые и честные торговцы в авантаже. Их охотно нанимают своими представителями и крупные иностранные дома. Вон тот детина в палевом жакете держит в Александровском посту магазин фирмы Кунста и Альберта. Немчура им очень довольна!

После коммерсантов в коридор ввалилась большая толпа баб с малыми ребятами. Эти вели себя пришибленно и всем кланялись в пол. Напуганные дети не смели даже плакать. Мичман подозвал матроса и велел помочь бабам отыскать свои места. Проводил их взглядом и вздохнул:

– Кого жалко, так это их!

– За мужьями следуют? – догадался Лыков.

– Да. Горемыки из горемык.

– Это семьи осужденных в каторгу, – пояснил Алексей барону. – На деревне их травят, в глаза корят. А мужья пишут, что на Сахалине жизнь райская. Земли дают сколь хошь, и скотину, и семена. Они и поверили…

– А что, не дают?

– Почему? Дают. И даже деньгами на обзаводство наделяют.

– В чем же тогда обман?

Мичман скривился.

– Обмана как бы нет, – сказал он. – Но жить крестьянским трудом на Сахалине очень тяжело. Каторжного, к которому приехала семья, сразу выпускают из тюрьмы, это правда. И селят на земле – тоже правда. Но земля там такая, что урожай сам-друг [12]считается хорошим. Но часто и он недостижим. Болота, отвратительный климат, снег восемь месяцев в году – это все Сахалин. В итоге урожая нет, есть нечего. А из всех домочадцев рацион получает лишь глава семейства. Он один каторжный! Остальные – вольные люди. Казна их содержать не обязана. И как прожить впятером на один паек? Да никак!

– На работу нельзя разве устроиться?

– Какие же работы на Сахалине? – чистосердечно удивился Бирингтон. – Нет там никаких работ. А которые есть, на них сто желающих на место. Чиновники или офицеры имеют бесплатную прислугу из арестантов, причем сколько угодно. Зачем им вольных людей за деньги нанимать?

– Поэтому бабам и девкам на каторге один путь – в проститутки, – довершил объяснение Лыков. – Других способов прокормиться нет. А узнают они об этом, только когда приплывут.

Таубе крякнул и посмотрел в спину удаляющимся крестьянкам.

– Но хотя бы они вместе! На деревне без мужика все одно не прожить.

– На деревне есть родня. Для тяжелых работ можно нанять людей. Или уехать в город, поступить в прислуги. А на Сахалине? Правительство пытается колонизировать остров, но делает это крайне бестолково.

Облазив весь корабль, друзья вернулись в каюту. В два часа пополудни отправились на обед. В буфете столовались пассажиры первого класса и офицеры «Петербурга». Хрусталь, серебряные приборы, фанерованные красным деревом диваны… Величественный капитан возглавлял табльдот. Он хмуро взирал на полупустой зал. Попутчики быстро перезнакомились. Лыков разговорился с губернским секретарем Фоминым, помощником смотрителя Дуйской тюрьмы. Обветренное лицо чиновника словно скоблили железной щеткой… Голос хриплый, взгляд суровый и недоверчивый. Фомин с супругой и дочерью-подростком возвращался из отпуска. Узнав, что его сосед – новый начальник Корсаковского округа, он сделался словоохотлив.

– Карп Иванович, а расскажите про Сахалин, – один раз попросил Лыков, и после этого Фомина уже было не остановить. Он охотно вводил неофита в курс дела. Дело это в его изложении было трудным и неблагодарным. А для исполнения требовалась единственно строгость.

– Не дать каторге слабину! – заявил он, потрясая кулаком. – Вот главное. Ведь там кто? Одни шильники и прохвосты. Дай им палец, так откусят до локтя. Каторжным все время что-то нужно, отбою нет от претензий. Ежели, Алексей Николаич, сразу себя не поставите, трудно будет управлять. Сядут на шею! Я, как в должность вступил, приказал перво-наперво выдрать тех десять человек, что обратились ко мне с жалобой. Не разбираясь. Тридцать розог каждому. И знаете, помогло. Тут же, сволочь, увидали твердую руку.

– Отказали без разбора? – опешил Лыков. – Как так можно? Наверняка часть просьб была законной и обоснованной.

– Конечно, была, – согласился собеседник. – А откуда нужда взялась? Вот, пришел, просит рукавицы. Куда они делись? Всем выдавали, у всех есть, а у него нет. Понятно – проиграл в карты. Теперь руки зябнут. А зачем играл?! И все их просьбы такого сорта. Нет. Дерите их, Алексей Николаич, всех подряд, мой вам совет. Дерите и дерите! Поверьте бывалому сахалинцу. У вас власть – о-го-го! Я или смотритель можем приказать только по тридцать розог, а вы – целых сто. Вот и лепите всем без снисхождения. Сахалин – это свалка отбросов. В нашей службе самое страшное – каторгу распустить.

Лыков стерпел речь «бывалого сахалинца» с трудом. Ясно, что переубедить его нельзя. Спорить? Только поссорятся, но друг друга так и не поймут. А за два месяца плавания губернский секретарь может рассказать и что-нибудь действительно полезное. И сыщик решил помалкивать. Наводить помощника смотрителя на нужные ему темы, а морали не касаться.

После обеда, весьма вкусного, пассажиры отправились в город. Пароход предоставлял больше удобств, чем лучшие из одесских гостиниц, и будущие путешественники охотно на нем селились. «Петербург» отплывал через четыре дня. Завтра он примет первых арестантов. Лыков знал, что пароходы Добровольного флота возят осужденных из трех тюрем. Больше всего народу поставляла Московская пересыльная, знаменитая Бутырка. Там к каждому сплаву (так называли доставку на Сахалин) собирали по четыре сотни человек. Весь северо-запад империи, включая Петербург и Варшаву, отправлял своих приговоренных в Бутырку. Накопив нужное количество, оттуда высылали к морю арестантский эшелон. С юга и востока каторжные поступали из двух централов. Новоборисоглебский направлял людей прямо в Одессу, а Новобелгородский – через Харьковскую пересылку. В результате трюмы парохода наполнялись постепенно. На пирсе прибывших сверяли по статейным спискам и делали два досмотра: медицинский и вещевой. В тюрьме перед отправкой каждому каторжному выдали полное вещевое довольствие. Туда входили: полушубок, летняя короткая куртка со штанами, армяк с тузом на спине, серая бескозырка, суконная зимняя куртка с подбитыми ватой штанами, суконная шапка с наушниками, по две пары летнего и зимнего белья, рукавицы, четыре пары чирков с подвертками [13], две пары бродней [14], четыре пары подкандальников. Опытные и денежные арестанты докупали валенки и папаху. Имущества – казенного и личного – набивался целый мешок. Осмотр и пересчет его перед погрузкой занимает полдня. Еще полдня уходит на освидетельствование прибывших. Их уже осматривали в тюрьмах перед отправкой. За недолгую дорогу заболеть по-настоящему никто не успел. Но симулянты воспользовались временем по-своему. Кто-то выпил табаку и жалуется, что «нутро горит». Другой распорол ногу, напихал туда грязи и теперь показывает доктору жуткое воспаление. Третий прикидывается душевнобольным. Все эти уловки судовому медику давно знакомы. Симулянтов безжалостно загоняют в трюм, где они будут неделями страдать от собственной глупости.

И вот завтра с московским поездом среди четырехсот отверженных в Одессу прибудет Буффаленок. Затем чуть не два месяца пути, в душном трюме, среди убийц и грабителей. Алексей и Виктор будут ходить над его головой по прогулочной палубе, пить водку в буфете, осматривать заморские города… И ни единым жестом они не смогут поддержать парня или уберечь от ножа. Нельзя. Каторга очень подозрительна. Немчик из торговых людей, сирота без роду-племени. Захотел легких денег, попался и катится теперь вниз. Никто в целом мире не подаст ему руки. Такова легенда. Федор должен надеяться лишь на себя. Ему подсобят убежать с Сахалина, а потом – годы и годы без друзей, без родины. Под чужим именем. Сам выбрал себе такую судьбу!

Алексей помнил, как все начиналось. Таубе первый обратил внимание на подростка с удивительными способностями. Может, узнал в Буффаленке себя молодого. Как вообще люди приходят в секретную службу? Одной тяги к приключениям недостаточно, чтобы взвалить на свои плечи такой груз. А история с Федором – из ряда вон. Российская разведка, по словам Виктора, еще не вышла из свивальников [15]. В отличие, например, от британской или германской. Ассигнования копеечные, люди случайные, структура архаичная. В штабах приграничных округов только-только созданы отчетные отделы. В них два-три офицера занимаются изучением сопредельного противника. Едва откроется где вакансия ротного командира – сразу бросают штаб и бегут туда… Военно-ученый комитет руководит этими отделами, а еще десятком военных агентов за границей. Да несколько человек сидят в Азиатском департаменте Военного министерства. И все! Впервые после окончания войны с турками Таубе смог убедить начальство внедрить агента на Западе. Операция сверхсекретная и уникальная. Резидент-нелегал в Берлине! Мечта нашего Генерального штаба! Разведывательной сети в Европе у России нет. Прикормлены несколько писарей в штабах германских корпусов… А то, что большая война неизбежна, для военных очевидно. Поэтому засылку Буффаленка курирует сам Обручев. Он отвел Федору десять лет на то, чтобы окольными путями попасть в Фатерланд. И просто жить там, не занимаясь ничем противозаконным. Делать карьеру, лучше всего в качестве промышленника, но можно и политика. Обрасти знакомствами и связями, разбогатеть, стать образцовым немцем. И, только утвердившись, начать создавать в Германии организацию (или, как сказал Таубе, резидентуру). Случится это уже в следующем веке. Война к тому времени существенно приблизится. Организация должна быть готовой вести тайную работу в условиях конфликта. Границы закроют, посольства выгонят, связь с Петербургом станет невозможной. А разведка без связи – пустое место. Сеть Ратманова-Гезе обязана давать сведения бесперебойно. Федор это знает, и отведенные ему на обживание полтора десятка лет потратит на создание устойчивой связи. В заведомо нейтральных странах – Швейцарии, САСШ, Бельгии – он должен завести деловых партнеров. Они станут «почтовыми ящиками», когда заговорят пушки. Таубе пять лет обучал Буффаленка, и они многократно проговорили его задание. Потом в Шанхае и Берлине подсказывать уже будет некому. «Дремлющий агент» не имеет права встречаться с начальством или курьерами – опасно.

Виктор учил Буффаленка конспирации, методам обнаружения слежки и ухода от нее. Способам вербовки, умению нравиться, навыкам выспрашивать так, что собеседник радостно расскажет тебе всю подноготную. Выбору объекта вербовки, когда унтер из интендантского управления нужнее, чем офицер штаба. Учил, что сведения о военной промышленности важнее дислокации дивизий. А знакомства среди магнатов полезнее дружбы с генералами. Еще подполковник предостерегал от спешки и погони за успехом. В Германии патриотизм в почете, и прямые вербовки невозможны. А германская противоразведочная служба не чета нашему ОКЖ [16], все силы которого уходят на борьбу с революционерами. Экономическая и политическая разведка – вот задача Фридриха Гезе. На десятилетия вперед он – один. Если переходить на высокий стиль, то это жизнь, принесенная в жертву. Причем, если все пойдет хорошо, Россия об этой жертве никогда не узнает. А узнает, лишь если резидента поймают и повесят…

Лыков слонялся по палубе и неотвязно думал о Буффаленке. Как сложится его жизнь там? Ведь это жизнь, и в ней будет все… Парень влюбится, женится, заведет детей. Под чужой личиной, скрывая свое подлинное имя от любимой женщины? Вряд ли такое возможно. А признается – сделает ее сообщницей, и тогда еще страшнее. Жуткое будущее… Не дай Бог никому.

День так и прошел в беседах с новыми знакомыми. Особенно усердствовал словоохотливый Фомин. Перед обедом Таубе, как старшему в звании, представился штабс-капитан в кафтане восточно-сибирских линейцев. Высокий, крепкого сложения, со скуластым простодушным лицом, он произвел приятное впечатление. Таубе спросил про аннинский темляк на шашке штабс-капитана:

– За что отличие?

– За восемь схваток с хунхузами.

Выяснилось, что офицер служит в 4-м линейном батальоне и является новым подчиненным барона. Звали его Сергей Иванович Бисиркин. Скромный и слегка затурканный унылой караульной службой на краю империи – таков оказался их попутчик. Держался Бисиркин, правда, с неброским достоинством и общества нового командира не искал. Скорее, Таубе вцепился в него с расспросами. Вечером он сказал сыщику:

– Хороший офицер! Уже за сорок, а все еще штабс. Кто-то его держит, не двигает. Не понимаю почему. Бисиркин звезд, конечно, с неба не хватает, но порядочный. Когда я спросил его о сослуживцах, уклонился. А то, знаешь, есть любители давать характеристики…

– А где стоит его команда?

– В Рыковском. Это Тымовский округ, не у тебя.

– Все равно полезно с ним поговорить. Оттуда ведь бежал один из убитых «иванов». Округ выходит к Охотскому морю. Там можно сесть, например, на японскую шхуну и…

Идея про шхуну пришла в голову Лыкову недавно. Вот самый быстрый способ оказаться в Японии! Сыщику не терпелось проверить свою догадку на сахалинцах.

– Ты прав. Путь у нас долгий. Наведем его на разговор о побегах и зададим свои вопросы. Сергей Иванович выглядит приличнее Фомина, с ним и побеседовать приятнее.

Друзья выпили для хороших сновидений коньячку и легли спать. Снаружи плескали в борт волны, слышались шумы портовой, никогда не затихающей жизни. Дежурный пробил склянки: ноль часов. Виктор повозился-повозился и повернулся к Алексею.

– Черт! Одесса рядом, а мы с тобою дрыхнем. То ли дело раньше, а?

– Лежи, женатик! Ты свое отгулял.

– Эх, ушла молодость… Я, когда по городу ходил, заметил: очень в Одессе женщины красивые! Необычной такой красотой, не как в Петербурге или Москве.

– Это оттого, что здесь перемешана разная кровь, – тоном знатока пояснил Лыков. – Столкнулись четыре народа: русские, малороссы, евреи и греки. Получилась адская смесь! А еще море.

– Что море?

– Оно отбраковывает малодушных. В Одессе многие мужчины с ним связаны: рыбаки, матросы…

– Контрабандисты, – подсказал Таубе.

– …контрабандисты, военные мореходы. Лихой народ, не трусливый! От таких мужчин у женщин рождаются красивые дети.

– Романтизм! Просто ты книжек в гимназии начитался. Мужчины везде одинаковы. Это женщины разные.

– Юбочник ты, баронище, поэтому тебе так и кажется. Неужели ребята в Муроме или Арзамасе такие же, как здесь, в Одессе? Уж нет! Море меняет людей. В лучшую сторону.

– Романтизм… – повторил Виктор, зевая. – Лучше это… расскажи про варшавских женщин.

– Что именно? – нахмурился Лыков.

– Сам знаешь что. У тебя ведь там было?

– Что было?

– Не валяй дурака. Приключение с польками было или нет?

– Ну, было… – нехотя ответил сыщик после паузы.

– Что ты, как шпион на допросе, упираешься? Клещами надо вытаскивать! Говори товарищу как на духу!

Таубе даже сел на кровати, отбросив одеяло.

– Мы с тобой с Дагестана так вот, бок о бок, не жили. Сознавайся!

– Там, понимаешь, такое приключение выпало, что о-го-го…

– Ну-ну, продолжай!

– Красивая попалась. Единственное, что меня извиняет… Я же не как ты, скромный, небалованный! Ты своих, поди, на дюжины считаешь?

– Эх, ушла молодость! Но ты продолжай, продолжай…

– Ну, красивая, говорю, попалась. Очень! Руки словно из мрамора точеные, а уж грудь! Словами не описать… А тут еще, когда я лишь собирался, мне все уши про полек прожужжали. Знаешь, как это бывает. Сойдутся три балабола. «Ты в Варшаву?». – «В Варшаву». – «Ой, там такое творится! Сам не был, но знаю из достоверных источников, что польки очень любвеобильные! А уж в постели лучше всех!» И так далее…

– Ты хочешь сказать, что тебя подготовили?

– Не то слово! Я и приехал уже настроенный попытать счастья. Хожу, хожу, а его все нет. Женщины, правда, шикарные. Только от нас, русских, шарахаются, как от чумных. Остается лишь слюни подбирать. И вдруг! Меня – и такая! Что скажешь? Конечно, я сомлел…

– И что?

– И все. Любил пани, любил, а потом домой вернулся.

– Да, Варшава… – вздохнул Таубе. – У меня там тоже была одна. Удивительная… Где она сейчас?

– В Варшаве прямо в воздухе витает, – подхватил Алексей. – Парки, кавярни, шпацер по вечерам [17]. Вся жизнь на флирт настраивает. Почти как в Ялте.

– Да ты и там отметился? – рассмеялся Виктор. – Ах, шалун! Вместо того чтобы государя императора стеречь, он бабцов обхаживает…

– В Ялте хочешь не хочешь, а окрутят. Столичные дамы прямо с ума сходят. Заводят себе учителя верховой езды, из крымских татар, – и в горы. На выездку. Как только не боятся? Будь я женщиной, не решился бы ни за что. Одна, с незнакомым татарином… С ночевкой в какой-то сакле…

– А что, были скандалы, недовольные? Может, кто-то уехал и не вернулся?

– Нет, ничего подобного. Мы, когда государь в Ливадии, всегда держим в Ялте своих людей. И следим за происшествиями в округе. Никаких скандалов! Дамы все благополучно возвращаются, очень довольные. Мы на всякий случай поинтересовались – мало ли что? Так вот, теперь это высокодоходный татарский промысел. Поставка приключений скучающим дамам из столиц. Есть очень громкие фамилии. А среди молодых наездников завелись свои чемпионы, чьи имена передаются в Петербурге по эстафете. На них существует очередь! Парню двадцать с небольшим, а у него на счете в банке уже тридцать тысяч лежит. Каково?

– Да, – согласился Таубе, – я столько за всю службу не отложу. С другой стороны, кому от этого плохо? Барынь можно понять. В столице такая скука…

Друзья посмеялись и вскоре затем уснули. Утром их разбудил звон цепей и шум голосов. Быстро умывшись, они вышли на прогулочную палубу и увидели на пирсе множество наполовину обритых голов. Каторжники прибыли на погрузку. Старший помощник, сверкая злыми глазами, торопливо шагал мимо приятелей. Козырнул и сказал на ходу:

– Снова путейцы оба состава в один день подогнали. Вот идиоты!

На пирсе действительно была суматоха. Четыреста пятьдесят человек сгрудили в один конец и огородили часовыми. Начальники конвойных команд сдавали партии морскому караулу по головам. Крики, ругань, наглый арестантский смех… Среди забитой и запуганной массы шныряют бывалые рецидивисты, ищут, кого бы растрясти на деньги. Как там Буффаленок? Ему сейчас ничем не помочь, и лучше даже не встречаться взглядами. Поэтому подполковник и надворный советник отправились в город за последними покупками.

Алексей расспросил Фролова, что на острове самое недоступное и желанное. Тот ответил:

– Икра! Обычная паюсная икра. Так иной раз ее охота, а ни за какие деньги не достать!

Лыков, привыкший к тому, что этого добра полно в любом второразрядном трактире, удивился.

– Чем же вы там водку закусываете?

– Другой икрой, местной. От периодической рыбы [18].

– Никогда не слышал!

– Видите ли, красной рыбы на Сахалине нету. На севере, в двух озерах, водятся, говорят, осетры, но сам я их не пробовал. Места там трудные… Поэтому в ходу икра периодических рыб, в первую очередь кэты.

– Кэты?

– Да. Ее у нас очень много. С июня по август рыбы заходят в реки метать икру, тут их и добывают в огромных количествах. Если японцы дозволят.

– Это как понять? – нахмурился Лыков.

– Так и понимайте. На острове всего две значительных реки: Тымь и Поронай. Вторая, кстати сказать, течет через ваш округ и впадает в залив Терпения. В устье – большие склады, воинская команда, поселенцы; называется Тихменевск. На другом конце залива остров Тюлений. На нем стоит морской пост. Охраняют тамошнее лежбище морских животных от хищничества.

– Чьего хищничества?

– Да тех же японцев. Дай им волю, они всех побьют, никого не оставят. Тюленей, моржей, котиков – всех. Жадные – страсть! К чему уж я это говорю?.. Ах, да. Устье Пороная охраняется. И нерест рыбы в нем японцам недоступен. А вот Тымь впадает в Охотское море в глухих местах. Ныйский залив – совершенно дикий край, где живут одни гиляки. И когда начинается ход кэты, японцы имеют привычку перегораживать реку. Поперек устья, сетями. И забирают всю рыбу себе. Целиком!

– А что начальство? Почему оно это позволяет?

– А начальство далеко, за двести верст, в Рыковском. Заготовка периодической рыбы – важнейшая статья хозяйства на Сахалине. Каторгу нужно кормить. Не мясом же баловать этих чертей! Тем более постные дни. Рыбы у нас едят много, в большинстве соленой. И когда идет ход, все другие дела бросают. Надо сделать запасы на год вперед! Тюрьма выделяет особые артели, которые ловят рыбу и днем и ночью. Кэта, добравшись до верховий, выбрасывает икру и молоки, а потом погибает. Есть ее тогда уже нельзя, нужно перехватить раньше, пока не отметалась. И вдруг артельщики обнаруживают, что рыбы в реке нет… Ясное дело: япошки снова перегородили Тымь. В устье высылается воинская команда на лодках. А там двести верст и сто порогов. Через неделю солдатики приплывают в Ныйский залив, где уже ни японцев, ни рыбы. Каторга опять осталась без кэты.

– Понятно. Грустная история. Но мы начали про икру.

– Да! Икра периодических рыб оранжевого цвету!

– Не может быть!

– Приедете – увидите. И вкус другой, хуже, чем у паюсной, но под водку годится.

Встревоженный Лыков поехал в город и закупил дюжину фунтовых жестянок с икрой производства астраханской компании «Моралев и Щепетов». Велел также упаковать в ящик со стружкой шесть бутылок французского коньяка. Там пригодится! Небогатый Таубе смог позволить себе лишь бутылку португальского портвейна. Взял заодно небольшой запас «манил», надеясь дотянуть до Сингапура и там уже шикануть на всю сотню. Друзья были готовы.

Еще они много говорили о женах. И Варенька Лыкова, и Лидия Таубе – обе были в положении. Причем про Варвару это выяснилось, можно сказать, за день до отъезда и сильно затруднило разлуку. А Лидия Павловна должна была родить через полтора месяца, что разрывало Виктору сердце. Первый ребенок, долгожданный! А он уплывает на край света, на целый год… Медицинская часть на Сахалине вызывала большие сомнения, поэтому жен нельзя было брать с собой. Оставалось только говорить о них.

Глава 3

Лекция штабс-капитана Бисиркина

Наконец пассажиры «Петербурга», и вольные, и невольные, заняли свои места. В грузовом твиндеке уложили для нужд Сахалина две тысячи тонн всякой всячины. Еще полторы тысячи тонн ивановской мануфактуры, через Индию в Персию, зафрахтовали купцы. Сами негоцианты – грек и два перса – ходили по пароходу неразлучной троицей. В разговор они ни с кем не вступали и столовались отдельно.

Компания Лыкову и Таубе сложилась как-то сама собой. В нее входил представителем от команды добрейший мичман Бирингтон. Иван Ефимович давал советы, что смотреть и что покупать в заморских портах. Рассказывал судовые новости и вполне приличные анекдоты. Он же зачитывал телеграммы международных новостных агентств, которые пароход забирал на стоянках. В компанию вошли и супруги Фроловы с молчаливой дочкой. Жена Карпа Ивановича оказалась женщиной недалекой, но доброй. Выяснилось, что она часто заступалась за арестантов перед своим грозным мужем. Это примирило с ней Лыкова, и на Сахалине они простились по-дружески.

Самым симпатичным членом компании был Бисиркин. В отличие от губернского секретаря он не лез с бесконечными и однообразными рассказами. Тоже «бывалый сахалинец», Сергей Иванович предпочитал слушать. Много и охотно он мог говорить только о лошадях, которых очень любил и в которых знал толк. А так помалкивал… Но на заданные вопросы отвечал обстоятельно. Поняв это, друзья взяли беднягу в оборот. Стараясь не сильно надоесть, они ежедневно выспрашивали своего попутчика. Не шибко образованный, но основательный и порядочный – таков оказался штабс-капитан Бисиркин. Он честно хотел дать начальству требуемые им объяснения. Большой опыт был тому подспорьем. Рассказы офицера очень пригодились.

По чужим городам они гуляли тоже втроем. Тут заводилой выступал Таубе, который везде бывал и все знал. Началось все с Константинополя. Известно, что русские офицеры, находясь за границей, не могут носить мундир. Подполковнику и штабс-капитану пришлось поэтому переодеться в партикулярное. Барон в добротной визитке и с тростью выглядел очень импозантно. Но нелепо смотрелся Сергей Иванович. В своей мешковатой парусиновой паре он был похож на прогоревшего антрепренера… Так и ходили гурьбой, имея собственного чичерона, притом говорящего на всех языках. Алексей запросился в Ая-Софию и получил ее. Бисиркин ни о чем не просил, молчал, ничего не покупал – экономил деньги, да и некому везти… Взял только две дешевенькие фески: одну себе, вторую ротному командиру. Таубе не удержался и докупил немного сигар.

Восточный, шумный, веселый город очень понравился сыщику. Но что-то засело внутри. До сих пор он видел турок или в прорезь прицела, или на кончике своего кинжала. Лыков за время войны сократил мужское население Порты на два десятка человек. И теперь эта кровь мешала ему торговаться с лавочником, пить кофе на берегу Босфора. Словно бы он виноват перед этими людьми! Раздосадованный сам на себя, Алексей убрался из Константинополя с облегчением.

В Порт-Саид пароход прибыл, когда пассажиры спали. В два часа ночи Лыков проснулся оттого, что в каюте были посторонние. Чье-то сопение и топот ног… Он торопливо зажег фитиль в лампе. Два грязных египтянина в бурнусах бросились к нему, что-то крича на ломаном английском. Сыщик сжал кулаки, но быстро выяснилось, что это не нападение, а торговая операция. Египтяне предлагали купить у них фотографии сфинксов, пирамид и прочей дребедени, любимой туристами. Тут наконец проснулся Таубе. Он молча взял торговцев за ворот и выбросил в коридор. Задвинул засов и снова улегся. Не тут-то было! Через минуту дверь стала трястись, словно каюту брали штурмом. Лыков разозлился. Что за беспардонность? Он распахнул дверь. Три новых комиссионера чуть не сбили его с ног, протягивая толстые пачки тех же фотографий. Удар! другой! Египтяне кубарем покатились по коридору. Из соседних кают выскочили на крики их соотечественники. Алексей показал кулак на обе стороны и закрылся. Больше их не беспокоили.

Проснувшись утром, надворный советник увидел в иллюминаторе серую полоску земли. Она ползла совсем близко, как будто «Петербург» плыл по Клязьме. Канал! Лыков стал торопливо одеваться. Таубе уже брился, поглядывая в окно с брезгливой гримасой.

– Айда быстрее!

– Чего я там не видел?

– Ты что?! Это же Суэцкий канал, великое детище человеческой мысли!

– Запомни, Леха: отсюда и до Адена – самое отвратительное место на земле. Верблюды, комары и неслыханная жара.

– Да ну тебя!

Лыков вышел на палубу и уже через полчаса понял, что его опытный друг прав. Сначала было интересно наблюдать за судами, как они медленно-медленно ползут в обе стороны. Ширина зеркала канала – всего тридцать саженей. Встречные корабли расходились впритирку, едва не чиркая бортами. Суэцкий канал не принимал посудины с осадкой, превышающей пять саженей [19]; лишь поэтому движение было возможно в обе стороны.

Справа, где Аравийская пустыня, виднелась железная дорога. По ней катил одинокий поезд, казавшийся издали игрушечным. Слева раскинулась угрюмая пустыня Эт-Тих, совершенно ничем не примечательная. Бурая вода «великого детища» издавала неприятный гнилостный запах. Очень скоро взору сыщика наскучили однообразные пейзажи. Тут появился Таубе, как всегда, элегантный. Первое, что он сделал, – это рассмотрел соседние пароходы. И сразу обратил внимание друга на то, как много вокруг германских судов.

– Гляди! Они начинают осваиваться в мировом океане. Припозднились и теперь восполняют упущенное нахрапом. Немецких вымпелов все больше и больше. Англичанам это сильно не нравится.

– А нам?

– Нам с ними детей не крестить. И океан не делить. Разве что в Персии схлестнемся.

– Но везут же купцы товар в Персию даже на нашем пароходе! Так что покуда мы не проигрываем.

Таубе усмехнулся, незаметно осмотрелся по сторонам. Они вдвоем стояли по левому борту у дымовой трубы. Грек и два перса, как обычно неразлучные виднелись на корме. Негоцианты о чем-то спорили, по-восточному живо жестикулируя.

– Ну ладно… Ты человек проверенный, дальше тебя не уйдет. Тот перс, что повыше ростом, – подъесаул Ливкин. Плывет создавать резидентуру на южной границе Афганистана.

Ошарашенный Лыков стал поворачиваться, но барон за рукав потащил его на нос.

– Не пялься, дурачок!

– Но… он же вылитый перс!

– Ливкин родом из Гурьева, там этих ребят в избытке. Поэтому язык и обычаи он знает в совершенстве.

– Но на кой шут нам Афганистан?

– Олух ты, Лешка. Там творятся интереснейшие дела. А мы о них ничего не знаем! Северная граница совершенно непроницаема. Возникла мысль подглядеть с юга, это много проще. Заодно и Персию с Индией пощупать…

– Смелый человек! Если узнают, что с ним сделают?

– Да уж ничего хорошего. Давид Иванович не только храбрый, он еще и толковый. Сейчас его зовут Мирза Мехди. Не вздумай как-то его выдать! Ни взглядом, ни жестом. Все очень серьезно. Я не удивлюсь, если на борту «Петербурга» имеются люди из Секретного и политического департамента Индийского офиса.

– Что за лавочка? Британская разведка?

– Да, их индийское отделение. Народ там умный, подъесаулу придется нелегко. Но – чу! К нам идет Бисиркин. Давай уведем его в курительную комнату и разговорим на предмет побегов с Сахалина.

– Давай. А в конце осторожно и про Японию. Как, мол, туда наши каторжные попадают?

Так они и поступили. Безотказный штабс-капитан дал завлечь себя в мужскую комнату салона. Троица уселась полукругом на диване. Офицеры закурили, а Лыков вытребовал чаю. Он же и начал разговор.

– А вы знаете, Сергей Иванович, что ваши имя-отчество означают на арго уголовных?

– Нет, – растерялся тот. – А как имя и отчество могут угодить в жаргон?

– Редко, но бывает. Например, Каролина Ивановна – это гиря на ремне. Кстати, страшное оружие! Меня им однажды чуть не уложили в Автово… Фома Иванович – большой лом. А Сергей Иванович означает висячий замок.

– Правда? – удивился Бисиркин. – Но почему?

– Сергей Иванович – это большой замок, амбарный. А маленький называется Сережка. Уже без отчества.

– Ну тогда понятно. Сережка – это дужка от замка, вот и прозвали. А я три года караулю мазуриков, а про то не знал! Я – и замок…

– Кстати спросить, Сергей Иванович, как вы туда угодили? Это же вроде наказания, так?

– Изволите ли знать, не так. А даже наоборот – поощрение.

– Поощрение? В эдакое место?

– А деньги? – покачал рано поседевшей головой Бисиркин. – Усиленный оклад жалованья, плюсом полуторные столовые. Казенная квартира с отоплением и освещением и бесплатная прислуга. Обычному строевому офицеру такое и не снилось…

– Какая прислуга? – удивился Таубе. – Вы же не денщиков так называете?

– На Сахалине любой, кто находится на службе, обложен прислугой со всех сторон. Лакеи и горничные имеются у самого ничтожного телеграфиста. А уж у ротного командира или смотрителя поселений кого только нет! Няньки для детей, садовник, конюх, даже собственный повар! И все забесплатно, от тюрьмы. Можно и вольного нанять, но этому уже придется платить. Приедете на остров, господа, и сами увидите.

– Хорошо, приедем и увидим, – согласился Алексей. – Но давайте вернемся к тому, с чего начали. Вас, значит, в поощрение на край света загнали?

– Так точно. После того как хунхузы легкое мне издырявили.

– Ого! Где и когда?

– В Уссурийской тайге, возле озера Ханко. Чуть я тогда не помер, да Господь, видать, пожалел… Хунхузы, изволите ли знать, народ опасный. Даже, можно сказать, страшный. Само слово это уже должно пугать. Слышали, что оно означает?

– Нет, – хором ответили собеседники.

– А означает оно «красная борода». Первые разбойники красили себе бороды, чтобы казаться ужаснее. И то верно: китайцы сильно их боятся.

– А русские?

– И русские тоже. Которые там крестьяне или зверовики. Знамо дело. Забайкальские казаки да мы, сибирские линейцы и стрелки, – другой разговор. Нам это привычно. Да-с…

Бисиркин не спеша затянулся. Так он курил трубку, но принимал и дареные сигары. И всегда благодарил… Сигарами штабс-капитана угощал Таубе (ему Бисиркин не смел отказывать), а оплачивал эту роскошь по тайному между ними уговору богач Лыков.

– Ну отлежался я, вижу – поживем еще. Можно опять за китаезами гоняться. Да начальство у нас с пониманием. И послали меня в 4-й батальон, чтобы жирком оброс маленько, хе-хе… Тоже, конечно, служба не сахар. Караулишь этих несчастных, караулишь, да и сам себя арестантом чувствуешь. Климат ужасный, народ кругом злой. Только и думают, как тебе голову свинтить. Зато хоть не стреляют. Почти. А ежели удастся мне выслужить капитана да получить роту, то и жениться можно. Пока нельзя, не проживем вдвоем-то. А уж ежели… Я в госпитале в Павловске с такой славной женщиной познакомился…

Тут до Бисиркина дошло, что он ляпнул о своей мечте батальонному командиру. И это может быть расценено как умышленная оговорка. Штабс-капитан смутился:

– Ну глупость это, вам не интересно…

– А побеги? – выручил его Лыков.

– Побеги? – радостно подхватил Сергей Иванович. – Их сколько угодно!

– Прямо так и бегут круглый год? – подзадорил его Алексей. – А сделайте милость, расскажите нам. В подробностях. И мне, и Виктору Рейнгольдовичу это будет полезно, по занимаемым должностям.

– Это верно. Вопрос, как говорится, на злобу дня. Ну так и быть. Охотно расскажу, что знаю сам.

Штабс-капитан откинулся на спинку дивана, затянулся турецким табаком. Лыков позвал буфетчика и заказал три кружки пива с моченым горохом. Собеседники пригубили, и Сергей Иванович начал свою лекцию.

– Изволите ли знать, Сахалин тянется с севера на юг на девятьсот верст. Северная его оконечность для житья не пригодна и потому необитаема. Как говорят каторжные: трунда. Это, значит, они так тундру называют… Люди живут в середке острова да на юге. Где вам, Алексей Николаевич, и выпало начальствовать… Так вот. Да! Тут еще надобно знать про каторжные разряды.

Лыков знал эти разряды, но не стал перебивать линейца. Пусть баронище послушает, ему полезно.

– Собственно каторга, как привыкли думать обыватели: с цепями, обритыми головами и под вооруженным караулом – это разряд испытуемых. Помещается он в кандальной тюрьме, отдельно от остальных. По прибытии на остров туда сажают лишь тех, у кого срока двенадцать лет и выше. Все прочие железо сразу сымают и назначаются в разряд исправляющихся. Режим там много более мягкий. Головы не бреют, на работы водят под охраной одного надзирателя. Год в исправительном, или, иначе, общем отделении засчитывают по отбытии десяти месяцев. И даже дают двадцать два праздничных дня. Главное же – на этот разряд распространяются царские манифесты! Государи у нас, слава Богу, добрые. Чуть какой повод – сразу манифест о сокращении сроков. И на круг выходит, что каторга таким образом уменьшается вдвое.

– Вдвое? – не поверил Таубе. – То есть злодей, получивший десять лет, отсидит только пять? Да еще и без кандалов?

– Так точно. Мы со смотрителем Рыковской тюрьмы Ливиным однажды для интересу подсчитали: вдвое. Больше того, общее отделение напоминает скорее ночлежный дом, чем тюрьму. Вход и выход свободные. Кто не наряжен на работы, гуляет где хочет безо всякого надзору. Надобно только утром и вечером отметиться на поверке. Правда, следует сказать: бывает, что работы у исправляющихся тяжелее, чем у кандальников. Тех ведь приходится сопровождать под воинским караулом. А солдат с ружьями в тайгу на неделю не пошлешь.

– Почему? – удивился Лыков.

– Ну как почему? Там их надо два раза в день кормить горячей пищей, как следует по уставу. И разместить на постой. А откуда они в тайге? Это арестанты могут жить в шалашах, крытых корьем, и питаться сухарями; солдату не положено. Вот кандальники и шуруют близ тюрьмы. Делают что придется, а иногда и просто лодырничают. А вольные все на строительство дорог да в угольные копи! Самые тяжелые арестантские работы – древотаски да пильщики – достаются завсегда разряду исправляющихся. Потому как вблизи тюрьмы лесу уже давно не осталось…

Да-с… Отбыв два-три года, много пять, в общем отделении, каторжный переводится в вольную команду. Тут он вообще забывает, что такое тюрьма. Живет, где хочет; обычно такие снимают угол у поселенца. В тюрьме появляются, только чтобы получить паек.

Забыл сказать! Ежели вместе с каторжным приплыла его семья, он сразу освобождается от тюрьмы. Такие семейные есть в каждом сплаве, в том числе в нашем. Первые два года на Сахалине эдакий счастливец даже не работает. Ему дают возможность обзавестись хозяйством. Затем администрация заставляет его хоть что-то делать, но урочно. То есть так, чтобы эти его труды не мешали семьянину управляться с вышепоименованным хозяйством. Но чаще мужик играет целыми днями в карты. А баба его торгует телом, поскольку паек ей не положен.

Когда каторга кончается, наш арестант выходит на поселение. По закону он должен отбыть в этом качестве десять лет, но и здесь ему уготована поблажка. За хорошее поведение срок может быть уменьшен до шести годов, и администрация охотно тем пользуется. Каторжных да поселенцев и без того некуда девать, и работы для них часто нету. Корми дармоедов… Правда, поселенец вроде бы сам себя обязан содержать, но это на Сахалине плохо получается. Только у единиц. Поселенцу вручается земельный надел, некоторая сумма в подъемные, еще семена и сельскохозяйственные орудия. И живи! Паши землю. Тут в большинстве случаев начинается беда. Из-за скудости почвы и ужасного климата прокормить себя сельским хозяйством положительно невозможно. Оно под силу лишь разве крестьянской семье, сызмальства приученной к такому труду. Бывший мещанин там или купец – ни за что не управятся. Даже ежели станут сажать одну картошку, требующую меньше всего ухода. И это при том, что казна скупает все, что произведено на Сахалине. За любые деньги! И выходит дешевле, чем везти из Одессы. Однако подавляющая часть ссыльнопоселенцев прокормить себя не в силах. Многие с голоду идут обратно в тюрьму, попрошайничать. Там им хотя бы нальют баланды. Хлебный паек, основу рациона, – это, изволите ли знать, три фунта хлеба в день – каторжные съедают сами. А баланда остается. Ею и делятся с несчастными.

Главная забота поселенца – выстроить дом. Потому как это необходимое условие для перехода потом в крестьяне. Они с прошлого года, может, вы слышали, имеют право переехать на материк. Дом, стало быть, нужен из формализма. Как говорят сами поселенцы, для правов… Настоящих жилищ, где можно было бы существовать, на Сахалине почти не строят. А ставят собачью будку, кроют ее корой, в лучшем случае соломой. И показывают надзирателю: вот, мол, гляди. И мучаются в ней потом все шесть, а то и десять лет, пока длится ссылка. Так-то…

Мужчины помолчали. За окном неспешно ползла унылая, скучная лента пустыни. Ни человека, ни кустика… Бисиркин покосился на это безобразие, раскурил новую сигару и продолжил:

– Наконец, отбывши и каторгу, и поселение, наш несчастненький производится в крестьяне из ссыльных. Это предел мечтаний всех сахалинцев. Можно на законных основаниях бежать с острова! Новоиспеченный крестьянин так и поступает. Он имеет право приписаться к сельскому обществу в любом месте Сибири, за исключением Семипалатинской, Акмолинской и Семиреченской областей. Или поселиться в городе и заняться там любым ремеслом. Крестьянин из ссыльных не может только одного: вернуться домой, на родину. Никогда.

– Но вот несколько подобных плывут сейчас с нами на корабле, – возразил Таубе. – Что мешало им навестить родную деревню?

– Навестить можно, – ответил штабс-капитан. – Жить нельзя. По торговым делам бывшие ссыльнокаторжные могут пребывать даже в столицах! На срок до шести месяцев. Но потом обязаны вернуться в Сибирь.

Лыков между тем заказал графинчик водки и подходящую закуску. Пояснил попутчикам:

– Как глянешь за борт – хочется выпить! Тоскливое место.

Троица выпила, крякнула с одинаковым довольством, и Бисиркин продолжил:

– Для чего я это рассказываю? А чтобы подойти к вопросу о побегах, вот… Бессрочнокаторжных на Сахалине немного, примерно десятая часть от всех. Причем некоторые получили сие отличие, так сказать, уже на месте – за побеги или новое преступление. Но как раз бессрочные дают основной процент побегов. За первый полагается добавочных четыре года. Рецидивисты же получают сто плетей, бессрочную каторгу, приковывание к тачке на три года и содержание в разряде испытуемых на срок двадцать лет. Это фактически смертный приговор…

– Сергей Иванович, я правильно понял, что бегут именно бессрочные? – уточнил Лыков. – А кто ходит и без цепей, и без конвоя, те не нарываются?

– И так, и не так, Алексей Николаич. Попасть в разряд исправляющихся уже большая льгота. Умнее не портить отношений с начальством и держаться этой линии: поселенец – крестьянин – житель материка. Но и из вольной тюрьмы случаются побеги, и даже бывает, что срываются поселенцы. Сдают нервы, и люди с отчаяния уходят в тайгу.

– Поселенцу-то зачем бежать? Ведь поймают – снова кандалы наденут!

– Я же говорю: с отчаяния. Большинству каторжных жизнь на острове не под силу. Переводиться из разряда в разряд, угождать самому последнему негодяю-надзирателю… Терпеть голод и холод… И все это – десятилетиями. Люди словно сходят с ума. Причем сразу многие! Как это у докторов называется?

– Психоз, – подсказал Таубе.

– Вот! Психоз, – повторил штабс-капитан понравившееся ему ученое слово. – Так возникают волнения и стихийные побеги большими группами. Вопреки здравому смыслу и даже чувству самосохранения каторжные толпами уходят в тайгу.

– Хорошо, это мы поняли, – подытожил барон. – Ну а куда они бегут? На юг, к японцам?

– К каким японцам? – удивился Бисиркин.

– Ну, на Японские острова.

– Господь с вами, Виктор Рейнгольдович! Какие еще острова? Бегут всегда на запад, к Татарскому проливу. Оттуда ведь самый короткий путь на материк! Переплыл его каким-то образом – и уже, считай, спасся. Во Владивостоке полно притонов и повсюду бывшие сахалинцы, которые помогут и не выдадут. Например, там есть знаменитая слобода. Это в двух верстах от города, в долине Первой Речки. На карте она называется поселок Подгорный, но в народе – Каторжанка. Пятнадцать лет назад здесь поселили тридцать семейств бывших ссыльнокаторжных. По нарядам от полиции они выполняют тяжелые и грязные работы по всему Владивостоку. Вот где нужно искать беглых! Один большой притон. Кто сумел вырваться с острова, сразу идет в Каторжанку и там прячется.

– А еще куда бегут? – полюбопытствовал Лыков.

– Еще куда? – задумался Бисиркин. – Ну, можно в уссурийскую тайгу. Там ихнего брата, беглого, тоже хватает. Есть и другой маршрут: перейти пролив на севере, где узко, и двигать к Николаевску. Дальше через Софийск и Мариинск на Читу. Забайкальские казаки принимают беглых в зиму. А летом те идут хоть до Петербурга! Вообще, изволите ли знать, на места для побегов устанавливается мода.

– Мода?

– Так точно. Прежде все стремились к Погиби, где самое узкое место в проливе.

– А покажите нам на карте, – потребовал Таубе, доставая складную карту Сахалина.

– Есть! Ну-ка… Вот здесь. Ширина моря – всего семь верст. В тихую погоду за два часа можно пересечь на сеноплавке. А зимой по льду еще сподручнее. Но начальство в конце концов смекнуло, и в устье речки Погиби наладили пост. Беглым осталось два пути: на север отсюда или на юг. Северный путь сложнее. Безлюдная земля! С голоду помрешь… Опять же тут пролегает зимний тракт из Николаевска, и по нему стоят починки. Вот они на карте: Вааз, Ныйде, Ноксы, Тенги и Лангр. Это все селения орочен, куда начальство отправило по нескольку семейств ссыльных. Из числа надежных. Летом они ловят рыбу да ждут зимы. А как встанет в Татарском проливе лед, открывается санный путь из Николаевска-на-Амуре прямиком до Александровского поста. Вместо лошадей бегут собаки. И возят они всю зиму казенную почту, а еще товары. Несколько якутов-промышленников ведут с островом торговлю. Привозят необходимое и меняют на соболиные шкурки. Так что по северу выходит как бы почтовый тракт. Людно, и беглым, стало быть, неудобно.

Потому, когда Погиби закрыли, начали они спускаться южнее. В моду вошел Сартунай. На карте его нет, но это примерно тут. О прошлом годе и на Сартунае поставили кордон. Беглые принудились идти еще ниже, к устью речки Найры. Вот она.

– Выходит, здесь сейчас главная заводь беглецов? – спросил Лыков, внимательно разглядывая карту.

– Так точно. От селений далеко, места дикие. Но пригодные для пропитания, не как на севере.

Лыков пометил это в записной книге.

– Народ бежит круглый год, – продолжил Сергей Иванович. – Кроме, конечно, переходных месяцев, когда распутица. Кому-то сподручнее зима, чтобы миновать пролив по льду. Это обычно русские. Но большинство бежит летом. На огородах уже есть картошка, а в лесу – ягоды. С голоду, стало быть, не пропадешь. Драпают обычно люди одного племени, потому как в тюрьме все построено на землячествах. Кавказцы когда бегут, среди них нет ни одного русака. А шайки случаются большие, по пятьдесят-шестьдесят человек! Южным народам особенно невмоготу на каторге. Они не могут есть ржаного хлеба, их с него рвет. А одной баландой сыт не будешь. Ну и… Крымчаки с крымчаками, бессарабцы с бессарабцами. Чеченцы самые отчаянные. А самые выносливые – хунхузы. Эти вообще могут питаться лишь кореньями и не теряют силы. Удивительный народ!

– У вас и китайцы есть?

– И немало! За хунхузничество ссылают именно на Сахалин. И не только за это. У нас в Рыковском сидит китайский куль, убивший соотечественника. На спор, ударом ладони! Вот. На острове, изволите ли знать, четыре кандальных тюрьмы. Из Александровской и Воеводской бегут сразу к Татарскому проливу. Стараются в тот же день связать плот или украсть лодку – и на волю волн. Из Рыковской в последнее время повадились ходить к Охотскому морю. Но там много гиляцких деревень, а в них – опасность для беглых. У гиляков ловля каторжных вроде промысла. Гонят-гонят, пока те не обессилеют и не сдадутся. Тогда их убивают, а реже приводят живьем. Казна одинаково платит три рубля что за живого, что за мертвого. Есть знаменитые охотники за беглыми, которые убили несколько десятков человек. Но если команде повезет и она проскочит устье Тыми незамеченной, то дальше ей некого опасаться. Кроме голодной смерти. Такие удачливые беглецы идут по берегу моря на север, огибают крайнюю точку острова – мыс Елисаветы. А с мыса Марии уже пускаются через Татарский пролив на материк.

– На чем? – удивился надворный советник. – Здесь, вы сами сказали, тундра. Леса нет, плот не свяжешь.

– Так точно, леса нет, только стланик. Однако имеется селение ороченов, называется Ныдр. Вот оно… Беглые приходят сюда и отымают лодку. Хозяина убивают.

– За что?

– Нравы такие. Беглые – настоящее несчастье Сахалина, все страшные преступления совершаются ими. Когда в тайгу уходит какой-нибудь значительный душегуб, жизнь вокруг замирает. И сам боишься! Стараешься один не ездить и револьвер держишь наготове. Там такие есть звери…

– Подытожим, – перебил штабс-капитана Лыков. – Из Александровска бегут на запад, из Рыковского на восток, чтобы потом тоже уйти на запад. А из Корсаковского куда бегут? В Японию?

– Далась вам эта Япония! Откуда, простите, вы взяли эту идею?

– Но ведь вот же она! До Мацмая семьдесят верст!

– Это только кажется, что близко. А как бежать? Из самого Корсаковского поста невозможно. Там полно народу, надзор, пристань всегда охраняется. Корабли якорятся в бухте Лососей, с берегом сообщаются катерами. Все на виду.

– Но вон тут какой хвост, как у рыбины. Залив Анива имеет девяносто верст в поперечнике. Можно сесть на судно в любом месте.

– На какое судно? Инородческих селений тут нет, лодку взять негде. Пересечь пролив Лаперуза на сеноплавке? Самоубийство. Сильные течения унесут в открытое море. Туманы, штормы, рифы… Большие корабли то и дело тонут, а уж скорлупы!

– Но в Корсаковском округе тоже есть западное и восточное побережья. Почему из Александровского и Тымовского бегут, а отсюда нет?

Бисиркин терпеливо пояснил, тыча пальцем в карту:

– Берега другие. На всем западном краю жизнь есть лишь в Мауке. Вот она. Четыреста верст ниже Дуэ. Здесь владивостокский купец Семенов завел промысел по добыче морской капусты. Возит ее в Китай сотнями тысяч пудов. Работают до семисот человек: манзы [20], корейцы, айны, теперь и русские.

– А японцы есть?

– Нет. Так вот. Управляющий у них – шотландский подданный Демби, строгий человек. Сын купца, Семенов, там же живет весь сезон. И пост военный. Оттуда убежать не дадут. Все остальное побережье гористое, к берегу не спуститься.

– Но я вижу на карте какую-то деревню Такомбо…

– Есть Такомбо. Живут там орочены, несколько семейств. Если даже отобрать у них лодку, как пересечь на ней Татарский пролив? Это в Погиби его ширина – семь верст. А тут чуть не сто! Утонут…

– Но вот еще селение, Мануэ, с восточной стороны.

– Есть Мануэ. Однако в нем военный пост. Здесь самое узкое место острова, так называемый Поясок. Потому и караулят, чтобы не шлялись…

– А подняться с юга на север, где пролив сужается, и там перебраться?

– Да вы что, Алексей Николаевич! – всплеснул руками штабс-капитан. – Триста верст по тайге! Верная смерть!

– Но я ходил по тайге, и ничего, выжил.

– По какой, по сахалинской?

– По забайкальской.

Бисиркин рассмеялся.

– Ну вы сравнили! Там рай земной, а не тайга. Мне ли не знать – весь Уссурийский край истоптал. На Сахалине тайга другая, много хуже. Болота да гари. Всюду поваленные деревья – замучишься перелезать. Ориентироваться невозможно – кругом трава в полторы сажени высотой. Ничего не видать! Шагу ступить нельзя без особенных усилий. Или в болото провалишься, или в буреломе застрянешь. А хуже всего чертов бамбук! Сильный, отдохнувший, накормленный человек проходит в день самое большее восемь верст. Восемь! А как пройти триста? Беглому, слабому, у которого только сухари… Через день он устанет и осилит еще меньше. Потом еще… После двадцатой версты каторжник сам не рад, что сунулся в тайгу. Большинство возвращается и сдается, меньшинство остается и погибает. Запомните, господа: не море останавливает отчаянные головы на Сахалине, а именно тайга!

– Хорошо! С запада уплыть нельзя. – Лыков ткнул пальцем в восточное побережье своего округа: – А отсюда?

– Отсюда? Хм… А на чем? Гиляцкую лодку угнать можно, не спорю. А дальше что? Охотское море сожрет ее мигом. Залив Терпения продувается насквозь. Очень сильная волна! Дойти отсюда до материка можно лишь на рыбачьей шхуне. Например, японцы ловят тут сельдь, а во время нереста и периодическую рыбу.

– Вот! – обрадовался Лыков. – К ним наши беглые и попросятся!

– А чем они заплатят за услугу? – парировал штабс-капитан. – Грязными обносками да сухарями? У беглых других капиталов нет. А японцев сейчас заставляют платить пошлину за рыбные ловли. Если власти поймают их с беглыми на борту, и патент отберут, и пошлину не вернут. Зачем косоглазым такие приключения?

– По вашему выходит, что из Корсаковского округа бежать невозможно?

– Эх, Алексей Николаевич! Место вам досталось, по правде сказать, самое лучшее. Главное – климат мягкий, виноград даже растет. Оттуда действительно бегут в разы меньше, чем из Тымовского или Александровского. Сахалинский Крым! Корсаковский округ, изволите ли знать, – это государство в государстве. Вы там будете что султан.

– Почему же?

– А вот взгляните опять на карту. Видите? Два срединных округа связывает накатанная дорога. Находятся они бок о бок. Начальник острова при желании всегда может приехать в Рыковское меньше чем за сутки. Поэтому тамошний окружной господин Бутаков всего лишь визирь. Он на виду. А до вас даже телеграф еще не провели! Юг острова отделен от середины непроходимой тайгой и горами. Сообщение возможно только летом, по морю. Зимой округ отрезан от всех. В Корсаковском лазарете, я знаю, нет операционной, больных возят в Александровск. Если кто заболел зимой – ждет весны. Если дождется…

– Неужели даже телеграфа нет? Вот нарисована вроде бы просека.

– То-то, что нарисована. Ее рубят с двух концов. Через год-полтора закончат. А пока… Пока там медведи гуляют! Тамошний народ считается на отшибе. Я служу в Тымовской военной команде и исходил оба наших округа вдоль и поперек. А у вас в Корсаковске был один раз, несколько часов. Заплыл на клипере «Вестник». Вот так…

– Спасибо, Сергей Иванович, за подробные разъяснения, – не лукавя, поблагодарил Лыков. – Вы уж извините, что мы с подполковником так засыпали вас вопросами. Просто нам надо знать, к чему готовиться.

– Да я понимаю. И охотно подскажу. Но много ли сам-то знаю? Совсем ведь осахалинился. Заурядный штабс; живу, можно сказать, в лесу… Ешь, спишь да караулы проверяешь. Люди, бывает, и свихиваются, а чаще спиваются. Извините, ежели не сумел что разъяснить!

– Последний вопрос, и опять про Японию… будь она неладна. Никак я не могу поверить, что у Корсаковска нет с нею никаких связей. Такая близость их подразумевает!

– Связи-то есть! – с жаром подхватил Бисиркин. – Как не быть? В бухте завсегда стоят ихние рыбацкие лодки. А по берегу раскиданы концессии и морские промыслы. На мысе Айрон, знаю, есть одна. А в заливе Анива чуть не три! Близ Корсаковского поста помещается японский консул. Связи есть!

– Почему же тогда вы уверены, что беглые каторжники из моего округа никак не могут перебраться в Японию?

Штабс-капитан смешался:

– Извините, коли что не так… опять же, сам-то я был там один раз проездом…

– Сергей Иванович. Я ведь понять хочу. Почему это считается невозможным? А вы опытный человек, наблюдательный, бывалый. Кому, как не вам, объяснить? Не тюремщика же Фомина мне спрашивать!

Бисиркин, услышав про себя такое, несколько успокоился.

– Это самое… как вам сказать? Полагаю, нет оттуда никаких побегов. Первым делом, для чего японцам их вывозить, каторжных наших? Только ради заработка. Так? А какие от них заработки? Это одно. А второе: где эти беглые с рыбаками должны встретиться? Шхуны ловят селедку в заливе Терпения, каждая на своем участке. А на отдыхе стоят в бухте Лососей, ввиду Корсаковска. Ни там, ни там беглых не посадят. В бухте помешают свидетели, коих слишком много. А в заливе – прибой, который не даст принять лодку с берега. Нет, не вижу такой возможности.

– А на промыслах?

– Туда сначала нужно попасть. По суше трудно, поскольку округ ваш густо заселен, везде глаза и уши. Поселенцы, надзиратели – кто-нибудь да проболтается. По морю же еще труднее. Но даже пусть! пусть ваши беглые добрались до промыслов. Но там же сотни людей! Помимо японцев, есть корейцы и китайцы. Хоть режьте меня, но в тайне такое не сохранить. Давно уже пошли бы разговоры. Ведь побеги на первом плане у властей, любой слух был бы сто раз проверен. Но слухов нет. Ну как еще доказать? Не делают побеги на глазах у толпы!

– Значит, исключено совершенно?

Штабс-капитан задумался.

– Слышал я одну историю… Не знаю только, правда или нет.

– Ну-ка, ну-ка!

– Доктор наш рассказывал. В том году кончился в околотке перевязочный материал. А может, разворовали… И отправился он, доктор-то, в Нагазаки [21]. Там, изволите ли знать, зимуют суда нашей Тихоокеанской эскадры. И поэтому в городе много всего рассчитано на русский кошелек. В том числе обнаружил доктор ресторан: с русским названием, с русской кухней, даже список блюд на нашем языке. Прельстился, конечно, и зашел. Да-с… Ухи там съел из стерлядей, честное слово! Где только достают?

– Сергей Иванович…

– Есть! Уже близко. Обедая, доктор вдруг увидел, как по залу быстро прошел Переверзев. Это известный был в Рыковском человек, личный повар начальника округа. Прислан к нам за убийство, а до того служил в трактире Ермолаева в Москве. Мастак! Я несколько раз, будучи приглашен к господину Бутакову, удостаивался… Мастак. И вдруг пропал. Сбежал. А обнаружился в Нагазаки!

– Очень интересно! – воскликнул Лыков. – А ваш доктор не пробовал с ним заговорить?

– Пробовал, да Переверзев, узнав его, тут же сбежал. А на другой день, моряки сказывали, его мертвого нашли.


«Моя дорогая ненаглядная женушка! Целую тебя нежно-нежно во все любимые места, особливо в чудные серые глаза твои, и в губки тоже. Мы плывем с бароном Витькой и постоянно говорим о вас, наших супружницах. А еще так вышло, что вы обе разом в таком положении. Береги себя, будто зеницу ока! Ты часто навещаешь Лидию? У нее срок больше, и лучше ты езди к ней, нежели она к тебе. Кроме того, Виктор живет одним жалованьем, это мы с тобою богачи. Его жене тратиться лишний раз на извозчика, быть может, тяжело. Извини, что напоминаю тебе такие банальности, но женщины, выросшие в достатке (это я о тебе!), часто не замечают подобных будто бы мелочей. Вот. Сделал тебе начальственное наставление, и стало легче. А ты меня слушайся!

На пароходе все жарче и жарче. Мичман Бирингтон говорит, что это еще цветочки, а ягодки появятся в Индии да на Цейлоне. Не очень даже и верится, что я, простой волжский обалдуй, доберусь до этих мест. «Не счесть алмазов в каменных пещерах!» Подумываю прикупить там рубинов с изумрудами и обсыпать тебя ими по возвращении с головы до ног. Боюсь только, что сопрут у меня их на Сахалине. Там целый остров таких специалистов, что подушку из-под головы уведут, а ты и не проснешься. Лучше, наверное, на обратном пути.

Знала бы ты, как тяжело плыть туда, отдаляться от тебя, от деток. Помнишь, я уезжал в Варшаву на полгода, а вернулся много через месяц? Сейчас такому счастью не быть. Путь в один конец занимает примерно пятьдесят дней. Даже если я сразу же сяду на обратный пароход, все равно четыре месяца разлуки. А надо еще послужить.

Я здесь со всеми уже познакомился. Маленький мирок и долгий путь, совсем не то, что в поезде. Корабль – как остров, только самоходный. Капитан – владыка, а мы – его подданные. Но делать нам ничего не полагается, вот и маемся от безделья. Я взял с собой, если помнишь, «Фрегат «Паллада» Гончарова. Уже до середины дочитал! Видела ли ты раньше, чтобы твой муж-тугодум так быстро шел по книге? Но что еще здесь делать? Чистой публики мало, приударить даже не за кем. Тут шутка! Мы с бароном держимся особняком и никого, кроме своих жен, не любим.

В буфете и на прогулках бесконечная и скушная болтовня. Давеча целый день проговорили о кронпринце Рудольфе и баронессе фон Вечера и об их загадочной смерти. Видимо, эта тайна долго будет волновать умы обывателей. А сегодня старший помощник капитана лейтенант Степура зачитывал нам из новой японской конституции. В ней черным по белому написано, что микадо, ихний император, имеет божественный статус. Поскольку является прямым потомком богини солнца Аматэрасу. Представляешь?

С нами возвращаются из отпуска с десяток военных и чиновников. Люди разные, есть симпатичные, есть не очень. Один такой, Карп Иванович Ф. – помощник смотрителя Рыковской тюрьмы. Он посвящает нас в детали сахалинской жизни. Скорбное место! Сами поговорки каторжных уже говорят об этом. «Кругом море, а в середке горе», «Кругом вода, а в середине беда». Карп Иванович очень любит считать деньги, чаще свои, но иногда и чужие. Он сообщил, что мой оклад жалованья, как начальника округа, составит три тысячи пятьсот рублей! Вот это да. В России не дают надворным советникам такие оклады. Каждые пять лет прибавка на четверть, а через десять лет уже и пенсия. Если мы, не дай Бог, разоримся, поеду служить на Сахалин. Отбуду свою десятку, и мы поселимся в милом Варнавине, в нашем доме. Я стану в войлочных котах и меховой безрукавке читать «Губернские ведомости» и важно прохаживаться под руку с тобой по базару. И все с нами здороваются… Мы будем наблюдать, как растут наши детки, и ждать потихонечку внуков. Хорошо бы ты родила девочку, чтобы была тебе помощница. Ну да кого Бог пошлет, то и хорошо.

Как поживает Кусако-Царапкин? Не обижают ли его два абрека? Корми его почаще. Не забудь на Петра и Павла съездить на кладбище и положить цветы Павлу Афанасьевичу. Он любил розы.

Ф. сказал вчера нам с Виктором: мы там все осахалинились, и вы никуда не денетесь, станете как мы. Очень мне этого не хочется. Авось не успею! Но ты, ежели что такое заметишь, говори мне сразу, ладно?

Барон Витька ходит, как полагается по уставу за границей, в статском платье. Но в Одессе-то он был в мундире со свитскими вензелями и аксельбантом. И все уже знают, что на каторгу плывет целый флигель-адъютант. Там таких ярких фазанов никогда не было. Я помалкиваю о своем камер-юнкерстве и снял с петлицы георгиевскую ленту. Представляю, какой на острове будет переполох, когда явятся сразу два шалаберника – один с придворным званием, второй со свитским!

Теперь останавливаюсь. В Адене станут собирать письма со всех, включая и арестантов. Если что срочное, высылай каблограмму [22]на Цейлон. Мы придем туда через двадцать дней.

До встречи, маленькая хитрая лисичка, любимый мой зверок! Еще раз всю тебя перецеловываю, а следом немедленно обоих головорезов. Как они себя ведут? Кто кого колотит – Николка Павлуку или Павлука Николку? Первый крепче, а второй нахальней, что в драке поважнее даже силы.

Целую 100 000 (сто тысяч) раз.

Твой надворный советник».

Глава 4

По морям-океанам

Сто пятьдесят верст Суэцкого канала «Петербург» прошел за семнадцать часов. Пассажиры облегченно вздохнули, но поторопились – началось Красное море. Оно походило на огромную жаровню, и все живое опять попряталось до сумерек. Три дня тюремный пароход плыл по раскаленной кишке. Наконец показался Баб-эль-Мандебский пролив. Таубе ткнул пальцем в серую точку по левому борту.

– Глянь, деревенщина! Это остров Перим.

Лыков всмотрелся: унылый клочок суши. Такой же безрадостный, как все вокруг.

– И чего я должен на него пялиться?

– Перим – стратегический остров, он запирает вход и выход из пролива. Англичане очень любят захватывать такие места. Гибралтар, Сингапур, Кейптаун, Мальвинские Фолклендские острова… А тут почему-то проглядели. И вот несколько лет назад в Аден зашел французский крейсер. Делая визит губернатору, их адмирал упомянул мельком, что идет поднимать на Периме французский флаг. Англичанин идею одобрил и пригласил всех офицеров корабля вечером к себе на банкет. Галлы охотно угостились на счет королевы. А когда на другой день прибыли к острову, там уже развевался Юнион Джек! Оказалось, пока ребята пили, губернатор снарядил ночью к Периму паровой катер. Вот как надо прибирать бесхозные вещи!

Наконец «Петербург» бросил якорь ввиду Адена. Бухта у подножья уродливой скалы была мелководная, и до суши приходилось добираться на лодках. Такие лодки с аборигенами на веслах тут же облепили пароход. Таубе через борт быстро сговорился с хозяином посудины. Трое русских уселись, и лодка поплыла к берегу. Вдруг на середине пути гребцы подняли весла, а старший стал что-то требовать от барона. Тот резко ответил, завязалась перебранка. Арабов было шестеро, все плечистые ребята с разбойничьими рожами. Посудина стояла на полпути между кораблем и берегом и не трогалась с места.

– Витя, что случилось?

– Этот шильник, отплыв, решил повысить цену! Старый поганый трюк. Сейчас он получит тростью по башке!

– Побереги трость! Я сам разберусь.

Лыков взял старшего за бороду и молча выкинул за борт. Остальные пятеро закричали и полезли драться. Лучше бы они этого не делали… Алексей безжалостно отлупил всех. Потом оставил в лодке двоих, чтобы гребли, а прочих отправил купаться.

Аден оказался паршивым городишком, выжженным, грязным и расхристанным. Торговцы и верблюды, верблюды и торговцы…

– Вить, а где же англичане? Это вроде бы их протекторат? А цивилизующего влияния что-то не видать.

– Эх, Лыков. Подожди до Индии, там насмотришься. В Адене британцев интересует только порт. В другие дела они не суются, потому городом правят местные вожди.

– Местные? М-да… А… нам не начистят холку, что мы тутошних ребят побили?

– Струхнул?

– Есть немного. Вдруг это тоже были чьи-то вожди? Хотя сами виноваты, что некрасиво поступили.

– Не бойся. Здесь белому человеку и не такое простят. Когда поплывем обратно, сядем в ту же лодку. Увидишь – «вожди» будут как шелковые!

Барон не ошибся. Алексей накупил дешевого сомнительного серебра, и они вернулись на пароход. Гребцы были услужливы и раболепны.

В Адене с «Петербурга» свезли на берег два мешка писем. Арестантам еще в Красном море раздали бумагу и карандаши. Бисиркин подтвердил рассказ мичмана Бирингтона, что пишут в трюме обычно всякую дрянь. Опытные обратники [23]подзуживают новичков сочинять небылицы для оставшейся в деревне семьи. Что жизнь на Сахалине слаще сахара, не хватает только жены с детишками. Доверчивые бабы, получив такое письмо, прибудут на остров осенним сплавом – к закрытию навигации. И уже там узнают всю правду. Что довольствие на них не предусмотрено, а муж выучился в тюрьме играть в карты… Это повторяется из года в год, и ничего поделать тут нельзя.

Лыков и Таубе сдали мичману Бирингтону свои письма. Штабс-капитан Бисиркин, смущаясь, тоже присоединил конверт.

– В Петергоф. Там, при госпитале, есть одна… Пусть!

«Петербург» взял курс на Индостан. Берега теперь не было видно, и Лыков начал потихоньку паниковать. Выяснилось, что он не моряк! Близость суши была необходима сыщику, поскольку успокаивала. А тут… Правда, им часто попадались другие пароходы. Ночью гудок кричал, не переставая. Движение между Западом и Востоком оказалось весьма оживленным. Однажды утром под бортом плавучей тюрьмы прошла парусно-весельная лодка. Гребцы на ней были закованы в цепи – совсем как у них в трюме! Алексею почудилось, что он попал в восточную сказку. Но люди, гребущие из последних сил, были настоящими рабами – здесь, сейчас, в конце девятнадцатого века… Один, весь седой, с жилистым обнаженным торсом, долго смотрел на зеваку с парохода. Словно хотел что-то сказать…

Плавание уже приелось, у пассажиров выработались привычки. Лыков впервые в жизни выучился спать после обеда. А что еще делать? Роман Гончарова быстро подходил к концу. На судне была библиотека, главным образом из «толстых» журналов. Сыщик берег ее на тот случай, когда путешествие окончательно надоест. Да и не больно какой он был книгочей…

Барон Таубе не скучал. Он все время что-то писал, сосредоточенно думал, разбирал специальную военную литературу на четырех языках. И дважды в день занимался необычными физическими упражнениями. Делал он это в каюте с закрытыми шторами, чтобы не пугать людей. Лыков, сам любитель подраться, сначала наблюдал за товарищем. Потом стал задавать вопросы. Виктор объяснил, что много лет изучает системы борьбы различных народов. И показал некоторые навыки, да так, что едва не поломал судовую мебель. Алексей считал себя опытным бойцом. Он изучал английский бокс, занимался греко-римской борьбой, но более всего ценил артикулы русского кулачного боя. Виктор разнес «опытного бойца» в пух и прах. Лыков оказался не готов: противник применял захваты ног и даже пинался! Такое бывало с сыщиком в настоящих схватках, но драться ногами тоже надо уметь. Барон дал урок французского бокса, выросшего из савата; показал и каном – фехтование на тростях. Далее пошли армянская национальная борьба кох и татарская – гюлеш. Но выше всего подполковник ставил приемы грузинской борьбы чидоаба, самой сложной и разнообразной. Алексей на Кавказе видел две-три дружеские схватки между любителями и не впечатлился. Но арсенал древнего единоборства оказался обширным: подножки, захваты, болевые приемы, удары руками и ногами. Сейчас барон изучал японскую систему юютсу, или, иначе, жиу-житсу, и тоже очень ее хвалил. В итоге после сиесты он тумаками поднимал приятеля с дивана и заставлял принимать боевую стойку.

– Вставай, лежебока! – кричал Виктор. – Совсем кабаном сделаешься. Придется тебя на Сахалине лебедкой выгружать. Что я Варваре Александровне скажу?

– Скажешь: недоглядел, – отмахивался Лыков, но очень быстро его сбрасывали с дивана на пол. Полчаса приятели «растрясали жиры». Алексей время от времени пробовал угостить соперника хорошим лещом, но ни разу не попал. Уморившись, они шли в буфет пить холодное пиво. Потом гуляли по палубе с Бисиркиным. А на стоянках втроем шлялись по диковинным заморским городам. Оказалось, что барон был везде, да не по одному разу. Он давал своим спутникам пояснения, выступал переводчиком, менял рубли на фунты… Штабс-капитан и надворный советник смотрели на все раскрыв рты. Они сначала накупили «на память» всякой ненужной дребедени. Потом Бисиркин опомнился и перестал бросаться деньгами, а Лыков продолжал. Кораллы и большие раковины, персидский ковер, серебряные чаши, чучело крокодильчика и даже зачем-то кальян загромоздили каюту. Наконец барон отобрал у друга бумажник и расплачивался из него сам. Скупка барахла прекратилась.

Алексей постоянно помнил, что внизу, в трюме, плывет Буффаленок. Но все на «Петербурге» было устроено так, чтобы привилегированные пассажиры не пересекались с арестантами. Последние гуляли лишь по трюмной палубе со стороны кормы. Караул не пускал туда чистую публику. Лыков ходил кругами и выяснил, что через вентиляционные трубы доносятся разговоры каторжных. Много часов он болтался возле них, надеясь услышать голос Федора. Но ни разу это ему не удалось. Между тем судовой доктор рассказал, что среди каторжных очень распространилась тропическая сыпь. А еще заплесневели судовые галеты, и трюмным жителям не хватает хлеба…

По выходе из Адена лейтенант Степура-Сердюков распорядился на полдня запереть провинившегося арестанта в «маяк». Это был своего рода чулан из меди, в котором помещался бортовой сигнальный огонь. Внутри него едва мог стоять человек. На жаре медь раскалилась, и наказание стало пыткой… Лыков и Таубе попробовали заступиться за несчастного, но старший помощник велел им не соваться не в свое дело. Губернский секретарь Фомин поддержал лейтенанта:

– Эх, господа командированные… С этими канальями иначе-то и нельзя! Анафемское семя – только плеть понимают! Ну ничего. Поживете меж нас месяц-другой и тоже научитесь.

Лейтенант, конечно, был прав. Когда на борту сотни убийц, грабителей и насильников, строгость необходима. Иначе будет хуже… Но все равно, сидя в тени, в лонгшезе, под свежим ветерком, Лыков ощущал себя очень неуютно. Выручила госпожа Фролова. Почтенная матрона о чем-то пошепталась со Степурой, и несчастного вернули из «маяка» в трюм. Видимо, добрая женщина умела убеждать людей такого сорта…

На стоянках и со встречных пароходов «Петербург» забирал телеграммы новостных агентств. За ужином их зачитывали пассажирам. Корреспонденты много писали о Всемирной выставке в Париже, о необыкновенной башне инженера Эйфеля. Таубе в каюте анализировал другие новости.

– Смотри, Лешка! Сообщают, что в Берлине идут секретные переговоры между Германией, Британией и Америкой. Делят Соломоновы острова. Лезет, лезет Василий Федорович [24]в Океанию! Вовремя мы ему Буффаленка подсовываем.

На шестые сутки после выхода из Адена «Петербург» бросил якорь на рейде Коломбо. Капитан объявил, что стоянка будет долгой. Требовалось не только бункероваться углем и водой, но и перебрать один из цилиндров судовой машины. Обрадованный Бирингтон сразу же сбежал с корабля на слоновью охоту. Звал и офицеров с Лыковым, но те отказались. Алексей устал от океана. Он уговорил своих попутчиков съехать на берег и поселиться в гостинице. Как ему там сделалось хорошо! Таубе и Бисиркин согласились с тем условием, что богач Лыков оплачивает их проживание. Утром троица отправилась за покупками, и быстро выяснилось, во что они вляпались.

Толпа негоциантов ожидала туристов прямо на выходе. Сразу же стали предлагать всякую дрянь; русские отмахивались. По единственной дороге так и шли гурьбой, пополняясь в пути новыми членами. На рыночную площадь пришло уже полтораста человек! Там обнаружилась длинная анфилада лавок, в каждой из которых торговали драгоценными камнями. Путешественники стали заходить в них, и всюду происходило одно и то же. Хозяин высыпал на блюдце горсть рубинов, изумрудов и сапфиров, а рядом клал пачку засаленных фотографий. Таубе объяснил другу, что это «знатные покупатели» – английские губернаторы, лорды или члены Палаты общин, будто бы сделавшие в этой лавке приобретения. У всех торговцев в «знатных покупателях» значились одни и те же рожи… Цену сразу задирали неимоверную и вообще вели себя как мошенники, пытались надуть где только можно. Лыкову это быстро надоело, захотелось обратно на корабль. Подальше от цейлонских пройдох! Но еще больше хотелось порадовать Вареньку. Выручил тот же барон. Пошептавшись с Алексеем, он увел всю ораву канючащих торговцев за собой. Элегантный и представительный, Таубе построил мошенников в колонну, возглавил ее и двинулся в обход по анфиладе. В тишине опустевшей лавки Алексей вынул горсть золота. Глаза хозяина вспыхнули адским огнем. По-французски сыщик заявил, что уменьшает цену за товар в десять раз. И тогда возьмет его. Цейлонец покосился на дверь, прижал палец к губам – и согласился. Надворный советник купил три рубина и три изумруда, для двух наборов из серег и перстня. Крупные камни даже без огранки смотрелись дивно. Отдав четыреста рублей, Лыков вышел на улицу. Впереди, как предводитель народного бунта, важно шествовал барон Таубе. Рядом семенил несуразный Бисиркин. Далее, расширяясь к концу, брела целая колонна торговых людей. Эпическая картина! Виктор вел свору с видом человека, который вот-вот купит весь остров с потрохами. Осталось только примериться… Налюбовавшись, сыщик сунул два пальца в рот и свистнул. Колонна разом остановилась и обернулась, как один человек.

– Айда на корабль!

Разочарованные негоцианты хором заверещали, и под этот вой русские, чуть не бегом, вернулись на «Петербург». Сходить на берег уже никому не хотелось. Даже багаж, брошенный в гостинице, забрали матросы. Три дня Лыков гулял по палубе, не рискуя больше посещать Изумрудный остров. А торговцы дежурили у пирса в больших силах.

На палубе было скучно, зато безопасно. Мягкие горы, заросшие тропическими джунглями, ласкали взор. Из леса доносились крики диких животных. Тут и там из-за пальм высовывались орудия британских береговых батарей. Под бортом парохода плавали мальчишки, ныряя за брошенными сверху монетками. Иногда невдалеке от них появлялся акулий плавник. Вечером на второй день одному из маленьких ныряльщиков акула откусила ногу… Госпожа Фомина тут же организовала среди пассажиров сбор пособия несчастному. Утром мальчишки, как ни в чем не бывало опять плавали под бортом.

Мертвый остров

Лейтенант Степура-Сердюков предложил путешественникам навестить знаменитого Ораби-пашу. Этот храбрый человек возглавил в 1882 году Египет после бегства из страны хедифа. Воевал с англичанами, был разбит, взят в плен и приговорен к смертной казни. Казнь заменили пожизненной ссылкой на Цейлон. Оказалось, к мятежному генералу свободно допускают всех желающих. Но Сергей Иванович, обычно идущий на поводу у попутчиков, вдруг заявил:

– Вот еще! Я на Сахалине насмотрюсь на арестантов всласть!

Таубе с Лыковым рассмеялись и тоже не пошли навещать Ораби-пашу.

Бисиркин купил для нужд своей роты целый тюк чая. Сыщик и разведчик вняли примеру и также запаслись этим важным для русского человека продуктом.

Наконец машину перебрали, а с охоты вернулся Бирингтон. Мичман привез шкуру бенгальского тигра. Он утверждал, что собственноручно застрелил зверя. Недоверчивый Таубе обследовал трофей и обнаружил в нем сразу три дыры, причем разного калибра. Бирингтон, не смущаясь, заявил: стреляли все, но именно его пуля оказалась смертельной. Тогда барон потер шкуру, и из нее полезли волосы.

– Да она прошлогодняя! Мичман, как так? Вам что, свежую не смогли продать?

Бедняга убежал с трофеем в каюту и до вечера не показывался…

Первого мая «Петербург» покинул Коломбо и в Преполовение заякорился напротив Калькутты. Здесь, перегрузивши мануфактуру на два баркаса, сошли торговцы во главе с «Мирзой Мехди» – подъесаулом Ливкиным. Взамен на борт поднялись два голландца – торговцы оловом.

Начало восьмидневного Преполовения отметили крестным ходом по палубе от кормы к носу. Судовой священник отец Фома провел освящение воды, в том числе окропил и Индийский океан… Теперь у плавучей тюрьмы остались только две зарубежные стоянки: Сингапур и Нагасаки.

Возобновилось скучное плавание. Пекло достигло предела, термометр показывал сорок градусов по Цельзию. Очень угнетала духота: зимние муссоны прекратились, а летние еще не начались. Каторжные партиями поднимались на трюмную палубу для мытья и стирки. Когда туда выводили женщин, сбегались все свободные от вахты матросы. В шесть часов пополудни быстро темнело, и делалось прохладнее. Привилегированные пассажиры выбирались из своих душных нор на прогулку. Есть не было сил даже у арестантов, и нетронутые порции с руганью выбрасывались за борт. Каким-то чудесным образом в трюм попала водка. (Хотя чего тут чудесного? Ясно, что буфетчики наживались.) Пожилой каторжный, сосланный за убийство, обпился ею. Сердце на жаре не выдержало. Бедолагу зашили в парусину и бросили в море напротив Андамандских островов.

Наконец, измученные зноем, пришли в Сингапур. На этот раз забарахлил второй цилиндр машины, да и трюмная команда нуждалась в отдыхе. Судовой доктор сообщил, что из арестантов все здоровы, а вот кочегары и караул поставили лазарету семь человек… В итоге простояли у причальной стенки неделю. Из телеграмм Лыков узнал о смерти 7 мая графа Дмитрия Андреевича Толстого. Министерством внутренних дел с 23 апреля управлял Иван Николаевич Дурново. Это был свой человек в МВД: с восемьдесят второго по восемьдесят шестой год он служил товарищем министра и тащил все текущие дела. Граф занимался лишь представительством да разработкой положения о земских начальниках (поскольку этим интересовался государь). Затем Иван Николаевич ушел начальствовать над учреждениями императрицы Марии, а текучку взял на себя Плеве. И вот «большой» Дурново вернулся. Человек порядочный и добрый, хотя и несколько поверхностный, он должен быстро войти в дела. Тяжелую телегу продолжит тащить трудолюбивый и даровитый Плеве. Для «маленького» Дурново и Лыкова это хорошая новость: потрясений в министерстве не будет.

Сингапур – единственный порт, где «Петербург» смог пришвартоваться прямо к причалу. Таубе, больше Лыкова посвященный во внешнюю политику, сказал:

– Вот он, «азиатский Гибралтар»! И здесь британцы захватили «бутылочное горлышко». И здесь они ведут себя как капризный швейцар: могут впустить, а могут и послать подальше.

Друзья стояли на шкафуте верхней палубы и глядели на город. Подполковник был раздражен.

– Базируясь тут, англичане контролируют и Малаккский, и Зондский проливы. Как турки закупорили наш Черноморский флот, так эти ребята могут отсечь нашу Тихоокеанскую эскадру. Мировой океан для королевы Виктории – лишь домашний огород. Угольные станции почти все английские. Случись что, где нам взять уголь?

– У французов. Они вроде бы набиваются нам в союзники?

– Да. Но против британцев галлы слабоваты. И «бутылочные горлышки» все у Виктории. Вот хоть бы это. Ты представляешь значение города, что перед тобой? Складочное место, главная перевалочная база между Азией и Европой. Почти двести тысяч населения. Восемьдесят процентов мировой добычи олова и каучука проходят через Сингапур. Британцам показалось мало города, и они хапнули весь остров. Потом им стало мало и острова! Состряпали целую новую колонию Стрейтс-Сеттльментс, Проливные поселения. И распространили ее вдоль этого самого пролива. Купили у султанов за гривенник острова Пинанг и Лабуан, а еще город Малакка со всей прилегающей территорией. Теперь их отсюда мышьяком не выведешь…

Сплоченная троица отправилась смотреть город. Он находится всего в одном градусе севернее экватора, поэтому все надели пробковые шлемы с назатыльниками (их выдавали на корабле). Роль экипажей в Сингапуре почему-то выполняют тяжелые «линейки», запряженные шестеркой волов. Ездить на них неудобно, скотина еле тащится. Город делится на европейскую и китайскую части. Китайский квартал неприятно поразил Алексея. Каждый второй дом в нем – опиумная курильня. Даже в воздухе постоянно ощущался сладковатый запах этой отравы. Картина безграничного разврата в грязи и мерзости… Голые восьмилетние девочки, совсем еще дети, сидели на коленях у прокаженных и предлагали себя всем желающим. Прямо посреди улицы лежали обкурившиеся, потерявшие человеческое достоинство люди – целые семьи, включая женщин и младенцев. Все продавалось за тестообразный комочек коричневого цвета…

В двухстах саженях от этого ужаса расположился английский сеттльмент. Всюду виднелись стриженые лужайки и корты для лаун-тенниса. На каждом углу стоял полицейский-сикх в красном тюрбане. Благопристойные дамы и господа во всем белом пили под зонтиками прохладительные напитки. Особняком сидели германские коммивояжеры. Шумные и чванливые, они налегали на пиво. Попадались французы и голландцы. Последние приезжали из соседней Голландской Индии [25]и интересовались только оловом.

Таубе купил ящик «манил», Лыков тоже запасся – потчевать гостей. Бисиркин, как всегда, экономил и ничего не приобретал. Простояв в «азиатском Гибралтаре» три дня, арестантский пароход направился к берегам Японии. В проливе Баши, на траверзе Формозы, он впервые за все плавание угодил в настоящий шторм. Бортовая качка сменилась килевой, и пассажиры поголовно слегли. Бисиркин, весь зеленый, не отходил от помойного ведра. Таубе с Лыковым гуляли по палубе вдвоем. Бывалому подполковнику все было нипочем. Алексей, к своему удивлению, тоже оказался не подвержен морской болезни. Но ему не хотелось думать, что сейчас творится в трюме… Когда шторм прекратился, в море захоронили еще троих арестантов.

Наконец 18 мая, на тридцать шестой день пути, с «Петербурга» увидели Нагасаки. Было Вознесенье Господне, большой праздник. Капитан маневрировал почти сутки, чтобы войти в бухту в будний день. Лейтенант Степура объяснил пассажирам:

– Нужно немного обождать. Нехорошо в праздник причаливать.

– Это отчего же? – поинтересовались православные.

– Да там, как бросишь якорь, сразу подплывают фунэ, а в них – юдзё.

– Что такое фунэ? – спросила дочка Фомина.

– Это японские лодки.

– А юдзё?

– Вот это слово вам, барышня, знать еще рано! – отрезал лейтенант. Девица покраснела и бегом удалилась в каюту.

Праздник отметили, а на другое утро пароход проник в бухту. Горловина ее была всего в двести саженей, но за ней открылась большая красивая акватория. Два длинных мыса широкой дугой охватывали значительное пространство. Бухта длинным рукавом вытянулась с запада на восток. Цепь невысоких гор поросла лесом, из которого живописно выглядывали крыши домов и храмов. В центре, под самой высокой горой, расположился город. В обе стороны от него расходились поселки. Бросался в глаза искусственный остров Дэдзима, старая голландская фактория. Помимо главной бухты обнаружилось еще несколько небольших заливчиков, забитых рыбацкими кунгасами и легкими сампанами. Слева возвышался сухой док, возле него дымил какой-то завод. В акваторию набилось полсотни кораблей всех типов. Они стояли на якорных банках, между ними и берегом сновали взад-вперед юркие баркасы. Вид в целом был красивый и даже величественный.

Едва «Петербург» бросил якорь, к нему со всех сторон ринулись сампаны. Они сгрудились с обоих бортов, и по веревочным лестницам на палубу шустро полезли японцы и японки. Скоро стол в каюте Лыкова и Таубе оказался завален экзотическими предметами. Тут были складные вееры, лаковые шкатулки, старинные монеты с дырками, фарфоровые вазы и детали самурайского доспеха. Все стоило очень дорого и выглядело ярко, но аляповато. Алексей позвал на подмогу опытного Бирингтона. Мичман выгнал всех торговцев, кроме двоих, сбил в несколько раз цену, и сыщик стал обладателем полудюжины сувениров.

Уняв зуд приобретательства, друзья отправились в город. Надо было встретиться с консулом и с его помощью попробовать взять след. Переверзев, бывший повар ермолаевского трактира, беглый каторжник. Служил здесь в русском ресторане и погиб в прошлом году. Могут быть зацепки!

Выйдя на палубу, Алексей замер в изумлении. Корма «Петербурга» была, словно строительными лесами, покрыта бамбуковыми шестами. Последние соединялись между собой веревками. На этих веревках, как обезьяны на ветках, стояли десятки японцев и передавали друг другу маленькие корзинки с углем. Баркасы с топливом качались у бортов. С улыбками, смехом и непрерывными разговорами грузчики переваливали уголь в бункеры парохода. Все делалось быстро и слаженно. Степура-Сердюков переходил от борта к борту и наблюдал за погрузкой.

– Вот молодцы! – сказал он путешественникам. – Две тысячи тонн за восемь часов! Ей-ей! И все это за один шиллинг для человека, на английские деньги. Да с песнями! Русские бы так работали…

– Леонтий Митрофанович, мы на берег собрались. У кого можно рубли на иены поменять?

– У судового казначея, – ответил лейтенант. – Но только не на иены, а на мексиканские доллары.

– Почему на мексиканские? – удивились приятели. – Дотуда как до луны. Мексика на другом берегу океана!

Лейтенант пожал плечами.

– Черт его знает… Но именно мексиканское серебро бойко тут ходит. И курс выгодный. Идите, меняйте и возвращайтесь сюда, я вызову вам фунэ.

Через двадцать минут, с карманами, набитыми крупнокалиберными монетами, друзья ступили на берег. На них тут же с криками накинулась целая толпа рикш. Лыков ошалел. Ездить на людях ему не хотелось. К тому же его схватили сразу за оба рукава и кричали в оба уха, норовя растащить на части. Таубе не растерялся, ткнул пальцем в ближайшего рикшу и приказал:

– Ты! Минами Яматэ!

Парень аж взвизгнул от радости и повел пассажиров к своей коляске. Не тут-то было! Другие рикши схватили его и не отпускали. Что делать? Вдруг из-за спины барона вышел коренастый белый мужчина и смачно плюнул жевательным табаком в лицо самому шумному из крикунов. Тот вспыхнул было, но сразу же отступил. Другие тоже разбежались, не дожидаясь оплеух. Белый поднял котелок и сказал (Виктор перевел его слова Алексею):

– С этими желтыми обезьянами иначе нельзя. Только строгость!

И ушел, помахивая тростью. Таубе недовольно скривился.

– Арабов-торговцев мы и сами с тобой учили в этом плавании – за жадность и наглость. Но японцев как-то не хочется. Не тот народ.

Рикша усадил седоков и рванул в гору.

– Куда мы едем? – спросил Алексей, крутя головой по сторонам.

– В Минами Яматэ. Западный пригород Нагасаки, там селятся европейцы.

Русский консул Василий Яковлевич Костылев жил в указанном районе в доме номер пять. Это был уютный одноэтажный особняк, обсаженный высокими туями. В сторону моря уходил большой сад, из глубины которого почему-то выглядывал Андреевский флаг.

– Там наш военно-морской госпиталь, – пояснил всезнающий барон. – Консульство прикупило по случаю земли. Теперь у них даже часовня есть!

Гости вручили свои визитные карты камердинеру-японцу и были проведены в кабинет консула. Костылев оказался сорокалетним бородачом с умными, немного ехидными глазами.

– Флигель-адъютант и камер-юнкер… – сказал он с усмешкой. – Что за придворно-свитский десант на Сахалин? Отродясь там таких не бывало! Уж не по моему ли рапорту, господа? Насчет беглых каторжных.

– Соблаговолите сначала надписать ваш прекрасный труд, – ответил Таубе, протягивая дипломату книгу. Лыков с изумлением прочел на обложке: «Очерки истории Японии».

– Вы везли ее из Петербурга? – польщенно улыбнулся Костылев. – Что ж, охотно!

Он расписался на шмуцтитуле и вернул книгу барону. Все трое сели. Таубе дал камердинеру выйти и сказал:

– Вы правы в части Алексея Николаевича. Он едет на Сахалин временно заместить должность начальника Корсаковского округа. Но имеет тайное поручение от МВД разобраться с побегами. А именно – выяснить, как наши «иваны» убегают в Японию и кто и зачем их здесь убивает.

– А вы, барон?

– Я просто выслуживаю полковничий ценз.

– Во всей империи не нашлось другой вакансии, кроме 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона? – ухмыльнулся консул. – И это для любимца двух императоров?

Подполковник и бровью не повел, молча отхлебывая чай.

– Ну секрет так секрет. Что требуется от меня?

– Японскую часть загадки совсем невозможно разгадать? – спросил Алексей.

– Совсем. Русские корабли зимуют в Нагасаки уже тридцать лет. Был короткий перерыв в шестидесятых, когда эскадра уходила в Хакодате, но потом она снова вернулась сюда. Все отлажено: ремонт, бункеровка, отдых экипажей. Выстроены госпиталь, склады, мастерские, есть русская баня. Половина населения города понимает наш язык. Отличные отношения! Но это только внешняя сторона. Текущая жизнь, без политики. На самом деле правительство не спускает с нас глаз. Здесь очень хорошая полиция, особенно тайная. И то, что не позволено знать иностранцу, он не узнает никогда.

– А население? – вставил Таубе.

– Население предупреждено.

– Даже так?

– Увы. Простые японцы настроены к нам благожелательно. Столько их кормится от обслуживания эскадры! Но общество очень закрытое и… дисциплинированное, скажем так. Когда пошла команда «молчать!», все ее дружно исполнили.

– То есть такая команда была? Это точные данные?

– Точнее не бывает.

– Выходит, – продолжил Алексей, – в дело об убитых каторжных замешано правительство? Иначе зачем такая скрытность?

– Я уже думал об этом, – нахмурился Костылев. – Казалось бы, для чего им наши кандальники? Своих хватает. Вот в Тако-Симских каменоломнях тысячи их машут кайлом. Но в части секретности вы правы. Следствие об убийстве троих русских закрыто без объяснения причин. Мои попытки что-то узнать натыкаются словно бы на каменную стену. Слуга уволился, а потом и совсем пропал. Негативы разбили. Начальник полиции велел меня не принимать. Это самое характерное: чтобы японский чиновник не принимал иностранного дипломата! Такую команду могли дать только из Токио. Значит, власть не хочет, чтобы мы что-то узнали. Мы и не узнаем…

– Чем вы это объясняете? – спросил Лыков. – Не может же сама власть быть как-то связана с убийством наших каторжников?

– Нет, конечно, – согласно кивнул коллежский советник. – Я думал об этом. Объяснение лишь одно: тут замешана якудза.

– Якудза? – заинтересованно воскликнул барон. – Может быть, может быть… И это все объясняет, вы правы. Японцы стыдятся, что подобное есть в их стране, и пытаются замолчать. Скрыть от иностранцев сам факт существования подобного института.

– Объясните, господа, что за институт? – взмолился Алексей. – Какая такая… как ее?

– Слово «якудза» означает преступную организацию, сообщество, – сказал консул. – Или семью, как выражаются, например, в Италии. Состоит из трех слов: я – число восемь, ку – девять и дза – три. Это комбинация карт, которая в игре ойтё-кабу дает проигрыш. Еще эта комбинация называется «свиньей», поскольку означает немедленный и окончательный крах. Вот бакуто – игроки в нее – и взяли себе такое название. В смысле – изгои, пропащие люди. Те, кому нечего больше терять.

– Ага, – сообразил Лыков. – Как те же абреки на Кавказе! Ведь абрек означает «проклятый Богом». Но игра в карты еще не преступление.

– Да, – согласился Костылев. – Однако упомянутая мною ойтё-кабу – особенная. Она притягивала именно сброд, авантюристов. Людей без чести и совести. И скоро игроков в нее в народе начали отождествлять с преступниками. Слово якудза означало сперва бесполезную вещь, затем – бесполезного человека. Грань стиралась, и в конце концов уголовные приняли это имя на себя. Так и повелось… Якудзе сотни лет, но о ней никто ничего не знает. Даже полиция. Это тайна за семью печатями. И барон правильно меня понял: правительство стыдится столь позорного явления. Если здешние «иваны» договорились с нашими, например, о доставке их сюда, то эту тайну не раскрыть. Секрет похлеще любых масонов!

– Василий Яковлевич, – опять заговорил Таубе. – Пока мы плыли, услышали одну историю, очень схожую с вашей. В русском ресторане в Нагасаки служил беглый русский каторжный по фамилии Переверзев. Его узнал доктор из Тымовской военной команды. Узнал, окликнул, Переверзев убежал – и на другой день был найден мертвым. Это случилось в прошлом году.

– Так-так-так… – повеселел консул. – В русском ресторане? В Нагасаки всего два таких ресторана. Точнее, в пригородной деревне Инаса. Поехали туда!

У дипломата был собственный выезд. Когда экипаж тронулся, мелькнуло разочарованное лицо рикши – он караулил своих пассажиров… А Костылев принялся рассказывать:

– В 1858 году на фрегате «Аскольд», стоящем в Нагасаки, вспыхнула малярия и поразила почти весь экипаж поголовно. Людей перевезли в пустующий языческий храм Госиндзи и принялись лечить. Это на восточной оконечности акватории. Многие померли, и их похоронили на старом португальском кладбище. Теперь его называют «Аскольдова могила»… А внизу, под храмом, деревня Инаса. При ней собственная бухта. И так вышло, что это место стало пристанищем для русских кораблей. Инасу прозвали Русской деревней. С тех пор много воды утекло. Бухта обмелела и уже не может служить стоянкой. Госпиталь переехал на запад, в Минами Яматэ. Но в Инасе осталась удивительная женщина, ее зовут Омати-сан – «приемная мать» русского флота. К ней мы и едем.

– Приемная мать? В каком смысле? – удивились путешественники.

– Объясню. Владивосток – замерзающий порт, и всю зиму корабли Тихоокеанской эскадры стоят в Нагасаки. А на кораблях – живые люди! Много молодежи. Жалованье они получают усиленное, как находящиеся в заграничном походе. А здешние проститутки-юдзё через одну больны сифилисом. Как быть? Денег полны карманы, и дел никаких. Не только молодежи, а и офицеру в возрасте и с положением тоже нужна женщина. Желательно чистая и ласковая. И Омати-сан решила эту проблему. Она стала сводней, которая подбирает нашим морякам временных жен. И сдает в аренду.

– В аренду? – хмыкнул Лыков. – Живого человека?

– Именно так. Снять дом стоит двадцать иен в месяц, а женщину – сорок. Всего шестьдесят иен, или на русские деньги пятьдесят рублей. От офицера требуется содержать свою временную жену, делать ей время от времени подарки и не обижать.

– И как получается?

– Да замечательно получается. Все довольны! Какой-нибудь мичманок приходит с корабля, а его ждет уютный бумажный дом и всегда приветливая супруга. В России такого не сыскать! Разумеется, рождаются и дети. В отношении их у господ офицеров нет никаких обязательств. Очень удобно.

– Выходит, женщины эти – своего рода конкубины, как было заведено в Древнем Риме? – сообразил Таубе.

– Именно так, барон. Совершенные конкубины, проживающие с мужчиной за деньги в открытой и длительной связи. Наши офицеры называют их, правда, иначе – мусуме. В переводе с японского – девушка. Все бы не так плохо: мусуме получают источник дохода, никто никого насильно не принуждает, отношения обычно складываются… приятельские. Но большинство девушек еще подростки! Им же не более тринадцати лет! В России за такое сожительство сажают в тюрьму. А здесь два года назад был великий князь Александр Михайлович, так и он завел себе мусумку!

– Вы начали про «мать» русского флота, – напомнил Алексей.

– Да. Мы едем к Омати-сан. Она и держит весь упомянутый конкубинат. С девушек сводня не берет ни копейки, а доход от флота получает другим путем. Омати-сан принадлежат единственная в деревне гостиница и оба русских ресторана: «Петербург» и «Владивосток». Есть еще темный трактир «Кронштадт», где наши матросы чистят морды британцам… Поэтому справки о каторжном поваре надо наводить именно у этой женщины.

Так за разговорами и приехали в Русскую деревню. Лыков глядел во все глаза. Настоящая Япония! Дома действительно чуть не из картонки. Вокруг незнакомая зелень; даже лягушки в маленьком прудике квакают по-иноземному. Сельская улица ничем не похожа на нашу. Вместо окон с двойными рамами – открытый прогал в стене. Все предъявлено стороннему взору. Ни заборов, ни палисадников, ни печных труб с вьющимся дымком. И куры не кудахчут… Кругом очень чисто, нигде не соринки. Прошли два наших матроса и свернули в хибарку. У той на двери висела доска с диковинным пояснением: «Всякая лавка». Чудеса…

Дом Омати-сан был самым большим и нарядным. Костылев зашел первым, разувшись при входе; сыщик и разведчик поступили так же. Миниатюрная девица провела их в комнату. Лыков разочарованно вздохнул. Обстановка вокруг была европейской и напоминала какие-нибудь «меблирашки» в Чите. Только гости уселись на венские стулья, как вошла хозяйка. Маленькая, лет пятидесяти, в кимоно и с веером в руках. Она приветливо кивнула консулу:

– Дзудорастуцуйтэ, Басирии Якобурэуччи! Куто это су вами?

– Здравствуйте, Омати-сан. Это господа Таубе и Лыков, они приплыли сегодня на «Петербурге».

Японка молча поклонилась гостям.

– Их очень интересует судьба одного из ваших поваров, – продолжил Костылев. – Господа не знают, в каком из двух ресторанов он служил. Его фамилия Переверзев.

В лице Омати-сан что-то дрогнуло. Она быстро повернулась к русским спиной, сделал шаг к дверям. Потом остановилась и бросила через плечо:

– У меня никогуда нэ быро такобо повара! Я пурохо сэбя чуфусутуфую, пуридзитэ поджарусута бу сурэдусчии расу.

– У меня никогда не было такого повара, – бесстрастно перевел эту абракадабру консул. – Я плохо себя чувствую, приходите, пожалуйста, в следующий раз.

Японка почти бегом удалилась из гостиной. Костылев хмыкнул и пошел обуваться. На улице, перед тем как сесть в коляску, он воскликнул в сердцах:

– Ну, сами все видали!

– Да, Василий Яковлевич, вы, очевидно, правы, – ответил Лыков. – Какое уж тут расследование. Я попробую с другого конца, с сахалинского. За попытку спасибо!

Консул отвез путешественников в русскую баню, которая располагалась под окнами гостиницы «Нева». Гостиница принадлежала все той же Омати-сан, но баней владела Тихоокеанская эскадра. В ней как раз мылась команда канонерской лодки «Тунгуз». Узнав, что двое соотечественников уже тридцать семь дней не видели пара, моряки гостеприимно пустили их погреться. Чистые и умиротворенные, Таубе и Лыков заглянули на русское кладбище. Тремя террасами оно спускалось по склону горы к морю. Аккуратно, ухожено, всюду цветы, кипарисы с пальмами и соснами… Путешественники насчитали семнадцать могил моряков со злосчастного «Аскольда». Захоронений было много; машинные содержатели чередовались со старшими офицерами. Обнаружилась могила кавторанга Миллера, командира крейсера «Джигит». Даже капитаны, вершители судеб всего корабля, и те умирали в Нагасаки… На плитах встречались названия всех русских судов, когда-либо стоявших здесь: «Ермак», «Рында», «Дмитрий Донской», «Разбойник», «Витязь», «Изумруд»… Друзья вернулись в свою каюту притихшие. Смерть на чужбине вдвойне печальна. Близкая рука не положит цветы, и никто не придет в родительскую субботу. Лыкову очень захотелось домой, обнять Вареньку и сыновей. Но в борт парохода била волна Восточно-Китайского моря.

Глава 5

Сахалин

Последний отрезок пути оказался самым беспокойным. В Восточном проходе Корейского пролива тюремный пароход попал в сильный шторм. Кое-как он проскочил в бухту Симоносеки и отсиживался в ней два дня. Наконец погода наладилась. «Петербург» резво побежал по Японскому морю, но уже через сутки угодил в новый шторм. Опытный капитан учуял его заранее и успел укрыться в Ниигате. Три дня пароход простоял на всех якорях, на сильной качке. Буфет опустел. Выворачивало даже моряков. Но Лыков и Таубе держались молодцами: ели за двоих и шлялись по палубе. Стих и этот ураган. Корабль опять взял курс на норд. В море стали попадаться киты – парами, как благоверные супруги. По правому борту мелькнул и пропал остров Ребун. Теперь пароход отделял от Сахалина только пролив Лаперуза.

Когда стемнело, лейтенант Степура-Сердюков приказал удвоить посты на трюмной палубе. Сергей Иванович пояснил своим попутчикам:

– И правильно делает! В последнюю ночь перед Сахалином внизу черт-те что творится! Все арестанты впадают в безумие. Разом! До утра пляшут и поют, бьются в судорогах, дерутся… Некоторые голову об стену разбивают. Обязательно и водки достанут, чтобы напиться в смерть. Я раз видел и больше не хочу. Полтыщи сумасшедших! Могут и на конвой броситься. Потому – страшно им… боятся Мертвого острова…

Так оно и случилось. В полночь Лыков вышел на палубу и пробрался к вентиляционной трубе. Из трюма доносился сплошной непрерывный нечеловеческий вой. Люди пели, кричали, матерились, плясали и дрались – все сразу. С тяжелым сердцем сыщик вернулся в каюту.

Утром барон растолкал его и сказал только одно слово:

– Сахалин.

Они надели шинели и вышли на палубу. Таубе уже обмундировался по форме: заграница кончилась. Лыков остался в партикулярном.

Было ясно. По левой скуле корабля виднелась острая зубчатая скала вытянутой формы, едва торчащая из воды. Вся она была усеяна какими-то валунами.

– Камень Опасности, – пояснил хмурый Бирингтон. – Сегодня он нам представился! А часто только буруны над ним указывают место. Самое же страшное, когда прилив и штиль. Не видно даже бурунов. Сколько кораблей здесь погибло…

– А что там за пятна? – спросил Лыков. – Ой! Шевелятся!

– Сивучи. Местные тюлени.

Верстах в пятнадцати позади Камня Опасности полого подымался из воды берег. Огромная безлесная гора, вся ярко-изумрудная от травы, а на плоской макушке ее – маяк из красного кирпича.

– Мыс Крильон. Мы входим в залив Анива, господа. Через три часа бросим якорь напротив Корсаковского поста.

«Петербург», пройдя малым ходом опасное место, снова разогнался. Открылся огромный – верст до ста в диаметре – залив. Два его мыса, будто гигантские загребущие руки, распахивали объятья новичкам. В середине виднелась бухточка, а над ней по горе поднималась одинокая улица. Когда пароход подошел ближе, выяснилось, что улица эта самая обычная, как в любом уездном городе. В конце ее возвышался церковный купол. Это и был Корсаковск. Он производил с моря вид умилительно-ободряющий. Не так страшен этот Сахалин, словно говорил город. И тут люди живут!

Залив под горой называется бухта Лососей, а мыс вдали справа – мыс Анива, пояснил тот же Бирингтон. Еще он рассказал, что стоянка здесь продлится не меньше трех дней. Нужно свезти на берег груз, а это дело небыстрое. Из арестантов на сушу никто не сойдет, так и будут сидеть в трюме. По положению, все поступившие в каторгу сначала должны прибыть в столицу острова Александровский пост. Там их ждет карантин, а потом распределение между тремя здешними округами. И только те, кому назначен будет Корсаковский округ, вернутся сюда.

Рассказав все это, мичман ушел в рубку. А Лыков с Таубе, поглядев на быстро приближающийся берег, отправились в каюту совещаться. Вопрос был в том, как им встретить корсаковцев. Таубе являлся прямым начальником здешнего ротного командира. Алексей же по статусу – первое лицо на всем Южном Сахалине. Ясно, что местная аристократия уже стоит на пристани и ждет, когда можно будет представиться новому начальству. Однако для вступления в должности друзьям необходимо было сначала самим представиться – генералу Кононовичу. А для этого следовало прибыть в Александровск. Получалось, что сегодняшнее знакомство предварительное и неофициальное. Посему Таубе надел обыкновенный мундир со старшими орденами. Лыков же вообще отказался от формы, чтобы подчеркнуть частный характер встречи. Он только продел в пройму сюртука георгиевскую ленту.

«Петербург» медленно сбавлял ход. Наконец он затрясся всем корпусом и остановился. С грохотом полетели по клюзам якоря. Машина в чреве парохода сбрасывала обороты. Стало непривычно тихо, и сделалось заметно, как сильно дует ветер. Послышался рык капитана:

– Принять катер по правому борту!

– Пойдем в салон, – сказал барону Алексей. Он был собран и чуть взволнован. Сейчас гурьбой явятся его новые подданные. В свои тридцать два года, много уже испытав, сыщик никогда не руководил всерьез. Всегда в подчиненной роли, на помочах… И вот здесь, на краю света, выпала участь. Что за люди достались ему в команду? Лыков решил для себя, что будет равняться на Благово, и немного успокоился.

Они стояли посреди салона и ждали. Швартовка катера затягивалась. Но вот послышались шаги множества ног, дверь распахнулась, и вошли сразу человек десять. Люди разделились на две неравные части. Трое офицеров – капитан и два поручика – вытянулись перед Таубе. Остальные домаршировали до Лыкова и остановились. Тот сделал важное лицо (нарочно учился). Вперед выступил мужчина средних лет, щекастый, с юркими глазами.

– Ваше высокоблагородие! Разрешите представиться по случаю вашего прибытия! Временно исправляющий должность начальника Корсаковского округа, помощник начальника, титулярный советник Ялозо.

– Как вас по имени-отчеству?

– Фома Каликстович, ваше высокоблагородие.

Ялозо глядел молодцом, но каким-то фальшивым.

– Рад знакомству, Фома Каликстович. Называйте меня Алексей Николаевич. Это ко всем относится, господа! До моего представления генералу я вам еще не начальник, сами понимаете. Поэтому и позволил себе встретить вас в партикулярном.

Сахалинцы все были в мундирах, поверх которых они набросили прорезиненные плащи.

– Познакомьте меня с кадром, Фома Каликстович.

– Слушаюсь! Значит, так…

Но тут Лыков улыбнулся и первым протянул руку высокому краснолицему господину с петлицами надворного советника.

– Здравствуйте, Виктор Васильевич! Мы встречались у градоначальника, помните?

Явно польщенный, тот пожал руку и назвался:

– Смотритель Корсаковской тюрьмы майор Шелькинг.

Шелькинг служил участковым приставом в петербургской полиции в чине майора. Но генерал Грессер [26]невзлюбил его, и пристав вынужден был уйти в тюремное ведомство. Его перевели в гражданскую службу. Лыков и Шелькинг были в столице поверхностно знакомы. Алексей отметил про себя, что смотритель назвался не надворным советником, а майором, хотя этот чин уже пять лет как был упразднен. Тоже нашелся вояка…

Мертвый остров

Следующим подошел плечистый мужчина с обветренным грубым лицом:

– Помощник смотрителя Акула-Кулак.

– Что, простите? – не понял сыщик.

– Фамилия такая, ваше высокоблагородие, – пробурчал детина, смущаясь. Но Шелькинг поддержал своего помощника:

– Правильная фамилия! Арестанты его сильно боятся. Чуть что – сразу в мордофон!

– Ясно, – нахмурился Лыков. Протянул руку, и Акула вцепился в нее так, словно пытался оторвать. Что же он с каторжными творит, если собственное начальство готов изувечить?

Вперед выступил молодой мужчина с располагающим лицом, худощавый и вроде бы интеллигентный. Он прятал свой несерьезный возраст под окладистой бородой.

– Секретарь полицейского управления коллежский регистратор Фельдман Степан Алексеевич.

«Вот с этим мы, наверно, сработаемся», – подумал Лыков, пожимая ему руку.

– Младший врач окружного лазарета Пагануцци Владимир Сальваторович, – бочком подступил толстяк с эспаньолкой и добрыми, немного наивными глазами. Он был не причесан и даже, кажется, не умыт.

Дальше подошли еще два помощника смотрителя, бухгалтер полицейского управления и делопроизводитель. Последним представился жуликоватый дядька в золотом пенсне:

– Распорядитель Корсаковского отделения колонизационного фонда Полуянский Юстин Егорович. Не являясь подчиненным вашего высокоблагородия, счел, так сказать, своим долгом…

Чиновники отошли в сторону, и на их место заступили офицеры. Таубе представил Алексею ротного командира капитана Кусанова и двух полуротных.

На этом знакомство с кадром округа закончилось. Ялозо на правах старшего почтительно поинтересовался у Лыкова:

– Изволите поглядеть городок? Ваш экипаж ожидает на пристани.

Сыщик чуть было не согласился, но вовремя заметил лейтенанта Степуру. Тот из-за спины чиновников подавал ему какие-то знаки.

– Минуту…

Он подошел к старшему помощнику. Степура кивнул на полуоткрытую дверь буфета и красноречиво щелкнул себя пальцем по горлу.

– Господа! – объявил Лыков. – Мы предварительно познакомились. А теперь пароходное начальство приглашает вас угоститься.

Лица сахалинцев сразу приобрели мечтательно-одобрительное выражение. Словно школьники, дождавшиеся перемены, они гурьбой ринулись в буфет. Там к их приходу уже все было готово. На табльдоте красовались бутылки с водкой и рябиновой настойкой. Их окружали нарезанный кусками поросенок, холодная осетрина, горячая ветчина, жареная стерлядь, балык… Особняком стояло большое блюдо паюсной икры на подушке изо льда. На нее островитяне накинулись в первую очередь.

– Ах! С осени не ел родимую! – с набитым ртом прорычал Шелькинг. Следом нацелился Акула-Кулак, но его бесцеремонно оттер Ялозо. Тут через его плечо вытянул руку капитан Кусанов и схватил тарелку. Ялозо взялся за свой край, но к капитану присоединились поручики, и в итоге армия победила… За спинами других застенчивый Фельдман кротко дожидался своей очереди.

– А вы почему не угощаетесь? – спросил Лыков поощрительно.

– Я утром кушал… не хочется…

– Так давайте со мной по рюмочке!

Степан Алексеевич замешкался, но Ялозо сзади хлопнул его по плечу:

– Раз начальство велит, надо пить!

– Вы не употребляете водку? – догадался надворный советник.

– Стараюсь, ваше…

– Алексей Николаевич, – мягко поправил его Лыков.

– …Алексей Николаевич. Здесь только начни – и мигом осахалинишься. Боюсь.

Тут налетели сразу трое: Шелькинг, Ялозо и Кулак. Фома Каликстович заявил, обнаружив неожиданное знакомство с трудами Гоголя:

– Не любишь нас, черненьких? Тебе все беленьких подавай? Эх, Степан! А ведь твой батька смотрителем был. Настоящий сахалинец! под нарой вырос… А ты? Брезгуешь нашим братом!

«Майор» хотел что-то добавить, но Лыков вполголоса приказал:

– Отставить!

Чиновники тотчас вытянулись во фрунт.

– Степан Алексеевич, подготовьте мне доклад об обстановке в округе. Я вернусь от генерала и заслушаю. Нам с вами придется много работать вместе.

– Слушаюсь! – отчеканил повеселевший секретарь. Его противники тут же отвернулись и начали молча разливать водку.

Сзади кто-то осторожно тронул Лыкова за плечо. Это оказался капитан «Петербурга».

– Господин Лыков! Можно вас на два слова?

Они вышли из буфета, и капитан сказал:

– Мы всегда угощаем здешних чиновников на счет Добровольного флота. От них зависит, сколько дать каторжных под разгрузку. А то могут и неделю проваландаться, если не подмазать… Но поскольку у нас на борту сейчас сам начальник округа… Вы не могли бы распорядиться?

Лыков кивнул и просунул голову в помещение буфета. Тотчас все, кроме военных, повернулись к нему. Алексей пальцем поманил Ялозо. Титулярный советник отставил рюмку и подбежал.

– Фома Каликстович, надо помочь команде корабля разгрузиться. Немедленно!

– Слушаюсь! Акула, ко мне!


Несмотря на все старания каторжных, разгрузка парохода заняла трое суток. Единственный паровой катер таскал взад-вперед на буксире единственную баржу… Лыков и Таубе прошлись по Корсаковску, залезли на Брусничные горы, съездили даже на маяк. Внизу на камнях ржавели останки корпуса «Костромы», разбившейся два года назад. Рядом ползали сивучи и нерпы. На воде сидело бесчисленное множество птиц. В воздухе же их почему-то не было ни одной. Смотритель маяка, отставной кочегарный унтер-офицер, напоил гостей чаем. Он ходил с револьвером, а в его домике в углу стояла заряженная бердана. На вопрос, зачем такие предосторожности, старик ответил: здесь по-другому нельзя. И рассказал, что в восемьдесят пятом на маяк напали беглые. Убили смотрителя ближайшего поселения, а матроса при маяке сбросили со скалы. Живым.

Дни стоянки тянулись скучно. В крохотном городишке некуда было пойти. Вступить в исполнение своих обязанностей Лыков пока не мог. Его подчиненные старались угодить начальнику и перегибали палку. Особенно усердствовал Ялозо. Разговор шел на казенной квартире начальника округа. Фома Каликстович патетически воздел руки и воскликнул:

– Только скажите – все переделаем! Под ваш вкус. Хотите, японским шелком стены обобьем? Одно ваше слово…

– А средства на это предусмотрены?

Помощник начальника подобострастно хихикнул:

– Средства? Средства в нашей власти! Ежели уметь жить, можно в золоте купаться с вашей-то должностью.

– Пока оставьте как есть, а потом обсудим.

Лыков и Таубе столовались на пароходе, отказавшись объедать корсаковцев. Те, однако, наведывались каждый день, чтобы приложиться к буфету. Ялозо прислал на корабль бочонок красной икры. Алексей впервые отведал этот диковинный для обычного россиянина продукт. Хуже паюсной, конечно, но сгодится…

Еще сыщик повсюду вынюхивал «японский след». Понимал, что это смешно, но искал. В частности, высматривал в толпе жителей Страны восходящего солнца. В первый же день им с Виктором попалась на улице целая дюжина таковых.

– Гляди! Их тут много…

Барон усмехнулся:

– Кого их? Это корейцы.

– Как ты узнал?

– По характерным расовым признакам.

– Вон еще идут. А эти кто?

– Эти китайцы, а двое слева – айны.

– Черт. А японцев нет?

– Ни одного.

Лыков поскучнел. Подполковник хлопнул его по плечу:

– Не кручинься. Займешь должность – все твои будут!

На четвертый день «Петербург» выбрал якорь. Оставался последний отрезок в четыреста верст, до столицы Сахалина. Каторжные опять запели, но уже без истерики. В сумерках Алексей вышел на палубу. Опершись на леер, там стоял Фомин и молча смотрел на черную полосу по правому борту. Огонек папиросы освещал его лицо – мрачное, почти отчаянное.

– Что случилось, Карп Иваныч?

Губернский секретарь вздохнул и швырнул окурок в Татарский пролив.

– Сахалин! Будь он неладен… Как представлю, что опять в три часа поутру раскомандировка, а вокруг только каторжные рожи… Хоть стреляйся! Отвык я, Алексей Николаич, за отпуск. Придется сызнова привыкать.

– Долго вам еще лямку эту тянуть?

– Три года осталось. Выйду на пенсион – и в Холмогоры! Вот тогда заживу по-людски.

– Вы земляк Ломоносову?

– Нет, что вы! Я балаковский. Знаете такое место на Волге?

– А то! Я же сам нижегородец. Но почему тогда Холмогоры?

Фомин через силу улыбнулся.

– Все покидающие Сахалин берут местом пребывания Холмогоры. На бумаге. Потому как дотуда самые большие прогонные. Тысяча триста целковых на переезд! А я за четыреста рублей доберусь до своего Балакова и сразу же куплю домик. С видом на Волгу… Окуней стану ловить… Эх!

Фомин ушел, а Лыков еще какое-то время постоял на палубе. Суровый берег настраивал его на минорный лад. Что-то здесь будет? Как сложится? Мертвый остров, остров-тюрьма. Как тут вообще живут люди?

Утром 6 июня Лыков и Таубе, оба взволнованные, вышли на палубу. Пятьдесят пять дней путешествия позади! Прибыли. Панорама Сахалина медленно надвигалась на них. В версте от берега «Петербург» встал на якоря. От пристани отвалили сразу три катера. Два тащили баржу, а один шел налегке.

Друзей окликнул капитан. Он был в кожаной «шведке», из-под которой выглядывал парадный мундир.

– Вы к генералу? Я с вами!

Так втроем и сели в катер. Лыков, не переставая, вертел головой. Вот он, Александровский пост! Справа по борту красовались три живописных скалы, называемые Три брата. За ними – громада мыса Жонкьер с маяком наверху. В подошве мыса чернела какая-то огромная дыра. Рудник, что ли, выкопали? Но капитан пояснил, что это тоннель. Дурацкое, никому не нужное сооружение… По форме гора, образующая мыс, немного напоминала крымский Аю-Даг. Целый ряд высоких холмов уходил на юг. За ними – Алексей помнил это – прячется залив Дуэ и бывшая сахалинская столица. Там угольные копи и Воеводская падь с кандальной тюрьмой. В этой тюрьме собраны самые страшные и отчаянные узники острова. И порядки там самые жестокие. Потому, наверное, и побегов больше всего происходит именно из Воеводской тюрьмы.

Налево, на север, удалялись более пологие мысы. Их перспектива была даже красива. А прямо перед приезжими раскинулась обширная долина, окольцованная горами. Посреди долины текла река. Перед самым морем она делала резкий поворот к северу и впадала в залив, образуя длинную песчаную косу. Позади пристани с карантинными бараками виднелась слобода, а в полуверсте за ней, на холмах – Александровский пост. Чистый и уютный городок, много больше Корсаковска. На первый взгляд в нем не было ничего зловещего: дома как дома, и храм стоит как полагается… Но кучер тарантаса на пристани, сняв шапку, обнаружил наполовину выбритую голову. И вся толпа сделала то же самое, как только «благородия» сошли на берег.

– Изволите садиться, вашества! – густым басом сказал кучер. – Их превосходительство ждут.

Они уселись в объемистую коляску и поехали в город. Вдоль речки шло образцовое шоссе. Параллельно ему тянулись рельсы, по которым каторжные толкали к морю пустые вагонетки. Капитан «Петербурга» объяснил:

– Речка называется по карте Александровкой, а в народе – Дуйкой. Селение, что мы сейчас проезжаем, тоже Александровка. Сам город на правом берегу, а здесь, на левом, склады, паровая мельница с лесопильней и Солдатская слобода.

Коляска поднялась в гору и выехала на обширную площадь. На первом плане стояла новенькая тюрьма. Справа и слева от нее, образовывая стороны прямоугольника, тянулись казенные дома. Капитан стал их называть: полицейское управление, почтово-телеграфная контора, военный лазарет, окружной госпиталь, батальонный штаб, квартира начальника округа, лавка колонизационного фонда, переводная контора… Позади тюрьмы угадывались казармы. В одном углу площади стоял православный храм, в другом – леса строящейся мечети. Всезнающий моряк пояснил, что мечеть за свой счет возводит мулла из поселенцев.

Все казенные строения в городе были деревянные, но добротные, крытые железом и выкрашенные охрой. Немощеную площадь окаймляли деревянные тротуары. Народу на улице было немного, в основном каторжные в арестантских азямах. Часто встречались солдаты в высоких черных папахах, и иногда – озабоченные чиновники.

Кучер остановился перед большим одноэтажным домом затейливой архитектуры, с часовым у входа. Капитан «Петербурга» на правах бывалого человека повел своих пассажиров внутрь. В приемной гости сбросили шинели. Несколько чиновников ахнули вполголоса. От орденов вошедших, казалось, исходило свечение… Секретарь пошел докладывать. Через минуту появился генерал.

– Здравствуйте, господа! Я вас уже заждался.

Кононович оказался сухощавым брюнетом среднего роста, с высоким лбом и кустистой бородою с проседью. На казачьем чекмене – Владимир третьей степени. Глаза у начальника острова были живые и пытливые. Начал он с капитана, которого отпустил через пять минут. Моряк доставил какой-то частный груз и желал получить за него расчет. Отослав его в канцелярию, Кононович обратился к гостям:

– Теперь я в вашем распоряжении. У господина подполковника свое обширное хозяйство, в полторы тысячи душ. Не смею вас поэтому задерживать, барон, но жду к обеду. Обед у нас в два пополудни.

– Благодарю, ваше превосходительство.

– Для вас – Владимир Осипович.

– Спасибо. Тогда не прощаюсь. Честь имею!

Таубе ушел. Алексей остался с генералом один на один, но тот сказал:

– Я позову сейчас своего помощника статского советника Гизберт-Студницкого и начальника здешнего округа коллежского советника Таскина.

– Но, ваше превосходительство, – попробовал возразить Лыков, – секретная часть моей командировки должна быть известна только вам!

– Я полностью доверяю Бенедикту Станиславовичу и Ивану Сергеевичу, – отрезал генерал. – Кроме того, ввиду моей большой занятости я не смогу опекать вас лично!

– Слушаюсь, – ответил Алексей, мысленно ставя Кононовичу минус.

Вошли два господина. Один представительный, с нафиксатуренными усами – сразу видно, что поляк. Другой – русак с усталым недовольным лицом, явно себе на уме.

Гизберт-Студницкий немедля перешел к делу.

– Пока вы плыли, мы провели свое расследование. И правда, на поверку оказалось, что все трое найденных в Японии каторжных находятся в бегах. А по отчетам были под замком.

– Как смотрители это объяснили? – задал Лыков давно интересовавший его вопрос.

Сахалинское начальство разом скривилось. Таскин, смущаясь, пояснил:

– Воеводский смотритель тут же заболел, выехал во Владивосток на лечение и оттуда прислал прошение об отставке.

– А кто отпустил его с острова до окончания расследования?

– Я, – признался Кононович. – Ну хворает человек… Обещал: туда-обратно, показаться специалисту. Показался, сукин сын! Кто знал, что он такой?

– Ясно. Из Воеводской тюрьмы бежали Щетинкин и Язев. Большой Со… Рафаил Осипов исчез из Рыковской тюрьмы. Что говорит тамошний смотритель?

– Там начальником Ливин. Даровитый, из числа лучших. Но строгий дисциплинатор. Иногда даже чересчур. Зато в Рыковском всегда порядок. Учтите, что я Ливина в обиду не дам!

– Ваше превосходительство. Я приехал сюда не с целью кого-то обижать. Снимать с должности, наказывать – у меня и полномочий таких нет. Я расследую преступление.

– Сами не снимете, так Врасскому нажалуетесь! – отмахнулся начальник острова. – А у меня и без того служить некому! Ливин действительно на своем месте. И на старуху бывает проруха. Особенно при состоянии нашей отчетности.

– А что отчетность? – насторожился Лыков.

– За 1886 год отсутствует полностью, – пояснил Гизберт-Студницкий. – Съедена мышами.

– И копий не осталось?

– Никаких.

– Целый год не отражен в бумагах?

– Да. Еще бы не было от этого путаницы…

И поляк добавил со злорадством:

– А ни Владимира Осиповича, ни меня на Сахалине тогда не было!

Лыков сразу все понял. При открывшихся обстоятельствах поиск виновных терял смысл.

– Хорошо. Если мы не знаем, как каторжные уклоняются от учета, надо провести сверку. В один день и час по всем тюрьмам.

Кононович с сомнением покачал головой.

– На острове шесть тысяч каторжных и около семи тысяч поселенцев из ссыльных. Как проверить всех одновременно? У меня не хватит людей! И за месяц не управимся. А сверка, растянутая на месяц, бесполезна.

– Надо организовать внезапную поверку списочного состава только кандальных тюрем, – возразил сыщик. – Самые опасные там. Их не так уж и много, надо полагать.

– Корсаковск мы не берем, вы там сами ищите, когда приедете, – заговорил Гизбер. – Да и связи с ним нет. А тут, в середине острова, три кандальных тюрьмы: Александровская, Воеводская и Рыковская. Общим числом в них около семи сотен арестантов.

– На их проверку сил хватит?

– На кандальных хватит, – согласился генерал. – Вы правы, господин надворный советник. Устроим-ка хорошую облаву! Я телеграфирую Ливину. Бенедикт Станиславович нагрянет в нашу. А вы с Иваном Сергеевичем с утра пораньше налетите на Воеводскую. Господин Таскин у нас Александровский лицей кончил, как сочинитель Пушкин, хе-хе… Образованный человек! Всему, что нужно, он вас научит; а вы слушайте бывалых-то людей. Ну, согласны? Так кандальные все разом и проверим. Сколько времени вам нужно, чтобы отдохнуть с дороги?

– Нисколько, ваше превосходительство. Все бока отлежал, пора и делом заняться. Хоть нынче ночью готов!

– Нет, вы еще не готовы. Даю вам два дня на ознакомление с инструкциями и циркулярами. Посидите в канцелярии, поглядите отчеты, ведомости… А на третьи сутки в бой. Иван Сергеевич будет вести поверку, а вы учитесь. Вопросы есть?

– Да. Одновременно с нами то же станет делать и Ливин в Рыковском, так?

– Так. Сами же выдвинули идею!

– Я о другом. Как вы намерены известить его об этой поверке?

– Обыкновенно, телеграфом.

– Я бы предложил письмом с нарочным. И человека выбрать понадежнее…

Кононович нахмурился:

– Вы опасаетесь?..

– Опасаюсь. Каторга внимательно следит за администрацией. Писаря все продажны. Телеграфистов тоже можно купить.

Генерал покосился на статского советника. Тот сказал:

– Господин Лыков прав. Я сам напишу и запечатаю письмо Ливину. У нас сегодня шестое июня? Девятого в три часа ночи производим одновременную облаву. Подробную: сравниваем статейные списки, ведомости урочных работ, отчеты по вещевому довольствию…

– И лазарет с околотками, – вставил Алексей.

– Да, и медицинскую часть полностью. Выстраиваем людей – и поименно!

– Только не голосом, – снова вмешался надворный советник. – В темноте обязательно кто-то крикнет «я» дважды. Пусть выходят из строя и встают в шеренгу напротив.

– Разумно! – хором согласились Таскин и Гизберт-Студницкий.

– Вот и договорились, – резюмировал генерал. – Господин Лыков! Я увидел сейчас, что вы человек… не без опыта. И ордена имеете хорошие. Опять же, единственный на Сахалине камер-юнкер, хе-хе! Давайте служить душа в душу. Называйте меня Владимир Осипыч.

– Благодарю. Я, знаете ли, не интриган. Тем более служить мне здесь всего три месяца…

– Вот-вот! Чего нам тут делить? Округ у вас самый лучший на Сахалине. Тепло, рыбы много… ягоды всякой… Одна беда – нет с ним никакой связи, только по морю. Сейчас все силы каторги брошены на проведение дороги из Рыковского в Корсаковск. Дошли пока лишь до Онора. Трудно! Дай Бог сделать хотя бы телеграфную просеку. Под ней пройдет вьючная тропа. А там, глядишь, и колесную дорогу родим… когда-нибудь. Но вы будете начальствовать у себя в округе как полноправный наместник! Поэтому и прошу вас, пока здесь, поработать в канцелярии. Чтобы полнее уяснить свои права и обязанности.

– Слушаюсь, Владимир Осипович. Я понимаю: неопытность может дорого обойтись. А кораблей за советом посылать не напасешься.

– Это верно! – дружно закивали сахалинцы. Обстановка в кабинете наладилась. Хозяева увидели, что столичный ревизор – человек разумный и важничать не собирается. Лыков решил воспользоваться минутой и спросил:

– Господа здешние старожилы! Мучает меня всю дорогу один вопрос. Как, по-вашему, беглые «иваны» попали на Японские острова? Значит ли это, что есть «цепочка»?

– Какая такая цепочка? – не понял Кононович.

– Сейчас поясню. Помните, в восемьдесят третьем году вскрылись большие злоупотребления в Нерчинском каторжном районе? Некий негодяй Свищев по прозвищу Бардадым держал в страхе все Забайкалье. Скупал ворованное золото, похищал и убивал людей… [27]

– Как же! – обрадовался генерал. – Знаменитый случай! Я тогда заведовал Карийской каторгой и все наблюдал вблизи. Из Петербурга приехал необыкновенно ловкий человек с секретным поручением. Причем – не знаю, как этому верить, – но чуть ли не по этапу, под видом арестанта! И переворошил все болото. А Бардадыма того просто шлепнул. Шуму было – до государя дошло!

– Этот человек из Петербурга был я.

– Вы?! – Кононович даже привстал. – Так это были вы… Секретный агент Департамента полиции, «демон»! Ну нет слов! Теперь я… понимаю, за что такие ордена дают в столь молодом возрасте. Знаете, мы тут все опасались…

– Что приедет камер-юнкер и наломает дров?

– Да. Уж вы без обиды…

– Не наломаю, – успокоил генерала Алексей. – А придворное звание мне, кстати, дали именно за тот случай. Но я начал говорить о цепочке. С чего тогда все началось? Департаменту стало известно, что петербургский преступный «король», некто Лобов, создал необычное предприятие. И назвал его «этапная цепочка». В главных пересылках от Москвы до Томска и при всех забайкальских каторжных тюрьмах у Лобова были заведены свои люди. Чаще всего писари в канцелярии. Они могли выправить любые бумаги и сопровождали важных беглецов из Сибири, передавая их с рук на руки. Словно бы по цепочке – отсюда и название. Побег совершался или для нужного человека, или за немалые деньги для любого желающего. Это предприятие мне и пришлось тогда разрушить. Так вот, нет ли у вас здесь сахалинской «цепочки»? Ведь как-то три «ивана» попали в Нагасаки!

Но сахалинцы догадку Лыкова не одобрили. Их соображения совпали с мыслями штабс-капитана Бисиркина. Для найма японской шхуны нужны большие деньги, и не бумажки, а золото. С прошлого года иностранные рыбаки должны платить за лов в сахалинских водах особый сбор – семь с половиной копеек за пуд добычи. Сбор взимается русскими золотыми монетами. Рыбакам приходится обменивать их во Владивостокской конторе государственного банка. Удовольствие это и дорогое, и хлопотное. Чтобы склонить японцев вместо рыбы заняться перевозкой беглых каторжников, нужно сильно переплатить. Где же сидельцы кандального отделения достанут столько благородного металла?

Кроме того, сами пути бегства представляются невозможными. С южного и западного берегов в Японию не переберешься. Мест, где корабль может пристать к берегу, мало, и все они под охраной. Голодный север еще менее вероятен. Остается только восточное побережье. Там теоретически можно встретить японскую шхуну, особенно во время хода рыбы. Но как беглые туда доберутся? Пешком нельзя. Больше шансов доплыть на лодке, по реке. Но даже если беглые выйдут к морю, что дальше? Все побережье населено гиляками, которые тут же поймают каторжан. Или убьют. За представленного беглеца администрация платит инородцам по три рубля за голову. И они охотно пополняют таким способом свой бюджет.

Сахалинские начальники завершили этот анализ следующим выводом: «иваны» могли попасть в Нагасаки только из Владивостока. Сначала они пересекли Татарский пролив, как поступают все. Потом пешком по тайге добрались до города. А там все просто. Во Владивостоке полно притонов, где сфабрикуют любые документы. И денег в долг «ивану» занять не проблема. Попробуй такому откажи!

Лыков обдумал услышанное и нехотя согласился. Уж очень логично. Да и люди опытные, знают, что говорят. Затейливая фантазия сыщика, что бегут прямо с Сахалина, что есть «цепочка», трещала по швам. Практика опровергала теорию. То, что представлялось логичным в столице, здесь, на месте, выглядело нелепо. Причем для всех, кто сведущ. Что ж… Секретная лыковская командировка оказалась бессмысленной. Послужит он тогда до сентября, когда вернется Белый. Снарядит в дорогу Буффаленка, поможет Виктору. И домой! Оно и к лучшему…

До обеда у генерала оставалось еще три часа. Таубе в гарнизоне. Чем себя занять?

Вспомнив о Буффаленке, Алексей решил, не теряя времени, определить его в свой округ. Операция военной разведки держалась в тайне от Кононовича. И хорошо, что так, – учитывая его страсть делиться секретами с окружением. Воспользовавшись беседой, Алексей испросил у генерала право самому отобрать арестантов из нынешнего сплава. А ему сообщить лишь квоту. Владимир Осипович посмеялся («кого получше хотите забрать?»), но согласие дал. И Лыков пошел в канцелярию. Там сыщик взял статейные списки прибывших на «Петербурге» и все три часа их изучал. Из 443 человек его округу доставались 140. Алексей честно забрал себе треть бессрочных, самых опасных. На остальные места назначил арестантов второго и третьего разрядов, исходя из принципа землячества. Человеку на каторге несладко, пусть хоть будет коротать ее в кругу своих. Между прочими Лыков внес в списки и немца Фридриха Гезе.

Закончив дела, он вернулся к генералу. Виктор уже сидел в приемной. Он представился той роте своего батальона, что стояла в Александровске. Познакомился с кадром управления войсками острова Сахалин. И заселился в квартиру. Оказалось, что это целые хоромы из восьми комнат. Одну из них барон отвел для друга и даже послал вестового на пароход за их багажом. Алексей шепотом доложил, как забрал в свой округ Буффаленка.

Ожидая, пока их позовут, Лыков и Таубе подслушали курьезный разговор. Повар спросил у Кононовича, выставлять ли на стол паюсную икру, что привез «Петербург». Генерал вполголоса ответил: нет. Эти только что приплыли, не успели еще соскучиться… оставь нам, сахалинцам.

Обед у начальника острова был сытный и простой. Мяса принесли немного: битки из говядины и суп из гуся. Рыбу представляли камбала и чевица. Лыков отведал экзотики: съел огромного морского рака и трепангу. Кроме хозяина и двух друзей, за стол сели капитан «Петербурга», Гизберт-Студницкий и священник отец Ираклий. Прислуживали два лакея из каторжных. Бенедикт Станиславович, не стесняясь их присутствием, пояснил Алексею, что оба присланы сюда за убийство. Так же, как и повар, сготовивший обед, и кучер, доставивший гостей с пристани. Такая вот сахалинская специфика.

После обеда, простившись с генералом, Лыков отправился заселяться. Дом батальонера стоял по другую сторону от храма. Он поразил сыщика богатством обстановки. Были даже акварий с рыбками и фисгармония. Умеют жить сахалинские командиры! Вещи с парохода уже доставили. Лыков переоделся в переходный костюм и пошел купить бритвенного мыла, а заодно и посмотреть городок. И был неприятно удивлен. Все встречные за двадцать шагов сходили с тротуара и снимали перед сыщиком шапки. Сидевшие на лавочке вставали. Так делали даже те, кто не походил на арестанта. Когда появился какой-то совсем молодой чиновник в фуражке с кокардой, ему оказали такие же почести.

Алексей не знал, как ему поступить. Он отвечал «здравствуйте» всем, кто обнажал перед ним голову. И один раз сам приподнял шляпу, когда ему встретился явный интеллигент. Но все равно «шапочный вопрос» давил. Сыщик решил поменьше гулять по сахалинской столице. Когда он уже возвращался домой, ему навстречу попалась партия кандальников. Звон их цепей вносил в сердце какое-то особенно заунывное настроение… Солдаты с суровыми лицами держали винтовки на изготовку. При виде «благородия» вся партия, как один человек, безо всякой команды сорвала бескозырки.

– Здорово, ребята! – вполголоса ответил сыщик и побыстрее убрался восвояси. А что же ждет его в Корсаковске, где он будет царь и бог?

До вечера Алексей просидел в своей комнате, не показывая на улицу носа. Уже в сумерках из казармы вернулся Виктор, и они вдвоем поужинали. Батальонного командира, как выяснилось, тоже обслуживали каторжные. Повар был из тифлисского ресторана и готовил прилично. Алексей умял еще три жареные трепанги, выпил полграфинчика водки и несколько успокоился. Черт с ним, с Сахалином! Свои порядки заводить глупо, буду жить по ихним, решил он. До осени потерплю и вернусь туда, где шапку передо мной будет ломать только дворник…

Друзья засиделись до полуночи, стараясь говорить о приятном. Наконец глаза стали слипаться, и они легли спать.

Глава 6

Новые беглецы

Два дня Лыков провел в канцелярии, зазубривая свои права и обязанности. Жил он у Таубе. Раз на минуту туда зашел Бисиркин – проститься. Ему пора было возвращаться в Рыковское. Договорились встретиться там как-нибудь, и штабс-капитан уехал.

На третий день, в два часа ночи, за Алексеем явилась пролетка. В ней сидел хмурый и невыспавшийся Таскин. На козлах возвышался огромный детина при винтовке и револьвере.

– Это Буянов, – пояснил Иван Сергеевич. – Выдающейся силы и смелости. Я без него по Сахалину не езжу.

В кромешной тьме пролетка двинулась куда-то на юг. Коллежский советник, зевая, продолжил:

– Воеводская тюрьма отсюда в семнадцати верстах. Дуэ был когда-то первой столицей острова. Но сейчас просто обычное селение. Рядом угольные копи, поэтому там две тюрьмы: кандальная и вольная. Все добывают уголь.

– Мы не опоздаем? Надо застигнуть их до рассвета.

– Успеем. Буянов тут все канавы знает. Где мы с ним только не бывали!

Их на пароме перевезли через Дуйку – у Таскина все оказалось приготовлено заранее. Мелькнули в темноте какие-то два огня и скрылись.

– Провиантские склады, – сообщил Иван Сергеевич. – В Дуэ есть две дороги. Одна вдоль моря, короткая. Но там надо ехать через тоннель в горе Жонкьер. Мы этот путь не любим, потому что, когда выбираешься из горы, приходится часть пути катить по отмели. Если прилив или сильный ветер – беда! Поэтому сделали вторую дорогу, через горы. Она много безопаснее.

– Значит, тоннель зря строили?

– Не совсем зря. На другой стороне мыса выходит из моря телеграфный кабель. Телеграфисты – вот те пользуются тоннелем. Еще там солеварня. А другие ездят в обход.

Помолчав, начальник округа добавил:

– Опять же надо было чем-то занять каторжных…

И выпускник Александровского лицея уныло выругался по матери…

Дальше ехали молча и даже успели подремать. Через час экипаж остановился перед высокими палями. Лыков и Таскин вышли. Их встретили двое. Один был в тужурке тюремного ведомства, другой – в офицерской шинели.

– Ваше высокоблагородие! – доложил первый. – К поверке все готово!

Мертвый остров

Таскин представил Лыкова местному начальству. Штабс-капитан Машинский возглавлял Дуйскую воинскую команду. Смотритель Фищев заменял своего предшественника, бежавшего во Владивосток. Не имея никакого чина, он управлял двумя тюрьмами (Дуйской и Воеводской), рудником и еще селением Дуэ. Такое несоответствие – и всего в семнадцати верстах от столицы. Что же творится на окраинах?

– Сколько человек под вашей рукой? – спросил Лыков.

Фищев стал загибать пальцы:

– В обеих тюрьмах общим счетом восемьсот каторжных. В Дуэ поселенцев триста душ… Воинская команда сто сорок… И в копях по вольному найму сто пятьдесят. Полторы тыщи выходит, ваше высокоблагородие!

– И как справляетесь?

– Бог грехами терпит…

Лыков заметил, что по периметру забора тюрьма окружена солдатами. Когда ворота распахнулись, выяснилось, что на дворе выставлен усиленный караул.

Собственно Воеводская тюрьма состоит из трех больших бараков и одного малого. Сюда присылают со всего Сахалина штрафников и рецидивистов. Здесь же содержатся те, кого за беспокойный характер приковали к тачке. Народ самый отчаянный. Теперь Лыкову предстояло проверить его на предмет наличия. Интересно, сколько тут встретится его, Алексея, знакомцев? За время службы сыщик арестовал несколько сот уголовных. Будучи «демоном», в притонах и на пересылках тоже знавал многих. Память у него феноменальная. Ну-ка, ну-ка…

Проверяющие вошли в первый корпус. Длинный коридор, в конце его чадит масляная лампа. Вонь невообразимая… По обеим сторонам двери, рядом с каждой табличка. Лыков подошел и едва разглядел в темноте: «Камера нумер один. Иван Непомнюзвать, бессрочный. Василий Концов, бессрочный. Полуект Федюнин, бессрочный» и так далее, всего двенадцать человек.

Надзиратель, со злым чугунным лицом, распахнул ближайшую дверь и заорал:

– Подъем! Выходи строиться!

– Чево орешь, околелый черт! – послышалось в ответ, а затем полетели и матюки. Но тюремщик уже шел к следующей двери. Не выдержав ужасного запаха, Алексей вернулся на двор. Следом за ним выскочило и остальное начальство.

– Как они этим дышат? – спросил сам себя Таскин, отплевываясь.

На тюремном плацу тем временем зажгли все четыре фонаря. Из бараков стали выползать люди. Раздраженные, невыспавшиеся, они выстраивались в шеренгу. Темно, холодно, промозгло… Каторжные стояли без шапок и мерзли на ветру. Алексей не выдержал и скомандовал:

– Шапки надеть!

Арестанты мигом накрыли головы и будто повеселели. Матерная брань сменилась приглушенным разговором. Кто это там такой добрый? Из новых – лицо незнакомое. Каторга любопытна, она все подмечает и истолковывает по-своему.

Фищев почтительно тронул Лыкова за рукав:

– Ваше высокоблагородие! Дозвольте начинать? А то на штрафы попадем.

– Какие штрафы?

Подошел начальник округа и пояснил:

– Штрафы владельцу копей. Угольные ломки сданы в аренду акционерному обществу «Сахалин». По договору, мы должны ежедневно командировать в общество четыреста рабочих. За каждого недопоставленного – рубль штрафу. Вот смотритель и опасается, что поверка затянется и…

– Иван Сергеевич, давайте сегодня наплюем на штрафы. Проверять будем тщательно, не глядя на часы. Иначе не имеет смысла.

– Наплюем так наплюем, – нехотя согласился Таскин. – С генерала, конечно, голову в Петербурге снимут за перерасход. Ну да не в первый раз…

Наконец все арестанты выстроились на дворе. К ним вышел Фищев со списками в руках. Старший надзиратель светил ему лампой. Лыков и Таскин стояли сбоку. Огромный Буянов занял позицию в затылок коллежскому советнику. Как бы невзначай он положил ручищу на кобуру…

– Аванезов Ашот!

– Я!

– Ко мне!

Подошел оборванец, придерживая кандалы руками. Смотритель тщательно сверил его приметы по спискам и кивнул в сторону:

– Вставай туда. Архипов Иван!

Шеренга враз загудела:

– Эвона што! Ай да поверка! Беглых ищуть!

– Архипов Иван! – повторил смотритель, повысив голос. – Ко мне!

Перекличка шла быстро. Лыков встал поближе к бумагам и читал их через плечо Фищева. Через несколько минут тюремщик выкрикнул:

– Збайков Иван!

Подошел рослый парень, и Алексей узнал его. Это был маз [28]дорогомиловских налетчиков Ванька Пан. Они встречались в Москве в восемьдесят третьем году. Лыков под своим именем, но в образе независимого человека, искал тогда двух убийц [29]. Когда личность была удостоверена и Пан перешел в новую шеренгу, сыщик обратился к Таскину:

– Иван Сергеевич! Я знаю вон того детину. А мне нужен денщик. Этот бы сгодился. Могу я забрать его с собой?

Коллежский советник заглянул в бумаги.

– Збайков? Но он же бессрочный!

– Полноте! А то ваш кучер не из таких! А лакеи? Переведите Збайкова в исправляющиеся и отдайте мне.

Таскин несколько секунд смотрел на Алексея, словно пытаясь понять, не шутит ли он. Потом рассмеялся.

– А вы ловкий человек, Алексей Николаевич! Ну хорошо. Если этот громила так вам приглянулся, берите.

И скомандовал смотрителю:

– Збайкова расковать, отвести в караульную. С вещами!

– И статейным списком, – добавил Алексей.

Фищев кивнул надзирателю, Ваньку Пана взяли из строя и увели; лицо у него сделалось растерянное.

Поверка продолжилась. Сыщик узнал еще одного знакомца – учетного [30]с московской Арженовки. Потом смотритель крикнул:

– Редькин Федул!

Подошел арестант с угреватым добродушным лицом. Фищев задрал ему левый рукав, обнаружил на предплечье родимое пятно размером с двухкопеечник и кивнул. Хотел уже отослать парня, но тут Лыков сказал вполголоса:

– Это не он.

– Но пятно сходится! – возразил смотритель. – И рост, и цвет волос!

– Подобрали по приметам, а пятно выжгли ляписом, – пояснил надворный советник. – Я сам арестовывал Редькина три года назад. Это не он.

– Вот и первая добыча! – рявкнул Таскин. – В карцер его!

Лже-Федула утащили, потчуя ножнами по спине. А вскоре вновь случилась заминка. Когда смотритель выкрикнул Садрутдинова, из толпы ответили, что он в лазарете.

– Тащи его сюда хоть замертво! – скомандовал Таскин. Надзиратель побежал в лазарет. Все – и триста арестантов, и начальство – стояли и ждали. Уже рассвело, потушили фонари. Изо рта у людей шел пар. Оставшиеся два десятка непроверенных сбились в кучу. Фищев стал что-то говорить, но начальник округа махнул на него рукой. Потом отобрал у смотрителя бумаги, поглядел в них и с многозначительной гримасой передал Лыкову. Тот пробежался глазами: однако! Бессрочная каторга за четыре убийства, два побега, особо опасный.

– Настоящий Редькин такой же, – сказал сыщик начальнику округа. – Только убийств больше – пять. Зверюга. Когда я его брал, он мне чуть палец не откусил, сволочь.

– Полагаете, татарина нет в лазарете?

– Конечно. Сбежали оба.

Догадка Алексея подтвердилась. Надзиратель, весь в мыле, вернулся и доложил, что Садрутдинова не нашли. Таскин с бранью накинулся на смотрителя и даже замахнулся кулаком. Тот стоял навытяжку и бормотал:

– Не могу знать, ваше высокоблагородие… Столько людей, а я один… Не могу знать…

Лыков понимал, что перед ним как приезжим разыгрывают спектакль и никто смотрителя не накажет. Когда коллежский советник наорался всласть, сыщик спросил штабс-капитана Машинского:

– Скажите, а куда здесь обычно бегут?

– В старые копи. В новых галереи пошире и народу много. А в старых есть такие места, куда никто не лазит. Опасно! Завалить может. Вот беглые и живут там неделями, а каторга им еду носит. Пока не уберутся на материк…

– Немедля туда! – скомандовал начальник округа. – Я им покажу материк! Оцепить все выходы и послать под землю команду!

Лыков с сомнением покачал головой.

– Мы не знаем, когда были совершены побеги. Может быть, месяц назад? И ребята уже давно на той стороне.

Штабс-капитан поддержал сыщика:

– Я солдат в старые копи не пошлю! Это значит погубить их за пустяк! Сначала укрепите своды, а потом приказывайте такое!

– Побег двух особо опасных для вас пустяк?! – взбеленился Таскин. – Они ведь на вашей совести, как старшего лица в карауле. Я немедленно доложу об этом генералу! Под суд пойдете!

– Как угодно, господин коллежский советник. На Сахалине ежегодно бежит пятьсот человек. Если за каждого под суд отдавать, с кем останетесь?

Штабс-капитан и коллежский советник повернулись друг к другу спиной, перепалка смолкла. Наконец Таскин рявкнул на смотрителя:

– Что стоишь? Посылай на работы!

Фищев скомандовал надзирателям, те забегали, стали разбивать кандальников на партии. Тюремщик повернулся к начальству:

– Не угодно ли ко мне? Замерзли же… Чаю попить, и не только…

Таскин оживился.

– Да, холодно по утрам… Водки было бы сейчас в самый раз. Как, Алексей Николаич?

– Можно. Но сначала сделаем одну вещь.

– Что за вещь?

– Иногда беглые прячутся в самой тюрьме. Надо ее обыскать.

– Беглые – в тюрьме? – расхохотался Таскин. – Сразу видать ученого человека! Кабинетного, я хотел сказать, работника. Это даже для анекдота не годится!

Смотритель неуверенно хихикнул, а Машинский поглядел на сыщика с интересом. Лыков ответил:

– Я, господин практик, всю Сибирь этапом прошел, исполняя августейшее поручение. И чем на самом деле живет тюрьма, знаю много лучше вас. Желаете поспорить?

– Нет, ну…

– Господин штабс-капитан, – сыщик повернулся к офицеру. – Дайте мне двух сообразительных ефрейторов. Которые никого не боятся.

– Есть, и как раз такие! Арешкин, Струмилин, ко мне!

Подбежали два линейца, ловкие, плечистые.

– В распоряжение господина надворного советника.

– Есть!

Лыков пошептался с солдатами и решительным шагом направился в казарму. Один ефрейтор нес перед ним фонарь, другой тащил крепкий длинный рычаг. Остальное начальство, заинтригованное, шло следом.

Сыщик заставил караульных шарить рычагом под нарами. В проход полетели какие-то мешки, узлы, корзины с грязным барахлом. Воздух внутри, казалось, можно пощупать – такой он был густо-вонючий. Обыскав весь барак, солдаты нашли водку, карты и много другого запрещенного, однако беглых не обнаружили.

– Ну а я что говорил! – обрадовался Таскин, но невозмутимый Лыков уже шел в другой барак. Как только сунули там лагу в печной угол, сразу на кого-то наткнулись.

– В тепле прячется, – констатировал Алексей. – Дай-ка мне деревяшку.

Он взял рычаг наизготовку. Штабс-капитан нагнулся и сказал в темноту:

– Вылазь, не то прикажу стрелять.

Послышалось тяжелое дыхание, возня, и из-под нары появился человек.

– Вот и настоящий Редькин, – узнал его сыщик. Дал выбраться наружу и сильно приложил рычагом по спине:

– А не кусайся!

Ефрейторы выволокли незадачливого беглеца на улицу. Таскин был сконфужен.

– Прошу меня простить, Алексей Николаевич… за кабинетного работника. Вижу, был не прав. Нет ли там и второго?

Но Садрутдинова нигде не нашли. Начальник округа и штабс-капитан помирились и разработали план дальнейшего поиска. Решили усилить караулы вокруг старых копей и временно остановить там добычу угля. Если беглый внутри, то хлеба ему никто не принесет. И он сам от голода и жажды выберется наружу. Неделя такого режима откроет преступника. А не откроет – значит, он уже на материке.

Позавтракав у смотрителя водкой и закуской, гости засобирались домой. Хозяину поручили проверку Дуйской тюрьмы, но больше для проформы. Она не кандальная, и народ там сидит второсортный. Хватит с них и Фищева…

Перед отъездом Лыков забрал бумаги на Ваньку Пана и пошел в караулку. Каторжный стоял без кандалов, с мешком в руках, такой же растерянный. Увидев фуражку с кокардой, он вытянулся в струну. Сыщик сказал:

– Здорово, Иван. Помнишь меня?

Парень всмотрелся и ахнул:

– Лыков! Так ты… виноват, ваше высокоблагородие!

– Да, я был «демоном» шесть лет назад. Сейчас вот командирован на Сахалин. Ненадолго.

Ванька Пан глядел на сыщика во все глаза и не знал, что ответить.

– Мне нужен денщик на время, пока я здесь. Пойдешь ко мне?

– Я… эта…

– Дурак! – прошипел Лыков. – Соглашайся! Поживешь при мне несколько месяцев, хоть от рудников отдохнешь. Цепи я с тебя уже снял. Ну!

– Так точно, согласен!

– Зови меня Алексей Николаевич. А там разберемся, что с тобой дальше делать. Пойдем!

Они выбрались на улицу. Збайков взвалил на спину мешок, оглянулся. Страшная Воеводская тюрьма смотрела на него мрачными окошками казарм. Часовые с примкнутыми штыками стояли через каждые пятьдесят шагов. Ветер гнал с моря свинцовые тучи.

– Все, Иван. Ты сюда больше не вернешься. Если сам не сглупишь!

Каторжный глядел, до конца не веря, хотел спросить, но не решался.

– Что?

– А почему вы… именно меня?

– Тогда в Дорогомилове ты показался мне приличным человеком. Не из таких, что грабят нагих. Так ведь?

– Ну… совесть не пропил. Но ежели вы думаете, что Ванька Пан станет вам за это плесом бить [31], лучше сразу верните меня обратно.

– Мне нужен денщик, а не доносчик.

Збайков снова оглянулся на тюрьму, и лицо его дрогнуло.

– Раз так, спасибо вам, Алексей Николаич! Уж по гроб жизни… чем хошь отработаю… Худо здесь. Очень худо.

От пролетки раздался голос Таскина:

– Скоро вы там?

Каторжный кое-как разместился на облучке возле Буянова. Алексей сел, задернул полость. Лошади рванули, будто наперегонки. Обратная дорога при свете дня показалась не такой мрачной, как в темноте. То и дело мелькали селения: Красный Яр, Бутаково, Ново-Михайловское. В последнем, самом большом, сделали остановку. Таскин повел Лыкова в добротный, крытый железом пятистенок. На огромном дворе ревела скотина, при доме оказалась лавочка. В ней и обнаружился хозяин, поселенец Потемкин, самый богатый на Сахалине человек. Хитрый, фальшиво-благообразный старик угостил начальство пивом. Он не понравился Лыкову, и сыщик с облегчением вернулся в коляску.

В Александровске коллежский и надворный советники расстались. Договорились встретиться в канцелярии округа в шесть пополудни – ожидались новости из Рыковского. Если в Дуэ открыли двух беглых, сколько их там, за горами?

Алексей повел Ваньку Пана на квартиру и первым делом велел «казнить вшей». Денщик подполковника как раз топил для начальства баню. Каторжного продрали со щелоком и переодели в солдатское белье. Уже чистого накормили и напоили настоящим чаем, из лыковских запасов. Арестантское платье прокалили, а потом еще прогладили утюгом.

Збайков, умиротворенный и сытый, смотрел вокруг и терялся… Чудеса продолжились. Явился ротный парикмахер, остриг парню голову на солдатский же манер и подровнял бороду. Потом вдвоем с Лыковым они поехали в Александровку. Там в магазине известного Ландсберга купили готовую пару порядочного сукна, картуз, сапоги, две рубахи, тиковый жилет, две пары белья и даже часы из томпака. Иван переоделся, взглянул на себя в зеркало и расправил плечи. И стал наконец немного походить на того маза дергачей, которого слушалось все Дорогомилово… Правда, едва они вышли из лавки, как им встретился смотритель центральных складов. Каторжному пришлось торопливо сдергивать только что обретенный картуз. С чиновником в лавку проследовала смазливая разбитная поселка – видать, тоже за обновками. «Сам» был в шелковой жакетке и цветном галстуке; не иначе, любовь…

Когда они вернулись на квартиру, Лыков вручил денщику «синенькую». И объяснил, что это подъемные. Он будет платить Ивану по десятке в месяц, с хозяйскими харчами. На пятерку же хорошо бы угостить денщиков и ординарцев батальонного командира, чтобы наладить отношения. А то они оба живут тут на всем готовом…

Вздремнув полчаса, Лыков направился в канцелярию Александровского округа. Сперва он убедился, что Збайкова действительно перевели в разряд исправляющихся. Еще сыщик забрал аттестат на вещевое довольствие. Провиантский не взял – как-нибудь они вдвоем прокормятся, а вот полушубок и шапка с наушниками Ивану зимой понадобятся. Лыкова к этому времени на Сахалине уже не будет, пусть хоть бумаги все останутся выправленными.

Таскина в канцелярии не оказалось, и Алексей вернулся на квартиру. Пора было обедать. Он вызвал повара, заказал «мяса побольше» для нового денщика и пошел его искать. Ванька Пан обнаружился в спальне. Он разложил содержимое мешка и перебирал его. Сыщик разглядел запасные подкандальники, взял их и молча выбросил в помойное ведро.

– Эх!

– Они тебе больше не нужны.

– Алексей Николаич, новые почти были! За такие двоегривенный дают!

– Обойдешься. Скажи, пива солдатам купил?

– А то! Две дюжины. И колбасы целый круг. Вечером, как вы с их подполковником покушаете, мы и угостимся.

Таубе пришел в восьмом часу довольный – местная военная команда стояла высоко. Четыре роты батальона расположились в главных пунктах острова: Александровске, Дуэ, Рыковском и Корсаковске. Также примерно в тридцати местах имелись посты – главным образом по берегу Татарского пролива, где всегда бегают. Узнав, что Алексей собирается в Тымовский округ, барон объявил, что едет с ним. Проинспектировать тамошнюю команду, а заодно потолковать с офицерами о сахалинской «цепочке» – что они об этом думают. Все равно Буффаленку вместе с остальными еще неделю сидеть в карантине.

Алексей познакомил друга со своим новым денщиком. Сказал коротко:

– Он налетчик, но из порядочных. Будет помогать мне вести хозяйство.

Таубе принял «порядочного налетчика» добродушно – почему бы и не быть таким? Ванька Пан прислуживал им за столом. Сначала он путал солонку с перечницей, но потом освоился. Работа оказалась много легче, чем в Дуйских угольных копях… Сыщик и разведчик подбирались уже к десерту – пышкам с маком, как вдруг в комнату ворвался Таскин.

– Прошу меня извинить, господа, но срочная депеша от Ливина! Это смотритель Рыковской тюрьмы.

– Ах да, помню. И что в ней?

– Поверка не состоялась.

– Почему? – встал из-за стола Алексей. – Ливина опередили?

– Да. Ночью бежали пятеро, самые опасные. Генерал уже объявил тревогу, как полагается в подобных случаях.

– Тревогу? – удивился сыщик. – Здесь, в Александровском посту?

– А чему вы удивляетесь? – в свою очередь изумился коллежский советник.

– Из Рыковского ближе к берегу Охотского моря!

– Далось вам это Охотское море! – застонал в раздражении Таскин. – Не дураки бежали! Все бессрочные, им терять нечего. От них до нас напрямую всего сорок верст. Послезавтра будут здесь. И вопрос только один: в какой точке Татарского пролива эти негодяи решат переправляться.

– Ну, вот вы тут их и ловите, – заявил Лыков. – А я поеду в Рыковское. Иван! Пирушка отменяется. Собирай вещи!

Глава 7

В Тымовском округе

Выехали ночью на двух экипажах. Лыков и Таубе устроились в старом уютном тарантасе. Им правил кучер подполковника Евлампий Дуров. Сзади в старенькой пролетке трясся Ванька Пан. Он ехал один, в окружении господских вещей. На козлах был денщик батальонного командира Коврайский.

Паромщик по прозвищу Красивый (тоже из каторжных) переправил их через Малую Дуйку. Предстояло подняться на перевал, пересечь Камышовый хребет и спуститься в долину Тыми. Ехали медленно, вглядываясь в темноту. Два масляных фонаря едва освещали путь, и Дуров опасался разгоняться.

Сначала дорога вела на север. Слева слышался шум моря, справа тянуло гарью. Где-то в глубине Сахалина горели леса. Экипажи добрались до русла высохшей реки Аркай и здесь повернули на восток. Проехали Первое Арково, длинное селение в одну улицу. В домах не светилось ни единого огонька… Вскоре показалось Второе Арково, несколько покороче, но тоже унылое. По обеим сторонам пути угадывались заросшие тайгой горы. Осилив еще верст десять, прибыли в Арковский станок, где полагалось менять лошадей. Смотритель начал упрашивать их не ехать дальше, а заночевать здесь. При станке был дом, по сути постоялый двор. Кровати с бельем, натопленная печь, самовар на столе… А в горах горит лес, и, возможно, по дороге на запад пробираются пять отчаянных людей. Сыщик и разведчик решили поостеречься и согласились на ночлег.

Лыкову, однако, было невтерпеж. Почему-то он верил, что рыковские беглецы подтвердят его догадку и пойдут на восток, к Ныйскому заливу, или на юго-восток, к заливу Терпения. А если нет? Знаток Сахалина Таскин ждет их у себя в округе уже через день. И категорически отметает Охотское море.

Пять человек… У них есть винтовка (взяли у убитого часового), топоры и ножи. Во главе шайки легендарный негодяй Шурка Аспид. Бывший либавский матрос, бежавший из дисциплинарной роты и ставший душителем. Крови у него на руках столько, что почти не с кем и сравнить. Патологический тип, крайне жестокий. И хитрый. Такому на ночной дороге лучше не попадаться. Если Таскин прав, каторжные попробуют захватить лошадей и быстро достичь берега Татарского пролива. Надо пересидеть в домике и не забыть выставить часового.

Их высокоблагородия съели суп из утки. Подполковник разрешил подчиненным соорудить с Ванькой питру на троих – для закрепления отношений. На Сахалине солдаты сплошь и рядом сидят за одним столом с каторжными. Некоторых гордецов это оскорбляет, но большинство привыкли. Жизнь у «кислой шерсти» тяжелая и мало чем отличается от тюремной… Дуров с Коврайским ломаться не стали и пиво истребили. Уже засыпая, Алексей подслушал разговор кучера со своим денщиком.

– А чего Лыков с тобой нянчится? Одежу купил и даже часы!

– Да мы с ним раньше были знакомы.

– Ну и что? Я вон с архиереем был знаком – дважды видал издали… Ты каторжный, а он начальник округа.

– Я и сам не пойму. Просто он порядочный человек, лежачих не добивает, а норовит руку подать…

В шесть утра, как было приказано, солдаты разбудили начальство. Самовар уже кипел, пахло свежеиспеченным хлебом. Арковский станок расположен на главной сахалинской дороге, соединяющей два округа. Движение здесь бойкое, часто ездит и начальство. Поэтому к приему гостей в станке всегда готовы.

Отдохнувшие кони понесли шибко. Лыков с любопытством осматривался. Ну-ка, что здесь за тайга такая особенная? В сто раз хуже сибирской и совершенно непроходимая… Но ничего страшного сыщик не обнаружил. Хороший лес, как и в Сибири. Выше всех вздымаются тополя и ильмы. Много ели и лиственницы. Тянутся огромные папоротники и лопухи чуть не с них высотой. А еще какие-то зонтичные и просто трава в человеческий рост.

Через пятнадцать верст такой живописной дороги появилось селение. Дуров доложил, что это Верхний Армудан и он уже относится к Тымовскому округу. Селение стоит на перевале водораздельного хребта. Собственно Армудан – дрянная речка, мелкая и извилистая, приток Тыми. Из-за высотного положения здесь всегда холодно; Лыков с Таубе даже накинули поверх шинелей пыльники.

Тракт оставался в хорошем состоянии, и экипажи двигались быстро. Через два часа прошли Нижний Армудан, затем прибыли в Дербинское. Это крупное по сахалинским меркам село имело собственную тюрьму, правда, вольную, а не кандальную. Дербинское стояло на слиянии Амги с Тымью, что позволяло его жителям подкрепляться рыбой. Не успели путешественники выйти из тарантаса размять ноги, как к ним подскочил оборванец. В каждой руке он держал по большой кэте и торговал их по копейке за штуку. Алексей выдал предпринимателю пятак, а рыбу поручил Ваньке Пану. Тот живо соорудил кулек из лопухов и уложил туда покупку.

Дербинское названо по имени бывшего смотрителя, убитого арестантами за жестокость. Через Амгу перекинут основательный мост, какого нет даже в Александровске. Большие склады, новенькие тюремные балаганы, есть и храм. Но путешественников сильнее интересовало, где бы попить чаю. Появился смотритель, болезненного вида мужчина. Фамилия у него оказалась заковыристая – Конде-Марков-Ренгартен. Выяснив, что проезжие не к нему, он ушел, не пригласив к самовару… Лыков с отчаяния уже присматривался к квасному заведению, когда их выручил молодой подпоручик с румяным симпатичным лицом – начальник здешней воинской команды. Он сделал рапорт и увел гостей к себе. Подполковник сделал смотр, но без шагистики. Зачем на Сахалине строевые приемы? Начальника батальона интересовало, обучены ли солдаты грамоте, как содержат свое оружие, умеют ли читать карту и ориентироваться в тайге. Подпоручик был на своем месте, солдаты подтянуты. Довольный Таубе объявил команде благодарность, напился чаю, и поездка продолжилась.

Наконец в четыре часа пополудни они въехали в Рыковское. Им открылось весьма необычное селение. По обязанностям – уездный город, а по наружности – нечто невообразимое.

Рыковское состоит из четырех фактически обособленных друг от друга деревень, каждая в одну улицу. Длина порядка – не менее трех верст! Стоишь в одном конце, а другого не видать… Между порядками раскинулись полосами в пятьсот саженей пахотные земли. Засаженные картофелем и ячменем, они еще больше разделяют жителей улиц-деревень. Бесконечные порядки режет пополам и одновременно объединяет пятая улица. Она главная и играет роль проспекта. «Проспект» как бы нанизывает на себя все поперечные концы, выстраивая Рыковское в единый организм. На нем стоят лишь казенные здания и присутственные места. В середине селения они образуют неизменную площадь. Лазарет, полицейское управление, телеграф, школа, дом начальника округа – все как в Александровском. Но удивляет тюрьма. Она не окружена стеной, в ней нет ворот и часового при них. Четыре большие казармы и хозяйственные постройки раскинуты как попало и занимают значительное пространство. Только кандальное отделение огорожено палями, вокруг которых ходит караул. Все остальное настежь: беги не хочу! Неужели здешнее начальство так надеется на тайгу?

Долина Тыми, сколько видит глаз, обработана. Лучшие земли отведены для тюрьмы и воинской команды, те, что похуже, отданы поселенцам. Вызревает даже пшеница! Правда, не всегда и не у всех. Лыков обнаружил редкие на Сахалине покосы и выпасной луг, по которому скиталось чахлое стадо.

Экипажи остановились перед домом окружного начальника. Навстречу им, предупрежденный телеграммой, тут же вышел хозяин.

– Здравствуйте, господа! Я сотник Бутаков, звать Арсений Михайлович.

Тымовский начальник оказался крепким мужчиной лет сорока, с седой бородой и серьезными, чуть угрюмыми глазами. В лице его проглядывали бурятские черты, как это часто бывает у забайкальцев.

Лыков с Таубе назвались, опустив свои придворные и свитские звания, и прошли в дом. Бутаков велел ставить самовар. Сам усадил гостей, пристроился напротив, подпер седую голову и посмотрел вопросительно.

– Арсений Михайлович, расскажите, как произошел вчерашний побег, – попросил Лыков.

– Лучше меня это сделает смотритель, я уже послал за ним.

– Хорошо. А что предпринято для погони?

– А об этом лучше спросить у начальника Тымовской воинской команды.

– За ним тоже послали? – уточнил Таубе.

– В это время дня посылать за капитаном Мевиусом бесполезно.

– Это почему же? – нахмурился барон. – Ему была дана телеграмма о моем прибытии.

Бутаков вздохнул, посмотрел в окно, потом в потолок. Наконец пробурчал:

– А! Сам виноват! Извольте: капитан Мевиус с утра до вечера пьян и руководить не может.

Таубе встал.

– А кто может? Кто на самом деле командует ротой?

– Вчера вернулся из отпуска штабс-капитан Бисиркин, и мы тут облегченно вздохнули… Поверьте, господин подполковник, – катаклизма! Тяжело мне, как начальнику округа, исполнять свои обязанности, не имея помощи от военных. Сергея Ивановича не было пять месяцев… у него грудь хунхузами прострелена, надо следить, я понимаю… Но эти пять месяцев прямо хоть пропадай!

– А другие офицеры?

– Есть еще два поручика, но оба с ленцой, службой не интересуются. Только в Дербинском сидит приличный офицер, и все!

– Почему молчали, не сообщили генералу Кононовичу?

– Не люблю доносов, – коротко ответил Бутаков.

– А служить за двоих, извините, любите?

– Да уж привык.

– Понятно, – Таубе надел фуражку. – Я сейчас иду в роту. Вернусь через тридцать минут. Без меня прошу совещание не начинать.

Бутаков с Лыковым остались вдвоем. Алексей присматривался к тымовскому начальнику. Кононович очень его хвалил: честен, деятелен, независим. Терпеть не может сплетен и доносов, что только что и подтвердилось. Никого не боится. Всех ссыльнокаторжных в округе (а это больше трех тысяч человек) знает не просто по именам, но и в лицо и по характеру. С семи часов утра каждый день принимает прошения и решает их тут же, без проволочки. Справедлив, что особенно ценит каторга. И набожен: лично изготовил резные вставки для царских врат здешнего храма.

Почувствовав, что его изучают, Бутаков спросил:

– А вы заместо Ипполита Ивановича будете?

– Да. Господин Белый убыл в отпуск по личным делам. Наследство получает.

– В любимой Малороссии?

Алексей улыбнулся и подтвердил это.

– Сколько же вы у нас пробудете?

– До осени.

Сотник неодобрительно покачал головой:

– Только-только в дела войдете, и сразу уезжать… Какой из вас, извините, работник? Не иначе как за провинность сюда турнули?

– Да. Так вышло, что я одного негодяя в окно выкинул. Вместо того чтобы арестовать… Решили меня за это проветрить.

– Тут полно таких, кого я и сам бы с удовольствием выкинул. Например, тех пятерых, что утекли. А почему вы не у себя в округе, а к нам приехали?

– Генерал воспользовался тем, что я оказался под рукой, и велел произвести здесь расследование. Я же сыщик. В Департаменте полиции занимаюсь розыском и задержанием особо опасных. Много народу вам сюда поставил…

Бутаков впервые улыбнулся.

– Сыщик! Это хорошо. А то у нас дознанием занимаются отставные фельдшеры. Такое лепят – хоть святых выноси!

Тут распахнулась дверь и быстро вошел, почти вбежал, человек. Невысокий, с большими усами, лицо обветренное и какое-то властно-усталое. Такое бывает у людей, много лет без отдыха отдающих распоряжения…

– Позвольте представиться: смотритель Рыковской тюрьмы титулярный советник Ливин Федор Никифорович.

Смотрителя Кононович тоже хвалил, но с оговорками. Деятелен и опытен. Тюрьма его самая образцовая на всем острове. Но при этом чрезмерно, болезненно жесток. Телесные наказания назначает за любой пустяк. Суровый уже до самодурства. Каторга приговорила его к смерти. Определенный для этого арестант сумел только ранить Ливина в бок. С тех пор в тюрьме уверены, что смотритель «носит под низом железную рубашку». А покушавшегося застрелили на месте…

– Надеюсь, новый батальонный командир снимет наконец этого пьяницу! Нам с Арсением Михайловичем трудно держать каторгу в узде. Эти гадины совсем распоясались! А караул? Солдаты разнузданны, офицеры ленивы, ротный вечно пьян. Вот, надо погоню снарядить, а распорядиться некому! Слава Богу, Сергей Иванович вернулся, этот наведет порядок!

Словно на заказ, послышался топот сапог, и в комнату ввалились Таубе с Бисиркиным. Штабс-капитан радостно пожал Алексею руку:

– Вот и свиделись!

Таубе с Ливиным представились друг другу, после чего барон объявил:

– Господа! Капитан Мевиус от командования ротой мною отрешен. Его сейчас даже добудиться не сумели – лежит без чувств. Небритый, в исподнем – тьфу! На место ротного командира мною поставлен штабс-капитан Бисиркин.

– Ура! – закричали тымовцы. – Сейчас дело по-другому пойдет!

Стало ясно, что они нарочно подвели Мевиуса под монастырь… Ну и пусть: для службы польза.

Совещание началось. Сыщик первым делом задал главный для себя вопрос: куда направятся беглецы? Тымовцы хором сказали: конечно, к Татарскому проливу.

– А почему не к Охотскому морю?

Ответил на правах старшего Бутаков:

– До Татарского пролива два дня пути. А то и меньше. Думаю, они уже там. Залегли где-то на побережье и ждут погоды.

– То, что ребята могли уйти на восток, вы исключаете совершенно?

– Да. Они же не умалишенные. Вы не были на берегу Охотского моря, а я бывал. Там либо с голоду подыхать, либо гиляцкую пулю ловить. Зачем, скажите, беглым идти в обратную сторону от своего спасения? Материк-то на западе!

– А в Японию?

– Какую еще Японию? Скажете тоже…

Лыков обратился к Бисиркину:

– Стало быть, никакой погони от вас не требуется?

– Так точно! – ответил Сергей Иванович. – В Александровском округе воинская команда вдвое больше нашей. Сами управятся.

– А здесь Шурки Аспида и след простыл?

– Наверняка.

– Тогда мне остается лишь расследовать обстоятельства побега. Федор Никифорович, как все произошло?

Ливин фыркнул от возмущения:

– А что я мог? По всему выходит, что им помогал часовой!

– Часовой? – вскричал Таубе. – Доказательства этому есть?

– Извольте. Пятеро кандальных перелезли через ограду аккурат за отхожим местом. А там снаружи пост!

– Как же они избавились от кандалов?

Местные хмыкнули, а Лыков пояснил другу:

– Это просто. Любой каторжник умеет снимать кандалы.

– Хорошо, пусть так. Но ведь часовой погиб. Разве вы не допускаете, что на него могли напасть сверху, неожиданно?

– Не допускаю, – с достоинством ответил смотритель. – Тело лежало в ста саженях от тюрьмы, повозле торговых бань. Если бы каторжные зарезали его на посту, стали бы они волочь за собой тело? Нет, конечно. Солдат шел сам. И винтовку нес, стервец. Его купили, а потом кончили, чтобы не платить.

– Вот это да… – только и сказал барон.

– А что вы хотите? – продолжил разговор Бутаков. – При таком-то ротном командире… Солдаты распустились. Ведут себя по отношению к ссыльнокаторжным нагло, зная их бесправие. Бьют ни за что, женщин отымают. А фельдфебель с унтер-офицерами торгуют водкой. Скажу больше: фельдфебель и есть главное зло. Он заправляет всем в роте!

Таубе посмотрел на Бисиркина. Тот встал, одернул мундирный кафтан.

– Пресеку, господин подполковник! Теперь пресеку. Все правда, что сказал Арсений Михалыч. Фельдфебель Тарасюк и унтер-офицеры второй полуроты Щекатурин и Точилкин торгуют спиртом. Продают его в тюрьму большими партиями.

– Командира полуроты под суд!

– Изволите ли знать, Тарасюк с сообщниками носили спирт также и ротному командиру. И делились с ним барышами.

– Что?!

– Так точно. С них он и был целый день пьяный. Поручик Григорьев при подобных обстоятельствах ничего поделать не мог. Впрочем, как и я…

Таубе выглядел одновременно и смущенным, и злым. Вскрывшиеся безобразия были возмутительными. С другой стороны, Сахалин… Чего еще тут ожидать?

– Сергей Иванович, вы теперь в роте хозяин. Что будете делать с Григорьевым? Вам решать. Да и второй поручик, сказывают, ленив и службой не интересуется.

– Оба они правда лодыри… и маленько подраспустились. Но я их подтяну. Ребята не безнадежные, просто охоту служить у них Мевиус проклятый отбил. Дозвольте оставить!

– Разрешаю под вашу ответственность. А фельдфебель и эти?

– Тарасюк – шкура и негодяй. Его только под суд. Из четырех унтер-офицеров один, Песковацков, приличный. Его двинуть на фельдфебеля. Еще одного, Васина, перевести в наказание на отдаленный пост на полгода. Но в роте оставить. Прихвостней под суд.

– Готовьте приказ, я подпишу.

– Господин подполковник! Прошу прислать из батальона двух порядочных унтеров. Иначе трудно.

– Будут.

Когда офицеры решили свои вопросы, Лыков возобновил совещание.

– Федор Никифорович, – обратился он к Ливину, – подумайте хорошенько, прежде чем ответить… Побеги таких серьезных людей, как Шурка Аспид, готовятся очень тщательно. Было ли в поведении тюрьмы за последнее время что-то необычное?

– Было! – без раздумий воскликнул смотритель. – Не знаю, какая тут связь, но… «иваны» вдруг разом вышли на работы.

– Их у вас сколько всего?

– Восемь… было. Теперь три.

– Вышли вдруг на работу… Получается, что раньше не выходили?

Ливин почувствовал, куда гнет приезжий сыщик, и вспыхнул:

– И здесь скажу: а что я мог? Если доктор этим гадинам месяц за месяцем продлевает освобождение от работ. На них пахать можно, а он все пишет «слабосильные и неспособные»! Вот «иваны» и распоясались: целыми днями в карты дуются да каторгу обирают.

– Кто у вас тюремный доктор?

– За него состоит классный фельдшер Ремешков. Все гуманности разводит! А я отвечать?

Лыков обратился к Бутакову:

– Арсений Михайлович, делались ли попытки переосвидетельствования таких мнимых больных? В окружном лазарете ведь два доктора по штату.

– Делались, Алексей Николаич. Того же Аспида водили к заведующему лазаретом доктору Сцепенскому. Тот кон… кос… тьфу! показал у каторжного Виттов пляс. Что мы с Федором Никифорычем могли поделать? По Уставу о ссыльных решение доктора для нас приказ.

– А прочие «иваны»?

– С Аспидом утекли Васька Карым, Степка Корноухий, Ероха и Шелапутин. Все убийцы, бессрочные. А по справкам у одного грыжа, у второго грудная жаба… Каждому доктора болезни придумали!

– Ясно. Федор Никифорович, вы сказали, что накануне побега все больные вдруг выздоровели и попросились на работы. Это вас не насторожило?

– Насторожило! Я решил, что они задумали побег. Из работ легче чесануть, чем из тюрьмы.

– А что были за работы?

– Мы строим телеграфную просеку в ваш округ. Сейчас дошли до реки Онор. Вот туда партию на неделю и водили. А они, вишь, там не убежали, а сюда пришли, в тюрьму. И уже отсюда, гадины! Не понимаю. Почему отсюда?

– Итак, вы заподозрили, что «иваны» задумали побег. Что предприняли?

– Обратился к капитану Мевиусу с просьбой усилить конвой.

– А он?

– Он сперва отмахнулся. Успел уже намулынзиться… Тогда я пошел к Арсению Михалычу, и он заставил этого пьяницу выделить дополнительно отделение линейцев. Работы прошли без происшествий, все вернулись. Я и успокоился. А через сутки – побег!

– Для чего же «иваны» выходили на работы?

– Я же объяснил: хотели бежать. Но я им не дал – тем, что усилил конвой.

– И тогда они смылись отсюда.

– Да, но только из-за измены караула!

Алексей закрыл совещание. Он решил: расследовать в Рыковском нечего, нужно возвращаться. Договорились, что гости уедут завтра. Таубе с Бисиркиным по своим делам ушли в роту. Лыкова хозяева повели осматривать селение.

Первым делом по просьбе Алексея наведались в церковь. Там он помолился, подошел под благословение отца Александра и полюбовался иконостасом. Тот был вырезан из ильма и инкрустирован вставками из разных пород дерева. Зрелище получилось очень красивое. Вставки сделал Бутаков собственными руками, и Алексей искренне похвалил его работу. Сотник сощурился, скрывая удовольствие…

Затем гостя повели в знаменитый «Картофельный дворец». Это оказался внушительных размеров балаган, двухэтажный. Внутри в особом хранилище лежала гора картофеля, а в коридорах по периметру стояли бочки с квашеной капустой. Всюду попадались небольшие железные печки. Арсений Михайлович пояснил, что зимой «дворец» отапливается, благодаря чему его припасы не промерзают.

Напротив «дворца» стояла окружная больница, насквозь пропахшая йодоформом, но чистая. Еще больше Лыкову понравилась школа. Просторная и светлая, она была рассчитана чуть не на сотню учеников. В Рыковском вообще оказалось много детей. Они занимались своими законными делами: бегали, кричали, играли. Сахалин в этом отношении особенно тяжел. Ребятни мало, молодежи нет вовсе… Рыковское смотрелось приятным исключением.

Показали гостю и мост через Тымь, тоже арестантской работы. Рядом красовалась плотина с мельницей. По пути смотритель объяснял, где тюремные огороды, а где – военной команды. Разница изумляла. На каторжных аккуратными грядками росла капуста. Тут и там курились дымом корни выкорчеванных деревьев – это отгоняли капустную бабочку. Ротные огороды поражали запустением.

Присутственные здания в селении были какие-то особенно добротные, даже щеголеватые. Бутаков пояснил, что для строительства берут лишь два дерева: тяжелую лиственницу для нижних венцов и легкую ель для верхних. Получается красиво и крепко.

Тюрьма удивила Лыкова чистотой. Причем везде – не только в кухнях или лазарете, но и в казармах. Полы намыты, никаких миазмов, приятно пахнет хвоей… В камерах нет параш. Отхожие места вынесены на улицу и посыпаны изнутри хлоркой. Все бы хорошо, но вдруг Лыков заметил, что уборная одна – и для мужчин, и для женщин.

– Как же так, Федор Никифорович? – спросил он. Но смотритель отмахнулся:

– Еще я этим буду заниматься! И без того продохнуть некогда. Зато у меня в тюремной бане мужики и бабы моются розно, а у Бутакова в торговых – вместе. Что, конечно, способствует разврату…

Неприятно зацепила внимание Алексея и «кобыла» – скамья для порки. Широкая, с толстыми ножками, она стояла на видном месте, у входа в первую казарму. Рядом – бочка с березовыми прутьями, в палец толщиной и в полтора аршина длиной. Штатного палача у Ливина заведено не было, наказывали старосты. Они мелькали в каждой казарме: в жилетках, с напомаженными волосами, похожие на сельских кулаков. Лыков знал, что старосты всегда и майданщики, и первые обиратели тюрьмы. Но в Рыковском, похоже, их влияние было особенно сильным.

На телеграф и метеостанцию решили не заходить. Зато с особой любовью смотритель предъявил гостю каретный сарай и конюшню. У Федора Никифоровича оказалось пять экипажей! На все вкусы. Важные конюхи сновали с озабоченным видом, бесстрашно требовали от смотрителя каких-то редких подковных гвоздей, а тот слушал, записывал и обещал…

Нагулявшись, Алексей зашел к смотрителю попить чаю. Кабинет Ливина был уставлен шкатулками из наплывов [32], очень хорошей работы. На Сахалине вообще любят мастерить из наплывов – сыщик заметил это еще в Александровском посту. Видимо, приморский климат способствует появлению у деревьев этой болезни. Надворный советник похвалил шкатулку и тут же получил ее в подарок. Нагруженный ею, он отправился в казармы. Военные занимали целый квартал в центре селения. Уже хотелось есть, да и Ивана Збайкова тоже следовало пристроить.

Часовой на входе был предупрежден и сразу вызвал дневального. Тот отвел гостя в дом ротного командира. Сыщик нашел там всех: и Таубе с Бисиркиным, и Коврайского с Дуровым, и своего денщика. Как раз собирались ужинать. Ели то же, что и гарнизонные солдаты: щи с мясом и горох, заправленный салом. Купленную в Дербинском кэту убрали на ледник до завтра. Офицеры с Лыковым выпили по лафитничку водки и пошли в баню. Когда вернулись, уже стемнело. Дорога и здешние впечатления утомили путников, и они решили лечь спать.

Ванька Пан стелил хозяину постель, когда тот спросил наудачу, по наитию:

– Скажи, почему «иваны» охотно работают на Оноре?

– Там близко есть такие речки, называются Большой и Малый Лонгари.

– И что?

– А в них золото намывают.

Лыков встрепенулся.

– Какое еще золото?

– Известно какое. Самородное! Я у одного поселенца видал. Оно такими вроде как чешуйками. Грязное, невзрачное… Незнающий человек и не сообразит. То золото требует очистки. Но оно богатое, имеет подходящий выход!

– Значит, на Лонгари есть самородное золото?

– Есть, только надо знать места. Золото много где лежит, но помаленьку. Близ Малого Тымова встречается, но уже россыпное, в виде песку. На речках Бальзе и Монге находят, и по многим ручьям, что впадают в Тымь.

– А как каторжные добывают золото? Это же запрещено!

– Ну и что? Тут, в Рыковском, продажная военная команда. Ротный, знать, пьяница. А всем заправляет фельдфебель. Он и отпускает, за треть. Но не каждого. Шпанка лес валит, а те, кому положено, в это же время золото моют. А им урок идет и пайка! Потом треть солдатам отдают, а две трети себе забирают. Так поставлено.

– Вот это да!

Лыков, как был, в исподнем, пошел к барону. Но тот и не думал раздеваться. Он ходил по комнате и слушал доклад Сергея Ивановича.

– Виктор, я такое узнал!

– Молчи и слушай!

– …Так что, Виктор Рейнгольдович, вот что я сыскал у фельдфебеля в тайнике, – продолжил Бисиркин и выложил на стол увесистый узел. Развязал холстину, и открылись какие-то тусклые железки.

– Что это? Похоже на латунь с патиной…

Лыков немедленно пояснил:

– Это, Виктор, сахалинское золото.

– Золото?

Подполковник взял щепоть, взвесил на ладони, чуть не лизнул.

– Тяжелое! Но отчего столь невзрачное?

– Сделай аффинаж, и станет таким, к какому ты привык.

– Хм! Богатый человек здешний фельдфебель! Неужели торговля спиртом так доходна?

– Виктор Рейнгольдович, – тихо сказал штабс-капитан. – Тарасюк мне сейчас признался. Он продал за это золото одну из ротных лодок.

– Кому?

– Шурке Аспиду. Беглым. И теперь они на этой лодке спускаются по Тыми в Ныйский залив. Как Алексей Николаевич и предполагали.

Таубе с изумлением смотрел на штабс-капитана, словно отказывался верить.

– Тарасюк получил не все золото, – добавил Лыков. – Большую часть беглые везут с собой. И не только для пропитания.

– Для чего же еще? – спросили офицеры.

– Чтобы нанять на это золото японскую шхуну.

Глава 8

Погоня

Остаток ночи, вместо того чтобы спать, Лыков и Таубе собирались в дорогу. Штабс-капитан очень просился с ними, но батальонер отказал.

– Их там всего пятеро. Нам с Алексеем Николаевичем на один зуб. А у вас, Сергей Иванович, в роте полно дел. Надо порядок наводить!

– Но Шурка Аспид! Он один семерых стоит!

– Видали мы всяких аспидов… Воевать станем в лесу, а это конек Лыкова. Он там взвод настрогает и не поморщится. Да и я кое-что могу. Только выделите нам гребцов и еще проводника.

– Ладно, – насупился Бисиркин, – тогда я придам вам своих «меделян».

– У вас есть меделянские собаки? – удивился подполковник.

– Нет. Это мы здесь так называем отборное отделение. Я учредил его два года назад специально для ловли беглых. Усиленная стрелковая подготовка, выносливость, атлетизм, умение ориентироваться в тайге, знание языка инородцев, следопытство. Получились хорошие бойцы. Каждый в одиночку возьмет хоть медведя, хоть черта лысого. Потому и «меделяны».

– Очень верное решение, – одобрил Таубе. – Нужно будет распространить ваш опыт по другим ротам.

– «Меделян» всего двенадцать человек. Всех я не дам – в лодке не поместятся, да и не надо их так много. Возьмите шестерых. Старший – ефрейтор Передерий. Прошу вас, Виктор Рейнгольдович, к нему присмотреться: хочу двинуть его в унтер-офицеры.

По приказанию штабс-капитана явился Передерий – высокий, ловкий, спокойный. Ему поставили задачу и велели приготовить все для сплава по реке. Неожиданно в погоню стал проситься и Ванька Пан.

– Чего я тут останусь? Нет, уж позвольте мне быть при вас!

– Мы же беглых идем ловить! – напомнил ему Алексей. – Тебе каторга не простит!

– А я сам ловить не буду, а буду за вами ухаживать. Урман [33], тягости всякие… Как вы без меня? Денщик я вам али не денщик?

И Лыков согласился. Он хотел с восточного побережья сразу проследовать к себе в Корсаков. Отстучал об этом телеграмму Кононовичу и быстро получил разрешение. Река Тымь впадает в Ныйский залив. Генерал обещал прислать туда военную шхуну «Крейсерок», несущую дежурство в заливе Терпения. Связь с моряками возможна лишь через реку Поронай, впадающую в упомянутый залив. Гонца уже послали. Шхуна появится в устье Тыми через пять дней. Погоня должна прийти туда на день-два раньше, но Лыков подождет корабль в гиляцкой деревне. Если повезет, с помощью «Крейсерка» можно перехватить и судно, нанятое беглыми. И в компании с Ванькой Паном торжественно явиться в свой округ.

Таким образом, в экспедицию собралось девять человек: шестеро «меделян», два высокоблагородия и один каторжный.

Лыков с Таубе пошли в ротный арсенал, подобрали себе по бердане и пристреляли их в тире. Таубе долго просидел на телеграфе, общаясь с адъютантом Управления войсками острова Сахалин Жилиным-Кохновым. Велел ему срочно прислать в Тымовскую команду двух лучших унтер-офицеров. А еще аудитора, чтобы расследовал злоупотребления капитана Мевиуса.

При сборах вышла заминка. Линейцы оделись для тайги, а у приезжих нужного обмундирования не было. Обыскали цейхауз, но Лыкову в плечах все было тесно. Тогда уже утром в тюрьме ему нашли арестантскую куртку подходящего размера. Она была рассчитана на великана, и полы с рукавами пришлось обрезать. Вид у надворного советника получился комичный. Ни дать ни взять каторжник из неисправных…

Еще Сергей Иванович чуть не силой заставил Лыкова с Таубе обуть теплые бурочные сапоги. Возражения, что на дворе лето, отмел. Сказал: мне виднее! Хотел вручить также свою доху из нерпичьих шкур, но от этого друзья отбились.

На рассвете перед самым отплытием явился Мевиус. Он пытался объясниться с батальонным командиром. Таубе зачитал ему показания арестованного фельдфебеля и двух унтеров. После чего приказал сдать роту, ехать в Александровск и там ждать решения своей судьбы.

Экспедиция уселась в большую лодку, когда над водой еще стоял утренний туман. Бисиркин козырнул им с плотины и ушел. Всё, в путь!

Река Тымь в Рыковском не превышает по ширине пятнадцати саженей. Течет она по равнине, поэтому сильно не разгоняется. Сама долина реки – одно из лучших мест на всем Сахалине. С запада ее прикрывает Камышовый хребет, а с востока – Набильский. Как следствие, морские ветры досюда не доходят, и климат получается мягкий. Все пространство долины вокруг Рыковского и чуть ниже обустроено трудом каторжных. Болота осушены, лес сведен, земля выровнена и засеяна. Такая идиллическая картинка сопровождала лодку несколько часов. Проплыли крупные селения Дербинское, Воскресенское, Усково. Когда миновали деревеньку Славо, пейзаж изменился. Пашни и огороды стали скуднее, а затем исчезли совсем. По обеим сторонам реки теперь сплошной стеной стояла тайга. То тут, то там в ней как будто горели яркие огни – это цвели во множестве большие кусты пионов. Часто в воде виднелись странные деревянные ящики, направленные к устью. Стрелки пояснили, что это заездки – ловушки для периодической рыбы. Ход летней кэты почти закончился, и в ловушках догнивали погибшие лососи. Время от времени попадались медведи, разламывающие заездки и поедающие падаль. Кроме мишек встретилось стадо северных оленей, забредших из тундры. Алексей увидел даже соболя, грациозно шедшего по упавшему в воду дереву.

Деревья эти служили лодке главным препятствием. Если в Рыковском русло Тыми было расчищено, то ниже по течению река оказалась вся в карчах. Самыми опасными были те, что скрывались под водой. Налетев на них с разбегу, лодка рисковала разбиться. Но и видимые препятствия доставляли массу хлопот. Огромные ильмы при падении перегораживали всю реку. А еще мели, перекаты, притопленные камни… То и дело команда вынуждена была вылезать и тащить лодку на руках – или над препятствием, или в обход его. Все это замедляло сплав и изматывало людей. Но «меделяны» не унывали. Сразу же они обнаружили свои выдающиеся навыки. Передерий сидел на носу, смотрел в воду и отдавал приказы. Рулевой и четыре гребца мгновенно их выполняли. Ефрейтор ни разу не ошибся и не посадил лодку на мель. При этом он внимательно наблюдал оба берега, держа винтовку наготове. Вечером между Славо и Ада-Тымью Передерий высмотрел подозрительный прогал, велел причалить и обнаружил место недавней стоянки. Зола в потухшем костре была совсем свежая. Главный «меделян» обыскал поляну и сказал:

– Они!

Ефрейтор все замечал и все успевал. Говорил он мало и старался управлять своими подчиненными с помощью жестов. Но и те были на подбор: неторопливые уверенные люди. Они слаженно гребли, иногда делали отдыхи, и в это время лодку несло лишь течение. Алексей хотел им помочь, но солдаты отказались: здесь сила не нужна, можно разбиться. А новый человек только выбьет всех из привычного лада…

Практически в темноте Передерий нашел удобное место для ночевки. Линейцы быстро развели маленький костерок, наловили сеткой рыбы и сварили в одном котелке уху, в другом – кирпичный чай с какими-то необыкновенно ароматными листьями (оказалось, что это моховка). Не теряя ни минуты, «меделяны» нарубили лапника, устроили вокруг огня девять лежанок и несколько дымокуров от гнуса. Сами назначили смены часовым. Таубе, впервые близко наблюдавший восточносибирских линейцев, только диву давался. Выходило, что погоней руководил ефрейтор, а подполковник шел за нахлебника.

На сон Передерий отвел шесть часов. Когда их высокоблагородия проснулись, на костре уже что-то булькало. Вскрыли консервы с рагу, позавтракали и снова сели в лодку. «Меделяны» не умывались, поскольку еще с вечера намазали лица и руки дегтем. Лыков, Таубе и Ванька Пан спасались накомарниками из конского волоса, выданными им опытным штабс-капитаном. Погоня возобновилась.

Они очевидно нагоняли банду Шурки Аспида. Ефрейтор доложил свои соображения. После впадения в Тымь речки Фугу течение первой замедляется. Русло становится шире, перекаты исчезают. Карчи остаются, но уже не перегораживают всю реку. Из зажатой между двумя хребтами долины Тымь выходит на равнину и плавно течет к Охотскому морю. Правда, она при этом сильно петляет, и во многих местах выгоднее срезать изгиб по суше. Меняется и местность. Тайга уходит, а появляется стланик. Людей в нем видно издалека, и беглецам уже не уйти. Главное – вовремя их заметить. Поэтому Таубе пересел на нос, к Передерию, и наблюдал реку в бинокль. Так они прошли часа полтора. Плыть действительно стало легче. Русло было чище и глубже. Зато ослабло течение. Тут уж Лыков отвел душу. Он взял сразу два весла, сел посредине и устроил аттракцион атлетизма. Тяжелая лодка летела как перышко. Уставшие линейцы отдыхали и дивились.

Тайга вокруг делалась все ниже и ниже. Иногда она совсем мельчала – там пролегали болота. Слева в Тымь вошла река Ныш, и русло стало еще полноводнее. Вдруг за очередным поворотом открылась поляна, а на ней – толпа людей с ружьями. Барон схватился было за винтовку, но Передерий его остановил:

– Ваше высокоблагородие, это гиляки. Видать, что-то случилось. Причаливаем!

Собаки с характерными торчащими ушами сбежались к урезу воды и принялись яростно лаять. Так уж повелось на всем Сахалине: русские собаки облаивают гиляков, а гиляцкие – русских. Ефрейтор не обратил на шум никакого внимания. Он выпрыгнул из лодки и пошел к инородцам. Когда же на топкий берег ступил Лыков, все собаки сразу разбежались. Тогда и подполковник решился вылезти.

Два десятка людей обступили Передерия и громко кричали, все разом. Тот что-то сказал, короткое и веское. Гиляки тут же замолчали и расступились. На земле лежали люди. Алексей подошел поближе. Это оказались пять инородцев, разного возраста, но с одинаково коричневыми от табака лицами. Они были убиты из огнестрельного оружия.

– Кто это сделал? – спросил Таубе. – Беглые?

Вперед вышел старик с какой-то серебряной бляхой на шее и ответил на хорошем русском языке:

– Мы не видали, капитан. Пришли, они лежат. Но, кроме беглых, другим некому!

Лыков заметил, что одному из убитых пуля вошла прямо в лоб и вышла из затылка. Но не до конца, поскольку застряла в затылочной кости. Сыщик присел над трупом, ножом выковырял пулю и стал ее рассматривать. Интересные дела…

Мертвый остров

Между тем разговор продолжался. Передерий указал батальонному командиру на самого пожилого из убитых. Черты его отличались свирепостью и властностью.

– Это, ваше высокоблагородие, есть знаменитый Чубук. Охотник на беглых. До пятидесяти их самолично застрелил! Отлилась ему, гаду, каторжная кровушка…

В голосе ефрейтора слышались нотки одобрения. Другие линейцы его поддержали:

– Ишь, рыло, черт нерусский! Стоко православных загубил!

– Отбегался, сарданапал!

Передерий продолжил:

– Другие под стать ему: Юскун, Чурка, Плетун и Часы. Два сына, значит, брательник и племянник. Семейное у них дело было – людей убивать. Ежели мы – «меделяны», то этих промеж себя называли «шакалами».

– За что? Ведь убийства беглых разрешены властью. Если те отказываются сдаться.

– Это, конечно, так, но можно и живьем приводить! Все же люди, не собаки. А эти живых не брали. Они, как найдут свежий след, сразу идут по нему. Сыскав беглых, издали начинают грозить оружием. Предлагают сдаться. Кои сдавались, тех «шакалы» тут же убивали. А ежели кто смелый давал отпор, поджимали хвосты и убегали…

– М-да. Почему же власти потакали?

– Не могу знать, – ответил ефрейтор. Помолчав, добавил: – Надо полагать, им все равно, живого вернут или мертвого. С мертвым даже меньше хлопот.

Гиляки не переставали шуметь. Они тянули Передерия за рукав в сторону кустов. Он сходил поглядеть, вернулся и доложил:

– Следы, много. Человек десять-одиннадцать. Ведут к востоку. Надо полагать, тут они слезли с лодки и пошли пешком.

Таубе развернул карту и нахмурился.

– Шурка Аспид решил сесть на корабль не в Ныйском заливе, а ближе, в Набильском. До него отсюда тайгой верст двадцать. Если бы они не ушли с реки, мы бы их скоро догнали. А теперь… Теперь все зависит от наших ног. У них около часу преимущества. Ходу, ребята, ходу! Збайков остается при лодке, остальным изготовиться к пешему броску. Время сбора – пять минут.

Голому собраться – только подпоясаться. «Меделяны» сбросили шинели, чтобы сподручнее было бежать. Лыков надел заранее уложенный ранец, подвесил подсумки с патронами. Сказал Ваньке Пану:

– Жди нас здесь. К вечеру или мы вернемся, или я пришлю тебе замену.

Потом сыщик пошел к Таубе. Тот тоже возился с подсумками. Алексей протянул ему добытую пулю.

– Взгляни. Ничего не замечаешь?

– Ну-ка… Ух ты! Она от винчестера!

– Именно. А у убитого часового была бердана.

– Ни хрена себе! Значит, у них две винтовки?

– Значит, две. Купили, когда готовились к побегу. Фельдфебель, шкура, не все рассказал!

Таубе выстроил полуотделение и сообщил:

– Ребята! У них две винтовки, а не одна. Смотрите в оба!

– Осмелюсь доложить, – подал голос Передерий. – Может, ружей и больше. Беглых, мы думали, пятеро, а следов-то до дюжины. В одну лодку бы не поместились. Кто-то Шурку тут уже дожидался.

– Так пойдем и выясним кто. Бегом… вперед!

Боевой порядок получился следующий. Ефрейтор шел передовщиком, за ним – Лыков, потом Таубе. «Меделяны» хотели поставить батальонера в конец, но он не позволил. Поэтому пять линейцев замыкали колонну. Быстро выяснилось, что оба высокоблагородия ходят по лесу не хуже солдат. Восемь человек бежали молча, почти не производя шума. Густой подлесок замедлял движение, но был для опытных людей проходим. К тому же погоня шла по уже проделанной тропе. Местность оказалась аховой: невысокие холмы и распадки, а в каждом распадке по болоту. Так они бежали два часа, и никто не сбился с дыхания. Однажды мелькнули по правую руку два озерца, очень похожие. Передерий шепнул на ходу:

– Называются Близнецы. Значит, идем к устью Набиля…

И еще поднажал.

Вдруг, когда люди уже начали уставать, ефрейтор внезапно застыл как вкопанный. Все тоже замерли. Секунда, вторая… Лыков обернулся. Барон знакомым жестом приложил ладонь к виску, тут же отдернул ее и скомандовал:

– Рассыпься!

Люди метнулись в стороны от тропы, и вовремя. Раздался выстрел. Пуля с коротким просящим свистом пролетела между ними. «Жалится, душу ищет», – вспомнил Алексей солдатскую присказку, падая лицом в колючую хвою.

Все мгновенно распластались по земле. Лыков прицелился и пустил заряд в куст боярки, откуда их обстреляли. Сразу перекатился вправо, а ответная пуля ударила в то место, где он только что был.

– Однако…

«Меделяны» открыли густую пальбу. Но едва рядовой Одинцов двинулся вперед, как тут же получил ранение в ключицу. Невидимый стрелок постоянно менял позицию и в одиночку сдерживал семерых. Судя по скорострельности, он был вооружен повторительной винтовкой [34]и представлял поэтому серьезную угрозу. Лыков осерчал:

– Ну хватит! Прикройте меня, но сами не лезьте.

Пальба усилилась. Лыков подобрался, сделал шаг в сторону – и исчез…

Он заложил большой крюк слева, ориентируясь по выстрелам. Сыщик шел быстро и бесшумно, держа бердану на руке. Через пять минут он уже заходил врагу за спину. Человек во всем сером энергично курсировал между соснами. Выстрел – перебежка, выстрел – перебежка… Хорошо бы взять его живым, подумал Алексей, и в этот момент его учуяли. Серый стремительно развернулся, пришлось стрелять ему в сердце. Упал… Пальба тут же стихла, и раздался треск сучьев. Таубе с «меделянами» выскочили из кустов. Лыков нагнулся над убитым и стащил с него башлык. Открылось раскосое смуглое лицо.

– Виктор, что это за китайский кореец? Айн, орочен – как их там?

Барон наклонился, рассмотрел труп и ответил:

– Молодец, Алексей. Ты таки нашел на Сахалине японский след.

– Это японец?

– Да.

– Как он тут оказался?

– Не знаю. Но стрелял в нас, сволочь, совершенно сознательно. И неплохо держался!

«Меделяны» столпились вокруг и бранились вполголоса:

– Черт косоглазый! Мишку поранил!

Подполковник скомандовал:

– Воробьев, остаться при японце! Ничего не трогать. И перевяжи Одинцова.

– Есть!

– От берега мы за вами пришлем. Остальные – ходу!

Преследование возобновилась. Человек из засады свое дело сделал: задержал погоню и ранил солдата. Таубе велел поднажать – время потеряли! Шесть фигур неслись, как нахлёстанные лошади. Когда они перевалили через гряду, то им открылся внизу огромный залив. До него было не более двух верст. Залив вытягивался пузырем влево, а справа виднелась болотистая пойма реки – очевидно, Набиля. Выход в море почти полностью перегораживал длинный и узкий песчаный остров. Было лишь два тесных прохода, и возле одного из них стояла двухмачтовая шхуна. А у берега плясал на волнах вельбот.

– У них все приготовлено! – крикнул подполковник. – Уйдут же! Ребята, поднавяль!

Но «поднавялить» не получилось. Из стланика заговорил еще один винчестер, и все попадали кто где стоял. Пуля сбила с барона фуражку: стрелок метил в офицера.

История повторилась. Одиночный противник часто менял позицию и не давал в себя попасть. Сам же бил очень метко и скоро раскровенил Передерию ухо.

Теперь в обход пополз батальонный командир. Решил, видать, отомстить за дырку в фуражке… Но как у Лыкова у него не вышло. Через восемь томительных минут с вражеской позиции послышался голос Таубе:

– Ко мне!

Стрелок исчез, оставив лишь груду гильз. Даже бросил оружие, чтобы сподручнее бежать: на мху лежала новенькая «магазинка».

Раздосадованный барон погнал людей вперед, но было поздно. Когда они выскочили на топкий берег, вельбот уже подходил под борт шхуны. Запыхавшийся Лыков поднес к глазам бинокль. Куча мала! Пять или шесть человек были в армяках – похоже, наши беглые. Еще столько же во всем сером. Японцы! И несколько на веслах, в синих накидках – это, видимо, матросы. Среди «армяков» выделялся крупный седовласый детина. Он все время оглядывался и торопил гребцов.

– У Шурки Аспида голова седая? – обратился Лыков к Передерию.

– Что лунь!

Алексей встал на одно колено. Деления на прицеле берданы № 2 нанесены на тысячу четыреста шагов; до шхуны было немного меньше. Пуля из винтовки не теряет убойной силы до самого конца. Сыщик начал колдовать с ружьем. «Меделяны» столпились вокруг, с интересом наблюдая за его манипуляциями. Вид у них был скептический, но высказываться солдаты не решались.

Таубе и Передерий наставили на вельбот бинокли.

– Море утянет пулю вниз, возьми повыше, – посоветовал Виктор.

– Бабушку свою учи! – огрызнулся сыщик. Он поднял до максимума прицельную планку. Пришлось опустить приклад чуть не к животу. Цель уже сделалась просто точкой. Та-а-ак… Ровно посередине, где сидит седовласый убивец… Лыков свел мушку с прорезью прицела, затаил дыхание и мягко нажал на спуск.

– Есть! – крикнул Таубе через секунду.

– Мимо! – одновременно с ним сказал Передерий.

– Так есть или мимо? – сердито спросил Лыков. Оба наблюдателя молчали. Между тем вельбот пристал к шхуне, и с него начали подавать на борт людей.

– А ведь попали, ваше высокоблагородие! – вдруг объявил ефрейтор. – Ей-бо! Не знаю, убили ли, но попали. Вон его, собаку, на руках подымают! Самому идти невмочь… Ай да выстрел! Никогда такого не видал!

Попал Лыков или нет, теперь уже не имело значения. Беглецов-то они все равно упустили! Шхуна приняла вельбот и снялась с якоря. Вскоре преследователей ждало еще одно разочарование. У них на глазах корабль приблизился к берегу у гиляцкой деревни Милькво и подобрал там с лодки человека. Это был тот стрелок, что задержал погоню во второй раз. Закончив свои дела, японцы вышли в Охотское море и взяли курс на юг…

Теперь отряд должен был разделиться. Лыков с Ванькой Паном оставались в деревне Дауту на южном мысе, образующем Набильский залив. Они собирались дождаться военного судна и на нем прибыть в Корсаковск. И привезти с собой тело убитого японца. Таубе с «меделянами» возвращался в Рыковское по реке. Им предстояло идти вверх по течению, с одним раненым. Не меньше недели пути, чтобы доложить потом о неудаче… Однако подполковник их поход неудачей не считал. Лыков оказался прав! Каторжные действительно сбегали на Японские острова с восточного побережья Сахалина. Непонятным образом они заранее договаривались с рыбаками о шхуне. Теперь хоть ясно, в каком направлении искать. Поселившись на юге острова, Лыков этим и займется.

Перед расставанием друзья тщательно осмотрели вещи, найденные на убитом. Среди них обнаружили много необычного. Нож с изогнутым клинком – это еще понятно. Но для чего предназначались железные звезды с тремя лучами и очень острыми краями? Алексей осторожно взял одну в руку, попробовал нанести рубящий удар – неудобно! Скорее сам порежешься.

– А если их бросают? – предположил барон. Примерился, метнул железяку в дерево, и она воткнулась. Оказалось, что благодаря трем лучам она втыкается всегда, как ее ни брось. Интересно…

Далее последовал странный набор из десяти стальных наперстков. Наперстки оканчивались острым загнутым жалом, похожим на коготь. Барон надел «когти» на пальцы и задумался. Потом попытался забраться на сосну. Наперстки вошли в древесину, как нож в масло, и Таубе… полез. Высоко подниматься не стал, вскоре спрыгнул, но его догадка подтвердилась.

– Знаешь, Лешка, такие штуки рыбаку не нужны. Впрочем, как и винчестер. С кем же мы схватились?

Тайны на этом не закончились. В узком пенале они обнаружили бамбуковую трубочку длиною в три вершка и набор стальных иголок. Лыков хотел их рассмотреть, но Виктор отнял коробку со словами «не трожь!».

– Почему?

– Потому, деревня! Приключенческих романов не читал? Если эти иголки – оружие, то они могут убить лишь в одном случае – когда отравлены… Ох, не нравятся мне эти азиатские хитрости! Мы столкнулись с другой культурой. Нет, даже с другим миром! Тут все незнакомое: оружие, тактика, психология… Я тебе рассказывал о японской борьбе джиу-джитсу. Она позволяет голыми руками биться с вооруженным – и побеждать его. Представляешь? Европейцы только-только принюхиваются к этим тайным наукам. А им сотни лет! Возьми этот набор с собой и покажи в Корсаковске японскому консулу. Может быть, он что-то разъяснит. Если захочет.

Последними друзья разглядели странные белые шарики размером с грецкий орех. Из каждого торчала нитка. Лыков понюхал – нитка пахла серой.

– Это фитиль.

Подполковник поколупал шарик ногтем и сообщил:

– Смесь магния с чем-то еще. Кажется, с селитрой. Давай проверим. Прикрой глаза ладонью!

Алексей повиновался. Таубе поджег нитку и отбросил шарик подальше, а сам отвернулся. Ба-бах! Яркая вспышка, громкий звук – и никаких разрушений.

– Это не бомба! – заявил сыщик.

– Конечно, нет. Ее задача – ослепить противника. Вообще, из подобного арсенала становится понятно, с кем мы имеем дело.

– С кем?

– Помнишь, что предположил Костылев, наш консул в Нагасаки?

– Ну? Слово какое-то забористое, на букву «я» начинается, – Лыков попытался его вспомнить и не смог.

– Якудза. Преступное сообщество с вековой историей. Видимо, наши «иваны» действительно сговорились с японскими, и те прислали сюда боевой отряд. Для силового сопровождения побега.

– И у них это получилось, – пробормотал Алексей. – Вполне! Чубука с «шакалами» истребили. Нас, опытных весьма людей, задержали. Только оставили след – своего убитого.

– Но какова наглость! – возмутился Таубе. – Заявиться на российскую территорию и хозяйничать, как у себя дома. Нужно срочно сообщить Кононовичу, пусть телеграфирует в МИД.

– А я возьму за пищик японского консула!

– Ты там будь осторожен, – остудил пыл приятеля барон. – Из Корсаковского округа тоже бегут. Именно оттуда и сподручнее всего бежать.

– Это почему же? – обиделся за свой округ Лыков. – «Бывалые сахалинцы» как раз обратное говорят!

– Потому что до 1875 года эта часть острова принадлежала японцам. Граница проходила по реке Косунай. Что из этого следует?

Надворный советник подумал немного и ответил:

– Значит, у них есть точные карты всей местности.

– Правильно. А еще рыбные, зверовые промыслы и производство сельдяного тука. Все южносахалинское побережье в японских факториях. Есть где спрятать русских беглых. Чуешь?

– Догадываюсь. Ты полагаешь, что эта шхуна, что оставила нас сейчас с носом, поплыла не в Японию?

– Да. Каждые несколько беглецов возить туда накладно. Много удобнее поставить где-то на Сахалине секретный лагерь и там их собирать. Чтобы потом вывезти одним махом.

– И «где-то на Сахалине» – значит в моем округе?

– Да. Он всех ближе к Японии, и там фактории. Кононович говорил, что их аж двадцать восемь! Это здесь, в Тро [35], тайный лагерь не создашь: японских промыслов нет, гиляки сразу заметят чужих и сообщат властям. А в Корсаковском округе запросто! И еще рассуди. Из Александровска ребята, кого хотели, забрали. Из Рыковского тоже. Остались только твои! Они устроят им побег и затем всех оптом и увезут.

– Мне срочно надо в Корсаковск!

Таубе с «меделянами» ушли. Алексей привел к телу японского жмурика гиляков и пытался их расспрашивать: часто ли приплывают такие люди, чем занимаются? Инородцы, до того изъяснявшиеся по-русски, сразу позабыли язык… Видимо, смерть легендарного Чубука со всей родней здорово их напугала.

Полтора дня они со Збайковым прожили в рыбацкой деревне. Алексей успел изучить быт коренных сахалинцев. Маленькие крепкие аборигены одевались в одинаковые куртки из синей китайки. Несмотря на июнь, они носили меховые сапоги и часто – полушубки из собачьей шерсти. Курили в деревне все поголовно, включая женщин и детей. Гиляки никогда не умывались, поэтому и пахли соответственно… Из ароматов преобладала вонь от тухлой рыбы. Летние дома гиляков были поставлены на столбы. Рядом – сушилки для вяления лососей. Еще тут и там были разбросаны какие-то странные ящики, тоже на столбах. Лыков поинтересовался их назначением. В некоторых хранились припасы, спрятанные от собак, а в других – живые гуси и лебеди. Оказалось, аборигены ловят их по весне целыми выводками и откармливают для продажи. Збайков, узнав об этом, оживился и потребовал у Лыкова два рубля. Он купил пару самых жирных гусей и оставил их в ящике до появления корабля.

Вообще, эти полтора дня Алексей и Ванька Пан были неразлучны. Они много разговаривали. Каторжный, очень довольный своим новым положением, не знал, как угодить сыщику. Он начал даже рассуждать о будущем. Перевод в разряд исправляющихся сделал главное – снял с Ивана ужас бессрочной каторги. От отчаяния люди и решаются на крайность. Вечность наказания – основной движитель побегов. Две трети беглецов или погибает, или попадается. И получает добавку к сроку. Пан уже хотел задать лататы, да не случилось товарища. Теперь, с частыми на Руси манифестами, у него появлялась надежда. Шесть-восемь лет в вольной тюрьме, без кандалов и конвоя. Затем шесть лет поселения. И на материк! Отъезд с острова крестьян из ссыльных только что разрешили. Збайков вслух рассуждал о перспективах. Оказалось, в парнях он обучился плотницкому делу. На Сахалине это ремесло в цене и на виду у начальства. Здесь постоянно что-то строят! Значит, хорошему работнику скостят то, что можно скостить. Если сам не наглупит по новой. Но глупить Иван не собирался.

Вечером у костра Лыков задал вопрос, который для арестантов всегда самый тяжелый: за что сел? Обычно отвечают: по подозрению – в грабеже, поджоге. Еще добавляют: с преступлением или без. Преступлением каторга считает только убийство; все остальное пустяки. Многие известные злодеи твердят, что осуждены облыжно… Ванька Пан тоже сказал, что попал в каторгу за чужой грех.

Когда в 1883 году они познакомились, Лыков ходил по притонам Москвы в поисках негодяев. Он действовал под своим именем, но изображал «бруса». «Брус» – человек, близкий к фартовым, но не уголовный. В Дорогомилово, одной из криминальных окраин, странным чужаком заинтересовался местный «король», некий Гурий Осмачкин. Он предложил Лыкову пойти на складку [36]. Тот отказался, и его попытались убить. Лыков отщекатурил «короля» на обе корки. Досталось и его охране, включая Ваньку. Алексей, понимая, что тот лишь выполнял приказ, побил молодца по-отечески, для порядка… А перед расставанием предупредил: уходи от Гурия! «Хозяин» Дорогомилова не простит, что ты был свидетелем его унижения. Подставит, подловит, но избавится. Уходить Пану, наверно, было некуда или он не принял совета всерьез. И через полгода вляпался. Осмачкин послал его забрать месячный оброк с владельца пивной. Обычное дело… Збайков явился поздно вечером. Дверь открыта, внутри горит лампа. И он прошел в комнаты. Когда увидел трупы, выскочил на улицу, но там его уже поджидали. Убийство семейной пары было зверским, с истязаниями. Присяжные ужаснулись, и судья приговорил к бессрочной каторге. Так Осмачкин избавился от своего верного помощника.

На вторые сутки к вечеру в море появился парус. Ванька Пан тут же зажег три заранее приготовленных костра. Гиляк на лодке долетел до корабля и бросил на палубу записку: Лыков здесь, а не в Ныйском заливе. Моряки подошли. Спустили баркас и забрали всех: Лыкова с денщиком, убитого японца и гусей.

Парусная военная шхуна «Крейсерок» имела экипаж в десять человек. Командовал им лейтенант Налимов – молодой, но уже опытный, веселый и смелый человек. Андрей Павлович доложил надворному советнику, что получил приказ генерала доставить сыщика не в Корсаковск, а сразу в Александровский пост. Что там произошло? Или генерал хотел узнать все из первых рук?

Лыков немедленно спросил лейтенанта, попадалась ли им идущая навстречу японская посудина с двумя мачтами и белой полосой по борту. Налимов ответил, что это «Окаги-мару». Она приписана к Вакканаю, ловит сельдь в Охотском море и иногда ворует из Тыми периодических лососей. Шхуна как шхуна… Ходкая. Паровая с парусным вооружением. Народ на ней бессовестный, как и на всех других судах. Когда по договору семьдесят пятого года японцы ушли с Сахалина, у них осталось право лова в его водах. Это было начало конца здешних рыбных ресурсов. Ребята выбирают все подчистую, совершенно хищнически. Им русских запасов не жалко…

– Где вам попалась… как ее? «Окаги-мару»?

– Вчера вечером на траверзе правого борта, возле мыса Терпения.

– Куда она шла?

– На зюйд.

Началось плавание. Быстро стемнело, и усилилась качка. Маленький «Крейсерок» болтало, как щепку. Это было совсем не то, что плыть туристом на «Петербурге». Ваньку Пана вывернуло наизнанку, гуси со страху едва не откинули перепончатые лапы. Алексей долго крепился, но и его стало «травить».

Они с лейтенантом Налимовым стояли на мостике и беседовали. Тот рассказал, что его шхуна несет постоянное дежурство возле острова Тюлений. Там лежбище ценных морских котиков, уникальное, одно из трех в мире. Японцы, а в последнее время и американцы высаживались и убивали их сотнями. Пять лет назад власти поставили на Тюленьем караул: двадцать матросов при двух офицерах, с паровым баркасом и вельботом. В приказе так и написали: «Для охраны острова от набегов иностранных зверопромышленников». А в восемьдесят шестом наш военный клипер «Крейсер» поймал американскую шхуну «Генриетта» с грузом незаконно добытых шкур и моржовых клыков. Шхуну конфисковали и назвали в честь клипера – «Крейсерок». Установили шесть небольших орудий и сделали военно-сторожевым кораблем. Сейчас он дежурит в ожидании хищников, прячась за островом Тюлений.

Андрей Павлович говорил о своей тяжелой жизни спокойно, как о чем-то обыденном. Служба есть служба… Лыков впервые увидел вблизи тот хороший тип русского военного моряка, о котором раньше только слышал. Молодые образованные люди плавали у черта на задах, а не в Гвардейском экипаже. Случалось, что и погибали… И никто не просился в Петербург.

На вопрос Лыкова, много ли японских судов в Корсаковске, лейтенант ответил:

– Тут из меня плохой справочник! Мы в тех местах не бываем. Приказания получаем через Тихменевский пост, где и снабжаемся. Поэтому командировка в Александровск с вами – большая удача! Боюсь, ребята там не выдержат и накантуются [37], но… Служба у них тяжелая, пусть отдохнут. А вообще, моряки – народ прочный!

«Крейсерок» шел, переваливаясь с борта на борт, как уличная вертихвостка. Волны заливали палубу. Налимов одной короткой фразой охарактеризовал низкие мореходные качества шхуны – и больше ни единой жалобы…

Алексей завел разговор о японских лодках у восточного побережья Сахалина. Часто ли бывают? Как это зависит от сезона? Досматривают ли их наши корабли? Легко ли, к примеру, вывезти беглых каторжников? Последний вопрос особенно удивил лейтенанта. Он пояснил, что японцы ловят в Охотском море главным образом сельдь. В Татарском проливе треску, а здесь сельдь. Ход ее начинается в апреле-мае – по морю будто движется широкая молочная река… А по берегу тянется полоса выброшенных волной рыбин. Даже не полоса, а вал, высотою чуть не в аршин! Гибнут и пропадают миллионы сельдей! В это время шхун много. Затем появляется весенняя кэта, и японцев опять много, но уже в устьях сахалинских рек. Ловят сами и скупают у инородцев: за тысячу штук дают ведро дрянного спирта. Третий пик японской активности – август, когда идет второй ход лососей. С октября по начало апреля море пустое.

Насчет досмотра дело обстоит так. Залив Терпения разбит на семьдесят участков для лова, и все они куплены японцами. Русских рыбаков нет вообще. В заливе силами того же «Крейсерка» установлен надзор. Японцы по требованию наших моряков допускают на борт осмотровые команды, предъявляют разрешительные бумаги. Кто отказывается, тот ловит незаконно, но таких мало. Надоест бегать каждый раз; да и догонят когда-нибудь. А вот севернее мыса Беллингсгаузена порядка нет. Там ловят одни хищники. Но гоняться еще и за ними «Крейсерок» не в силах. «Окаги-мару» – как раз такое незаконное судно. У него хороший ход, и настичь его не удается. Что у этих японцев на борту – селедочный тук или беглые каторжники, – установить невозможно. Вот только зачем последние рыбакам? И чем кандальники расплатятся?

Алексей не стал рассказывать лейтенанту о золотодобыче. Но теперь ему было понятно, где начало сахалинской «цепочки». Куда она ведет дальше? Если прав барон Витька и в Корсаковском округе есть секретный лагерь, то как его найти? И еще вопрос. Беглые выходят к берегу, а там их уже ждут. Все отлажено. Не через Японию же они нанимают шхуну! Далеко и долго. «Окаги-мару» стоит на одной из японских факторий. Получив заказ, она идет в условленное место. Значит, в округе есть резидент «цепочки», который сводит концы. Надо его отыскать.

Алексей велел высадить его в Тихменевском посту. Вдруг шхуна спустила здесь каторжных на берег? И тайный лагерь неподалеку. Взять солдат и выследить негодяев! Лейтенант Налимов сказал:

– Учтите, Алексей Николаевич, тут приставать трудно! Тихменевск стоит в устье Пороная. На баре страшная толчея. Легко перевернуться, а вода холодная!

– Бар – это что за зверь?

– Эх, ваше сухопутство… Бар – это поперечная песчаная подводная отмель. Ее намывает река при впадении в море. На мелководье сталкиваются две силы: течение реки и встречные морские волны. Жуть! шлюпки переворачивает!

Лейтенант сглазил. «Крейсерок» встал на якорь в трехстах саженях от берега и спустил вельбот. Ванька Пан и хотел бы сопроводить хозяина в пост, но сил для этого у него не было. Лыков поплыл с двумя матросами. Тут-то он и увидел, что такое толчея на баре… Вода будто кипела. Едва вельбот вошел в этот кипяток, его закрутило. Почувствовав, что днище уходит из-под ног, сыщик сделал отчаянное сальто-морталь. Спрыгнул он удачно, даже не нахлебался воды. Матросы схватили было его под локти, как большое сокровище, но скоро отпустили. Алексей одним толчком поставил посудину обратно на киль, взялся за конец и потащил вельбот к берегу. Ему помогали сзади. До суши добрались в полном порядке, только сильно намокшие.

В каждом сахалинском селении есть так называемый станок. Это дом, назначенный для проезжающих лиц из администрации. Он всегда натоплен, и обязательно наготове самовар. Смотритель Тихменевска вышел встречать вельбот. Выяснив, что перед ним новый начальник округа, он отвел его и матросов в станок обсушиться. Угостил всех икряниками – очень вкусными пышками из кэтовой икры и картофеля. Пока пили чай, Лыков спросил служивого о японцах. Оказалось, в двадцати верстах южнее, в Наэро, имеется их фактория, и шхуны обычно причаливают там. Здесь же только несколько домов ссыльных, склады и караульная команда при них. Поблизости инородческая деревня, но не гиляков, а орочен. Когда начинается ход кэты, из Корсаковска для ее добычи присылают большие партии рабочих. А устье Пороная забито японскими шхунами. В остальное время Тихменевский пост – забытое богом место. Раньше, при японцах, здесь была зимой ярмарка, на которую приезжали якутские купцы. Теперь и это в упадке. Столбовая сахалинская дорога из Рыковского в Корсаковск пройдет в стороне. Ходят слухи об учреждении на острове нового округа, четвертого. Называться он будет Поронайский. Тогда пост сделают его столицей, и тут появится жизнь. Но пока до этого далеко.

Наслушавшись таких разговоров, надворный советник вернулся на корабль. Обратно проскочили без приключений: бар пожалел и без того мокрых людей. Да и море утихло, так что Лыков спокойно уснул в командирской каюте. Он успел увидеть множество японских шхун-хищников. При встрече с «Крейсерком» те быстро уходили под ветер…

В бухту Лососей военно-сторожевое судно пришло в два часа ночи. На пристани тускло горел одинокий фонарь. Никто не спешил подать ялик прибывшему начальнику. Лыков минут десять топтался на палубе. Где там этот чертов Ялозо? Закоченев, сыщик приказал пальнуть из пушки. Лучше прямой наводкой по дому титулярного советника… Налимов обрадовался редкой возможности пострелять. Комендоры зарядили пушку-револьвер Гочкиса (на корабле таких было две) и жахнули в море. Подействовало! Вскоре от пристани отвалил ял и припустил к «Крейсерку». В свете фонаря Алексей разглядел заспанную физиономию Фомы Каликстовича.

– Почему сразу не поплыли? – рявкнул начальник округа. – Я вас чуть не час дожидаюсь!

– Виноват, ваше высокоблагородие! Дежурный не разглядел ваш огонь. Назначен мною за это к порке!

Ялозо грузно забрался на борт. Лыков объяснил ему, что вызван к генералу и вступит в свои обязанности по возвращении из Александровска. Пока же он поручает Фоме Каликстовичу забрать с корабля и поместить в лазаретном морге тело убитого японца. Еще нужно разыскать шхуну «Окаги-мару» и арестовать ее экипаж и пассажиров. И наконец, разослать по всем селениям округа предупреждение: на побережье могла высадиться шайка беглых во главе с Шуркой Аспидом. Всем быть настороже, принять меры к поимке и так далее…

Услышав про покойника и шайку каторжан, титулярный советник попросил объяснений. Ему было сообщено самое необходимое. Весть о том, что бессрочные убийцы покидают теперь Сахалин на японских лодках, поразила Фому Каликстовича. А предположение, что они могут прятаться где-то в округе, насмешило. Однако Ялозо состроил ревностную физиономию и заверил начальника, что «муха не улетит».

Закончив дела, Лыков велел взять курс на Александровск. Налимов обещал сыщику доставить его за двадцать часов. Отослал начальство спать, а сам, железный человек, остался на мостике.

Алексей опять уснул. В Татарском проливе тоже оказалось тихо и безветренно. Ванька Пан храпел, в ящике тихо шуршали гуси. Хорошо…

В двадцать часов Андрей Павлович не уложился. Напротив залива Рудановского сменился ветер, и пришлось медленно подыматься галсами. В результате «Крейсерок» моряковал сутки и встал на рейде Александровского поста лишь в половине шестого утра.

Небритый и пахнущий как гиляк, Лыков сошел на берег. Куда идти? В квартиру батальонного командира нельзя. Таубе пока не вернулся, а без него кто пустит штафирку на постой? И Алексей поехал к Таскину. Иван Сергеевич спал. Гость безжалостно велел его разбудить. Скоро Лыков со своим денщиком уже скоблились в бане окружного начальника. Топили ее, конечно, вчера, но она еще не остыла, помыться двум скитальцам вполне удалось. Завтракать Алексея позвали к генералу. Попросив накормить Ваньку Пана и несчастных гусей, надворный советник отправился к Кононовичу.

Это был не столько завтрак, сколько доклад. Слушали, как всегда, трое: генерал, Таскин и Гизберт-Студницкий. Алексей рассказывал подробно. Как неизвестный открыл из засады огонь, едва не перестреляв всю погоню. Как сыщик обошел его с фланга и вынужден был убить. И как потом на глазах у всех беглые сели на японскую шхуну и ушли в море.

Больше всего сахалинцев поразило то, что Лыков изначально был прав. Совсем недавно в этой же комнате они смеялись над версией о «японском следе». И вот доказательства. Лыков вывалил на стол загадочные предметы, взятые с трупа стрелка: звезды, железные когти и взрывающиеся шарики. Получалось, что приехал камер-юнкер и научил старых сахалинцев уму-разуму. Иван Сергеевич к месту вспомнил, как надворный советник обнаружил беглого под тюремной нарой. Вопреки его, Таскина, насмешкам… После доклада фонды Лыкова в глазах администрации весьма поднялись. Он получил устную благодарность от генерала (вечером она вышла в приказе) и разрешение отбыть в Корсаковск. Там ему уже официально вменялось отыскать след сахалинской «цепочки». Алексей озвучил идею барона Таубе о наличии на юге острова секретного лагеря, куда собирают беглецов. Причем нескромно приписал эту мысль себе… Наученные опытом, сахалинцы не решились ее высмеять. Просто велели обнаружить этот лагерь. Объяснение с японским консулом Кононович тоже поручил надворному советнику.

Побритый и сытый Лыков вернулся на «Крейсерок». Ванька Пан мобилизовал двух каторжных и доставил туда же все имущество Алексея, включая мундиры, ордена и жестянки с паюсной икрой. Многострадальные гуси присоединились к багажу. Рядом стоял германский пароход «Атлас», а на него грузили арестантов. Это были новенькие с «Петербурга», которых после карантина направляли в Корсаковский округ. Где-то среди них находился и Федор Ратманов, он же Фридрих Гезе. Алексей тоже мог сесть на германца и доплыть с комфортом. Но он успел подружиться с лейтенантом Налимовым и его матросами и постеснялся их оставить. В итоге «Крейсерок» снялся с якоря поздней ночью, когда все члены его команды нагулялись по столице… Двое, как и опасался командир, явились во хмелю. И получили от него по банке между лопаток, беззлобно. А Лыков с Налимовым распили на мостике бутылку дорогого французского шампанского. Сыщик специально разыскал ее в лавке Ландсберга, чтобы порадовать храброго лейтенанта.

Глава 9

Начальник округа

«Крейсерок» обогнал германца на шесть часов. Он вошел в бухту Лососей поутру. Налимов хотел доставить пассажира на берег своими силами, но Алексей пожалел людей. На этот раз долго ждать не пришлось, катер прибыл быстро. Надворный советник простился с моряками – за это время он всех узнал по именам. На берегу его уже ожидали подчиненные.

Встречать начальника на пристани собралась вся корсаковская головка. Мало ли, что он временный? А вдруг?.. Ялозо руководил процессом. Помимо уже знакомых лиц явились врач военной команды Зборомирский, заведующий окружным лазаретом Сурминский и священник отец Александр (Винокуров).

Поздоровавшись с кадром, Лыков произнес речь ни о чем и поспешил на службу. Тут же выяснились атрибуты его высокого статуса. Выезд начальника округа был шикарной пароконной коляской, отделанной синей кожей. Верзила-кучер в новой чуйке глядел соколом. Два забайкальских казака, столь редкие на Сахалине, составляли личный конвой. Ялозо, с папкой неотложных бумаг на подпись, изображал из себя правителя канцелярии. Фу-ты ну-ты! До каких верхов ты добрался, Леха, посмеялся про себя Лыков, усаживаясь в коляску. Но более всего возгордился Ванька Пан. Он вытребовал помощников для доставки багажа и начал на них покрикивать… Всполошились гуси, отправляясь в последний путь. Шум, гвалт, пыль… Начальник приехал!

Казенная квартира располагалась в доме на горе, между тюрьмой и храмом. Добротное здание на пять комнат, позади целое хозяйство: конюшня, баня, прачечная, дровник, летняя кухня, флигелек для прислуги. Явилась знакомиться и сама прислуга. Первым вошел повар, упитанный мужчина в белом колпаке, и попросил заказать обед. Алексей поинтересовался:

– А что сам можешь предложить?

Дядька сделал почтительное лицо и сообщил тонким, как у скопца, голосом:

– Смею рекомендовать пулярку, форшмак и лосось грилье под майонезом. А на сладкое пирог с японской хурмой.

– Годится. Ты пока несколько дней покажи себя. А там решим…

Повар поклонился и задом вышел из комнаты. Фома Каликстович пояснил:

– Все, стервец, может, когда трезвый! Ипполит Иванович, господин Белый, самого Кононовича принимал, так его превосходительство остались очень довольны!

– За что прислан?

– Убил по пьяному делу.

– Часто запивает?

– Случается. Но старательный! Боится, шельма, место потерять. Потому как в Корсаковске еще два повара имеются. Больше суток не пьет. Или прикажете заменить?

– Нет, пусть пока остается. Посмотрим. Кто следующий?

– Следующая у нас горничная, зовут Нюня [38], – Ялозо закатил глаза и причмокнул самым пошлым образом. – Баба – рафинад! Двадцать четыре года, грудью двери вышибает! До ее молочного хозяйства руки так и тянутся!

Лыков скривился:

– Зачем мне горничная?

Титулярный советник сально ухмыльнулся:

– Как зачем? Для здоровья! Доктора рекомендуют, хи-хи…

– Вы вот что, Фома Каликстович. Нюню свою уберите с глаз моих долой.

– Что, даже смотреть не будете? Зря, ей-богу зря! Как увидите, сразу и согласитесь!

– Повторяю: девку убрать.

– Дозвольте взять ее пока к себе? – вкрадчиво попросил титулярный советник.

– Да пожалуйста! – великодушно разрешил Лыков. – Но почему пока?

– Ипполит Иваныч вернется – отберет. Но хоть попользоваться…

– Валяйте. Дальше кто?

– Дальше личный камердинер. Зовут Ельпидифор Ажогин. Трезвого поведения, в воровстве не замечен. Прикажете позвать?

– Я уже привез с собой человека, Ивана Збайкова. Видели его на пристани?

– Так точно-с.

– Вот он и будет моим личным камердинером.

– Ажогина прикажете обратно в тюрьму?

Лыков задумался. Лишить человека, которого ни разу прежде не видел, хорошей жизни?

– Нет. Пусть будет у Збайкова в помощниках. Казна от этого не разорится?

– Никак нет-с! Тут даже поручики держат по три прислуги…

– Быть по сему. Следующий кто?

– Два лакея, первый и второй. Бывают гости-с, одному трудновато…

– Да уж не уголь рубить, действительно трудновато! Пусть войдут.

Лыкову надо было освободить место для Буффаленка. Поэтому он отставил второго лакея за неблагообразную наружность. Всех остальных – кучера, дворника, кухонного мужика и конюхов – утвердил. Совещание закончил приглашением позавтракать. Ялозо был очень доволен. Однако, когда к столу позвали еще и Фельдмана, он попытался отговорить начальника от этого жеста.

– Воля ваша, Алексей Николаевич, но молод пока Степка для такой чести! У нас, знаете ли, принято, что сахалинские «князья» столуются друг с дружкой, а более ни с кем.

– Сахалинские «князья»?

– Так точно-с! Этим титулом называют только двух человек в округе: самого начальника округа и смотрителя тюрьмы. Все другие им не ровня-с. И господин Белый, коего вы изволите временно замещать, придерживался такого обычая.

– Я сам разберусь, с кем мне обедать.

Ялозо обиделся. Ну и черт с ним! Алексей уже решил, что будет вести себя как первое лицо. Кому не нравится, пусть терпит до осени. А подлаживаться под тот сброд, что называется сахалинской администрацией…

Позавтракали втроем. Фельдман, довольный оказанной ему честью, держался скромно. А ведь должность у него не рядовая! На Сахалине нет ни своего отделения Окружного суда, ни прокурорского надзора. Расследование преступлений и вынесение наказаний по ним поручено не судебным органам, а административным. Поэтому секретарь полицейского управления даже ведет следствие и готовит по нему проект приговора. Наказания средней тяжести выносятся на месте. Хабаровский Окружный суд рассматривает только тяжкие преступления. В этих условиях чиновник имеет много соблазнов. Легко и зазнаться, получив такую власть… Пока Фельдман Алексею нравился. Он решил приблизить молодого человека и посмотреть на него внимательнее, в деле. Ялозо же вызывал антипатию. Хотя он правая рука, первый помощник! Как нарочно, титулярный советник обрушился на доктора Пагануцци, который вчера освободил от телесного наказания какого-то кавказца.

– Опять гуманности развел! Прошу вас взять этого итальяшку на заметку! Всю каторгу нам развинтит, они и бояться перестанут!

В устах Фомы Каликстовича слово «гуманности» звучало как матерная брань.

После завтрака Лыков долго подписывал накопившиеся бумаги. Большая часть их касалась перевода каторжных из разряда в разряд. Пять человек он произвел из испытуемых в исправляющиеся без раздумий. Люди снимут кандалы – уже хорошо. Двух поселенцев смотрители требовали посадить в карцер. Исполнение этих рапортов Алексей отложил, так же как и полдюжины ходатайств о телесных наказаниях. Ялозо он объяснил:

– Хочу перенять систему Бутакова. Он у себя в Тымовском округе знает каждого человека. И решает не по бумагам, а по характеру. С завтрашнего дня я начинаю прием просителей. Наказания, налагаемые моей властью, временно приостанавливаю – пока не войду в курс дела.

Титулярный советник скис. Он вежливо поинтересовался: почему наказывать заглазно нельзя, а миловать можно? У него на виду Лыков демонстративно завизировал прошение крестьянина из ссыльных о переезде на материк. И лишь потом ответил:

– Если наши тюремные администраторы лично ходатайствуют о милости, то как им откажешь?

– Но вот тут они же просят дать мерзавцу сто розог!

– Буду разбираться.

– Но почему?

– Если вы сами этого не понимаете, то затрудняюсь объяснить. И учтите, господин титулярный советник: я зверств ненужных не люблю. В случае чего нам трудно будет служить вместе. Понятно?

Расстались они холодно. Ялозо уехал на разгрузку парохода. Когда новые корсаковцы были приняты и посчитаны, на пристани появился Лыков. Он пошел вдоль шеренги, говоря семенящему сбоку Фоме Каликстовичу:

– Нужен второй лакей. Но благообразный! У вас глаз на этих мошенников наметанный, давайте помогайте. Может, вон того, кудрявого?

Наконец Алексей увидел Буффаленка. Тот стоял в арестантском халате, с наполовину обритой головой. У сыщика сжалось сердце… Дойдя до парня, он ткнул в него пальцем:

– Как зовут?

– Фридрих Гезе, ваше высокоблагородие!

– Немец?

– Так точно!

Лыков обернулся к своему помощнику:

– Немцы – нация аккуратная. И на лицо годится. Как находите, Фома Каликстович?

Ялозо придирчиво оглядел арестанта и спросил:

– За что прислан?

– За подозрение в сбыте фальшивых банкнот, ваше благородие!

– Подозрение… Раз суд решил, значит, сбыт, а не подозрение!

Лыков задумчиво почесал нос.

– Ошибка молодости, бывает… Но не убийца, не изнасилователь, так?

Титулярный советник, поняв, к чему склоняется начальство, подобострастно поддакнул:

– Так. Думаю, Алексей Николаевич, немец подходит. А не справится – заменим. Вон их сколько!

– Ну, Фома Каликстович, полагаюсь на вашу опытность. А ты, Гезе, отходи в сторону. Будешь при мне за второго лакея. С испытательным сроком! Чуть что не так – разжалую в древотаски.

Шеренга вполголоса зашумела. Вот подфартило колбаснику! В барак прийти не успел, а уже попал на ваканцию. Так на тюремном языке назывались все теплые должности, освобождающие от тяжелых каторжных работ. Ваканция – мечта любого арестанта, особенно кандального. Поэтому вперед сразу же выскочил мужичонка с растрепанной бородой.

– Дозвольте спросить, ваше высокоблагородие, а не надо ли для вашей милости воды носить али там дрова колоть?

– Таких дармоедов без тебя хватает! – рявкнул Ялозо. – А ну встать в строй, моторыга, острожное мясо!

И ударил мужика кулаком по лицу. Лыков даже растерялся: как быть? Ему очень хотелось вернуть удар своему помощнику, но делать этого было нельзя. Сыщик молча пошел дальше. Нужно взять в прислугу еще одного человека. Только что на глазах у всех надворный советник из толпы выбрал Фридриха Гезе. Почему именно его? Могут заподозрить. Парня требовалось кем-то разбавить. Вот хоть бы этим, с добродушным взглядом и большим недочетом в зубах.

– Кто таков?

– Зот Денежкин, банщик.

– Банщик?

– Так точно, ваше высокоблагородие! В Москве в торговых банях Исправникова служил.

– И парить умеешь?

– И парить, и мозолю срезать, и косточки размять.

– А что, Фома Каликстович, есть ли у нас банщик? – обернулся Лыков к Ялозо.

– Есть один, но он сейчас в карцере. Да и то сказать, малоспособный…

– Возьмем этого?

– Как ваше высокоблагородие распорядится.

– А! Берем! Выходи из строя, борода, – ублаготворил.

Снова все зашумели, снова кто-то пробовал привлечь внимание щедрого начальства:

– А я воду искать умею! А я лошадиные заговоры знаю!

Но начальство больше никого не выбрало. Колонна пошла в тюрьму, а двое счастливцев – в дом из пяти комнат на другом конце площади.

Мертвый остров

Обедал Лыков в одиночестве. Потом вызвал Фельдмана и имел с ним продолжительную беседу. Тот чем-то напомнил сыщику его варшавского помощника Егорку Иванова [39]. Но был постарше и дела вел посерьезнее. Степан Алексеевич оказался коренной сахалинец. Его отец, известный на острове человек, долго служил смотрителем в разных тюрьмах. Сын не озлился, бесправных людей унижать не любил. В округе поэтому считался белой вороной. Надворный советник сказал коллежскому регистратору:

– Давайте служить вместе. Шелькинг, Ялозо, Акула-Кулак – это все дрянь. Но их много, они сила. Мне-то что! Я приехал и уеду. И потом, я им начальник. А вы? Согласны ли вы помогать мне гуманизировать каторгу? Ссорясь при этом с ялозами… Я нуждаюсь в советчике, знающем здешние порядки и особенности. Но чтобы был приличный человек. Вот как вы.

Фельдман задумался. Затем ответил:

– Я готов! Жил раньше, извините, без вас, и ничего, не съели. Авось и после вашего отъезда не сожрут. А послужить с таким руководителем когда еще выйдет?!

На том и договорились.

Вечером Алексей вызвал своего денщика и сказал ему:

– Иван, мы с тобой тут люди новые, а мне надо входить в дела. Начальнику округа правду узнать трудно. Понимаешь меня?

– А то! В оба уха станут дуть, как у них здесь все хорошо!

– Именно. Учти, я полицейский чиновник, жалеть уголовный люд не собираюсь. Сопли им подтирать… Но и несправедливости не люблю. Помоги разобраться.

– Как? – Ванька Пан смотрел с собачьей преданностью, но ничего не понимал.

– Ты свой для каторги.

– Ну?

– Разговори людей. Тебе скажут, а мне нет.

– А о чем говорить-то?

– О здешних порядках.

– Алексей Николаич! Скажите заради Христа так, чтобы я вас понял! А я уж в лепеху расшибусь, но исполню. О чем вызнать-то?

– Что в тюрьме творится. Честен ли смотритель. Что говорят про Ялозо. Много ли в округе лихоимства, или можно терпеть. О каких улучшениях мечтает каторга – из числа законных, конечно.

– Ага. Теперь понял.

– Ты походи по чайным, да и просто по улицам. В тюрьму загляни. Знакомых там имеешь?

– А как же! С одного сплаву – все промеж себя знакомы. А в Корсаковске и товарищей даже двоих имею, еще по Москве.

– Вот с них и начни. Ты рядом с ними привилегированный, с пустыми руками в гости не приходи. Вот тебе «красненькая».

– Благодарствуйте. Товарищи обрадуются, с куревом да мандрой [40]у всех плохо…

– Иван, мы с тобой договаривались, что ты мне денщик, а не доносчик, так?

– Ну, – сразу напрягся Ванька Пан.

– Такое дело… Мне надо узнать про японцев. Они как-то переправляют людей к себе на острова.

– Каких людей? Беглых?

– Да.

Збайков выпрямился, как гвардейский унтер, и сказал сиплым от волнения голосом:

– Извините, Алексей Николаич, но об этом я вызнавать не буду!

Лыкову стало неловко. Они же договорились! Все сыщицкий зуд, будь он неладен…

– Хорошо, это ты меня извини. Иди.

Лыков потихоньку обживался в квартире. Но явилась новая трудность – Буффаленок! Теперь он с Алексеем под одной крышей, и это оказалось испытанием. Всякий раз, видя парня, сыщик начинал непроизвольно улыбаться! А уж как чесались руки похлопать по плечу, сгрести в охапку… Федор, Федор Ратманов-младший! Вот он, за стенкой, в лакейской. Но нельзя. Всюду глаза и уши. Никто не должен догадаться об их отношениях. И Алексей напускал безразличие и даже бранил слугу за медлительность. Раз они остались в комнате одни. Сыщик хотел сказать шепотом что-то теплое, ободряющее. Или хоть обнять на секунду. Федор понял это и предостерегающе покачал головой: не надо. Стоял и молча смотрел добрыми умными глазами, пока кто-то не вошел. Так теперь и будет…

Утром следующего дня Лыков ощутил и трудности собственного нового положения. Каторга просыпается рано. В семь часов утра, напившись чаю, начальник округа открыл прием. Собралось девять страждущих. Первое же ходатайство поставило Лыкова в тупик. Каторжный разряда исправляющихся просил дозволения обвенчаться с поселкой. Как быть? Он обратился за разъяснением к Фельдману. Тот объяснил, что это незаконно. Ссыльный может обвенчаться с поселкой, а каторжный – нет. Мужик принялся униженно умолять:

– Явите милость, ваше высокоблагородие! По-людски хотим с ею жить, по-божески, как полагается! Что ж в том плохого? Третий год вместях на Соколине энтом проклятом. Друг дружке надёжа и опора. Я без нее, надо полагать, давно бы уж руки на себя наложил. Свет она мне в окошке… А все не муж и жена! Способьте Христа ради, дайте соизволение!

– Не могу, – вынужден был ответить Лыков. – Устав о ссыльных не разрешает.

– Как же нам с Авдотьей? Долго ли еще терпеть? Мы ж хотим, как люди, по-божески! А ну кто из нас помрет? а мы не венчанные…

– Тебе сколько каторги осталось?

– Три года и восемь месяцев. Ой, грехи, грехи…

– Ты в войне с Турцией не участвовал? Скоро манифест выйдет по случаю десятилетия.

– Нет, не доводилось. А других каких манифестов не ожидается, ваше высокоблагородие?

– Разве через год. Я в Петербурге слышал, что наследник цесаревич отправится в кругосветное плавание. Закончится оно во Владивостоке. По такому случаю обязательно захотят каторжным участь облегчить! Скинут все срока на треть. Потерпи.

Мужик ушел ободренный. Следующий ходатай был из деревни Поповские Юрты. Он просил отселить куда-нибудь соседа.

– Чем же тебе сосед не угодил? – спросил Лыков.

– А к бабе моей лезет! Я в поле уйду, а оне там… мать иху так!

– Поддается баба?

– Поддается, ваше высокоблагородие!

– Так, может, тебе ее заменить, а не соседа?

Поселенец даже рассмеялся:

– Где ж я на Сахалине другую-то сыщу? Их така нехватка! Нет уж, дайте милость соседа сменить, а бабу я не отдам.

Лыков написал на прошении: «Переселить взамен из дальней деревни, выбрав кого постарше». Ходатай ушел очень довольный.

Следующий, каторжный общего отделения, явился с жалобой на самого письмоводителя из полицейского управления, храбрый человек! Сработал ему стол и шкап. Договаривались на записку, а тот давать ее не хочет!

Опять пришлось спрашивать Фельдмана. Оказалось, что записка имеет установленную форму: «Продать подателю сего бутылку водки». И подпись. Водку на острове можно купить только свободному человеку и только в лавке колониального фонда. А пить хочется всем. Собственно бутылка стоит рубль двадцать пять копеек, но еще нужна записка. Поэтому цидульки стали своего рода сахалинскими ценными бумагами. Они обращаются в среде каторжных и поселенцев и имеют свои котировки. В Корсаковске цена «водочного векселя» доходит до трех рублей, а в Александровске, где чиновников больше, – всего полтинник.

Уяснив, в чем дело, Алексей немедленно вызвал письмоводителя. Пришел поляк с бегающими глазами и странной фамилией Мордухай-Плавский. Он все отрицал и вел себя по отношению к каторжному высокомерно. В надворном советнике пробудился сыщик. Он поместил поляка под надзор, а сам велел привести его денщика. Тот явился и все подтвердил. Да, стол и шкап заказывали вот этому человеку. Да, договаривались при этом об записке. Не деньги же ему платить! Лыков рассердился. Пороть горячку было нельзя. Грамотные люди в городе наперечет. Но так врать в лицо начальнику округа… Фельдман и тут выручил. Мордухай-Плавский действительно служит в полицейском управлении. Подшивает бумажки… Ленив и неаккуратен. Берет взятки. Держится потому лишь, что не запивает, как русские. Ну и образование какое-никакое: варшавская гимназия. Сюда попал за мошенничество, отбыл наказание и поступил служить по вольному найму. Заменить стервеца? Запросто. Давно ищет места вышедший в крестьяне из ссыльных Пахом Ведров. В прошлом волостной писарь, хорошо грамотный. Отбыл каторгу за кражу с поранением. Хлебнул лиха и теперь честный человек.

Так они и порешили. Лыков вызвал Мордухая и велел ему идти на все четыре стороны. За обман начальства и лихоимство. Поляк сначала не поверил своим ушам. Уволить за то, что не дал каторжной роже бутылку водки? Экий пустяк, здесь такое и за происшествие не считается! Но окружной начальник его слушать не стал и выгнал вон. Приказав немедля очистить казенную комнату для сменщика. А пострадавшему столяру Лыков лично накатал записку сразу на две бутылки: одну за стол и вторую за шкап.

Надворный советник провозился с челобитчиками до завтрака. Он узнал много нового о сахалинских порядках, чего не видно из высоких канцелярий. Голова с непривычки шла кругом. Перекусив в обществе секретаря, он недолго передохнул. На сегодня еще оставалось два важных дела. Лыков собирался осмотреть тюрьму. Если барон Витька прав и отсюда тоже кого-то нацелили в Японию, то кого? Ясно, что высший сорт. Видных «иванов», а не базарных воров-халамидников. Кроме того, пора было встретиться с японским консулом. Начать сыщик решил с тюрьмы. Ванька Пан с запиской полетел к смотрителю. Обождав полчаса, Алексей вышел на плац. Словно бы там появился государь! Все поснимали шапки, дети прыснули в подворотни. Спешенные казаки встали по бокам, Фельдман пристроился сзади, а подоспевший Ялозо – спереди. Таким синклитом и отправились в тюрьму.

Корсаковская тюрьма стоит на срезанной вершине горы. Большой двор со всех сторон обрамлен служебными постройками. Поражал наружный вид узилища. Справа его фланкировала круглая башня, украшенная наверху кокетливыми зубцами. Ее будто перенесли из средневекового замка, только сработали из лиственницы… На плацу приткнулась небольшая часовня. А с покатого к морю двора открывался удивительный вид на залив Анива, на два его мыса, на горизонт вдали. Каково арестантам, особенно кандальным, ежедневно смотреть на это? Поверх тюремного забора… Злая издевка строителей должна была очень угнетать бесправных людей.

Другим отличием здешней тюрьмы оказался ее строгий режим. Такого понятия, как вольная команда, тут не было. Все каторжные, даже исправляющиеся, обязаны были ночевать под караулом. Случаи проживания на квартирах носили исключительный характер и распространялись лишь на прислугу начальства. Возможно, поэтому вид у корсаковцев был какой-то пришибленный. Шапки сдергивали с головы не за двадцать шагов, а чуть не за пятьдесят. Народ жался к заборам и норовил не попадаться на глаза.

Смотритель Шелькинг уже поджидал начальство в воротах тюрьмы. Его свиту составляли красномордый Акула-Кулак и щуплый Пагануцци. Последний был с докторским саквояжем, будто собрался на обход.

Первое, что неприятно удивило Лыкова внутри, – это антисанитария. В бараках стояло зловоние от отхожего места. Во всех тюрьмах дурной воздух, но здесь было особенно удушливо.

Еще надворный советник обратил внимание на то, что в отделении очень уж людно. Рабочий день, а казарма полна!

– Почему арестанты не на работах? – спросил Лыков у смотрителя. Тот сразу же перевел стрелку на доктора.

– Это пусть Пагануцци объясняет! Он у нас добренький, вот и развел дармоедов…

– Владимир Сальваторович, это правда? Все наличные здесь люди больны? И не могут работать?

Пагануцци захлопал красивыми длинными ресницами:

– Да, господин начальник округа. Питание однообразное, уроки большие… Но если считаете необходимым ужесточить меры, то с моей стороны не будет препятствий!

Лыков даже остановился.

– Вы предлагаете мне самому ставить диагнозы?

– Нет, но… когда требуется подтянуть… сочту своим долгом, так сказать… содействовать, так сказать…

Поймав неприязненный взгляд надворного советника, доктор окончательно запутался в словах и замолчал.

– Я считаю вашим долгом, доктор, надлежащее исполнение своих обязанностей. Своих! А не моих.

Эскулап решил было приободриться, но не успел. Лыков спросил:

– А почему тут так грязно?

– Так ведь тюрьма! – искренне поразился Пагануцци. – Не санатория! Чтобы было чисто, надо казарму сделать из мрамора, а нары – из цинка. И ежедневно мыть полы и стены раствором сулемы. Только так возможно истребить грязь и нечистоты.

– А почему у Ливина в Рыковской тюрьме много чище? А там тоже нет ни мрамора, ни цинка! Ну? Этот вопрос и к вам относится, Виктор Васильевич!

Лицо «майора» быстро налилось кровью.

– Не могу ответить, господин начальник округа. Однако смею заметить, что ранее я никогда не получал подобных упреков!

– Теперь получили, – жестко осадил смотрителя Алексей. – Вы мне на то, что было ранее, не ссылайтесь. Я пикирован тем, что увидел. Приказываю вам с доктором Пагануцци на следующей неделе отправиться в Рыковское. За опытом по наведению чистоты.

– Слушаюсь! – хором ответили оба чиновника.

– Та тюрьма севернее, значит, холоднее. А отхожие места вынесены на улицу. И сделаны по системе Эрисмана, с искусственно создаваемой вытяжкой. Полы чистые. Посыпаны хвоей. Вам что помешало ввести у себя то же самое? Дышать в казарме нельзя! Люди травятся аммиаком и угольной кислотой. Срочно взять меры к исправлению!

Смотритель и доктор вытянулись еще подобострастнее.

– Ладно, – смилостивился Лыков. – Пойдемте теперь в кандальное.

Кандальный корпус, как и полагалось, охранялся вооруженным караулом. Зайдя внутрь, сыщик поразился: и здесь аншлаг!

– Эти тоже поголовно не работают? – обратился он к «майору».

– Мм…

– Вот это каторга! Лежи на печи да ешь калачи. В картишки еще можно перекинуться. Виктор Васильевич, чем объясните такой непорядок?

– Алексей Николаевич, подходящей работы для них нет. Лес поблизости весь сведен. А далеко кандальных гонять не могу.

– Это отчего же?

– Начальник воинской команды отказывает в карауле.

Тут Лыков вспомнил рассказ Бисиркина о том, что каторжники разряда испытуемых часто не работают, а за них вкалывают исправляющиеся. Поскольку их легче охранять… Значит, и у него в Корсаковске такая же картина? Несправедливо ведь!

– И как вы собираетесь исправлять положение?

Шелькинг молча пожал плечами, всем видом показывая: ты начальник, ты и исправляй!

– Фома Каликстович, – обратился Лыков к помощнику. – Подготовьте с Виктором Васильевичем свои соображения, и устроим совещание. Срок – три дня.

– Слушаюсь, – отозвался Ялозо и бросил на смотрителя многозначительный взгляд.

Между тем кандальные арестанты выстроились посреди казармы в шеренгу и ожидали начальство. Лыков пошел, вглядываясь в их лица. Да, совсем другой материал, чем, к примеру, утренние просители. Рожи такие, что родимчик хватит… Вот ему попался детина огромного роста и богатырского сложения, с шишкастой головой и низким лбом. Характерной чертой детины были глаза навыкате, делающие его наружность еще более устрашающей. Раскормленный вид гиганта сильно контрастировал с худобой и болезненностью обычного каторжанина.

– Уж не Глазенап ли это? – догадался надворный советник.

– Он и есть, – пробормотал Шелькинг. Рослый, осанистый, он смотрел на великана снизу вверх. Лыкову так вообще пришлось задирать голову – того и гляди фуражка свалится…

Елистрат Мурзин по кличке Глазенап славился на весь Киев огромной, прямо-таки медвежьей силой. А еще жестокостью. Жертвам он обычно ломал шейные позвонки. Кличку получил за выпученные глаза. Арестовывали убийцу четверо городовых и едва справились… А сейчас он обнаружился в округе у Лыкова. Вот первый кандидат на побег! Почему до сих пор не смылся? Такому порвать цепи или удавить часового – пара пустяков.

– А чего он у вас в шапке стоит? Боится голову застудить?

– Позвольте доложить, Алексей Николаевич… – начал говорить Шелькинг и запнулся.

– Ну, докладывайте.

– Их трое таких. Постановили, значит, картузы перед начальством не снимать.

Только теперь Лыков заметил, что двое ближайших каторжников тоже стоят в шапках. Причем не в арестантских бескозырках, а именно в добротных картузах. С лаковыми козырьками, околышами из черного бархата… А еще в вытяжных сапогах [41]и с красными поясами, по уголовной моде. Один из них был просто «иван», с наглым взглядом и заурядной поганой физиономией. Смотритель доложил, что это Василий Шельменкин по прозвищу Вася Башкобой, забироха [42]из Питера. Фигура другого привлекала внимание. Худощавый, хорошо сложенный мужчина лет сорока, росту выше среднего, он тоже стоял подбоченясь. Но это была осанка вождя, человека, привыкшего повелевать. Причем естественная, неподдельная. Узкое лицо, хищное, как у стервятника. Властные, с холодным отливом, глаза. На редкость неприятная личность! Чувство исходящей от каторжного опасности буквально разливалось вокруг. Кто таков? В жизни Алексей единственный раз встретил подобного человека. Это был «король» Санкт-Петербурга Лобов, которому подчинялись все. Если бы не погиб, а угодил на каторгу, то, наверное, держался бы там столь же внушительно…

– Этого как зовут? – кивнул на арестанта сыщик.

– Неужто не узнали? – удивился смотритель. – Знаменитость! Артамон Козначеев по кличке Царь. Самый страшный на Сахалине человек.

Лыков сразу вспомнил. Да и как забыть такого негодяя? Главарь шайки гайменников [43]наделал много шуму два года назад. Заурядный мещанин города Камышлов Пермской губернии. После службы в гвардейской пехоте остался в Петербурге. Вдруг в бывшем ефрейторе проснулись задатки преступного вожака. Он собрал шайку отчаянных и сразу начал щедро лить кровь… Гайменники наведывались в Москву и на Нижегородскую ярмарку. Люди Царя не оставляли свидетелей. Только случайно выживший купец, которого убийцы приняли за мертвого, смог дать их приметы. Сыскная полиция петербургского градоначальства отличилась. Лыков тоже искал Козначеева, но повезло столичным сыскарям. Шайка квартировала на Горячем поле, где облавы невозможны. Царя выманили на встречу с барыгой и там взяли. Его подчиненных, оставшихся без атамана, быстро переловили.

На следствии выяснилось, что дисциплина у гайменников была военная. Когда один из них замедлил по приказу Козначеева сходить за табаком, главарь убил его. За табак! Взял топор и при всех тут же разрубил голову… После этого желания атамана исполнялись бегом.

И вот Царь здесь, в Корсаковской кандальной тюрьме. Стоит перед Лыковым и щерится.

– Почему его не посадили в Воеводскую? Там бы ему самое место.

– Прислали по разнарядке, – лаконично ответил «майор» и отступил от опасного каторжника на шаг.

Вот подфартило, расстроился Алексей. Самый хороший округ! И в нем – такие головорезы. Ясно, что они не только каторгу, но и администрацию запугали. Шапок не снимают, на работу не ходят. А когда захотят – сбегут. И все вздохнут с облегчением. Шурка Аспид – младенец супротив Царя. Если уж японцев отсюда кто и нанял, то именно Козначеев.

Так. Но что делать? Каторга смотрит и скоро начнет посмеиваться над новым начальником. «Иваны» будут герои… Показать власть, вызвать конвой и законопатить их в карцер? Пагануцци отыщет у негодяев болезни и выпишет бумажку о невозможности наказания. Нет, спешить с репрессиями нельзя. Но вот высмеять стоит. Каторга очень чувствительна к таким вещам. А самое страшное для того, кто лезет в верховоды, – это оказаться смешным.

Пауза затянулась. Царь со своими подручными уже откровенно склабились. Лыков ухмыльнулся им в ответ.

– Ладно. Гуляйте пока в шапках, а там разберемся.

И, словно шутя, хлопнул Глазенапа по плечу. Но шлепок-то был лыковский… От его силы гигант не устоял и повалился набок. И всей своей огромной тушей рухнул на главаря. Тот, пытаясь удержаться, схватился за Васю Башкобоя. В итоге все трое оказались на земле. Вышла удивительно нелепая куча-мала. Трое жутких «иванов» барахтались на грязном полу и не могли подняться. А полторы сотни кандальников наблюдали это и ржали в голос… Наконец Козначеев вскочил, красный от злости, но надворный советник уже ушел вперед. По пути он не поленился нагнуться, подобрал с пола картуз Царя и бросил в ближайшую парашу.

Каторга продолжала смеяться. Поднялись на ноги и другие два «ивана», обескураженные и смущенные.

– Тихо, ребята! – скомандовал Лыков. – Не то клоуны обидятся и представления нам не покажут.

Люди захохотали с новой силой.

– А я взаправду обиделся! – крикнул сыщику в спину Царь. Крикнул с угрозой. Но голос его потонул в общем шуме, и Алексей не стал реагировать. Свой маленький поединок он выиграл, и это его устраивало.

Обход продолжился. Новый начальник шел не спеша, в лица смотрел внимательно. Было ясно, что человек это бывалый и никого не боится. Внезапно он остановился перед каторжным, снял фуражку, протянул руку и сказал:

– Здравствуй, Калина Аггеевич!

– Здравствуй, Алексей Николаевич!

– Приходи ко мне часиков в семь, чаю попьем да покалякаем.

Из-за плеча Лыкова высунулся «майор» Шелькинг:

– Этот очень опасный!

– Вы даже не знаете, насколько, – ответил сыщик. – Господин Голунов, ежели захочет, весь караул вам вырежет, никто и глазом моргнуть не успеет. Это ведь он научил меня снимать турецких часовых. Золотые руки!

– Но…

– Расковать. Перевести в разряд исправляющихся. В семь чтобы был у меня. С вещами!

– Слушаюсь!

Лыков продолжил осмотр и обнаружил в тюрьме множество недостатков. Чувствовалось, что настоящего хозяина нет. На кухне как раз готовили обед арестантам. Кухарь и артельщик обвешивали мясную порцию на сломанных весах. Немытую картошку на глазах у начальника округа вывалили в котел с водой и слегка пошуровали палками. Затем порубили сечками на куски, прямо вместе с кожурой. И бросили в похлебку. Еще бы у каторжных было после этого нормальное пищеварение! Но более всего поразила Лыкова пекарня. Он разломил свежий каравай, а из него потекла вода… Мякиш оказался липким: в муку для веса добавили глины. Корка с закалом, видать, для большего припека. Не секрет, что плохие смотрители на этом злосчастном припеке сколачивают состояния. Шелькинг, видать, был из худших… Лыков протянул ему каравай и сказал:

– Виктор Васильевич, я сегодня у вас отужинаю. Угощаться будем вот этим. Чтобы съели у меня на глазах. Понятно?

Смотритель побагровел.

– Вы, кажется, думаете, что дальше Корсаковска вас уже некуда послать? – повысил голос сыщик. – Ошибаетесь. На Камчатке город Большерецк второй год без полицмейстера. В Якутской области много вакансий: в Усть-Ямске, Зашиверске… Когда я буду делать доклад Галкину-Врасскому, обязательно вас порекомендую. Если еще раз обнаружу такой каравай! Стыдитесь. Ведь хлеб – главная арестантская пища. Вашу баланду даже собаки не едят. И остается каторжному единственно что три фунта хлеба. А вы в него глину добавляете! Припек завышаете! Креста на вас нет, майор.

Шелькинг стоял мрачный, с гримасой незаслуженно обиженного человека. Стыдить такого – глупое занятие. Поэтому Алексей закончил на жесткой ноте:

– Пока я здесь начальник, чтобы хлеб был хлебом!

Только в лазарете обнаружился относительный порядок. Не очень грязно, и даже есть одеяла. Правда, рядом с парочкой явных дистрофиков на койке отдыхал здоровенный бугай отчаянного вида.

– Что с тобой, страдалец? – заботливо поинтересовался надворный советник.

– Грыжа, – ответил детина и сытно рыгнул. – Извела, окаянная! Нутро инда жгет! Совсем я расположения к еде лишился!

Постельные принадлежности и полотенца арестантам не полагаются. Но детина сидел на ситцевой простыне и вытирал лоснящуюся физиономию рушником. Было ясно, что Пагануцци решил не ссориться с «иванами». И поэтому они всегда получат от него нужную бумажку.

В кабинете смотрителя состоялся разговор.

– Почему так распустили Козначеева со сворой? – строго начал Алексей.

– Я бы их в рукавицы – эх! – ответил Шелькинг. – А доктор не дает! Царь и его, как их тут называют, эсаулы совсем обнаглели. На работы не ходят, шапок не снимают. Что я могу поделать, когда у них… как его? диагноз.

– Владимир Сальваторович, это правда?

– Да-с, Алексей Николаевич. Ни карцера, ни розог ко всем троим применять нельзя. Неспособные и слабосильные.

Мертвый остров

На Пагануцци было неприятно смотреть. Он понимал, что говорит очевидную ложь. Но ведь не поймают! И, глядя в пол, доктор упорствовал.

– Вас так запугали?

– Нет-с! Это я как классный врач заявляю и готов подписать. У Мурзина эпилепсия, он только с виду богатырь. У Козначеева бугорчатка. У Шельменкина третичный сифилис.

– А если я прикажу первому врачу окружного лазарета переосвидетельствовать их? Где, кстати, Сурминский?

– Василий Андреевич уехал на строительство дороги. Там у рабочих кровавый понос. Но он смотрел всех упомянутых больных и с моим диагнозом согласен!

Лыкову стало ясно, что оба окружных доктора сговорились и с этой стороны Пагануцци не взять. А Шелькинга такой порядок полностью устраивает, поскольку снимает с него всякую ответственность.

– Владимир Сальваторович! А если я прикажу осмотреть ваших мнимых больных военному доктору? Кто у нас пользует Корсаковскую команду? Зборомирский?

– Да.

– Вот. А компанию ему попрошу составить самого Супруненко [44]. И если ваш диагноз окажется ложным – а мы все здесь понимаем, что он ложный, – вы уходите со службы. Без прошения и пенсии, по третьему пункту. Согласны на такой эксперимент?

Пагануцци в отчаянии прижал пухлые женственные руки к груди:

– Алексей Николаевич! Ваше высокоблагородие! Не губите! Они же… это жуткие люди! Они меня зарежут. Царь лично обещал!

Доктора поддержал «майор»:

– И правда, Алексей Николаевич! Вы, извините, уплывете, а нам тут жить! Вы не знаете, кто такой этот Козначеев. Одной фразой он может поднять тюрьму на бунт! Его слушаются беспрекословно. Он может приговорить к смерти любого. Включая и нас с вами! А исполнители найдутся… Сам же Царь всегда останется в стороне. После того, что он проделал с моим предшественником, ему теперь все нипочем!

– Что там случилось? – насторожился Лыков.

Тут в разговор вступил Ялозо и пояснил:

– В прошлом годе у Козначеева вышла ссора с прежним смотрителем Ивановым. И… Царь ударил его ножом.

– Сам ударил?

– Так точно, сам. При всей каторге.

– За это же петля!

– О том и речь, Алексей Николаевич. Начальник острова приговорил, как полагается. А генерал-губернатор заменил смертную казнь на бессрочную каторгу. Не могу знать, из каких соображений. И очень нам этим напортил! На Царя нет больше управы. Наказать его нельзя – доктора не велят. И я их, извините, понимаю. Им тоже жить охота… На работы все трое не ходят. Тем лишь и занимаются, что тюрьму сосут, как мамкину титьку. Да и не только тюрьму, а и весь округ! Кто теперь Царю в чем откажет?!

Лыков уяснил. Дело было плохо. Человек на глазах у всех пошел на верную гибель. Совершил поступок, который наказывается виселицей. Нападения арестантов на тюремных служителей нет-нет да случаются. Виновных обязательно вешают. Иначе нельзя! Порядка не станет! Но далекий от этих соображений Амурский генерал-губернатор, сидя у себя в Хабаровске, решил вдруг пощадить злодея. Бог знает почему. Видимо, за страшного убийцу вступились влиятельные силы. И Царь остался жив. Вместо двадцати лет каторги получил бессрочную – какая ему разница? В итоге произошла необратимая вещь: высокий чин создал для каторги еще более высокий авторитет. Шесть тысяч преступников не боятся никого, они видали всякие виды. Пугает их одна только смерть. И поэтому они боятся человека, доказавшего, что он не страшится самой смерти.

– Тогда понятно. Отложим этот вопрос. Никакой власти, кроме законной, я здесь не потерплю. И Царя с эсаулами обязательно раскассирую. Но как, пока не знаю. Вы правы, что не надо торопиться, а следует сначала все обдумать.

Подчиненные повеселели. Дело отложено! А там Лыков, глядишь, и сам поймет, что лучше ему с Царем не тягаться. Сядет осенью на пароход – и тю-тю… Расходились чиновники, расправив плечи.

А надворный советник поехал знакомиться с японским консулом. Ванька Пан с новой запиской полетел в Косун-Котан. Так называлась падь недалеко от города; сам Корсаковск расположился в Хахка-Томари. Эти названия остались от прежнего управления. Японцы ушли из Южного Сахалина четырнадцать лет назад, но их названия кое-где сохранились в обиходе.

Консульство помещалось в аккуратном белом доме под флагом, в окружении молодого сада. Лыков уже знал, что переводчик ему не понадобится. Сам консул господин Кузе и два вице-консула хорошо говорили по-русски. Так оно и оказалось. Японский дипломат у себя на квартире принял гостя в национальном платье. Небольшого роста, сухощавый, смуглый, Кузе немедленно взял быка за рога:

– Я слышал, господин начальник округа, что в морге лежит тело моего соотечественника. И уже давно! А без вашего разрешения меня туда не допускают.

– Я пришел к вам сразу же, как только дозволили обстоятельства. Прошу извинить меня за задержку.

– Кто этот человек и как он умер? Точно ли это японец?

– Кто он, мы рассчитываем узнать от вас. А обстоятельства смерти весьма необычны. Этот неизвестный прикрывал огнем из винчестера отступление наших беглых каторжников…

И Лыков подробно рассказал консулу о происшествии в Набильском заливе. В том числе о ранении русского солдата и о шхуне «Окаги-мару», подобравшей беглых на глазах у погони. Для иллюстрации он разложил перед Кузе предметы, найденные у убитого. Отдельно сыщик вручил японцу полный список свидетелей произошедшего. Помимо русских, туда вошло и население гиляцкой деревни Милькво. Консул был подавлен. Наличие такого количества очевидцев не позволяло усомниться в рассказе. Это значило, что на русской земле в русскую военную команду стрелял японец. Защищая от погони русских беглых… Дипломатический скандал! Кузе внимательно перебрал загадочные трехконечные звезды, заглянул в бамбуковый пенал. Лицо его оставалось холодно-невозмутимым.

– Вам говорят о чем-нибудь эти вещи?

– Нет.

– Но они ведь японской фабрикации?

Кузе нахмурился.

– Из оружия я вижу американский винчестер и неизвестно чей нож. Назначение других предметов мне непонятно.

– А вам не кажется, что мы имеем дело с якудзой? – решил блеснуть своей осведомленностью Лыков.

– Я дипломат, а не полицейский, – ответил консул. – Обещаю, что перешлю все нашей полиции и попрошу разъяснений. Но это может занять много времени.

– Вы сообщите мне результаты вашего запроса?

– Полагаю, что получателем ответа станет сахалинская администрация. В лице генерала Кононовича. А уж в его власти довести полученные разъяснения до сведения вашего высокоблагородия.

– То есть от вас я ничего не узнаю?

Кузе энергично покачал головой:

– Нет, что вы! Я хорошо понимаю необходимость добрососедских отношений между нами. Генерал далеко, а вы рядом! Без вашего содействия мне трудно будет исполнять свои обязанности.

– Рад это слышать. Значит…

– Значит, что вы, господин надворный советник, узнаете от меня все раньше господина Кононовича. Правда, неофициально, устно, без бумаг, но зато все.

– Буду признателен и расценю это как шаг к установлению между нами взаимопонимания. Но… я прав насчет якудзы?

– Частным образом могу предположить, что это возможно. Как там у русских? Рыбак рыбака видит издалека. Не исключаю, что наши и ваши преступники сумели договориться между собой. А якудзу интересует все, что может принести прибыль.

– Господин консул имеет еще что мне сообщить?

– Да. По поводу шхуны. Я знаю ее почтенного хозяина господина Унэмэ. Два года подряд я помогал ему с оформлением патента на лов рыбы в заливе Терпения. Но в апреле этого года произошло несчастье. «Окаги-мару» получила сильные повреждения в устье реки Аянка. Вот уже два месяца она стоит на ремонте в Хакодате. И никак не могла быть неделю назад в Набильском заливе!

Лыков задумался. Это были важные сведения, и вряд ли консул его обманывал. Зачем?

– Вы считаете, что кто-то замаскировал свое судно под «Окаги-мару» в преступных целях?

– Да. Вы, господин Лыков, спросили мое мнение об этом… прискорбном и загадочном происшествии. Я все еще не готов дать вам ответ. Но проделка с кораблем и сам характер случившегося, на мой взгляд, подтверждают вашу догадку. Якудза перешла границы дозволенного. И наше правительство не оставит это без последствий!

Лыков поднялся.

– Когда вам удобно забрать тело соотечественника?

– Я пошлю людей сегодня же. Мы сфотографируем его, запишем приметы и погребем. Это понадобится полиции для опознания. Вы позволите оставить у себя это? – Консул кивнул на лыковские трофеи. – Для той же полиции…

– Конечно.

Русский и японский чиновники расстались вполне доброжелательно. Алексей вернулся к себе, почаевничал. В семь должен явиться Голунов, а в восемь сыщик обещал заглянуть на ужин к смотрителю. И заставить его съесть несъедобный хлеб… Вот ведь скотина! Из таких, что грабят нагих. Вспомнив эту поговорку, Лыков крикнул Ваньку Пана и сказал ему:

– Скоро придет человек, такой, знаешь… основательный. Проводи его ко мне. И вели Фридриху подать чай с закусками на двоих. Чай пусть берет самый лучший!

Только он успел распорядиться, как появился Голунов. Каторжный был уже без цепей, но в арестантском халате и с наполовину обритой головой. В руках он держал мешок. Подобно Ивану Збайкову неделю назад…

Начальник округа усадил гостя за стол, как равного, и стал угощать. Тот пил ханькоусский чай и нахваливал. Збайков в похожей ситуации тоже держался с достоинством, но готов был руки Лыкову целовать. А ведь бывший маз! Не то Голунов. Пришел из кандального отделения арестант, спокойный и немногословный. Цедит чай и помалкивает. Ни о чем не просит. А главное, вид у него такой же, как и всегда. На воле старший унтер-офицер Голунов никому не кланялся и здесь явно не собирается. Хотя зажат между Царем и Шелькингом. От Лыкова зависит, попасть ему на ваканцию или подыхать в вонючей казарме. А Калина Аггеевич спокойно расспрашивает об общих знакомых. Сейчас допьет и вернется на нару, как ни в чем не бывало. Гордый, достойный человек.

Алексей выждал паузу, не дождался никаких просьб и сказал:

– Мне скоро к смотрителю. Вещи, я вижу, ты из тюрьмы забрал?

– Да.

– Жить будешь у меня, в гостевой комнате.

– В качестве кого?

– Качество мы тебе вечером придумаем. Я велю истопить баню, посидим, помаракуем…

– Алексей Николаич, ты меня ни с кем не спутал?

– Да вроде нет. Ты что, боишься, я стану делать из тебя капорника?

– Ну…

– Какой из тебя доносчик? Смех один. Вот скажи, ты бы меня бросил, кабы я оказался в трудном положении, а ты мог бы помочь?

Голунов молчал, соображая.

– Что, мимо бы прошел? Руки не подал?

– Ну, подал бы…

– А почему про Лыкова тогда плохо думаешь? Я какой был, такой и остался. Хоть надворный советник из Департамента полиции. Временно исправляющий обязанности начальника округа… Опять же, ты мне жизнь спас на войне!

– Ты мне тоже.

– И хорошо! Поэтому слушай. Жить будешь у меня. Пока я при должности, в тюрьме тебе делать нечего. А поскольку Лыков еще не государь и амнистий не выдает, ты остаешься каторжным. Только переходишь в разряд исправляющихся.

– А что я у тебя делать буду? Лакейству не обучен.

– Тут семь человек прислуги. Самовар без тебя есть кому подать.

– Тогда кем я буду? Не понимаю!

– В баньке сообразим, как назвать твою службу. Все, мне пора к смотрителю. А ты поешь сейчас, я им скажу.

Ужин у смотрителя начался натянуто. Шелькинг очень хотел помириться с Лыковым. Ради этого «майор» пошел на расходы, и стол его ломился от яств. Главным блюдом была пара медных фазанов, прозванных так за цвет оперения. Эти вкусные птицы водятся только на Японских островах. Каким-то образом Виктор Васильевич смог их раздобыть. А дорогого гостя он поил настоящей водкой (на Сахалине даже чиновники обычно пьют разбавленный спирт). Лыков смягчился, и ужин прошел по-людски, без скандалов. Миска с ломтями злосчастного хлеба присутствовала на столе, но к ней никто не притронулся. Шелькинг усвоил урок: за все время пребывания Алексея в должности жалоб на качество хлеба больше не было.

Вечером Лыков с Голуновым сидели в раздевальне и пили коньяк. Рядом бесшумно прислуживал Фридрих Гезе: нарезал закуски, подливал в стаканы. Наконец сыщик жестом отослал парня и произнес:

– Рассказывай, Калина Аггеевич.

– О чем? Как заделался каторжным?

– Да.

– Бог так распорядился. Не пофартило…

– А поподробнее?

– Могу. После войны я вышел в отставку. Но с Кавказа не уехал. Сначала был праздношатаем, но деньги быстро кончились. Ну и спутался с контрабандистами.

Лыков расстроился:

– Ах, ну зачем! Ты же дважды георгиевский кавалер!

– Затем, что деньги понадобились. Кунак сел в тюрьму, под следствие. Добрый кунак, за такого в огонь и в воду! И надо было его выкупать. Прокурор и следователь пять тыщ запросили на двоих. Где взять? Я и решил.

– И попался?

– Хуже. Есть такая штука, называется кочующий секрет. Это…

– Знаю. Стражники каждую ночь ставят засаду на новом месте.

– Точно так. Мы на этот секрет налетели. А дурень один, из бакинских татар, взял и выстрелил. И стражника наповал.

Приятели отхлебнули коньяку, помолчали. Потом Лыков осторожно спросил:

– А ты?

– Я лошадей держал.

– Мы тут одни, скажи мне правду. На тебе есть кровь того пограничника?

– Как на духу говорю: нет.

– Слава Богу! Что было дальше?

– Нас повязали. Их двенадцать ружей было – не уйти. Ну и… Вина одного малайки, я его в первый раз в жизни увидел! А разделили на всех. Дали мне пятнадцать лет. Привезли сразу в Воеводскую тюрьму. Знаешь, что это такое?

– Был там недавно.

– Тогда поймешь меня, что я оттуда шепнул коньками [45].

– Пойму. А тут-то как оказался?

– А меня изловили потом, во Владивостоке.

– Так ты до материка дошел?

– Знамо дело. Через Татарский пролив орочены перевезли.

– На какие деньги?

Голунов невесело улыбнулся:

– Я, понимаешь, тогда шибко злой был. На всех. Так что меня перевезли, чтобы я их не убил.

– Ясно. А как обратно вляпался?

– Да как все попадаются? Спьяну, конечно. Жил я там, жил, копил деньги в Россию вернуться. Взял уже билет. Ну… гульнул на радостях… В городе тогда даже тюрьмы не было, сидели на военной гауптвахте. Первым делом послали запрос на Сахалин. Меня опознали по приметам, вернули, добавили четыре года. И дали плетей бывшему дважды георгиевскому кавалеру… Так я стал рецидивистом.

– Понятно. Буду думать.

– О чем?

– О том, что тут можно сделать.

– Со мной? – недобро нахмурился Калина Аггеевич. – Со мной уже ничего не поделаешь. Своими руками жизнь себе сломал, винить некого. Черного кобеля не отмоешь добела.

– Всегда можно что-то сделать! – не согласился Алексей.

– Нет. Это ты по доброте, чтобы не расстраивать… А не бойся! Я про себя всю правду знаю. Помру я на этом Мертвом острове. Без сомнения.

– Но…

– Если ты мне хоть на день, на два жизнь облегчишь – скажу спасибо. Но ты ведь уедешь. А я останусь. И тогда Железный Нос отыграется. Ну и пусть!

– Железный Нос?

– Это каторга так Шелькинга называет. Скверный человек. А какую власть над людьми имеет!

– Погоди расстраиваться. Из тюрьмы я тебя уже извлек. А дальше еще что-нибудь придумаю.

Но Голунов только отмахнулся:

– Что ты меня, как девку, уговариваешь! Ничего уж не вернуть. Ты не император и не Господь Бог, я понимаю. Давай о чем другом покалякаем…

– Давай, – охотно согласился сыщик. – О том, к примеру, как наши «иваны» в Японию бегут. Слышал, что в Рыковском вышло? Пятеро дочесали до Охотского моря, сели там на шхуну…

Каторжный сразу насупился:

– И что?

– А то, что они сейчас где-то здесь, в моем округе. Полагаю, у японцев, которые подрядились катать наших беглых, есть тайный лагерь. И они собирают там людей. Не абы кого, а лишь фартовую гвардию, навроде Царя с эсаулами.

– От меня-то ты чего хочешь? Чтобы я указал тебе, когда «иваны» побегут? Мы с тобой это уже проговорили.

– Проговорили, – подтвердил Алексей. – Только вот глянь сюда.

И он разложил перед приятелем фотографии убитых «иванов», сделанные консулом Костылевым. Тот их посмотрел, но без особого интереса. Как будто уже знал об этом раньше!

– Ну и что?

– Да ничего, – вздохнул сыщик. – Если Царь с ребятами наладятся в Японию, а там их зарежут – так это хорошо! Надо будет микадо ихнему спасибо сказать. А если не зарежут? Там, как думаешь, всех «иванов» казнят или через одного?

И он пристально посмотрел Голунову в глаза. Но тот не отвел взгляда:

– Тебе-то что за дело?

– А я сыщик. И ловлю эту нечисть: в Петербурге, Москве, по всей России.

– И что?

– А то! – нахмурился Лыков. – Ловлю и сюда отсылаю. Ловлю и отсылаю. А они опять появляются. Как чертик из коробочки… И если в Японии эти ребята потом садятся на пароход и плывут в Одессу, я этого не потерплю!

– Ну и не терпи, – равнодушно пожал плечами бывший георгиевский кавалер. – А меня в эти дела не путай. Если же мои слова тебе не нравятся, то верни обратно в кандальную.

– Как ты не поймешь?! Это же несправедливо!

– Эх… Где ты ее видал, справедливость-то?

– А видал! – заупрямился спьяну Лыков. – Редко, но видал! Скажи по совести, разве Козначееву место на этом свете? Тварь, чертово отродье! Ему жить не должно!

И грохнул по столу кулаком. Из предбанника сунулся было немец, но увидел, что все в порядке, и убрался обратно. А сыщик продолжил:

– Вот для чего я занимаюсь этим делом. Чтобы не пускать зверье в свой дом, где мои жена и дети живут. И много других приличных людей.

– Занимайся. Бог тебе в помощь, но не я. Мы с Козначеевым из одного котла баланду хлебали. Есть у каторжных такой обычай: друг дружку не выдавать. Может, слышал?

– Э-хе-хе… Ладно. Как насчет водочки? На одесский коньячок…

Глава 10

Служба

Вокруг Лыкова быстро установился определенный порядок. С утра он в управлении полиции принимал ходатаев. Это называлось у него пилигримаж. Затем сыщик смотрел бумаги. Обедал в обществе Фельдмана либо Голунова, по своему выбору. Он усадил бы их за стол обоих, но Калина Аггеевич не захотел. Сказал: человеку будет неприятно, да и мне нелестно… После обеда начальник округа упражнялся на дворе. Там ему разложили детали от сломанного локомобиля. Некоторые из них, весом в четыре-пять пудов, можно было использовать в качестве гимнастических снарядов. Неудобно, конечно, но еще неудобнее везти через полсвета гири…

После силовой гимнастики Алексей разгуливал по Корсаковску и окрестностям. Городок скоро ему надоел. Очень зеленый и аккуратный, он, вообще-то, был неплох. Шоссированная главная улица, деревянные тротуары, постоянно подправляемые. Есть даже фонари! В хорошую погоду с горы открываются живописные панорамные виды. Но каторжные не зря говорят: кругом вода, а в середке беда. Местечко, где все снимают перед тобой шапки за пятьдесят шагов, быстро начинает удручать.

Начальник округа полюбил заходить в единственную в городе японскую бакалейную лавку. Хозяин ее, крепкий и дородный господин Ёэмон, говорил по-русски с грехом пополам. Но он был очень гостеприимен и всегда радовался Лыкову. Тот покупал бутылочку саки или фунт рисовых конфектов. И долго разговаривал с бакалейщиком о Японии. Ёэмон, большой патриот, хвалил родину, но с уважением отзывался и о России. В лавочке у него висели портреты двух императоров: Мэйдзи и Александра Александровича. Хозяин был вежлив без подобострастия, и это нравилось сыщику. Они пили зеленый чай из маленьких изящных чашечек и обсуждали перспективы Сахалина. Торговец сокрушался, что остров плохо освоен, а у населения нет денег. Грозил закрыть лавку и вернуться в Японию. Но иногда к нему заходили рыбаки с пришедших ночью шхун и закупали много риса и сушеных овощей. Или появлялись стеснительные айны с восточного побережья и тоже что-то приобретали у сизама [46]. Ёэмон веселел и говорил: ну, еще поживем тут… Лыков поддакивал, а сам думал: что же ты не уезжаешь? Все японцы в округе были у него на подозрении. Хоть этот Ёэмон. На какие средства он существует? Японской торговле на Сахалине строили искусственные препятствия, чтобы она не создавала конкуренции магазинам колонизационного фонда. В итоге и там, и там было скудно, но власти упорствовали в препонах. Возводить их – любимое занятие русской администрации. Хлебом не корми, дай кому-нибудь затруднить жизнь… А Ёэмон держится, не падает духом. Что привязало этого человека к крохотной лавке и мизерной торговле?

Сыщик навел бакалейщика на разговор о промыслах и услышал много интересного. Лов у берегов Сахалина считается среди японских рыбаков самым трудным и опасным. Для его организации нужны деньги. Ёэмон даже назвал суммы: четыре тысячи рублей для сельди и три тысячи для кэты и горбуши. Если оборотных средств нет, скупщики предоставляют их в долг. А получают его назад рыбой, по народному обычаю «аота». Это когда рыбаки сдают улов кредитору по самой-самой маленькой цене в данной местности. Но еще труднее, чем деньги, найти людей. Работа неимоверно тяжелая. За ночь с кунгаса тридцать-сорок раз забрасывают невод, а днем варят что поймали. Затем переработанную рыбу прессуют. Любая ошибка – и товар, селедочный тук, сразу загнивает. Обычные люди такого режима вытерпеть не могут. Поэтому на рыбные ловли идут в основном те, кому больше некуда податься. Часто это преступники, скрывающиеся от полиции. Среди рабочих очень распространены карты, а еще единоборства. В Японии в каждом уезде имеется своя особая школа драк. Вот отчаянные люди и выясняют, которая из них лучше… То и дело вспыхивают ссоры. Убийства в них – совершенно рядовое событие. Наемники – люди опустившиеся, бесчестные и очень опасные. Поэтому хозяин промысла сам с ними старается не общаться, а назначает на каждое судно двух синдо. Эти синдо – приказчики, доверенные лица. Один, старший, отвечает за все дело. Второй, младший, – за расчеты с рабочими. Его профессия рискованная: всегда найдется обиженный, что захочет отомстить. Тяжелый труд и скудное питание приводят к тому, что люди болеют. Обычно это цинга и бери-бери, непонятная азиатская болезнь [47]. Но в корсаковский лазарет больные не идут, боятся потерять место.

Лихие рыболовы заинтересовали Лыкова, и он стал расспрашивать господина Ёэмона подробнее. Однако тот сделал строгое лицо и сказал:

– Там такие люди! Знаете, они говорят: для меня нет ни волка, ни тигра! Очень страшные люди. Якудза…

Слова бакалейщика подтверждали версию Лыкова насчет японских «иванов». Хорошая версия! Эти люди вполне способны вместо селедки перевозить к себе домой разный сброд. В обмен на золото. Но как узнать, на какой из факторий укрывают наших беглых? Ёэмон отказался даже расспрашивать синдо, приходящих к нему за покупками. Заявил: меня это не касается, я торгую рисом…

Заглядывал Алексей и в чайную с ночлегом поселенца Рогова, и в квасное заведение Адреянова. Кабаки на Сахалине запрещены. Людям любого состояния выпить и закусить негде. Некоторые хлестали одеколон, а затем ходили по улицам и благоухали пачулями с мускусом… Между тем где-то в Корсаковске существовал подпольный водочный завод. Полиция безуспешно пыталась его обнаружить. Неведомыми путями спирт попадал в город. Здесь его разбавляли и разливали в бутылки. Для крепости настаивали потом на табачных листьях, и получался продукт под названием «самосядка». Особенно старался отыскать тайный завод Ялозо. Фельдман разъяснил Алексею загадку этого необычного служебного рвения. Оказалось, Фома Каликстович вошел в стачку с директором отделения колонизационного фонда Полуянским. Лакей открыто торговал водкой со двора квартиры титулярного советника. Прибыль чиновники делили поровну. Подпольный завод резко снизил их обороты: его водка была дешевле. Ялозо пытался завести среди населения осведомителей, но корсаковцы молчали… Лыков знал, что и в квасном заведении, и в чайной водку наливают. Проверенным посетителям. Более того, чайную именовали в городе кабаком. Она даже имела неофициальное название «Райские черти». Начальник округа передал через Ваньку Пана, что лучше отдаст свои деньги туда, нежели жуликам-чиновникам. И Рогов, и Адреянов отрицали, конечно, любые операции с вином. Но когда приходил Збайков, наливали ему в баклажку «для самого». Алексей строго-настрого запретил брать что-либо бесплатно. Збайков платил, что положено, безо всяких скидок. Наверное, это было незаконно и неправильно. Но деньги Лыкова поддерживали обороты подпольщиков в ущерб ворам от казны. И людям это нравилось.

Другим бойким, по здешним меркам, заведением была лавка Жакомини. Она помещалась на главной в городе Николаевской улице. Лавка торговала всем: пуговицами, японскими веерами, топорищами… Жакомини было трое: отец, мать и сын. Родом откуда-то с юга России, они прибыли на Сахалин по приговору военного суда, за убийство. Грех совершил отец, но семья его не бросила. Все они любили и поддерживали друг друга, и это создавало вокруг них особую атмосферу. Приветливые и порядочные, Жакомини никогда никого не обманывали и стойко несли свой крест.

Прочие лавки не заслуживали внимания. В Корсаковске существовало всего четыре регулярные улицы. Зато по склонам горы и в соседних падях укрылись слободы. Что там творилось, полиция старалась не замечать. Пристанодержательство и скупка краденого процветали. А еще проституция, игра в карты и подделка записок на водку. Как и всюду, прятались тут и беглые. Деранув из тюрьмы, не все спешили в тайгу: там трудно и голодно. Многие месяцами проживали в слободе, в двухстах саженях от кандального отделения. А по ночам грабили, чтобы заплатить за постой. В мае Фельдман случайно выследил такую шайку. Оказалось, они квартировали через дом от него, дожидаясь удобного момента. Ребята собирались ни больше ни меньше как захватить пароход. И удрать на нем в Америку!

Случались и серьезные преступления. Неизвестные зарезали зимой богатого якута-пушноторговца. А в Третьей Пади убили отставного фельдфебеля, державшего лавку. Эти дела так и не были раскрыты.

Лыков постоянно искал возможность учредить в городе свою агентуру. Как обнаружить лагерь беглых «иванов»? Из кабинета его не найдешь. Но все вокруг были ссыльнокаторжными, настоящими или бывшими. И законы тюрьмы являлись для них обязательными.

Первый человек, кто согласился поговорить с сыщиком, был вольный поселенец Хомутов. Жилистый подвижный старик представлял собой редкий на Сахалине тип. Он прибыл на остров двадцать лет назад. Тогда несколько семейств из Енисейской губернии попросились сюда добровольно, в качестве колонистов. Всего приехало около ста душ обоего пола. Их поселили в Такойской долине, посреди тайги. На долю этих людей выпали страшные лишения… В 1875 году, после двух подряд неурожаев и опустошительного наводнения, колонисты отчаялись. Они попросились обратно на материк. Простейший вопрос разбирался десять лет. Ожидая решения своей участи, неудавшиеся хлебопашцы основали деревню Чибисань, на полпути к брошенному Муравьевскому посту. В 1886-м те, кто дожил, уплыли обратно. Остались только Хомутов и две бабы, вышедшие замуж за сахалинцев. Чибисань опустела, дома в ней разваливались. Хомутов жил в одиночестве возле бухты Буссе, иначе называемой Двенадцатифутовая бухта. Он ловил в ней осетров и продавал богатым горожанам, в основном чиновникам. Еще бил соболей. В Корсаковске старик появлялся редко, только за покупками. Лыков встретил его случайно и купил шкурку соболя за семьдесят пять рублей. Будет подарок Вареньке! Хомутов растрогался. До сих пор такие шкурки у него покупали за «красненькую», и это считалось хорошей ценой… А когда начальник округа позвал его к себе, накормил и подарил плиточного чаю, старик совсем растаял.

Лыков удостоил дедушку длинной беседой и осторожно завел разговор о беглых. Тут и выяснилось, что на вольного поселенца законы каторги не распространяются! То есть он может говорить начальству все, и убивать его за это каторга не велит… Хомутов поведал много интересного о прошлом. Алексей прямо попросил его присмотреть за всем мысом Анива. Власти там нет никакой, что творится – никто не знает. А за Тонино-Анивским хребтом японские фактории, без единого русского глаза вокруг. Хомутов согласился сообщать начальнику обо всех подозрительных людях. После чего взял котомку и исчез.

Вторым стал Буффаленок, он же Фридрих Гезе. Лыков улучил момент, когда они остались в доме одни, и рассказал парню всю историю. О зарезанных «иванах» в Нагасаки, о выявленном начале сахалинской «цепочки». И о подозрении, что конец ее находится где-то здесь.

– Смотри, как удобно! Ихние промыслы по всему побережью. Консульство тут. Корабли рыбацкие тоже. И все шито-крыто. Подданные царя Мэйдзи – народ очень скрытный. Сколько беглых на промыслах ни спрячь, мы о них никогда не узнаем. Там сотни рабочих, с весны до осени. Варят селедку и перерабатывают ее в тук. Шхуны постоянно приходят и уходят. Люди с железными звездами заставляют всех молчать. Сядут «иваны» на какую-нибудь лодку и уплывут. Все, конец песне.

– Что я должен делать? – спросил Федор-Фридрих.

– Для каторги ты свой, уголовный. Более того, чистяк [48], ловкий делец. Ходи, вынюхивай. Но по-умному!

И Буффаленок стал вынюхивать. В частности, он повадился посещать японские шхуны на рейде Корсаковска. Лакея начальника округа принимали там с почетом. Ему передавали для Лыкова небольшие подношения, угощали чаем. Гезе много ходил по городу и заглядывал в тюрьму. Хитрый немец научился делать на своем особом положении гешефты. Он проводил через Фельдмана, а иногда и через Лыкова разные мелкие просьбы ссыльнокаторжных. Брал за это деньги и тут же отдавал их в рост. Вскоре ловкий малый уже поставлял майданщикам карты и даже водку. Надзиратели старались не трогать человека, столь близко стоящего к «султану». Дела лакея процветали. При этом он обстряпывал их как-то особенно изящно, не обижая людей, с обаятельной улыбкой… Странно, но скоро вся каторга стала относиться к Гезе с симпатией, хотя он и был жуликом.

Лыков тоже посещал тюрьму. Очень быстро он убедился, что смотритель не на своем месте. Ванька Пан побеседовал с приятелями и рассказал хозяину много дурного о «майоре». Тот командовал тюрьмой не выходя из канцелярии. Арестантов не знал ни по имени, ни тем более по характеру. И потому попал в зависимость от старших надзирателей. Те действовали срамовски и творили что хотели. Сами зачастую из бывших каторжных, они держали арестантскую массу в деспотии. Не трогая при этом «иванов» и даже сотрудничая с ними. По жалобам надзирателей Железный Нос карал и миловал. Довольствие арестантов нагло расхищалось. А Шелькинг, с утра напившись, ходил по округе и искал чей-нибудь «мордофон». Найдя беззащитного каторжника, давал волю кулакам… Потом, довольный, словно выполнил служебный долг, садился за карточный стол. Его постоянные партнеры, Ялозо и Полуянский, обыгрывали незадачливого смотрителя и принуждали его воровать еще больше. Платили за все арестанты. Любой протест карался чрезвычайно жестоко. Ежедневно в тюрьме клали на «кобылу» десятки людей. Также Шелькинг любил в наказание уменьшать хлебные пайки на фунт. Недоданное он складывал себе в карман.

Свежее мясо каторжные едят только по праздникам, по полфунта на человека. Солонины дают больше. Обычно в неделю выходит четыре рыбные варки и три солонинные. Железный Нос приказал кормить тюрьму рыбой пять раз в неделю… Он залез даже в мыльное довольствие. Арестанту полагается в месяц двадцать четыре золотника мыла [49]. Шелькинг крал треть, меняя у поселенцев «экономию» на соболиные шкурки.

Лыков стал было бороться за справедливость в округе, но быстро понял свое бессилие. Отменить наказание, наложенное смотрителем тюрьмы, он не имел права. Только сам мог никого не пороть… Смотрители поселений перестали обращаться к нему с рапортами. Они теперь творили расправу в пределах своих полномочий.

Тогда начальник округа решил разобраться хотя бы с каторжными работами. Там тоже было много злоупотреблений. По вечерам надзиратели отдельных отраслей тюремного хозяйства приходили к смотрителю. Они говорили, сколько и каких рабочих им требуется на завтра. Шелькинг давал распоряжения. Утром надзиратель с выписанным нарядом являлся на раскомандировку и забирал нужное количество людей. Надзиратели всегда завышали испрашиваемые цифры. Выведя людей из тюрьмы, они негласно отсылали излишек на вольные работы, за отдельную мзду. Лыков дважды провел внезапную ревизию и оба раза обнаружил такие мошенничества. После этого выписки лишних рук прекратились.

Удалось несколько уменьшить и наказания. Местный палач Минаев получил от Ялозо приказ: драть, когда Лыков в отъезде. Купеческий сын, человек еще очень молодой, он пошел в палачи с испугу. Чтобы не он боялся каторги, а она его. Так же с испугу и порол – чересчур сильно. Надворный советник переговорил с ним и немного вразумил. Опять же, и совсем без наказаний нельзя… Каторга собрала всякое отрепье, которое иначе не укротишь. В итоге заключилось нечто вроде перемирия: бьют, но в меру. Арестанты вздохнули с облегчением.

Навел Лыков порядок и с уроками. Надзиратели брали на работу всех подряд. Кроме тех, кому трудиться не положено… По инструкции, тюремный доктор делит арестантов на три категории: полносильные, слабосильные и неспособные. На тяжелые работы полагается назначать только полносильных. Это никогда не выполняется. Хотя зависит лишь от каприза надзирателя… В бревнотаски или на строительство дорог – самые тяжелые работы – гоняют и слабосильных, и даже неспособных. Человек надрывается, окончательно слабеет и умирает. А кандальное отделение режется в карты, поскольку для них не хватает конвоя. Денежные арестанты тоже не ходят на работы, а нанимают вместо себя человека из вольных. Надворный советник с помощью добросовестного Фельдмана заставил надзирателей учитывать рекомендации докторов.

Продолжились контры Лыкова с Царем. В очередной его приход три «ивана» опять остались в шапках. Тогда сыщик сорвал с Козначеева картуз, смачно в него высморкался и нахлобучил каторжному на голову, по самые уши. Это был опасный момент. Царь взъярился и едва не набросился на Лыкова. Но – не решился. Сообразил, что второй раз его не помилуют, и струсил. Каторга все поняла, и обаяние «не боящегося смерти» арестанта сильно потускнело.

Алексей знал, что этого ему не простят. Царь обязательно попробует отомстить, но чужими руками. Сыщик взял меры предосторожности и не ошибся. При следующем обходе на него бросился с ножом бессрочный Засовкин. Лыков был наготове и отбил удар. Засовкина утащили в карцер. Ему следовал военный суд с неизбежным смертным приговором. Но Лыков сделал то, чего до него не позволял ни один администратор. В принципе его решение было незаконно. Начальник округа построил на плацу всю тюрьму: и кандальное отделение, и общее. В короткой речи он сказал: «Я знаю, кто направлял тот нож! И вы все знаете. Засовкин, конечно, будет наказан, поскольку он дурак и кукла в чужих руках. А главные злодеи – вон те трое, которые решили, что закон не про них. Про них! Я доберусь до этой швали, будьте уверены. И нечего их, ребята, бояться».

После этого провинившегося разложили на «кобыле» и дали… пятьдесят розог. Это был самый сильный момент в замысле Лыкова. Начальник округа может дать сто, а назначает лишь половину. За покушение на свою жизнь! После порки арестанта вместо карцера вернули в строй. Все – и каторга, и администрация – были ошарашены. Ялозо и Шелькинг умоляли Алексея пересмотреть свое решение. Ведь теперь каторжные совсем осмелеют. Если вместо виселицы им «березовую кашу» назначают, как в приходской школе… Да он сам первый падет жертвой разгула! Царь отныне легко сыщет легион желающих броситься на Лыкова.

Но Алексей знал, что делал. Каторга поняла его правильно. Надворный советник показал всем, что не боится. Пусть хоть через день прыгают… Разумеется, больше никто не собирался нападать на бесстрашного человека. Да еще справедливого. Лыков сделался неприкасаемым по молчаливому согласию тюрьмы. Царь, при всем ужасе, который он по-прежнему наводил на людей, не мог перечить ей. Опять же, стремление начальника облегчить жизнь невольникам тоже не осталось незамеченным. Как же убить такого?

Борьба с «иванами» состояла не только из побед. Лыкову так и не удалось заставить их ходить на работы. Оба окружных доктора подписались под их болезнями. Даже жестокосердый Сурминский! Военный врач тоже решил не искать себе лиха. Пришлось оставить Царя со свитой на нарах. Алексей понимал: как только они попросятся в лазарет, это будет означать подготовку к побегу. Эскулапы не посмеют им возразить.

Несколько раз Лыков уезжал из надоевшей канцелярии. Он обследовал округ. Собственно, дорога на всем Южном Сахалине только одна – на север. В первой своей части, до военного поста Найбучи, она более-менее разработана. Сравнения с трактом Александровск – Рыковское эта дорога не выдерживает, но в сухую погоду проехать можно. Она густо отмечена поселениями, которые стоят тут через каждые пять-семь верст. Путь тянется вверх по течению реки Сусуи. Доходит до ее верховьев, и здесь появляется вторая речка, Найба. Она течет уже в обратную сторону, и параллельно ей продолжается дорога. Длина первого отрезка – девяносто верст, и он самый обжитой в округе. Избы приличные и крыты тесом, не то что на севере, где сплошное корье. Нет ни одной брошенной избы. Поселенцы глядят веселее, и даже не все, кто имеет право, уезжают на материк. У Найбучи тракт выходит к Охотскому морю и пролегает вдоль унылого берега до Тихменевского поста. Длина этого отрезка – уже двести сорок верст. Населения тут почти нет, а то, что есть, – инородческое. Слева тянутся горы. Болота исчезают, места вроде бы неплохие, но безлюдье навевает тоску. В здешней тайге нет даже беглых…

Когда дорога доходит до залива Терпения, делается чуть веселее. Тут устье второй по значимости сахалинской реки – Пороная. Глубина ее в нижнем течении достигает пяти саженей. Верст на сто она могла бы быть судоходной, если бы не карчи. Это беда всех сахалинских рек. Засоренные упавшими деревьями, они не могут помочь людям перевозить тяжести. Все приходится таскать на себе или, в лучшем случае, на волах, по ужасным дорогам. Тем не менее Поронай кормит множество народу. Во время хода рыбы здесь все: и русские, и японцы, и гиляки с ороченами. Японцы даже привозят публичные дома! Их услугами пользуются, в том числе, солдаты с поселенцами. А потом мучительно болеют сифилисом…

На север от Тихменевска рубят просеку. Рабочие дошли до речки Хой. Навстречу им вдоль Пороная движутся каторжные Тымовского округа. Когда-нибудь они соединятся, и Корсаковск получит телеграфную связь с Александровском, но это будет уже после отъезда Алексея. При нем не успеют…

Лыков добрался до Хоя, ознакомился там с ходом работ. По пути он расспрашивал смотрителей поселений, нет ли в округе беглых, отмечены ли их связи с японцами. Ему разъясняли, что «зеленые ноги» уходят отсюда к Татарскому проливу. Поронай, как и Тымь, течет по долине между двумя горными хребтами. Здесь хорошая тайга, богатая ягодами, рыбой и зверьем; прокормиться можно. Вот только передвигаться трудно. Поэтому беглецы идут по речным берегам. У Пороная несколько правых притоков: Солдой, Хой, Онор, Таулан… На Оноре сейчас, кстати, строят дорогу, и оттуда массово бегут каторжники. По этим притокам люди добираются до Западного хребта, переваливают через него и оказываются на берегу Татарского пролива. Дальше как повезет. А на восток никто не бежит, потому – глупость.

Лыков терпеливо слушал эти банальности, надеясь узнать что-то новое. И узнал. Смотритель станции Селютору сообщил, что дней десять назад море выбросило на берег тело каторжного. Крупного сложения, весь седой. На голове кровавая повязка. Когда ее сняли, в черепе покойного обнаружилась пуля. Кость она до конца не пробила, но застряла крепко. Ранение тяжелое, а без медицинской помощи – смертельное. Как седоголовый беглец оказался в заливе Терпения, смотритель не знал. Он послал рапорт о находке. Или только написал, а отправить еще не успел…

Начальник округа распорядился выкопать тело и осмотрел его. Все приметы совпали. Лыков увидел в затылке Шурки Аспида свою пулю. Хороший получился выстрел… Негодяй или сдох от раны, или его выбросили за борт еще живого. Кому он нужен со свинцом в черепе!

Поездка в Тихменевск и обратно заняла три дня. И за это время Ялозо с Шелькингом перепороли полтораста ссыльнокаторжных… Об этом тотчас же по прибытии сообщил Алексею Голунов. Оказалось, что титулярный советник после отъезда Лыкова сам себя произвел в исполняющего его обязанности, хотя не имел на это права. И в новом качестве щедро выписывал провинившимся розги и даже плети по рангу начальника. Палач Минаев вспомнил поучение Алексея, поэтому в лазарет никто не попал. Но каторга притихла… Восемь человек с отчаяния сбежали. Ничего не продумали, не подготовили и оттого вскоре попались возле Лютоги. Сейчас сидят в карцере. Ялозо оформил на них бумаги и собирается отослать их Кононовичу. Горемыкам добавят срок, дадут плетей и переведут в рецидивисты. Но есть возможность заменить побег отлучкой. Поймали-то их на грани того и другого…

Лыков не понял, и тогда Голунов объяснил. Если каторжного изловили раньше трех дней после побега (поселенца – раньше семи), то это отлучка. Подобные дела решаются на местах, и много легче. Обычно дают сто розог и сажают на месяц в карцер. Но срок не прибавляют.

– Так и поступим, – решил надворный советник. – Нечего беспокоить его превосходительство. У него и без того забот хватает. Что хоть за галманы учесали?

– Замутил их Яшка Артюхов, хвосторез. Это, знаешь, дрянной народ.

Хвосторезами на каторге называют общественников – людей, сосланных по приговорам сельских сходов. Тех, что не вылезают из кабака, воруют у своих, а могут и деревню спалить. Мужики обычно долго терпят их безобразия. Но рано или поздно обществу это надоедает, и от дряни решают избавиться. Попав в каторгу и сойдясь с уголовными, общественники развращаются окончательно. Среди шпанки они самый негодный элемент.

– Так. Яшку драть как сидорову козу. Сто штук. Комлем! [50]А остальные?

– Еще двое промотчики. Заложили и пропили бродни и подбитые куртки. Как будут зимовать, пока не думали…

– Ага. Как там каторжные говорят? Заложишь бушлат, а сдерут шкуру? Вот так и поступим. Пятьдесят штук. Ну, пусть будет лозой [51]. Жалко дураков…

– Остальные – просто несчастные люди. Довели их…

– Однако я должен как-то отреагировать. Дать им по тридцать штук лозы и вернуть в общее отделение. Эй, Гезе! Позови ко мне Фельдмана!

Когда пришел коллежский регистратор, Лыков уже сочинил в голове приказ.

– Здравствуйте, Степан Алексеевич. Тут в мое отсутствие Ялозо совсем разошелся, половину города перепорол. Садитесь и пишите.

Фельдман сел, взял перо.

– «За нарушение Устава о ссыльных и Положения об управлении островом Сахалин, выразившееся в самовольном возложении моим помощником титулярным советником Ялозо на себя моих обязанностей, указанного Ялозо от должности отстранить до разрешения его участи в высшей администрации». Дата, подпись. Готово?

Лыков перечитал текст приказа и тут же подписал его.

– А теперь, Степан Алексеевич, вызовите сюда весь кадр окружного управления.

Фельдман сломя голову побежал созывать чиновников. Когда все собрались, Лыков огласил свое решение и обратился к Ялозо:

– Господин титулярный советник! Назначить себе заместителя могу только я сам. По какому праву вы присвоили не принадлежащие вам обязанности?

– Но ваше высокоблагородие! Вас не было три дня! Безотлагательные дела требовали немедленного решения… я счел своим долгом…

– Безотлагательные дела? Какие именно? Перечислите!

Фома Каликстович смешался и молчал.

– Ну? Эти дела не в том ли заключались, чтобы перепороть сто пятьдесят человек?

– Так ведь распустились! – чуть не рыдая, возопил обвиняемый. – Ваше высокоблагородие, нешто меня с должности? За что? За то, что каторжную сволочь в рукавицы взял?

– И так ловко взяли, что сразу восемь человек убежало! И три дня по городу стон стоял.

– А чего их жалеть-то? – вдруг ухмыльнулся Ялозо и посмотрел на Алексея с вызовом. – За такое, что я сотворил, не наказывают – за это награждают. У нас, на Сахалине. У вас там – не знаю, а у нас никому не спустят. Даже если и камер-юнкер!

Лыкову вдруг очень захотелось ударить этого человека. Он с трудом сдержался. Ответил с презрением в голосе:

– Восторг испытываете, когда беззащитного человека на «кобылу» кладете? Кровь разгоняет? Сами себе выше кажетесь?

И неожиданно для себя заорал дурным голосом:

– Пошел вон!!!

Титулярный советник съежился и опрометью бросился прочь из комнаты. А Лыков объявил, что временно исполнять обязанности своего помощника он назначает Фельдмана, и отпустил подчиненных.

Расправа с Фомой Каликстовичем поразила всех как гром среди ясного неба. Шелькинг, рослый и осанистый, даже сделался как будто ниже ростом. Черноволосый, с седой бородой, «майор» был по-своему эффектен. Как-никак служил столичным приставом! Теперь он ходил по квартире в подштанниках, с утра до вечера пьяный и бормотал себе под нос: «Подождем Ипполита Иваныча… подождем… все наладится…» Акула-Кулак и тот притих и перестал мордовать арестантов.

Лыков же, отстранив Ялозо, и не подумал сообщать об этом «высшей администрации». Выгнал, и все! Кононович далеко. Когда узнает да попросит разъяснений, тогда и поговорим… С точки зрения служебных отношений поступок надворного советника был чистейшей воды самодурством. Но самодурство настолько свойственно сахалинским чиновникам, что решения Лыкова никого не удивили…

Алексей в душе немного опасался, что его действия и в самом деле разболтают каторгу. Народ там всякий. Дашь палец, а откусят руку. Поэтому он собрал на плацу обе тюрьмы и произнес речь:

– Ребята! Я дал вам некоторые облегчения, понимая, что жизнь ваша тяжелая. Но заигрывать не стану. Я за справедливость. Лишнего не наложу, но за дело покараю не хуже иных. А вы будете последние дураки, ежели начнете сейчас грубить или от работ отлынивать. Потому как другому начальнику, который придет на мое место, знаете, что скажут? Был до вас, мол, такой Лыков. Хотел по справедливости, а вышел срам. Нельзя с ними по справедливости, а можно только палкой. Вы этого, что ли, хотите?

«Ребята» стояли, почесываясь и тихонько матерясь. Лыков понимал, что достучаться до них трудно. Невозможно! Свихнувшийся на картах не прекратит играть. Вор останется вором. А горстка несчастных людей, попавших в преступники случайно, не переломит господства «иванов». Но в словах сыщика был расчет. Каторга помешана на справедливости. И отсылка к этому волшебному слову должна задеть людей.

В итоге вышло середина на половину. Тюрьма, конечно, продолжила пьянствовать и воровать. «Иваны» все так же владели ею. В Корсаковке пропал ефрейтор военной команды, и его не сумели найти. Может, сам сбежал, но скорее зарезали и закопали. В торговых банях Вартанова по-прежнему занимались проституцией, а в чайной Рогова играли в карты. Но стычки между надзирателями и каторжанами стали реже. И заметно. Люди начали ходить на работы как-то спокойнее, без ловкачества и истерик. И совершенно прекратились побеги. Лето, а они не бегут… «Бывалые сахалинцы» только пожимали плечами. Палач ходил понурый: маховые деньги [52]закончились, некого сечь!

Все упорядочилось и вокруг Лыкова. Ванька Пан пытался было посоперничать с Голуновым за первенство возле начальника. Но быстро отступил. Калина Аггеевич умел одной фразой вразумить человека… По молчаливому согласию прислуги он получил титул коменданта Главной квартиры. В этом качестве Голунов стоял над всеми, но вмешивался лишь при необходимости. Исключительность положения каторжного проявлялась в том, что он садился вместе с Лыковым за стол. Иногда по поручению начальника округа он объяснялся с тюрьмой. В поездках Голунов сопровождал Лыкова в качестве телохранителя, для чего ему выдали револьвер.

Збайков остался личным камердинером, а постепенно начал управлять и лыковскими финансами. Алексей отдавал ему свое жалование, и тот вел хозяйство. Закупки провизии, расчеты с прислугой, представительские траты – все теперь шло через Ивана.

Третьим человеком в иерархии как-то сам собой сделался Фридрих Гезе. Молодой человек умел ладить со всеми. Ему прощали даже бесконечные гешефты. Строгий Голунов хоть и бранил Федьку, но всегда за него заступался. Обходительный и неглупый, лакей был вхож повсюду. Он сумел стать нужным, в том числе, Шелькингу и Ялозо, тонко доводя их интересы до Лыкова. Сердиться на обаятельного мошенника никому не хотелось… Один только Фельдман не доверял проныре и жаловался на него начальнику.

Мертвый остров

Однажды на прием к Лыкову явилась единственная в Корсаковске порядочная незамужняя женщина. Надворный советник уже слышал о ней. Клавдия Провна Инцова служила акушеркой в околотке и одновременно провизором в городской аптеке. Неудачно выйдя замуж где-то в центральных губерниях, молодая женщина вскоре ушла от супруга. Очевидно, случился психический надлом. Инцова решила поставить крест на своей жизни и надрывно помереть среди «несчастненьких», посвятив себя смягчению их участи. Клавдия Провна бросила все и переехала на Сахалин. Она действительно не жалела себя. В любую погоду, в любое время суток акушерка ходила по корсаковским селениям, оказывая женщинам требуемую помощь. Оставшиеся часы проводила в аптеке: сама ставила диагноз, сама готовила лекарства, отвешивала, заворачивала, объясняла, как принимать. На отдых и сон времени почти не оставалось. Видимо, Инцова поступала так сознательно: хотела сгореть, без остатка отдав себя каторжному люду… И «несчастненькие» души в ней не чаяли, особенно женщины. Множеству поселок она помогла вылечиться, родить и выходить дитя. Тюремная администрация считала акушерку малахольной. И на все ее хлопоты о каторжных привычно отвечала отказом. И вот, наверно, женщина решила попытать счастья у нового начальника округа.

Лыков знал такой тип жалельщиков и относился к ним без симпатии. Человек сам обязан о себе позаботиться – и о теле, и о душе. А тут русские люди лихо и бездумно профурсили жизнь по кабакам. И угодили на Мертвый остров. Кто вместо них должен об этом печься? Какие такие «несчастненькие»? Поскобли любого из них, и столько грязи найдешь, что брезгливо выкинешь и побежишь мыть руки. И сами «жертвы обстоятельств» ничего для изменения себя не делают. На собственную душу наплевали! Но охотно принимают сочувствие со стороны, упиваясь своею бедою… Думая так, Лыков приготовился к нудной слезоточивой беседе. Помочь, конечно, надо. И каторжных жалко не только ей, но и ему. Какие ни есть, а человеки… Но помогать будем с умом.

Вошла женщина лет тридцати, бесцветная и какая-то поникшая, запустившая себя. Или усталая? Алексей принял ее стоя, усадил в кресло и велел подать чаю. Просительница некоторое время молча разглядывала сыщика, потом начала говорить. Она рассказала, что в аптеке кончаются важные лекарства. А особенно нужен, поскольку его постоянно спрашивают, хлоралгидрат. Алексей перебил фельдшерицу:

– Простите, а что им лечат?

Клавдия Провна чуть улыбнулась и сделалась больше похожа на женщину.

– Я вижу, ваше вы…

– Прошу называть меня Алексей Николаевич, – вторично перебил ее сыщик.

– Охотно. Я вижу, Алексей Николаевич, что у вас здоровая психика. Раз вы не знаете, что такое хлоралгидрат. Это успокоительное. Среди здешних обитателей много людей с больными нервами. Жизнь их тяжела. Поэтому успокоительного требуется много, иначе им станет водка. А лекарство кончается. Желудочных капель и вовсе не осталось!

– Когда намечен следующий завоз лекарств в городскую аптеку?

– В конце сентября. А сейчас, напомню, конец июня.

– Ясно. Клавдия Провна, напишите список всей потребности в медикаментах. Всей! И принесите мне завтра утром. Успеете?

– Да, конечно. Но что дальше?

– Я посылаю доктора Сурминского в Рыковское – перенять их опыт тюремной гигиены. Он отплывает как раз завтра, на пароходе «Феллокс». Вы присоединитесь к нему, сами все закупите в Александровске и сами привезете.

Лицо акушерки оживилось на секунду, но тут же опять потухло.

– Это ведь не меньше пяти дней! Я не могу отлучиться так надолго. Сейчас в Корсаковске и окрестностях одиннадцать рожениц. Мало ли что…

А еще у тебя нет подходящего платья, чтобы появиться в сахалинской столице, подумал про себя Лыков. Сидевшая перед ним акушерка была одета чисто, но очень бедно. Не совсем же она убила в себе женщину…

– Хорошо. Принесите лишь список. Сурминский все купит и передаст на «Феллокс». Через те же пять дней медикаменты будут здесь.

– Благодарю вас! – обрадовалась Клавдия Провна, и снова лицо ее сделалось живым и даже привлекательным. – Вот только… на какую сумму я должна ориентироваться при составлении заявки? Дело в том, что ассигнования на второе полугодие крайне незначительны…

– Почему? – нахмурился Лыков.

– Я не знаю, – растерялась Инцова. – Так всегда было!

– А на первое полугодие они больше?

– Чуть-чуть.

– А сколько всего полагается в год на нужды аптеки? Я пока не успел разобраться во всех отраслях окружного хозяйства. Прошу меня извинить и просветить.

– Сто пятьдесят рублей положено на первое полугодие, и сто двадцать пять рублей восемьдесят копеек – на второе. А тут этот досадный разрыв, когда лекарства заканчиваются весной, а новый завоз будет только осенью. Из года в год так происходит, но начальство…

– Что начальство? Вы обращались с этим вопросом к Ипполиту Ивановичу?

– Много раз! – Клавдия Провна раскраснелась, и ее нездоровая изможденность стала заметнее. – Каждый год! Но господину Белому это неинтересно. А ведь он закончил университет! Казалось бы, образованный человек… должен быть сердобольнее…

– Образование – еще не патент на порядочность, – возразил Лыков, и акушерка тут же приободрилась.

– Алексей Николаевич! Я повсюду слышу об вас хорошие отзывы. Причем и от каторжных, которые презирают любое начальство. Вы стремитесь избегать лишней жестокости, и люди это замечают. Нашим с вами подопечным и без того тяжело…

– Клавдия Провна, и я об вас наслышан и давно хотел познакомиться. Но вы должны меня понять. Я – чиновник тюремного ведомства. Какой бы ни был у меня характер, доброе сердце или не очень, карательные меры неизбежны. И где тут лишняя жестокость, а где – неизбежная и необходимая, вопрос весьма сложный. Поэтому я не обещаю вам полного содействия. Вы можете позволить себе быть абсолютно доброй. А репрессивная государственная машина – нет. И хотя в ней много несправедливостей, она нужна, покуда есть преступники.

Акушерка слушала надворного советника внимательно, словно повторяла про себя каждое его слово. А когда поняла общий смысл, насупилась.

– Это не значит, Клавдия Провна, что вы не должны сюда приходить в надежде на помощь, – продолжил Лыков. – То, что смогу, я всегда для вас сделаю.

– Не для меня! – вскричала акушерка. – А для несчастных людей!

– Виноват, для наших с вами несчастных подопечных. Но сделаю ровно то, с чем сам буду согласен. Этот момент прошу иметь в виду. Мы с вами по-разному смотрим. На мне ответственность перед Богом и начальством, на вас – только перед Богом. Поверьте, она много легче. Теперь что касается хлоралгидрата. В Петербурге перед отъездом мне вручили некоторую сумму на благотворительность…

Глаза Клавдии Провны алчно загорелись.

– Могу я поинтересоваться…

– Эти люди просили не называть их имен. А сумма – девятьсот пятьдесят рублей.

Никаких благотворителей, конечно, не было; Лыков намеревался потратить на нужды аптеки собственные деньги. Но предпочитал не сообщать об этом малахольным акушеркам…

Инцова опять покраснела – от экзальтированного возбуждения. Вообще, перемена лица происходила с ней часто и быстро, делая из женщины то почти милашку, то некрасивую болезненную особу. Лыков смотрел и поражался. В этих переходах было что-то не совсем нормальное. Но искреннее, не напускное. Сыщик решил про себя сохранять с любительницей самопожертвования приличную дистанцию.

– Простите, Алексей Николаевич, – вкрадчиво, как биржевой махер, начала выспрашивать акушерка. – На какую сумму я могу рассчитывать из той, что вы назвали?

Лыков с удивлением увидел, что Клавдия Провна вся вытянулась и как-то льнет к нему. Не покидая при этом кресла. Ради хлоралгидрата она была готова подхалимничать перед начальством и даже неумело строить ему глазки! Поразительная женщина…

– Мне, признаться, некогда заниматься благотворительностью. Округ большой, а я только начинаю разбираться в делах. Вы же лучше других знаете, у кого какая нужда. Давайте решим так. Завтра я получаю от вас список лекарств…

– Там будет рублей на триста! – радостно вставила Инцова и тут же испугалась. – Можно?

– Конечно.

Акушерка молча вцепилась в ручки кресла так, что побелели пальцы. Прямо институтка какая-то, подумал Лыков с раздражением.

– Далее вы получаете груз с «Феллокса» – я дам вам рабочих. Потом мы с вами вместе смотрим, сколько осталось денег. И вы исходите из этой суммы. Выбираете самых нуждающихся и сообщаете мне. Я – прошу не обижаться – проверю. И вручу вам средства.

– Конечно, конечно! – с готовностью закивала акушерка. – Ведь именно с вас потом спросят благотворители! Ах, Алексей Николаевич! Как это славно! Какой чудный день… давно в моей жизни не было такого дня…

Инцова вскочила. Казалось, она была готова расцеловать надворного советника.

– Вы… замечательный человек! И совсем не бюрократ, а живой. Несчастные каторжные будут за вас Бога молить, уж поверьте! Я скажу, кто им помог… Зачтется, все зачтется! На небесах ведут ведомость каждому нашему поступку…

Лыков смутился. Экзальтированность акушерки уже тяготила его.

– К которому часу я должна принести заявку на лекарства?

– К десяти утра.

– Бегу, уже бегу! – радостно воскликнула Инцова и стала шептать что-то про себя. Видимо, делила в уме озвученную сумму. Потом неумело присела в диком книксене и выскочила из кабинета.

«Здравствуй, моя малюська! А также птичка, рыбка, лисичка и зайчик. Сейчас я расскажу тебе, как поживает твой дражайший супруг.

Мы тут в Корсаковске как на отдельном острове. Где-то далеко есть начальник, целый генерал, а у нас свой маленький мирок. И в нем я маленький король. Примерно раз в полмесяца высылаю в Александровск свои рапорты, отчеты и прочую нудную переписку. Если оказии нет, то и не отчитываюсь. И тогда никто в целом свете не знает, что тут у нас происходит. Конец девятнадцатого века, а словно бы в средневековье. Все зависит от пароходов. А они зависят от погоды. У генерала собственного судна нет, не считая ночного. А пешком до меня добраться, говорят, нельзя. Все собираюсь проверить. У твоего мужа, в отличие от его превосходительства, имеется под рукой военная паровая шхуна. Она стоит не под окнами, а в заливе Терпения, и при необходимости я могу ее вызвать. Но без особой нужды не плаваю.

Так же и с сушей. С некоторого времени я стараюсь не отлучаться надолго из города. Уехал раз на три дня, и мои скотоподобные подчиненные выпороли сто пятьдесят человек. Дорвались. Одного я за это выгнал. Сейчас он шляется в отчаянии в поисках занятия и не находит его. Пусть отдохнет от палаческого зуда. Еще мы прихватили его лакея, который торговал водкой (на Сахалине это запрещено), а выручку отдавал хозяину. Теперь Я-о совсем сломлен. Пусть остынет. Я уеду к тебе, и все начнется снова, это понятно. Но люди хоть немного отдохнут от этой дряни. Генерал К. до сих пор не знает, что я отставил ближайшего помощника. Это одно из достоинств нашей изоляции. Если я чего-то не хочу, то и не делаю. Когда в столице острова спохватятся и пришлют депешу, я отвечу отпиской. Так месяц-другой и пройдет… Для бюрократа просто рай. Страшно подумать, как пользуются этим сахалинские администраторы. Я пока стараюсь не делать лишнего зла. Но каторжные к этому не привыкли и все ждут от меня подвоха.

Так хочется уехать! Вернуться к тебе, к детям, к обычной жизни. А иногда думаю: я уплыву, а они останутся. По гроб останутся на этом острове. Помочь людям по-настоящему не в моей власти, хоть я и здешний король. Могу лишь приструнить немного любителей розги. Смотритель тюрьмы Ш. после подобного выговора ударился в запой. По утрам спасается настоем красновки. Это такая местная ягода. Ее, кажется, нигде нет, кроме Сахалина. Красновка удивительно помогает от похмелья. Второе название ягоды – клоповка. Это потому, что когда Ш. после опохмела идет в уборную, то там начинает пахнуть клопами. (Извини за эти раблезианские подробности!)

Вокруг несвободная жизнь. Несвободны все, даже мы, чиновники и караул. Это такая общая для всех каторга. Криминалисты [53]по преимуществу слабый народ, чуть что склонный к истерике. Самые громкие злодеи представляют тут жалкое зрелище. Исключение – «иваны». Не всякий кровавый убийца делается «иваном». Здесь нужны особые качества, одно поганее другого. Этих отборных в каждой тюрьме лишь четверо или пятеро. Рядовые арестанты, если бы захотели, скрутили бы их всех в бараний рог. Но этого никогда не происходит. Каждый сам за себя. А на слабого бросятся гурьбой, хотя такие же, как и он… Изредка попадается сильный человек, и он выделяется из шпанки, как великан из лилипутов.

Вот таков Г., мой товарищ по турецкой кампании. Учитель разведочного дела. Все отделение в струне держал! А уж как османам от него доставалось. Калина Аггеевич несет наказание (прислан он случайно, за контрабанду) без жалоб. Я просил за него у генерала, но тот отмахнулся. Придется обратиться на Высочайшее имя. Ведь Г. спас мне жизнь! Это было на войне. Нам приказали осветить поисками местность. Мы шли с Калиной вдвоем и вдруг наткнулись на парный пикет. Попались два башибузука. Один сразу выстрелил из пистолета. Чего только не случается в бою! Представляешь, пуля стукнула меня в темя, совсем чуть-чуть. Но я упал и потерял сознание. Будто камень в голову прилетел! Очнулся через несколько секунд, ничего не соображаю… Тут слышу рядом звон стали. Пытаюсь встать, меня мотает, и круги перед глазами. Кое-как поднялся, вижу: Калина один бьется с двумя. В правой руке у него кинжал, а в левой нагайка. Товарищ мой – из пластунов, и нагайка у них опасное оружие. Пока я приходил в себя, Калина башибузуков уже одолел. Одного заколол, а второму нагайкой выбил глаз и в плен захватил. Если бы не он, мне, бесчувственному, голову бы отрезали… Потом, через две недели, когда дрались с турецкой разведкой, вышел другой случай. Показалось мне, что один противник целит прямо в Калину, и я его оттолкнул. Тут выстрел, и свинец пролетел между нами. То ли спас я товарища, то ли нет – в бою не поймешь. Скорей всего турок и без меня бы не попал. Но Калина всем объявил, что Лешка Лыков уберег его от смерти. Видно, хотел поощрить, чтобы не чувствовал я себя в долгу. Но я-то знаю, что это не так!

Об округе. Кого только тут нет. Например, имеются два брата, персидские принцы. Есть парочка знаменитостей из судебной хроники. Самое же тягостное впечатление производят бывшие благородные. Настоящих каторжных работ для них не бывает. Грамотные в нехватке, и всех их разбирают по канцеляриям. Лес валят простые люди, а интеллигенты пишут об этом отчеты. Их каторга – это постоянный страх унижения и телесного наказания. Годами! Любое ничтожество в фуражке с кокардой может их выпороть… И от этого страха благородные спиваются быстрее обычных.

Я убеждаюсь тут, что люди в массе своей слабы и в несчастье неприглядны. Цинизм невозможный. Помощь ближнему исключена. За двугривенный многие, большинство готовы на все. Нет ничего святого, милого сердцу, все подобное вызывает лишь злую насмешку. Мертвый остров, на нем умерли все нормальные человеческие чувства. Очень трудно бывает оставить в себе крупицы уважения к человеческой породе, когда поживешь в каторге. Сплошная грязь. Общее желание у всех – напиться. У многих еще – играть в карты до безумия. Если кто покатился вниз, не только не поддержат, но и воспользуются. А все равно их жалко, даже таких. И им Бог дал душу, и они страдают. Бесправные. Где та черта, где граница между необходимой строгостью и излишней жесткостью? Не знаю. Это главная моя здесь трудность.

Иногда только, когда каторге особенно плохо, она способна огрызнуться. Обычно она мстит за жестокость. Но как же надо ее достать. Есть невидимая спайка, секретный от всех вольных людей закон. Это наивысшая тайна каторги, ее не скажут никому, хотя знает любой самый жалкий арестант. По этому закону каторга может приказать своему члену отдать за нее жизнь. И он обязан согласиться. Говорят: «Каторга велела, он и убил; а куда денешься?»

Но за меня, дорогая, не бойся. Твой муж слывет справедливым. Не добрым, а именно справедливым. Мне тут никогда ничего не угрожало. Недавно один земляк, узнав, что я приехал из Петербурга, наловил корзину корюшки. И подарил мне. Представь! Нищий голодный человек – и от чистого сердца. Конечно, я не взял задарма, а купил. Пришлось уговаривать, чтобы не обиделся.

Что тебе еще рассказать? Вот, если хочешь, очерк здешнего общества. Оно невелико. Самая образованная его часть – это доктора. Там есть своя гнильца, в письме не стану излагать, но в целом эскулапы – сострадательный народ. Для шпанки они единственная защита. Их у нас трое: два моих и один в военной команде. Держатся вместе и коллегов во всем поддерживают. Их жены тоже заедино. Дружатся домами, читают толстые журналы, ездят в горы на пикники. Поощряется любая умственная деятельность. Меня докторишки встретили настороженно, и даже возник между нами конфликт. Они покрывают трех «иванов», из страха. И не дают мне загнать их в бутылку. Я отнесся к этому пусть не сразу, но с пониманием. Не перенес неудовольствие на них. Опять, уменьшение наказаний, уроков тяжелых работ, улучшение качества пищи арестантов – все это я ввел при поддержке медицинской части. И сейчас мы живем дружно.

Вообще, моя радость, доктора на каторге бывают самые настоящие святые. Мои не такие, это обычные люди, как все мы, с недостатками. Один, С-й, даже злой. Но добра и пользы много и от них. Есть поговорка: доктор – первый противник смотрителя. Не случайно Я-о и Ш. их ненавидят, особенно второго, П. Мешает пороть! Болезни у каторжных находит, стервец! На итог, медицина в Корсаковском округе стоит на должной высоте. А люди действительно болеют и умирают. В лазарете особенно много кавказцев и туркестанцев, все – с бугорчаткой легких. Лежит человек, на которого напал медведь. У него поранена голова, сломаны ребра и чуть не откушена рука. Медведь его, бессознательного, закидал валежником и ушел. (Мишка любит слегка протухшее мясо.) А мужик очнулся, пополз и дополз до деревни. Медведей тут множество. Еще будто бы есть тигры. Правда, я не встречал никого, кто бы лицезрел это чудище живьем. Все ссылаются то на Ваську, то на Степку, якобы самолично наблюдавших тигра. И все «видели следы». Кажется, это все-таки миф.

К медицинской части нужно отнести и акушерку. Она разводка, женщина истеричная. Ходит по городу распустехой, совсем за собой не следит. Положила себе задачей умереть здесь за «несчастненьких». И честно себя не щадит. Доктора говорят, у нее чахотка. При этом госпожа И-ва действительно делает много добра. Поселенцы ее боготворят. Я, конечно, хотел бы, чтобы она занималась этим спокойно, без надрывов и экзальтаций. Но вспоминаю часто слова Павла Афанасьевича. Он однажды сказал: пойми, люди вокруг не такие, какими ты хотел бы их видеть. А такие, какие есть. И это их право. Мысль вроде бы почти банальная, но ее все время забывают. И госпожа И-ва какая есть, и имеет на это право. Буду помогать ей такой.

Я тут реже стал вспоминать Павла Афанасьевича. Некогда. За этим и ехал сюда. Добился чего хотел: новые беды вытесняют из головы старые. Все равно Павел Афанасьевич никуда не ушел, он всегда и со мной, и с тобой. Смотрит с небес, не теряет из виду. И это не зависит от того, насколько часто мы ставим ему свечки в храме.

Не затравили ли наши пузыри Кусако-Царапкина? Смотри, ты за это отвечаешь.

Завершая про медицинскую часть, сообщаю, что жена доктора П. (второго, доброго) начала было строить мне глазки. Ей около тридцати, стройная шатенка. Зовут докторшу Каролина Львовна. Я прозвал ее Львовица: навроде как и по отчеству, и в то же время с лестным намеком, что она светская львица. Барыне это очень понравилось и вошло в обиход. Поскольку ты далеко, а она здесь, рядом, я два дня серьезно обдумывал этот вопрос. И увы! должен был ей отказать. Наши отношения, так и не развернувшись, перешли в стадий упадка. В здешней маленькой деревне никакие тайные связи невозможны. Пришлось бы ездить во Владивосток, в меблирашки, да к тому же для конспирации на разных пароходах. А тут просто нет столько пароходов. Опять же, я опасаюсь ее мужа-итальянца. Говорят, они такие вспыльчивые, а этот еще всегда ходит со скальпелем. Мало ли что?

О военных. Ротный командир и поручик первой полуроты семейные. Книг там не читают, но хоть пьют по маленькой, не теряя облик. От чиновников держатся в стороне и довольно надменно. Но мой георгиевский крест и давняя любовь к армии подсобили: господа офицеры меня приняли. А может, просто узнали про нашу дружбу с их новым батальонным командиром и решили подлизаться. Словом, я иногда захожу к ним вечером. У капитана даже есть аристон, и он играет на нем «Среди долины ровныя». Завтра отправляюсь с ним и поручиком охотиться на кабаргу.

Еще я полюбил смотреть, как у тюрьмы меняется караул. Тут целый спектакль. К часовому у главных ворот подходят трое: старый разводящий, новый и сменный часовой. Два стрелка встают напротив, и между ними завязывается следующий разговор.

Старый часовой:

– Чего пришел?

Новый:

– Вас с часов сменить! (Обязательно на «вы»!)

Старый:

– Вот тебе честь и место: не спать, не дремать, фицерам честь давать; вот тебе две стены, ворота и будка: смотреть за порядком.

И уступает пост. Говорят, что когда караул меняется внутри, то перечисляют все подряд: лампу, замки с решетками… Кто придумал такой ритуал, не знаю – в уставе он не прописан. Видимо, сами солдаты. Еще линейцы всегда отдают мне честь. По закону не полагается: я не офицер, а чиновник тюремного ведомства. Ш. или Я-о никто и не думает козырять. Вероятно, это тоже делается в уважение к моему Георгию.

Кто у нас остался из высшего света? Чиновники с женами. По их малочисленности к свету относятся также и канцелярские служители, не имеющие чина. Всего набирается до двух десятков человек. Вот это и есть общество. Чиновники почти поголовно женаты. В холостяках лишь секретарь полицейского управления Ф-н да И-в, смотритель Пороантомари (ближайшего к Корсаковску селения). Люди все самые обыкновенные, каких много и в центральных губерниях. Только живут они словно помещики при крепостном праве. И не видят в том ничего незаконного. У того же И-ва прислуживает бывший архиерейский лакей, парий с манией величия. Он ходит по городу в черном сюртуке и белых подштанниках. И это никого не фраппирует. Такой вот, представь себе, свет. Даже храм, что стоит на площади: он выстроен на средства военных моряков и гарнизона. А чиновники не внесли ни копейки!

Ощущение своей избранности объединяет этих людей. Они ходят друг к другу в гости, как и доктора, но напиваются там бельвейна (здешнее прозвище водки). Есть и любовные драмы. Недавно бухгалтер полицейского управления увел жену у окружного землемера. А тот за это набил морду и ему, и ей. До генерала скандал доводить не стали. Я прочел нотации обоим мужчинам и отослал землемера в Тарайку, где строят дорогу. Он вернулся оттуда с молодой поселкой, и все успокоились.

Близко к чиновникам стоят три городских дельца. Самая крупная фигура – некто П-й, который заведует лавкой колонизационного фонда. Тащит в две руки! Когда-нибудь это кончится плохо. Но меня к тому времени на Сахалине уже не будет. Может коснуться генерала, ну да это его крест. Двое других представляют в Южном Сахалине германские торговые компании. Один скупает арестантские вещи, меняет их на японскую водку саки, продает ее в дальние селения и тем поправляет обороты. Второй просто мелкий купчик.

О ком забыл? О проститутках. На весь город Корсаковск только десять женщин свободного состояния (не считая акушерки И-вой). Все десять торгуют телом. Еще около сотни каторжных баб и поселок составляют им конкуренцию. Наш округ в принципе обходят женским полом. Почему-то так повелось издавна. На всем Сахалине этот товар в недодаче, но у нас особенно беда. А если кого и пришлют, их разбирают надзиратели. До поселенцев вообще ничего не доходит. Собираюсь устроить по этому поводу бузу. Генерал знает, но ничего не делает.

Теперь, кажется, я все тебе рассказал. Завтра придет корабль, и я отдам туда эту закрытку. Десятый час, скоро стемнеет. Нам с Калиной пора на прогулку. Мы каждый вечер спускаемся с горы вниз, окунуть сапоги в пролив Лаперуза. Перед воротами тюрьмы в это время толпятся вернувшиеся с работ каторжные, их долго обыскивают. Затем мы слышим снизу, как они молятся перед вечерней поверкой. Сами же стоим возле скелета кита, выброшенного морем, тихо беседуем. Сахалин с юга огибает ветвь теплого течения Куро-Сиво, и у воды не очень холодно. Когда же нас продерет «цыганский пот» [54], мы подымаемся обратно в гору. С Калиной Аггеевичем всегда интересно общаться. Достойный человек. Он ходит теперь со мной повсюду, особенно по ночам. Я смеюсь, что он блюдет, как бы твой супруг не пошел налево. Но Г. упрямый и не отстает. Хотел бы я когда-нибудь вас друг с другом познакомить.

Скоро должен приехать барон Витька, и станет веселее. Он уже проинспектировал три роты из четырех, осталась только моя, корсаковская.

Как ведут себя два господина без определенных занятий? Поцелуй их от меня крепко-крепко. Я вернусь в октябре, во второй половине. Как там животик? Не готовит ли кто из него досрочный побег? Надеюсь, все произойдет вовремя, когда мы уже снова будем вместе.

Король Южного Сахалина и кавалер

Лыков Первый».

«Ваше Императорское Величество!

Прошу простить меня за дерзость, с которой я обременяю Ваше Августейшее внимание. Но милость Российского Самодержца – единственная надежда.

В Корсаковской каторжной тюрьме, что на острове Сахалин, отбывает наказание Калина Голунов. Это бывший старший унтер-офицер 161-го Александропольского пехотного полка. Будучи начальником отделения пешей разведки, он в войне с турками заслужил три отличия: два Знака Военного ордена и штыковую рану. Я был тогда под его началом вольноопределяющимся. Голунов – из лучших образцов русского солдата. Но, выйдя в отставку, он совершил тяжелую ошибку: спутался с контрабандистами. Ошибка усугубилась несчастным случаем, когда погиб солдат пограничной стражи. Лично на Голунове русской крови нет, но все участники дела были осуждены судом в каторгу по первому разряду. А мой бывший командир потом еще с отчаяния сбежал и стал рецидивистом.

Ваше Величество! Заслуженный воин, кровью доказавший преданность Престолу и России, уже понес тяжкое наказание. Более пяти лет он провел в кандалах. Голунов не является закоренелым преступником, попал на Сахалин по трагическому стечению обстоятельств и раскаивается в совершенной им осечке. Наши законы не признают ни прежних заслуг, ни раскаяния. Но есть Царская милость. Припадаю к стопам Вашего Императорского Величества с просьбой проявить ее к несчастному Калине Голунову.

Вашего Величества верноподданный

надворный советник Алексей Лыков.

Корсаковский пост, Сахалин, 27 июня 1889 года».

Глава 11

Засада

Административные будни Лыкова были прерваны важным сообщением. Вечером к нему в дом явился некий Фунтиков. Писарь из тюремной канцелярии, в прошлом московский околоточный. На каторгу попал за растление несовершеннолетней. Шелькинг, сам бывший полицейский, поставил его на ваканцию. Неприятный, с бегающими глазами и вкрадчивым голосом, Фунтиков угождал всем: и начальству, и каторге. Последней, конечно, очень избирательно. «Иваны», майданщики, старосты и некоторые подстаросты решали через писаря свои дела.

И вот вдруг Фунтиков пришел к Лыкову и заявил:

– Ваше высокоблагородие! Я вызнал, куда японцы тымских беглых спрятали!

Алексей не поверил своим ушам.

– А откуда ты знаешь, что я их ищу?

– Так все знают, как вы за ними до моря гнались. Ванька Пан рассказал.

– Ну, гнался… А что ищу?

– Это, ваше высокоблагородие, мой умственный вывод. Потому, господин Эффенбах много про вас рассказывал, а я запомнил.

Эффенбах был в свое время начальником московской сыскной полиции. И по службе встречался с Лыковым. Но откровенничать с околоточными, да еще такими…

– И что он рассказывал?

– Что вы всякое дело до конца доводите. Я и рассудил: не мог такой человек свою амбицию спрятать. Гнался, а не догнал! Не иначе, надо быть, хочет их у себя в округе сыскать.

– Почему у себя в округе? Тех беглецов уж и след простыл. Давно в Японии.

– Я, ваше высокоблагородие, достоверно знаю, что шайка тымовских здесь. А прячется она в Мауке, на капустных промыслах.

Надворный советник подошел к карте, отыскал Мауку.

– Это ж западное побережье! Как они туда попали, если бежали с восточного? Ты мне не врешь, случаем?

– Беглых, ваше высокоблагородие, японские рыбаки высадили вот тута, в устье речки Аянки. Те по дороге дошли до Сиянцев… виноват, до селения Галкино-Врасское. А дальше через Малое Такоэ пробрались в верховья Лютоги. Там уж рукой подать.

– Выходит, каторжники сто пятьдесят верст топали по главной дороге, а сюда никто о том не сообщил?

Фунтиков захлопал бараньими глазами.

– Так… кому сообщать-то? Они велели помалкивать. Знамо дело… Там одни «иваны», они голову отрежут.

– А ты чего же не боишься?

– Боюсь, ваше высокоблагородие. Как не страшиться? Однако делаю умственный вывод, что вам интересно знать про каторжных.

– И?

– И я, значит, могу быть вам полезный. Про секретное выведывать. А нужного человечка берегут-с.

Лыков задумался. Бывший околоточный просился в осведомители. Иметь с ним дела не хотелось. Но кто видел порядочных осведомителей? В Нижнем Новгороде был один, Федор Ерусалимский, так его убили… Других Алексей не встречал.

– Ладно. Я съезжу в Мауку и проверю. Если твои сведения подтвердятся, что ты хочешь за это?

– Мне бы на поселение выйти…

– Решим. Скажи, а где мне их там искать? И вообще, чего варнаки в этой Мауке делают? Почему японцы их сразу на острова не вывезли?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие, почему не вывезли. Надо быть, боялись, что перехватят. А на капустном промысле прятаться удобно. Семь сотен рабочих, и кого только нет! Сами-то промыслы купца Семенова, но он там не бывает, а держит заместо себя управляющего. Фамилия его Демби. Английский подданный! Имеет дом в Нагасаки и часто туда наведывается. И флотилия на промыслах у него своя: возит сушеную водоросль в Китай. И бухта есть в Мауке. Очень удобно беглым уплыть!

Лыков загорелся. Все выглядело логично. Про шотландца Демби он уже слышал как про хорошего управляющего. Но дом в Нагасаки! Опять этот город, где все началось. Концы сходятся. Надо ехать!

Сыщик отпустил Фунтикова и вызвал Голунова.

– Калина Аггеевич, я уезжаю в Мауку. Вернусь дня через три. Останешься здесь за Шелькингом присматривать. А то Фельдман его боится. Вдруг выйдет из запоя и опять всю каторгу на «кобыле» разложит…

– В Мауку? – удивился комендант. – Пошто?

– Хочу посмотреть, как морскую капусту делают. Ну и вообще… мой округ, надо проинспектировать. А то они там, черти, начальства давно не видели, разболтались…

– А почему без меня? Нет, давай вместе инспектировать!

– Тебе нельзя.

Голунов сел напротив Алексея, посмотрел проницательными глазами.

– Так. Начнем сначала. Что тебе этот гнус рассказал?

– Какой гнус?

– Сам знаешь какой. Фунтиков, черная душа. Ну?

– А, этот… Нет, он про тюрьму звонил, всякую ерунду. Хочет быстрее на поселение выйти.

– А Маука?

– Туда я давно собираюсь. В Мауке непорядок с пошлинами, Кононович велел разобраться, да все руки не доходили.

– Значит, я еду с тобой?

– Нет.

– Тогда ты мне врешь, Алексей Николаевич.

– А ты мне всегда правду говоришь?

Двое мужчин смотрели друг другу в глаза, словно пытались залезть в душу. Комендант отвернулся первый.

– Ну как знаешь… Сколько охраны берешь?

– Обоих казаков.

– Мало!

– Я же не на войну еду, а морскую капусту инспектировать.

– Мало. Поверь мне.

– Ты скажи, что случилось, может, я и передумаю.

– Ничего не случилось.

– Ну тогда помалкивай! – рассердился Лыков.

– Я помалкиваю. И о том, что Фунтиков – твой лягач [55], тоже каторге не скажу. Только помни: человек он лживый. Налючил свечу, а ты и поверил…

– Ты к чему это говоришь?

– К тому, что ты на Сахалине человек новый. Лето! Самое время к генералу Кукушкину на посылки [56]. В тайге сейчас полно беглых. Крученый где-то прячется, Васька Салов… Мордовкин… Люди все серьезные!

– Ты лишь это имел в виду?

– Да.

– Учту.

После Голунова Лыков вызвал Фельдмана и Пагануцци. Сказал им следующее:

– Я уезжаю в Мауку. Меня не будет несколько дней. В мое отсутствие обязанности начальника округа будет исполнять Степан Алексеевич.

Фельдман сперва расправил плечи, однако потом решил поканючить:

– Но ведь я только коллежский регистратор!

– Я уже ходатайствовал перед генералом о присвоении вам к Рождеству следующего классного чина.

– Так это когда еще…

– Вы, Степан Алексеевич, крупные дела откладывайте, а мелкие решайте. Не мне учить вас бюрократии.

– А Фома Каликстович?

– Он лишился моего доверия. Я пока не решил, что с ним делать, но служить под моей командой Ялозо не будет.

Потом Лыков обратился к доктору:

– Владимир Сальваторович! В мое отсутствие ваши мнимые больные захотят перевестись в лазарет. Вы понимаете, о ком я говорю…

Пагануцци, как всегда неумытый, молча кивнул.

– Вот вам официальная бумага. В ней я запрещаю помещать в лазарет Козначеева, Мурзина и Шельменкина. Помирать будут, но пользовать их в казарме! Понятно?

– Так точно! – по-военному ответил доктор и облегченно вздохнул. Ясно было, что эта бумага станет для него охранной грамотой от «иванов».

– Степан Алексеевич! Поручаю вам особый надзор за исполнением медицинской частью этого моего распоряжения.

– Слушаюсь!

Чиновники ушли, а Лыков перехватил Буффаленка.

– Меня не будет несколько дней. Чтобы «иваны» в это время не сбежали, я запретил переводить их в лазарет. А они должны сейчас собираться к Кукушкину.

– Что делать мне?

– Понаблюдай за Царем. С кем общается, получает ли какие письма. Нет ли видимых признаков подготовки к побегу.

– Но для этого я должен быть в кандальной! Не отсюда же наблюдать!

– Ты сейчас туда отправишься. Я уже все придумал.

Через полчаса лыковская дворня собралась в передней. Хмурый начальник объявил:

– Мне стала известна одна проделка. Лакей Гезе дал деньги в рост ссыльнокаторжному Наместникову. А когда тот задержал отдачу долга, нажаловался на него смотрителю. Господин майор, видимо из желания мне услужить, воспринял жалобу моего лакея как приказ. И выдрал указанного Наместникова.

Сыщик подошел к «провинившемуся» лакею, гоняя желваки по лицу.

– Растакуэр! [57]Совсем стыд потерял? Я тебя научу застенчивости! Голунов!

– Я! – выступил вперед Калина Аггеевич.

– Приказываю: поместить этого ганса на неделю в кандальное отделение. И чтобы питался одним арестантским пайком!

– Есть!

– Предупреждаю всех: в следующий раз за такие фокусы буду выгонять! Желающих на ваши хлебные места полно. Свободны!

Прислуга разошлась по дому, а сыщик стал готовиться к поездке. Сразу же выяснилось, что добраться до чертовой Мауки из Корсаковска очень трудно. Кому надо туда попасть – ждет парохода. По суше есть обходной путь, длинный. Сначала по тракту до военного поста Барановский, он же Мануэ, где самое узкое место острова Сахалин. Здесь короткий бросок через перевал к речке Косунай. И уже от нее вниз по берегу Татарского пролива, до Мауки. Получается двести пятьдесят верст в один конец! И столько же потом обратно. Причем идти вдоль моря трудно, а иногда и невозможно. В тех местах, например, где в пролив упала со скалы каменная осыпь (по-сахалински такие осыпи называются «говны»). А напрямик через Южно-Камышовый хребет всего шестьдесят верст. Только там нет дороги…

Лыков внимательно изучил карту. Вспомнил все ужасы, которые ему рассказывали о здешней тайге. И решился. Он поднимется вверх по речке Лютоге, самой длинной в Южном Сахалине. Там, где Камышовый хребет чуть проседает, есть, говорят, тропа. По ней всего двенадцать верст до берега моря. Речка Тый выводит прямо к Мауке. Если пробираться верхами с минимумом вещей, дойти можно. Он, Лыков, парень тертый. Неужели шестьдесят верст по тайге не пройдет?

Знал бы он тогда, что ему предстоит, отправился бы в объезд через Косунай… Или вызвал бы «Крейсерок», хотя не имел права использовать его для второстепенных задач. Но сыщик не знал. Поэтому рано утром трое верховых покинули город. По разработанной дороге вдоль побережья они быстро миновали пригородные села: Первую, Вторую и Третью Пади. Вслед им пели петухи и мычали коровы. Здесь в деревнях заведено хозяйство. Мужики могут забелить щи молоком и даже сбить масло. Отсюда молочные скопы поставляются и в Корсаковск. Дальше такого изобилия уже нигде не встретишь…

Затем промелькнули Голый Мыс и Соловьевка. Тут путники сошли с тракта, и сразу случилась заминка. Требовалось переправиться через Сусую. Лодочник был старый каторжанин, даже с клеймами на лице. Клеймить перестали в шестьдесят третьем, а варнак [58]все еще здесь… Он перевез путников по одному; привязанная лошадь, без вьюков, налегке, плыла сзади. Сусуя неширока и в низовьях уже спокойна, переправа прошла без приключений. Поехали вдоль морского берега. Тут дороги не было, лошади ступали по песку. Он весь был устлан гниющими водорослями, распространявшими вокруг сладковатый запах. Через двенадцать верст показалось устье Лютоги. Алексей присвистнул. Серьезная река! Ширина до семидесяти саженей. И никаких перевозчиков с лодками. По левому берегу шла тропа. Поднявшись по ней, увидели небольшое селение в три десятка изб. Казаки быстро отыскали надзирателя и потребовали чаю. Пока тот хлопотал, Лыков расспрашивал его о дороге в Мауку. Служивый сказал то же, что и другие: дороги нет. Местные туда не ходят, а тропы для беглых знают только беглые. Алексей похвалил чай и пообещал надзирателю усилить оклад жалования. Тут же выяснилось, что поселенец Нуянзин ходил вверх по реке аж до самого Камышового перевала! Так за обещание и ласковое слово сыщик получил проводника.

Мертвый остров

Нуянзину понадобился час, чтобы собраться. Лошади у него не было, но бывалый человек не смутился. Сказал: там эдакие места, что все пешком пойдем… Так оно потом и вышло.

Отряд из четырех человек двинулся вверх по реке. Верст через десять они уперлись в перекат. Проводник виновато пояснил:

– Дальше тропы нет.

Подвязал бродни [59]и первым сошел в ледяную воду. Люди двинулись по скользким камням, держа лошадей в поводу. Так прошли еще около десяти верст, выбирая, где помельче. На каменных осыпях было вполне сносно. Часто отряд переходил с одного берега на другой в поисках удобной дороги. Кругом было много топляка, и он очень стеснял движение. Постепенно Лютога сужалась, а течение ее усиливалось. Сжималась и ее долина. Слева и справа виднелись горные хребты, поросшие густым лесом. Чем дальше, тем они делались выше и больше наползали на реку. Сухие осыпи пропали совсем, идти приходилось по колено в воде. И люди, и лошади устали и начали поскальзываться на камнях. Скоро все вымокли с головы до ног. Наконец пробираться руслом стало практически невозможно. Воды по пояс, с обеих сторон скалы… Проводник крякнул и, цепляясь за кусты, полез наверх. Остальные последовали его примеру. Лошади еле-еле поднялись и сразу сели на ноги – устали…

– Уф! – повеселели казаки. – Надоела энта купель!

– Думаете, дальше легше будет? – усмехнулся Нуянзин. – Наоборот. Все тока начинается.

И со вздохом вытянул из-за пояса топор.

Оглядевшись, Лыков согласился с поселенцем. Вот она, та самая непроходимая сахалинская тайга, которой его стращали. Надо идти вверх по течению реки, но как? Перед сыщиком стояла сплошная нескончаемая стена. Наверху – огромные тополя, ясени и дубы. Ниже – пихтарник и каменная береза. Следующим этажом – бузина, рябина, черемуха, боярышник. В самом низу – густые заросли курильского бамбука и каких-то местных лопухов и зонтичных… Вроде бы трава, а выше конного, ничего не видать. Довершал зеленую стену низкорослый кедровый стланик. А словно бы для усиления этой баррикады вся она была перевита вьющимися растениями и лианами. При одном виде препятствия у Лыкова опустились руки. Идти по этой чащобе сорок верст? Но поселенец замахал топором, вырубая в первую очередь бамбук.

– Глаза боятся, а руки делают, – сказал он азартно. – Нас четверо, а я тута и один ходил! Надобно тока почаще меняться.

И начался их переход по тайге. Все трудности и неудобства речной тропы действительно оказались пустяком. Вечные сумерки, отсутствие хоть какого-то обзора, мириады комаров и вязкая, непробиваемая и нескончаемая стена… Передовщика меняли каждые четверть часа и ставили в конец колонны. Лыков тоже не отстранился, рубил бамбук наравне со всеми. И даже назначил сам себе удвоенные, получасовые, уроки.

Нуянзин вел их, ориентируясь по шуму реки. Вдруг тот стал стихать. Лыков забеспокоился, но проводник пояснил:

– Она тута петляет, так мы напрямки!

Напрямки оказалось еще сложнее. Долина реки сузилась, и срезать изгибы пришлось по горам. Скорость передвижения, и без того черепашья, совсем упала. Каждый час Алексей объявлял привал, и люди без сил валились на землю. Плохо приходилось и лошадям. Тропу из экономии усилий делали неширокую, животные до крови обдирали себе бока о торчащие ветки. А это все больше привлекало гнус… Лошади нервничали и стали кусаться.

Но хуже всего было, когда попадали на упавшее дерево. Встречались такие великаны, что невозможно перерубить. Приходилось огибать их, что удлиняло путь. Лыков от усталости уже ничего не соображал, шел, как заведенный автомат. Гора, падь, гора, падь… Через шесть часов таких мытарств силы у всех кончились. Надворный советник объявил дневку.

Тяжело дыша, Нуянзин сказал начальнику округа:

– Чертова земля! Ведь я шел тут об мае месяце!

– А сейчас июнь. И никаких следов тропы.

– Я и говорю: чертова земля!

Пока Лыков с казаками отдыхали, поселенец натаскал из реки топляка, разжег костер и подвесил котел с водой. А потом исчез. Лыков лежал на бурке и лениво рассуждал: убежал дядька или ловит рыбу? Скорее, второе… Идти проверять не хотелось. Через полчаса Нуянзин вернулся и принес пять крупных необычных рыбин: темная спина, черные пятна по бокам, тупорылая голова и короткий прямой хвост. Добыча уже была почищена и выпотрошена и тут же отправилась в котел.

– Это кто? – спросили казаки.

– Сима. Вкусная! Еще кунжа есть с красноперкой, да я их не брал.

Шустрый поселенец притащил и несколько больших кусков угля, подобранных в реке. Уголь быстро разгорелся и дал много тепла. Видимо, где-то в верховьях Лютога шла сквозь пласт.

Когда уху разлили по манеркам, Лыков вынул фляжку со спиртом. Народ повеселел. Младший урядник Агафонов предложил заночевать здесь. Но начальник отказал. За шесть часов продвинулись на пять верст… До Мауки еще тридцать пять. Надо идти дальше. Поселенец поддержал Лыкова. Стемнеет часа через три. Успеют добраться до охотничьей заимки, там и останутся. Трудный поход возобновился.

Они нашли заимку уже в сумерках. Вскрыли консервы – горох с говядиной, запили их тем же спиртом и уснули как убитые. Ночью Алексей проснулся от шума. Под окном, затянутым рогожей, кто-то ходил и сопел. С другой стороны дома, на коновязи, ржали и бились лошади. Невидимый в темноте Нуянзин щелкнул затвором винтовки.

– Ведмедь пришел, ваше высокоблагородие! Завсегда он меня здеся караулит, зараза!

Лыков, не вставая, вынул «веблей», взвел и дважды выстрелил в окно. Раздался рев и треск ломаемых сучьев. Казаки вскочили.

– А? Чево?

– Медведя шугаем, – пояснил им надворный советник. – Завтра, когда пойдем, смотрите внимательно под ноги. Небось все кусты засрал.

Казаки побежали с факелами проверять лошадей. Те были целы, но очень напуганы. Пришлось посменно дежурить возле них. К счастью, медведь больше не появился, и остаток ночи прошел спокойно.

Утром Нуянзин сварил перловую кашу, в которую вывалил три жестянки баранины. Лыков выдал чайное довольствие. После сытного завтрака с крепким чаем путники продолжили поход. Мышцы у Алексея болели, но он был полон энергии. Между тем идти становилось все труднее. Лианы опутали тайгу, словно паутина. Незнакомые кусты, в сажень высотой, стояли будто редуты. Поселенец называл их сыщику:

– Это белокопытник. Лечебный, бают… Его лопухами заместо одеяла накрываться можно. А это горец. А тута, вашескородие, лимонник. От него листья и ягоды ежели заварить, любую усталость сымает!

Лыков съел на пробу горсть листьев, но прилива сил не почувствовал. Хотелось застрелиться. Зря он не поехал в обход через Косунай…

Второй день дался всем особенно трудно. Люди шли будто пьяные. Топоры то и дело приходилось подтачивать. Казак Ванин чуть не отрубил себе пальцы левой руки – так сомлел. Хуже всего оказался бамбук. Молодые стебли его поддавались даже шашкам, но старые едва брал топор. Каждый вершок нужно было вырубать, словно туннель в скале. А в гору лезть на карачках, да еще и тащить за собой лошадей. Те совсем свихнулись и норовили вырваться и убежать.

Несколько раз Лыков был близок к отчаянию. Вернуться? Но они уже ушли далеко, жаль потраченных сил. Сыщик отхлебывал из фляги и немного приходил в себя. Вдруг в одном месте лошади сначала замерли, а потом стали пятиться назад. Лыков сорвал с плеча винтовку. Совсем близко, саженях в десяти, слышалось фырканье. Сыщик пальнул вверх, чтобы не попасть, а напугать. Крупный медведь заревел и кинулся прочь, прямо сквозь тайгу.

Рубка бамбука продолжилась. Иногда путникам попадались горелые места, и там, казалось, легче будет пробираться. Но именно гари в первую очередь заселяют коломикта и «чертово дерево» [60]. Многочисленные шипы последнего рвали одежду и доводили лошадей до исступления. Приходилось опять сворачивать в чащу. Дважды натыкались на звериные тропы. Но они шли с запада на восток, пересекая курс. А путникам надо было на север. Неожиданно Алексей увидел в створе между деревьями низкую быструю тень. Он успел изготовиться – и попал. Так на обед у них оказался двухлетний самец кабарги. Усталые и голодные люди не пошли дальше. Нуянзин, самый привычный, опять занялся костром. Казаки освежевали тушу, порубили, промыли. Пока они возились, Лыков устроил сбоку свой костерок и быстро пожарил на чугунной сковородке потроха: печень, почки и легкое. В итоге стоянка затянулась. Осоловелые путешественники нехотя покинули лагерь – и скоро оказались на тропе. Лыков и Нуянзин внимательно ее осмотрели и сошлись во мнении: рубили люди. Давно, недели две назад; кое-где лианы успели восстановиться. Но тропа была действующей, и скорость хода сразу возросла. К наступлению темноты отряд дошел до впадения в Лютогу маленькой речки Камышовой. Поселенец сказал:

– Считай, прибыли! Ловко нам кто-то подсобил…

– Куда прибыли?

– До поворота на перевал. Утром покажу.

Ночью казаки с Лыковым дежурили по очереди. Черт его знает! Тропа в тайге… Конечно, беглые набили, больше некому. А они поопаснее медведя.

Утром Лыков влез на камень, вынул компас-брелок и стал озираться по сторонам. Слева шли отроги Южно-Камышового хребта, за которыми и лежала Маука. Справа тоже были горы, названия которых сыщик не знал. Среди них выделялись две вершины, каждая высотой свыше двух тысяч футов [61]. Зажатая между отрогами, Лютога ревела. По левому берегу в нее впадал приток чуть не шире самой реки. Нуянзин подошел и объяснил:

– Это Тиобут. Вам же вверх по Камышовой. Подниметесь и выйдете на перевал. Десять верст всего, и дорожка натоптанная. Сам я тама не был, но с горы, лажу, все видать. Речка должна быть, Ный прозывается. Идите по ней и окажетесь прямо в Мауке.

– А ты?

– А я домой. Вы, вашескородие, бают, беглых ловите. Негоже поселенцу в том участвовать. Вы уж меня, Христа заради, отпустите.

Лыков, конечно, не стал возражать. Он выдал Нуянзину двадцать рублей наградных и пообещал сократить срок поселения. Довольный проводник отправился назад. А надворный советник с казаками полезли на перевал. Тропа действительно оказалась нахоженной, и большую часть пути они проехали верхом. Когда перебрались на ту сторону хребта, открылся величественный и угрюмый вид. Серое небо, серо-блестящая ртуть Татарского пролива, горы и пригоршня изб по берегу.

Присмотревшись, Алексей разглядел внизу сразу три речки и четыре селения. Они заняли всю ложбину, вторгающуюся в этом месте в хребет. Самое большое из селений – Маука – легко узнавалось по сушилкам. Все пространство вокруг было чем-то покрыто. Это оказались длинные ленты морской капусты. Буро-зеленые, они лежали на каменистых склонах бесконечными рядами. А в промежутках ходили люди и шестами ворочали капусту с боку на бок. Собственно промысел составляли несколько сараев. Всюду были поставлены, как догадался Алексей, сельдеварочные котлы. В них рыбу перерабатывали в тук. Ход сельди уже прошел, и дымилось лишь несколько котлов. Зато водоросли вокруг было навалено видимо-невидимо. На берегу стояло множество шалашей, в которых жили рабочие. В стороне расположилась русская деревня: четыре десятка изб добротного крепкого вида. Селения по соседству, судя по всему, были инородческие.

В полуверсте от берега из моря торчала гряда острых камней. Эскадра лодок облепила их. Люди длинными шестами снимали с подводных скал водоросли. Напротив Мауки был проход – корабли словно приглашались зайти внутрь. Они и заходили: на рейде против сараев стояли десятки лодок и шхун. Общая картина поражала деловитостью. Сотни людей, по большей части в синих робах, сновали подобно муравьям. Все трудились. Одни разгружали свежую капусту, таскали ее на камни и раскладывали. Другие резали уже готовую водоросль на куски и сворачивали в толстые связки, или, по-французски, рулоны. Эти детали Лыков разглядел, когда спустился. Он послал одного казака на поиски надзирателя селения, а со вторым пошел в контору.

Представительство фирмы «Я. Л. Семенов и Компания» стояло у самого берега. Барак встретил гостей ровным деловым гулом. Люди разных национальностей, одинаково озабоченные, сновали по коридорам. Было суетливо, но как-то весело и организованно. Казак принялся расталкивать людей с криком, что прибыл начальник округа… На шум вышел сам Демби. Вскоре они уже сидели в пропахшем рыбой кабинете управляющего. Хозяин предложил на выбор водку, саки или уиски. Чтобы порадовать шотландца, гость выбрал последнее.

Завязалась беседа, сначала вязкая и неискренняя. Шотландец говорил по-русски без акцента. Лыков присматривался к управляющему, прикидывал, как лучше спросить. Потом ему это надоело, и он объяснился прямо:

– Георг Филиппович! До меня дошли сведения, что у вас на промыслах прячутся четверо беглых каторжников.

– Что?! Это ложь. Вас кто-то обманул.

– Сколько сейчас здесь людей?

– Восемьсот тридцать.

– Русские есть?

– Почти нет. Они плохие работники, я предпочитаю маньчжур. Еще беру корейцев и немного айнов. Ваших только десять человек. Все поселенцы, с документами. Нет ни одного каторжного из вольной тюрьмы, не то что беглого!

– Почему вы так в этом уверены?

– Я деловик, Алексей Николаевич. У нас серьезная компания, большие обороты. В год упромышливаем сто тысяч пудов капусты и семьдесят тысяч пудов тука. А для фабрикации одного пуда тука нужно положить в котел шесть пудов селедки. Представляете масштаб? Это требует много рабочих. А они все разные, есть и беспокойные, и преступных наклонностей. Поэтому мы держим на промыслах охрану. Опытные люди, из бывших сибирских стрелков и линейцев. Как один с рекомендациями ротных начальников! Получают хорошее жалованье и служат исправно. Вот почему я знаю обо всем, что творится в Мауке и окрестностях. Добавьте сюда смотрителя поселения и военный пост. Нет, вас кто-то ловко водит за нос.

– Хорошо, пойдем дальше. Это правда, что у вас дом в Нагасаки?

Демби удивился.

– В Нагасаки? Опять вранье. У меня дом в Хакодате, это на острове Хоккайдо, по-вашему Иезо-Мацмай.

– В Хакодате?

– Да. Мы с Яковом Лазаревичем учредили японское представительство нашей фирмы. И зимой я там живу. А что?

– Значит, в Нагасаки нет у вас дома?

– Есть во Владивостоке. Подумываю купить недвижимость на Гавайях. В Нагасаки ничего не имею.

Лыков сразу понял, что шотландец не врет. Он был спокоен и уверен. И вообще мало походил на укрывателя беглых каторжников.

– А как бы ваши подопечные сюда добрались? – не без иронии поинтересовался Демби. – Маука стоит так, что путь к нам только по морю.

– Ну они будто бы явились с восточного побережья, от Мануэ.

– Через горы и тайгу? Ха-ха!

Демби подошел к карте Сахалина, что висела на стене, смерил расстояние пальцами.

– От Мануэ до нас сто сорок верст. Примерно… Из них половина по тайге. Вы как это себе представляете?

– Ну я же пришел.

– С грузом снаряжения и провизии, я полагаю?

– Да.

– На себе все тащили?

– Нет, конечно. С нами были лошади. И проводник.

– А как четверо голодных ослабевших людей смогут повторить ваш подвиг? Без консервов, ружей, топоров… Без проводника.

Лыков молчал. Но шотландец не унимался:

– Пусть! Пусть даже они сумели сюда попасть. И моя охрана каким-то чудом их не заметила. Но как беглым уплыть?

– Да вон у вас сколько лодок на рейде!

– Это вам не казенное предприятие, а частные промыслы. У нас не забалуешь! Все сношения с прибывшими судами – только под надзором сторожей. Иначе разворуют! Так что, дорогой гость, проверьте ваши источники. Сюда нельзя прийти незамеченным. И выбраться тоже нельзя.

У Алексея заныли натруженные мышцы. Фунтиков, сволочь! А он сам? Побежал в тайгу, как деревенский дурачок. Столько всего вынес. И для чего? Чтобы посмотреть, как делают морскую капусту?

– Георг Филиппович, я могу доплыть на вашем судне до Корсаковска? Разумеется, я заплачу!

– Не выйдет. Вечером ожидают шторм. Думаете, почему столько судов на рейде? Это они укрылись: за каменной грядой не так качает.

– Но говорят, что шторма в Татарском проливе предсказать невозможно!

– Мой ишиас лучше любого барометра. И вполне успешно предупреждает меня о непогоде. Здешние рыбаки привыкли мне верить. Шторм будет.

– И как долго он продлится?

– Кто его знает… Бывает, что по три-четыре дня в море не выйдешь. Климат здесь тяжелый. Не то что в Гонолулу…

Алексей допил уиски и засобирался. Демби пригласил его через два часа отобедать. Надворный советник согласился и пошел прогуляться по селению. Он заглянул в съестную лавку и поразился. Столько товара! Весь он был японского производства. Купив три фунта необычных пряников, сыщик продолжил обход. Как хорошо… Никто не снимал перед ним шапку. Даже русские, завидев начальника (а он был в форменной фуражке), спокойно проходили мимо. Явился какой-то инородец, сказал, что его зовут Коська, он старшина всех окрестных айнов. И предложил купить у него медвежьей желчи. Алексей благодушно послал его куда подальше… Затем он встретился со смотрителем Мауки и с ефрейтором, начальником военного поста. Оба они подтвердили слова управляющего. На промыслах хорошая охрана, дисциплинированная и неподкупная. Ефрейтор сам нацелился в нее после отставки. Демби – человек хваткий и тех же айнов прижимает нещадно. Но ссориться с администрацией не станет никогда. Его фирма арендует на побережье Сахалина три участка. Обороты исчисляются сотнями тысяч рублей. Тук и капуста – золотое дно. Поставить такое дело под угрозу из-за нескольких «иванов»? Которые в Мауку, из-за ее недоступности, и попасть-то не смогут…

Распорядившись, чтобы казаков накормили, Алексей вернулся в контору. Георг Филиппович угостил его жарким из рябчика и подарил две бутылки уиски. Управляющий желал наладить отношения с новым начальником округа. Сыщик подарки принял, поблагодарил и выступил в обратный путь. Он торопился укрыться от надвигающегося урагана за горным хребтом.

Они поднимались к перевалу, а настроение Лыкова делалось все хуже и хуже. Дрянь Фунтиков явно выполнял чей-то приказ. Сыщика требовалось выманить из Корсаковска. Зачем? Чтобы организовать побег Царю с эсаулами? Но Алексей эту возможность перекрыл. А если цель – он сам? В тайге столько удобных мест для засады… Придя к такому нехитрому «умственному выводу», Лыков снял с плеча бердану. Казаки насторожились и проделали то же самое.

– У меня нехорошее предчувствие, – пояснил им надворный советник. – Глядите в оба!

Ванин поехал первым, держа оружие на изготовку. В тридцати саженях за ним следовал Лыков. Агафонов составлял арьергард. Вдалеке уже показалось место слияния Лютоги с Камышовой, где сыщик собирался устроить ночлег. Вдруг он отчетливо понял, что дальше ехать не надо…

Сыщик передернул антапку берданы. Ванин быстро обернулся на звук, и Лыков жестом позвал его к себе. Казак приблизился. Начальник шепотом приказал:

– Спешиться и приготовиться к бою. Ты слева от тропы, ты справа.

Казаки мгновенно привязали лошадей и заняли позиции. Лица у них стали каменные… Лыков тоже спешился, сошел с тропы и двинулся в лес.

У него получился не тот быстрый обход, как в низовьях Тыми. Тайга другая… Алексей пробирался вперед очень медленно, но ему удавалось не поднимать шума. Наконец он встал за огромный куст шеламайника и замер. На той стороне кто-то был. И не зверь, а человек. Невидимый отсюда, он ждал… Лыков залег в траву и изготовился. Напряжение достигло высшего предела. Вот-вот они схлестнутся! Алексей держал куст на прицеле, сердце его колотилось. Так прошла минута, две, пять… Ничего не происходило. Сыщик не решался идти вперед, но и его противник – тоже. Полчаса минуло в напряженном ожидании. Долго так лежать? Невидимый враг ничего не предпринимал. Состязание нервов какое-то… Скоро начнет темнеть, а они продолжат караулить друг друга?

Вдруг снизу, от Лютоги, раздался выстрел. Это еще кто? Нуянзин вернулся? Навряд ли. Лыков опять оцепенел. А через несколько минут почувствовал, что за кустом никого нет. Он ничего не услышал – противник удалился бесшумно. Кто же это был? И кто стрелял у реки? Сыщик быстро обошел шеламайник и обнаружил смятую траву. Здесь действительно только что лежал человек, ему не почудилось. Позиция была идеальной, тропа с нее хорошо просматривалась. Засада!

Лыков почти бегом вернулся к казакам. Когда он вышел им за спины, те неотрывно глядели вперед, держа тропу на прицеле. Сыщик тронул ребят за плечо, и казаки вздрогнули.

– Откудова вы взялись, ваше высокоблагородие?

– Что видели и слышали?

– Ничего. Но снизу будто стрельнули.

– Да, один раз. На тропе была засада, но они ушли.

– Засада? Из кого? Куды они делись?

– Ничего не знаю. Я их не видел. Кажется, их спугнул выстрел. Надо подождать, тот человек должен подняться к нам.

Действительно, через полчаса послышался осторожный стук копыт, и знакомый голос крикнул:

– Алексей Николаич, не стреляй!

– Калина Аггеич! – ахнул Лыков. – Ты как тут оказался?

Подъехал Голунов с винтовкой в руке – плечистый, надежный. Сыщику сразу сделалось спокойнее.

– Что-то случилось в Корсаковске? – попробовал он догадаться.

– Нет, там все тихо.

– Чего же ты приехал?

– За тебя обеспокоился. Думал, думал и решил: нет в Мауке никаких беглых. Ты ведь за ними туда отправился?

– Ну…

– Вот. Беглых нет и быть не могло. Зато засаду справить очень запросто. Я, как понял это, на коня и за тобой.

– А кто тебе, каторжному, винтовку выдал?

– Одолжил. Плохо в тайге без ружья!

– Плохо, согласен. Так кто?

– У смотрителя Лютоги реквизировал.

– А, у Новикова. И он отдал?

– Куда ему было деваться? Ежели хорошо попросить, никто не откажет…

– Экий ты лиходей, – рассмеялся надворный советник. Напряжение стало выходить из него под видом веселости. – За такие реквизиции срок продлевают. Ладно, решим этот вопрос. Спасибо тебе, что подъехал.

Последние слова Лыков сказал уже серьезно и крепко пожал каторжному руку. Тот сразу насторожился:

– Что было?

– На тропе поставили засаду. Но ты их спугнул.

– Кто?

– Не знаю, они не показались. Я учуял одного, когда пополз. Полчаса мы лежали нос к носу. Он не нападал, и я выжидал. Потом ты выстрелил, и он бесшумно исчез.

– Пойдем, поглядим.

Уже вчетвером, ощетинясь стволами, они проехали к месту, где была ловушка. Казаки караулили, а Голунов с Лыковым обыскали окрестности. И обнаружили шесть стрелковых позиций! Калина Аггеевич хмурился все сильнее. Потом сказал:

– Я, когда сюда ехал, нашел поселенца. Убитого. Лет сорок, в бороде рыжие волосы…

– Это Нуянзин! – расстроился Алексей. – Жалко мужика, он нам здорово помог!

– А вот что было в его карманах.

И Голунов протянул две «красненьких».

– Та-а-ак… – сыщик стал чернее тучи. – И что это за люди, которые денег не взяли? Куда я вляпался?

Пришлось быстро спускаться вниз и ставить лагерь у реки. Алексей опасался разжигать костер – из темноты их могли легко расстрелять. Но Калина успокоил:

– Не бойся, они ушли.

– Почему ты так думаешь?

– А соотношение сил изменилось. Шестеро против трех, из засады – это почти наверняка. А против четырех, которые настороже – другое дело. Не решатся.

Комендант не ошибся: ночь прошла спокойно. За ужином казаки вынули саки. Не растерялись, отоварились в лавке на промыслах… Лыков достал уиски. Народ выпил заморский напиток и не одобрил – самосядка вкуснее. Так и скоротали…

Встав пораньше, отряд отправился на юг. Шли по тропе, сделанной ими же вчера и позавчера. Кое-где даже удавалось ехать верхом. Верст через двадцать подобрали тело несчастного проводника. Горло Нуянзина было перерезано необычайно острым клинком, голова почти отделилась от шеи. Труп привязали к седлу и двинулись дальше. Путь в Мауку занял больше двух суток, обратно добрались за сутки. В деревне Лютога надворный советник первым делом пошел искать семью Нуянзина – отдать тело и заработанные им перед смертью деньги. Оказалось, что поселенец жил бобылем. Похороны поручили смотрителю. Вернули ему ружье и велели рапорта об его отъеме каторжным Голуновым – не писать…

В Корсаковск отряд въехал уже ночью, чуть не на рысях. Вне себя от злости, Лыков вошел в дом и приказал Ваньке Пану:

– Тащи сюда Фунтикова! Знаешь его? Из тюремной канцелярии писарь.

– Никак нельзя, Алексей Николаевич, – степенно ответил денщик. – Отравился Фунтиков. Вчерась.

– Как отравился?

– Борцом [62]. Все еще удивились: на хорошем месте человек, писарем…

– Вот скотина!

Лыков подошел к зеркалу, полюбовался на себя. Небритый, грязный, весь опух от гнуса…

– Распорядись, чтобы мне сейчас же натопили баню.

– А она готова. Второй вечер, как я ее поддерживаю.

– Спасибо! Мы с Калиной Аггеевичем скупнемся и придем ужинать. Вели поставить нам водки настоящей и икры, тоже настоящей. Знаешь? Жестянка с надписью «Моралев и Щепетов». На леднике должна быть вскрытая.

Через час они, довольные, входили в столовую. Ужин был на столе. Посредине красовалась синяя жестянка с воткнутой в нее ложкой варшавского серебра. Рядом стоял запотевший графин с водкой.

– Эх, хорошо быть начальником! – ухмыльнулся Алексей. Тут из соседней комнаты раздался какой-то сдавленный стон, а потом хрип.

Лыков с Голуновым ринулись на звук. На полу корчился от боли Ванька Пан.

– Что с тобой? – склонился над ним Лыков.

Каторжный поднял на него испуганные глаза:

– Простите, Алексей Николаич… Шесть годов икорки настоящей не кушал… не утерпел…

Потом завалился на спину и умер.

Глава 12

«Садовники»

Пагануцци вышел к Лыкову в кожаном фартуке, заляпанном кровью.

– Что скажете?

– Цианистый кали, никаких сомнений. Обратите внимание хоть на эти пятна. Видите? Кровь алая! Она перенасыщена кислородом, потому что тот перестал приниматься в организм. Это верный признак цианида.

– Понятно. А бутылки проверили?

– Да. Коньяк тоже отравлен. Весь. Сделано очень искусно. Кто-то взял шприц Праваса, наполнил его раствором того же кали, проколол пробку и выдавил яд в бутылку. Едва заметная точка на пробке. Если бы не ваш денщик…

Лыков передернуло. Кто-то едва не убил его. Сначала засада на перевале, потом яд на столе. Даже у себя дома Алексей не защищен. Сменить прислугу? Кроме Голунова, конечно… Но что это даст? Новые всегда хуже прежних. А эти уже напуганы и будут настороже. Да и Буффаленку легче следить за старыми слугами, зная их характер.

Надо было вернуть Федора. Кстати, за него вступился Калина Аггеевич, симпатизировавший юноше.

– Он уж четыре дня в кандальной отсидел, хватит! Сейчас Фридрих в доме нужен. Травил тебя точно не он!

– Да, у Гезе, как говорится, алиби. Значит, ему я могу доверять полностью. Пусть заступает на место Збайкова. А лакеем обойдемся одним, новых никого не бери!

В итоге Буффаленок вернулся к Лыкову и официально сделался ближайшим слугой. Общаться стало легче. При первом же удобном случае парень рассказал, что видел в тюрьме. Он наблюдал за Царем вблизи. Провинившемуся лакею уступили за деньги хорошее место, а хорошие места все рядом с Козначеевым. И они даже сблизились! «Ивану» захотелось белевской пастилы, и пронырливый немец сумел ее раздобыть. Где только взял? Царь оценил ловкость Фридриха Гезе и удостоил его разговором. Велел наблюдать за начальником округа, подглядывать в его бумаги и сообщать «ивану». Особенно Козначеева интересовали планы по поимке тымовских беглых. Значит, они здесь, в округе! И покушения неспроста. Видать, он, Алексей, уже близко подошел к тайне сахалинской «цепочки». Подошел, но не заметил…

Лыков спросил, кто являлся к Царю на аудиенцию. Оказалось, положение Козначеева в кандальной тюрьме и в самом деле царское. Даже надзиратели не смеют говорить с ним в шапке! Хотя должно быть наоборот. Вход к «ивану» свободный для всех желающих: конвой не перечит. За четыре дня наведались несколько человек. Поселенец – куафер из поляков – подправил каторжному бороду. Распорядитель колонизационного фонда Полуянский принес деньги! Причем сверток был тяжелый, не иначе там золото, а не бумажки… Видимо, это доход от махинаций со спиртом. Каторга пьет украденную Юстином Егоровичем водку – под надзором и с разрешения Артамона Козначеева. Славный союз…

Кроме того, Федор-Фридрих рассказал, что к «ивану» приходил какой-то айн. Высокий, бородатый и веселый. С порога ляпнул что-то про медведей. Царь посмеялся и сказал Глазенапу:

– Не хочешь еще разок?

А когда айн подсел к Козначееву, тот велел всем убираться на улицу. Даже своим эсаулам. Поэтому подслушать их беседу не удалось. Видать, что-то очень секретное.

Через час, улучив момент, Лыков спросил коменданта:

– А что за история про Глазенапа и медведя?

– Есть такая, – подтвердил Калина Аггеевич. – В том году дело было. Айны, чтоб ты знал, ловят в тайге медвежат. Выкармливают их, а потом съедают…

– А где же они держат выросших медведей?

– В больших деревянных клетках. Почитай в каждой деревне имеется. Так вот. В декабре привели ребята своего зверя сюда. И предложили каторге купить.

– Погоди, – остановил рассказчика Лыков. – Мне говорили, что медведь у айнов священное животное! Его действительно убивают и едят, но с заклинаниями. Дают зверю наказы, чего попросить для племени на небе. А тут – продать, словно какую свинью! Да еще каторге.

– Есть такое дело, – согласился Голунов. – Но нравы у дикарей уже не те. Молодежь старших куда подальше посылает! И того мишку молодые спроворили. У айнов старшин нет, а только родоначальники. Да и те настоящей власти не имеют. Вот парни и решили на водку заработать. Привели сюда медведя, а на заклинания и прочие глупости наплевали. Ну народ заинтересовался: охота свежего мясца покушать. Собрали деньги, помнится, двадцать пять рублей. А Царь возьми и предложи Глазенапу, перед тем как съесть косолапого, побороться с ним. Силами, значит, померяться.

– Бороться со взрослым медведем? – поразился Алексей. – Слышал я про такое, но это болтовня! У него когти как ножи! Медведь человека на куски порвет, вместо того чтобы бороться.

– Это у вас там болтовня, – возразил комендант. – А у нас тут было! Я сам видал.

– Что ты видал?

– А то! Глазенап надел старую шубу задом наперед. Ну, руки просунул и грудь прикрыл. И пошел на зверя.

– Не может быть! Самоубийца!

– Вот и нет! Мишка, значит, сразу на дыбы. Огромный, страшный… Я, ты помнишь, не трус, но тут меня оторопь взяла. А этому дураку хоть бы что! Он ростом с медведя! И схватились они, точно два борца в цирке. Минуту пыхтели, тягались… И Глазенап его заборол! Повалил на спину, сел верхом и давай мутузить. Мишка кое-как вырвался, начал по двору от него спасаться… Тут его солдаты и застрелили.

– Чудеса… – пробормотал Лыков.

– Вот такие у Царя эсаулы! Вася Башкобой тоже будь здоров, на бойне быкам иной раз шеи скручивал, когда кинжал тупился. Поэтому их и боятся…

– Знаю я, почему их боятся. Ты мне лучше скажи, откуда те айны с медведем пришли? Из какой местности?

– Кажись, с востока. От Двенадцатифутовой бухты вроде бы.

– Это бухта Буссе? Ты вот что, Калина Аггеевич. Найди-ка мне Хомутова и доставь сюда. Знаешь его?

– Который вольный поселенец? Знаю. А пошто он тебе? Пожилой человек, заурядный…

– Хочу ему осетров заказать. Скоро в Корсаков прибудет новый батальонный командир – подполковник Таубе, барон и флигель-адъютант. Такую птицу надо чем-нибудь вкусным угостить! Коньяк, вишь, пропал весь… Так что доставь мне заурядного человека срочно!

– А ты здесь без моей охраны продержишься?

– Тут же целая рота! Уберегут меня, надеюсь… Денек продержусь.

– Где Хомутов шляется, никто не знает, – серьезно ответил комендант. – За день могу не обернуться. А тебя в собственном доме чуть не сложили [63]. Пошли кого другого, а я тебя покараулю.

– Некого послать. Збайков умер, а другие мне чужие. Съезди. Никто тут меня в твое отсутствие не сложит.

– Фридриха пошли.

– Этого гешефтера? Он верхом-то не умеет! Опять, такой характер… Отца родного продаст, если это доход посулит!

– Отца, положим, у него нету. Сирота Фридрих. А парнишка неплохой, зря ты его…

Надо сказать Федору, чтобы лучше маскировался, подумал про себя Алексей. А вслух произнес:

– Езжай. Коня возьми и винтовку. Скажешь казакам, я распорядился дать.

Обиженный Голунов уехал. А ночью на Лыкова совершили новое покушение, неслыханно дерзкое.

Он спал, и ему снились Нефедьевка, рыбалка на Ветлуге, Варенька и детки. Хороший был сон… Внезапно Алексей очнулся. Что-то было не так. Он подумал, сначала не мог догадаться спросонья, но потом понял. Не слышно шагов часового во дворе! Отошел по нужде? Тишина была тревожной, и Лыков вытащил из-под подушки «веблей». Ночь, зудит комар… Вдруг в форточку влетел какой-то предмет и покатился по полу в его сторону. Алексей разглядел огненную точку. Фитиль! Как на той ослепляющей бомбочке, что он взял с убитого японца! Надворный советник крепко зажмурился. Полыхнуло негромко, но очень ярко. Немедленно рамы распахнулись, и в обоих окнах показались черные фигуры. Убийцы действовали слаженно и быстро. Если бы сыщик не угадал их уловку, он был бы беззащитен. Но он угадал. С близкого расстояния промахнуться трудно. Лыков выстрелил правому в голову – тот отлетел к стене, а левому продырявил ляжку, чтобы взять живым. Не вышло. Упав со стоном на пол, человек быстро вскочил и кинулся вперед. В руке его сверкнул клинок. Пришлось следующей пулей бить черного наповал.

Через минуту спальня Лыкова была заполнена людьми. На шум сбежались слуги, караульные солдаты, из полицейского управления напротив примчался встревоженный дежурный. Зажгли свечи. На полу лежали два тела в обтягивающих черных одеждах. В руках у них были тяжелые сабли, более смахивающие на мечи. Лыков стянул с их лиц тряпки и увидел то, что и ожидал увидеть. Снова японцы! Теперь они заявились прямо к нему домой…

На дворе нашли зарезанного часового. Лыков удвоил караул, хотя и понимал уже, что обычные линейцы бесполезны. Эх, «меделян» бы сюда! С бароном Витькой… Спать сыщик больше не мог. Он обыскал трупы. Тот же набор: железные звезды, бамбуковые трубочки… Истребительный отряд якудзы. Творят что хотят, будто они у себя в Японии. Надо что-то предпринять, а то ведь и в самом деле сложат.

Под утро он кое-как заснул. Проснулся с тяжелым ощущением на душе. Так уже было в Варшаве, когда Лыков знал, что ему выписан смертный приговор. Трудно жить, если ты все время на прицеле… Хотелось побыстрее убраться с чертова острова в спокойный Петербург. Сыщик взял себя в руки и крикнул умываться. На зов вошел Гезе и доложил, что пробуждения начальства давно ожидает акушерка Инцова.

Наскоро освежившись, Алексей приказал:

– Зови!

Акушерка почти вбежала в кабинет. Подошла близко, почти вплотную. Внимательно осмотрела начальника округа и сказала:

– Именно так.

– Что «именно так»?

– Я предполагала, что вам понадобится моя помощь. Слышала, что с вами произошло ночью.

– И что? Какую помощь мне может оказать специалист по женским болезням?

Лыков опять был раздражен на Клавдию Провну – видимо, за ее непосредственность.

– Я принесла вам хлоралгидрат.

– Спасибо, но я от подобных потрясений пользуюсь водкой.

– Да, мужчины часто так поступают. Но лучше хлоралгидрат.

Акушерка выложила на стол склянку темного стекла.

– Что я еще могу для вас сделать, Алексей Николаевич?

Лыков изумился. Действительно, что? Простой вроде бы вопрос. Но как-то странно он звучит из уст этой необычной женщины.

– Клавдия Провна, почему вы должны что-то для меня делать? Я мужчина. Наконец, я начальник округа. Скорее, это я должен делать для вас, а не вы для меня. Кстати, пароход с лекарствами будет сегодня ночью. Я распоряжусь, чтобы вам выделили рабочих.

Инцова смотрела на Алексея неприятно пристальным взглядом. Словно хотела дыру прожечь…

– Простите? Ах, лекарства! Да, спасибо. Но насчет помощи вы ошибаетесь. Мы, женщины, тоже умеем помогать мужчинам. Даже если они начальники.

Лыкова начал тяготить этот двусмысленный разговор.

– Клавдия Провна, я обещаю вам перейти с водки на хлоралгидрат. Учитывая, что завтра его запасы будут пополнены. У вас что-то еще?

Акушерка слабо улыбнулась и опять, как в тот раз, сделалась вдруг похожа на женщину. Уже не очень молодую и усталую, но женщину. Улыбка ее преображала. Интересная была, наверное, в молодые годы, подумал Лыков. А теперь на Мертвом острове неустанно губит себя собственными руками.

Словно прочитав его мысли, Инцова снова нахмурилась.

– Я предлагаю помощь человеку, который в этом страшном месте и ведет себя как человек. Ваша борьба с палачами Шелькингом и Ялозо… Сочувствие к бесправным людям… Поверьте, здесь никогда не было такого начальника! Все это видят, все об этом говорят. Уедете – и опять не будет… До вас никому из них и в голову не приходило интересоваться состоянием аптеки. А деньги, что вы дали? Я же не дура. Я поняла, что это ваши собственные средства, а никакие не пожертвования. Тоже удивительно для Сахалина и благородно. А мы тут… совсем отвыкли от благородства.

Алексей фыркнул. Какое еще благородство? Он хорошо себя знал, и в его самооценке это слово совершенно отсутствовало.

– Ну, вы отчасти угадали, но лишь отчасти…

– Не надо стесняться собственных добрых поступков. Хотя это только подчеркивает ваш привлекательный характер. Порядочный человек обычно не подозревает, что он порядочный. А просто так живет. Не думала я, что увижу еще когда-нибудь порядочного мужчину… Совсем отвыкла, простите.

– Это вы меня простите. Я проспал, а там люди ждут. По утрам я принимаю. Неудобно!

– Да, конечно. Мне тоже пора, и меня всегда ждут. Последний вопрос, Алексей Николаевич, и я уйду. Но он очень важен для меня.

– Я слушаю.

– Правду говорят, что вы попали сюда в наказание? За то, что при аресте убили человека.

– Правду.

– У вас это, конечно, вышло случайно?

– Нет, – сказал вдруг Алексей, хотя только что собирался соврать. Ему почему-то стало трудно юлить перед этой непонятной женщиной.

– Нет?! Поймите, это ключевой для меня вопрос!

– Извольте. Я выбросил в окно убийцу, негодяя. И знал, что делаю. Но ему нравилось убивать и при этом не отвечать за содеянное. Так вышло, что доктор, нечистоплотный или просто глупый, выписал ему справку. И нелюдь много еще жизней мог бы погубить.

– И? – почти выкрикнула акушерка, снова прожигая сыщика взглядом.

– И я решил положить этому конец.

– Вы разве Бог, чтобы решать такие вещи?

– Нет.

– Тогда почему взяли себе Его право? Оно принадлежит одному лишь Вседержителю, и никому кроме! Или вам тоже нравится убивать?

– Вы подняли трудный вопрос, Клавдия Провна. Он не для проходного разговора.

– Ответьте, ответьте, пожалуйста!

– Хорошо. Коротко. Нет, мне не нравится лишать людей жизни. И я понимаю, конечно, что не имею права вторгаться в Высший замысел. Но характер службы заставляет. Приходится иной раз принимать решения, от которых зависит жизнь человека.

– И вы вот так легко…

– Это никогда не бывает легко! Есть еще причина… Я смолоду попал на войну. Восемнадцать лет мне было – мальчишка! И увидел столько крови, что никому не пожелаю. Ожесточился. Там же, на войне, отнял первую жизнь. По молодости это проще… Не жалеешь ни себя, ни их. Потом служба в полиции. Ведь вся грязь наша! Совсем можно в людях разувериться. Многие так и делают. Только когда женился и завел детей, я стал задумываться.

– И, задумываясь, вы толкнули человека из окна?

– Да. Потому что он был не человек.

– Это вы так рассудили? Без Бога, без присяжных?

– Да. Некогда иногда присяжных звать, и Бога тоже некогда. Для спасения других, настоящих, невинных людей приходится брать на свою душу грех…

Из глаз Клавдии Провны вдруг разом, без подготовки, полились обильные слезы.

– А я… я… Какая дура!

И акушерка в своей манере выбежала из кабинета. Раздосадованный Лыков подошел к окну. Он и сам иногда размышлял, есть ли у него право решать за Всевышнего. Пока выходило, что есть. Деваться некуда! Вокруг обычный народ, не готовый к встрече со злом… А вот оно всегда готово. Можно стоять и смотреть. И останешься чистеньким – не дерзнул на Божий замысел! Только вот люди погибнут, ни в чем не повинные. И Лыков вмешивался. Дьяволово отродье, крепко получив по зубам, на время отступало. А сыщик оставался со своими грехами…

Размышляя так, он увидел под окном Инцову. Та сбежала с крыльца, словно чумовая. Разодрала в сердцах какую-то бумагу и припустила прочь по улице. Толкаемый непонятным чувством, сыщик вышел на крыльцо. Акушерка уже скрылась за углом. Он спустился, поднял клочки и попробовал разобрать. А когда разобрал, ему стало неловко. Клавдия Провна объяснялась в любви! Несчастная женщина… Услышала доброе слово и потянулась. Что теперь делать? Пагануцци говорит, что она в последнем градусе чахотки. Или близка к этому. Надо как-то помягче объяснить ей, что женат. И дистанцию, держать дистанцию.

Мертвый остров

Надворный советник стоял и задумчиво смотрел в никуда. По деревянному тротуару к нему неспешно шел айн. Без шапки, босый, в драном халате, похожем на арестантский азям. Так себе был инородец – невзрачный, раскосый… Стой, сказал сам себе Лыков. Почему раскосый? Айны похожи на наших мужиков: бородатые и с таким же разрезом глаз. Борода на месте, а вот разрез… После сцены с акушеркой Алексей рассуждал медленно, словно камни ворочал. Между тем прохожему до него осталось лишь двадцать шагов. Тут айн вдруг вынул из-под полы… лук! Небольшой, в треть обычного размера, однако настоящий лук. И быстро заложил в него короткую стрелу. Все это добро парень ловко извлекал из-под халата. Лыков цапнул себя за пояс, но револьвер остался дома. Инородец натянул тетиву. Укрыться от него было негде… Бежать в дом зигзагами, как учил Таубе? Поздно: сыщика застрелят в спину. Алексей весь сжался, напряженно следя за наконечником: вдруг удастся увильнуть? Злодей понял это и ухмыльнулся. Навел свое оружие в грудь противнику, сощурился. Лыков выставил вперед раскрытые ладони. Чем еще закроешься? Хотелось зажмурить глаза… Тут за его спиной грохнул выстрел. Пуля чиркнула надворного советника по плечу и угодила лучнику в грудь. Взмахнув руками, тот повалился в пыль.

Лыков обернулся. На площади стоял Голунов с дымящейся винтовкой в руках и кого-то выцеливал. Кого? Тут у Лыкова снова екнуло сердце. С железякой в руке на него летел другой айн. Позади него корчился в пыли часовой. Не добегая, айн замахнулся.

– Ложись! – раздалось с площади.

Алексей сразу, не раздумывая, прыгнул в сторону. Прожужжало совсем близко. Тут щелкнул второй выстрел, и нападавший отлетел, гулко ударившись об забор. И сделалось тихо.

Надворный советник поднялся и стал сбивать грязь с шаровар. Испачкали его, сволочи! Руки противно дрожали.

Подбежал Голунов, закрыл его своей широкой спиной и обвел дулом винтовки площадь. Айнов больше не замечалось. Сыщик, привыкший, что защищает он, а не его, смутился. Желая скрыть это, он нагнулся над первым убитым и дернул его за бороду. Вроде бы приклеена… Действительно, борода легко оторвалась, и показалось лицо. Японец, а никакой не айн! Мог бы догадаться…

– Снова косоглазый!

– Снова? – повернулся Калина Аггеевич.

– Да. Ночью на меня двое таких напали, когда я спал.

– Молодец, Алексей Николаич! Ты спал, а они напали… Но ты живой. Они, стало быть, нет?

– Куда им с камер-юнкером совладать! – как мог пошутил сыщик. – А эти двое, похоже, справились бы. Второго, что со спины, я даже не видел. И револьвер дома остался…

– Да, вовремя я подъехал.

– Ну, спасибо, что ли! Черт! Кто они?

– Это онива-бан. «Садовники».

– Садовники?

– Пойдем в дом. Я тебе все объясню.

Глава 13

Рассказ Голунова

Трупы «айнов» отвезли в окружной лазарет. Там скопилось уже несколько мертвых японцев… Особняком лежали два линейца, несчастные часовые. Ротный командир предложил Лыкову не ходить на их отпевание – так безопаснее. Учитывая неимоверную дерзость нападавших, это не казалось преувеличением. Дважды атаковать начальника округа в собственном доме! Причем второй раз – средь бела дня. Но Лыков отмахнулся. Еще он будет трусить. Не дождутся. К тому же после неудачи, понеся потери, непонятные «садовники» наверняка затихнут. Они сильно обожглись. Тогда на горном перевале Алексея поджидали шестеро. Теперь четверо остывают в морге. Сколько их еще на острове? Секретные дела не терпят многолюдства.

Лыков заперся с Голуновым в кабинете и потребовал:

– Валяй, рассказывай!

Калина Аггеевич вздохнул.

– Окно задерни, мало ли что.

Сыщик сдвинул занавески и выставил на стол бутылку разбавленного спирта.

– Что за садовники?

Комендант вздохнул, словно собирался на Голгофу, и начал свой рассказ:

– В Японии развито ремесло тайного шпионства. Всегда так было, с древности. Есть шайки, которые кормятся этим пятьсот-шестьсот лет. У них свои школы, учебники, есть профессоры насчет убийства. Делают японцы это очень разнообразно, нам такое даже на ум не придет. Покажется чудесами! Ты привез бамбуковую трубочку, помнишь? Из нее действительно плюются отравленными иголками. Это называется фукуми-бари. А железные звезды бросают в цель, и очень метко. Называются они сэнбан. Есть также мечи, кинжалы или, к примеру, серп на длинной цепочке. Серьезное оружие! Но они умеют убивать и голыми руками. Например, «искусство костяных пальцев». Это наука драться на кулаках. Не помню, как оно по-японски [64]. Или еще есть школа, где учат биться ногами. Вообще, эти люди очень опасны, и белому человеку с ними не совладать. У них совсем другая манера боя. Подпускать «садовников» к себе никак нельзя. Но и на расстоянии они могут убить – той же брошенной звездой. С ними лучше было бы не связываться. Но ты уже связался…

– Так. Значит, это все-таки якудза? – блеснул редким словцом Лыков. – Ихние «иваны» переправляют наших за деньги. Как я с самого начала и предполагал.

– Снеси свои предположения в нужник, – невесело усмехнулся комендант. – Якудза… Какое ты слово-то знаешь! И уже возгордился небось. Нет, тамошние «иваны» ни при чем. Переманивает наших беглых Кансейкеку.

– Что за кукареку? – вспыхнул Алексей. – Скажи по-русски! Это фамилия, что ли, такая?

– Кансейкеку называется секретное отделение императорского штаба. Японская военная разведка.

Лыков помолчал, обдумывая услышанное, потом спросил:

– Для чего им наши беглые?

– Сам понимаешь, для чего. Делают из них шпионов.

– Каких шпионов?

– Своих, каких! И отсылают в Россию.

– Зачем японцам шпионы в нашей империи? Не собираются же они с нами воевать? Это глупость!

Голунов пожал плечами.

– Нация прочная. Дай им время, и они наведут шороху!

– Но шпионы! Какие из наших уголовных шпионы?

– Прежде всего их учат. А уголовные – народ лихой. Им закон не закон. Предприимчивые, черти! Потому они-то как раз годятся. А японцам деваться некуда. Они по наружности своей не могут сами в России шпионить, их сразу видно. У нас косоглазые наперечет. Случись что, они все и пропали… Вот военные и придумали нанимать наших фартовых.

– И что, соглашаются?

– Ты же сам показывал мне карточки из Нагасаки. Помнишь? Это были те, кто не согласился. Сказал: ну вас к чертям с вашим шпионством, я пошел… Кто его, дурака, отпустит? Не для того с Сахалина вытаскивали.

– А куда именно в Россию отсылают?

– Обычно недалёко, в Приморье. Но некоторых, я знаю, сажали на пароходы: в Одессу, Виндаву, Петербург. Поляки в Варшаву просятся.

– С чужими документами сажают?

– Не со своими же.

– М-да… Значит, японские военные создают в России агентурную сеть. Так?

– Ну да.

– Однако глупо же, глупо! Пусть я «иван». Переплыл пролив Лаперуза. Японцы мне говорят: давай шпионь на своих, не то зарежем. Конечно, я соглашусь! Для вида. А как попаду домой, плюну на микадо и займусь своими делами. Купил другой паспорт и снова граблю-убиваю… Кто мне указ? Настоящие «иваны» никому не кланяются! Как засядет такой на Горячем поле – наплевать ему на всю Японию.

– Просто так тебя не отпустят. Возьмут расписку, что ты согласен шпионить. Если в течение года на связь не вышел, бумагу отсылают в жандармский корпус. И тебя ловят всем миром. А когда обратно попадешь на Сахалин, то уж не обессудь… Прикончат. Если же служить честно, то дают хорошее жалованье.

– Опять чепуха! Плевали «иваны» и на жандармов!

– Кто-то, конечно, сорвется. Но есть готовые послужить, в свободное от грабежей время. Много японцы не требуют: уголовные идут в основном в курьеры. Второсортные, так сказать, шпионы – все больше на подхвате. За хороший бакшиш почему не согласиться?

– А кто настоящие тогда? Кто первый сорт?

– Этого я в точности не ведаю. Враги царя-батюшки, надо полагать…

– Какие враги?

– Ну политические. Особенно поляки. Из кавказцев есть. Но поляков больше всех.

– Как мне о них выяснить?

– Говорю же, не ведаю! – вздохнул Голунов. – Не моя епархия. Я по уголовным проходил, от нас эти дела скрывают.

– Ага… Откуда ты все знаешь? Ты один из них?

– Да. Я корсаковский староста. Ты был прав: сахалинская «цепочка» существует, конец ее здесь, и заведую им я.

– И почему ты мне это сейчас рассказал?

– Да не собирался я ничего раскрывать. Жил не тужил, пятнадцать тысяч в год загребал. Тут ты свалился! Сразу начал про моих косоглазых приятелей вынюхивать. Куда мне деваться? Одна надежда была: что ты ничего не узнаешь и по осени вернешься домой. Но ты обнаружил. На свою голову, а теперь и на мою. Однако я и тогда молчал. Не знаю. Может, и позволил бы им убить Лешку Лыкова? Не знаю… Но ты направился в Мауку, прямо в их засаду. А я… Я рылся без тебя в твоих бумагах. И нашел прошение на Высочайшее имя. Насчет помилования. Думал-думал, все никак не мог решить, на чьей стороне. А когда понял про ловушку, сел на коня и поехал тебя вытаскивать.

– И снова смолчал…

– Да. Страшно было сознаваться. Опять же, думал, «садовники» напугаются, что я вроде как переметнулся, и отстанут. От тебя. Ну а я уж как-нибудь… Вытащу им Царя с кандальной, и все они на хрен уплывут. Ты ничего не поймешь, а я опять шепну коньками. Но они твердо решили Лыкова убить. Пришлось определиться.

– Значит, ты сейчас тоже у них на мушке, как и я.

– Само собой.

– Ну хоть мы теперь вместе, как на войне было.

– Слышь, Алексей Николаич. Может, ты их отпустишь? Черт бы с ними! Шкуру из-за такого дерьма подставлять…

– Кого отпущу? Царя с эсаулами? Чтобы они и дальше кровь ведрами лили? Дулю им!

И надворный советник сложил кукиш.

– Понятно. Значит, мы с тобой влипли…

– А может, это «садовники» твои влипли? Вон уж сколько мы их настреляли!

Но Калина Аггеевич не вдохновился.

– Они, вишь ли, всегда все выполняют, что обещали. Им за это и платят. Знал бы ты, что там за люди…

– Расскажи, и буду знать.

– Чего уж теперь. Конечно, расскажу.

Комендант снова вздохнул, еще печальнее.

– Люди, какие за тобой охотятся, называются по-разному. Тёдзя, кандзя, синоби, кёдан… другие есть слова. Это все одно и то же: шпионы, лазутчики. И убийцы. Вот именно те, что на Сахалине – онива-бан, сиречь садовники. Потому что они будто бы выращивают при одном монастыре сад. На самом деле это прикрытие. Монастырь тот – секретная школа шпионства. Находится он на острове Хонсю в уезде Кога. А нанимает «садовников» на работу тайное общество Гэнъёся, или «Общество черного океана».

– Ты же сказал, военные! Эти… как их? Кукареку.

– Военные – только заказчик. Не может же разведка послать на Сахалин своих офицеров! Вдруг всплывет? Большой скандал. Здесь, в Корсаковске, есть лишь один военный, капитан Такигава. Ты его знаешь под именем Ёэмона, хозяина бакалейной лавки.

– Вот сволочь! – вскочил сыщик. – А ведь я его подозревал! Чего, думаю, он тут торчит? Обороты копеечные…

– Ты что, ловить его намылился? Сядь. Он уже сбежал из города.

– Куда?

– Не знаю. У них несколько укрытий, в том числе и те, которые мне не известны. Так вот, Ёэмон-Такигава – главный начальник всей сахалинской «цепочки». Отряд «садовников» у него в подчинении. Их задача – сопровождение беглых. Ну и силовое содействие: напугать кого следует или прирезать, сам побег учинить, в тайге «иванов» стеречь от зверья и гиляков. Такие вот дела. Японцы имеют подробные карты Южного Сахалина и составляют такие же карты средней части острова. «Садовники» обучены делать съемку местности. Они могут провести беглых в любую точку тайными тропами. Инородцы это хорошо знают и стараются не попадаться онива-бан на глаза. Кто попался, того убивают. Поселенца тоже сложат. В тайге иногда находят их трупы. Люди понимают, чья работа, но, конечно, молчок. Одни власти ничего не знают.

– А если «садовникам» встретится другой беглый?

– Прирежут, разумеется.

– Зачем? Они с таким трудом вытаскивают фартовых из тюрьмы, ведут через весь остров. А тут готовый!

– Беглый беглому рознь. Приглашение смыться в Японию еще не всякий «иван» получит. Военным нужны подходящие, те, из кого выйдет шпион.

– А когда ребята узнают, что их наметили в шпионы? Сразу, перед побегом?

– Нет. Все обставляется как деловое предприятие. Мол, у нас есть люди, корабль; если можете заплатить, мы вас вывезем. Обычно отвечают, что платить нечем. Тогда в Тымовском и Александровском округах предлагают помыть золото. У нас золота нет, поэтому «иваны» доят каторгу. Через Полуянского и его спирт. Еще тащат, что плохо лежит. Зимой зарезали в Тарайке якута с соболями, Царь сам убивал. И весной отставного фельдфебеля.

– Как Царь? Он же в кандальной тюрьме сидит, под усиленным караулом!

– Сидит. Но, когда надо, выходит, а утром возвращается. Караул купленный.

– Чего же он тогда не бежит?

– Солдаты за побег много денег просят. А он желает по дешевке, из лазарета.

– Так что ему мешает сказать, что опять пошел на дело? И не вернуться в этот раз.

– Это его по весне выпускали, знали, что вернется. А сейчас солдаты осторожные. Понимают, что у Царя все к побегу готово, и торгуются.

– Ну и дела… Полуянский тоже, выходит, служит японцам?

– Не то что служит, но прислуживает. За процент. Японцы имеют доносчика в самом Александровском посту. Шишку какую-то.

– Как его зовут?

– Не знаю. Поляк, и в высоком чине.

– Гизберт-Студницкий?

– Говорю же, фамилии не знаю.

– А здесь кто у них в администрации?

– Ялозо.

– Скотина! Тоже за процент?

– Не за спасибо же! Фома всего не знает. Но о чем его я или Царь просим, все делает. При этом не очень много берет. Видать, боится. Царь, когда тут устраивался, несколько человек вырезал. Даже одного старшего надзирателя, который о себе много воображал. Народ все понял. Помалкивают…

– А Шелькинг?

– Он и не нужен. Потому как тюрьмой не занимается. Только и делает, что пожарный обоз из каторжных муштрует. Замучил людей, дурень. Когда что-то нужно, помощник подсовывает ему бумажку, и Железный Нос подмахивает не глядя.

– Ну с Корсаковском почти понятно. А как из Тымовского округа бегут? Бутаков взяток не берет, и у смотрителя Ливина строго.

– Там подкупали караульных. Ротный командир пьяница, а фельдфебель жох, он всем и крутил. А в кандальной конюхи способствовали.

– Какие конюхи? То «садовники», то конюхи…

– Не, эти настоящие. У Ливина действительно все строго, кроме одной части – конюшни. Очень он выезды и лошадей любит.

– Правда! Я, когда к нему заезжал, удивился. Он мне стал экипажи свои показывать, а у него их не то пять, не то шесть! Чокнулся совсем на этом.

– Так и есть. Конюхи у него самый балованный народ. Ливин все им дозволяет. Вот они и заправляют тюрьмой, вместе с «иванами».

– Понял. А из Воеводской как бегут?

– Старый смотритель способствовал. Который уехал во Владивосток и не вернулся.

– А новый такой же?

– Новый, слышно, сказал: дайте время, чтобы улеглось. А там опять начнем…

– Вот гнилая система! – расстроился Лыков. – Все тюремщики смотрят на тюрьму как на свой огород. Ищут, где что сорвать. Выгнать бы их всех, а где других взять?

Голунов продолжил:

– Сейчас у тебя в округе прячутся пятеро «иванов». Четверо, что ушли из Рыковской кандальной с Шуркой Аспидом. А пятый Садрутдинов. Этот соскочил из Воеводской.

– Почему они до сих пор не в Японии? Дожидаются Царя со свитой?

– Да. А ты его задерживаешь, в лазарет не пускаешь.

– Где прячутся «иваны»?

– Жили на квартире у покойного Фунтикова, в Воровской слободке.

– Как? Прямо в Корсаковске?

– Ага. Из окна твой дом видать!

– И никто их не замечал?

– Кто знал, тот помалкивал. Помнишь, ефрейтор пропал? Он ночью нечаянно повстречал Садрутдинова, когда тот за водкой выходил. Зарыли парня прямо у Фунтикова за баней…

– А сейчас где ребята?

– Там же, где и Такигава. Ищи теперь ветра в поле.

Тут Алексей вспомнил рассказ Буффаленка и спросил:

– А где Хомутов, за которым я тебя посылал? Есть подозрение, что беглые скрываются за Чибисанью. Там места на отбросе – удобно, никто не увидит.

– Хомутов будет завтра к утру, с осетрами. Я ж ему твой наказ передал. Он пошел сети ставить.

– А что, Царя японцы прямо так сильно хотят заполучить?

– Хотят. Они, надо сказать, народ умный, ничего на авось не делают. Сначала справки наводят, думают… Ежели кто, к примеру, загубил десяток душ, это еще не говорит, что из него шпион выйдет. Там и голова нужна, а не только решительность убивать. И Царь им подходит. Такигава сказал мне, что у него задатки вождя. Козначеев правда умеет подчинять себе людей. И вполне годится на роль обер-шпиона, старшего в команде. Без него «Окаги-мару» в море не выйдет.

– А, значит, есть такая шхуна! Консул уверял меня, что она в ремонте, стоит в доке.

– Это корабль-двойник. Принадлежит все тому же тайному обществу Гэнъёся и выделен для их операций на Сахалине.

– Тайное общество! – возмущенно фыркнул надворный советник. – И в чем же его тайна?

– В том, что оно направляется японским правительством. А именно военным министерством. И применяется там, где нужно спрятать концы. Не только, кстати, на Сахалине. В той же Корее или Китае.

– Я тебя правильно понял? Заказывает разведка. Исполняет… как его?

– Гэнъёся.

– Да, она. А людей режут совсем посторонние «садовники», наемные убийцы с острова Хонсю. Так?

– Так. Онива-бан вообще ни с кем не связаны, это просто поденщики из химицу сосики. Резать людей – их работа.

– Откуда?

– Из химицу сосики. Так японцы называют тайные боевые общества. Или еще говорят: учение, школа… Те, которые за тобой охотятся, из Накагава Хаято-рю. Очень сильная школа!

– Откуда ты знаешь столько нерусских слов?

– Я там учился.

– Где? В этой рю?

– Именно.

– Ты что, бывал в Японии?

– Верно.

– Расскажи! Начни с того, как ты вообще в это все угодил…

– На каторге и угодил. Приплыл на Сахалин я четыре года назад, в мае. И сунули меня сразу в Воеводскую, как опасного. Осмотрелся: плохо дело. Промнешься с мошкою целый день – голодно! Жизнь совсем анафемская. Заправляют «иваны». А я простой солдат, без знакомств среди фартовых. Надо или откупаться и как-то жить, дожидаясь манифестов. Или ползать на коленках… Денег, чтобы откупиться, нет. Ползать я не привык. Вижу, что погибаю. Уроки тяжелые. Уж на что у меня каменное здоровье, но и его не хватает. Фартовые в спайке, а я один. И начали они меня донимать.

Голунов плеснул в стакан водки и опростал одним махом.

– Не берет. А самосядки у тебя нету? Вот она хорошо в голову шибает…

– Нету. Пей что дают и рассказывай дальше.

– Дальше… Ну слушай. Дальше было так. Подошли ко мне двое и сказали, чтобы я зарезал надзирателя плотников. Каторга, мол, меня назначила. Я, конечно, ответил, чтобы валили на хрен. Никто никогда за меня решать не будет. Ребята даже засмеялись! Ты, говорят, чего, ваган [65]кособрюхий, про себя возомнил? Степка Заворуй тебе велит. Что Степка велит, надо исполнять.

– Заворуй? Харьковский абротник? [66]

– Он самый. Тогда в Воеводской он был навроде как здесь Царь. Все ему подчинялись.

– А ты?

– Я сразу решил, что помыкать собой не дам, лучше пусть убьют. И ответил тем ребятам: пошли к Степке, пусть он мне сам о том скажет. И мы пошли. Я взял руки в карманы… Приблизились, они жалуются: не слушается! Степка ощерился, ракло… Зарежь, говорит, надзирателя, или самому голову на рукомойник. А у меня в кармане обрезок кровельного железа. Делали смотрителю крышу, я и подобрал. Ну… объяснил, что почем.

– Скольких убил? – обыденно поинтересовался Лыков.

– Всех троих.

– Лихо набухвостил! И что потом было?

– Потом суп с котом!.. Больше ко мне никто в шапке не подходил. Однако и Степкино место я занимать не стал, не хотел. Жил сам по себе. А через неделю меня…

– Подожди! Ты убил троих, у всех на глазах. А что администрация? Тебя должны были судить и добавить срок!

– Какая к чертям администрация! Каторга сказала: ребята друг с дружкой сцепились и поубивались сгоряча. Сами себя кончили. Смотрителю только и надо! Я первое время боялся спать, думал – зарежут меня дружки Степкины. Шпанка – дрянной народ. Они в глаза поклонятся, а ночью спящему в спину ножик засунут. Но таких не нашлось. Все меня обходили стороной. Каторга силу уважает… Вот. А через неделю вызвал меня поговорить Антипа Фирстанов. Серьезный был дядька. Независимый. На волю выходил, когда хотел. И что угодно мог достать. Делов его никто не знал, но ясно было, что дела серьезные. Смотритель даже побаивался. От Антипы я впервые и услышал, что можно уйти в Японию. Он, как я потом смекнул, был от них старостой в Воеводской тюрьме, вот как я сейчас в Корсаковской. И подбирал подходящих людей.

– Фирстанов тебе сразу все рассказал? И про шпионство, и про «садовников»?

– Нет, конечно. Только про побег. Есть, мол, такая возможность. Все бегут через Татарский пролив на материк, а их, дураков, там ловят. А умные уходят в Японию, где до тебя никому нет дела. Пообвыкнешь, деньжат заработаешь – и дуй куда хошь. В Америку или Россию, сам решаешь.

– А ты?

– Я, как услышал про побег, сразу согласился! Воля… Ты, Алексей Николаич, даже не представляешь себе, что она для каторжного из разряда испытуемых. Мне всю неделю перед побегом горы снились. Не такие, как здесь, а теплые, южные. И море… Часы считал!

– Как вы смылись?

– А ночью сняли кандалы да перелезли через пали. Шестеро нас было. Сначала золотишко пошли мыть. Есть такая речка – Вальзэ. Совсем, скажу тебе, ничтожная речка, но золото там имеется! От тюрьмы нашей в восьмидесяти верстах. Тымовский округ. Пока мыли, Фирстанов ко мне приглядывался. И в конце концов рассказал. У японцев как принято? Человек приходит в одну из тюрем старостой. Всего тюрем шесть, и старост, стало быть, тоже шестеро. Которые при кандальных, считаются главнее, чем при вольных. У них служба тяжелее и жалованье выше. С жалованьем японцы, надо признать, очень честно себя ведут. Платят в срок, хоть бумажками, хоть золотом. Можешь в банк ихний положить. Никогда не обманут! Помрешь – перешлют твои деньги, кому заранее отписал. Через три года старосты меняются. Отслуживших переправляют в Россию, уже для шпионства, а они обязаны найти себе замену. Вот Антипа и взял меня в побег, как пригодного.

– А как вы прошли по тайге восемьдесят верст? Я вон с казаками прорывался на шестьдесят, и то чуть концы не отдал.

– «Садовники» провели. Они нас возле хребта дожидались. Тогда я впервые их и увидел. Фирстанов сказал, что этим людям надо будет отдать на корабле два фунта песку, за их труды. И два фунта рыбакам. Всего, значит, четыре. Что сверху намоем, то себе на обустройство. Я двадцать добыл! Антипа тогда еще нас дурил. Говорил, что в Японии целая деревня наших беглых. Что в долг, если надо, они дадут. Даже проценты называл: двадцать годовых! Мы всему верили.

– Двадцать процентов? Грабеж! – возмутился Лыков. – Ты зачем согласился?

– Алексей Николаич! Я ж на воле! У меня крылья за спиной! Я и на двести бы согласился, лишь бы уйти с Сахалина!

– Дальше!

– Ну… Золота на острове не шибко много. Не то что в Забайкалье. Надобно знать места. «Садовники» их знают. Привели, поставили шалаши, начали мыть…

– А чем питались?

– У поселенцев покупали. «Садовники» дичь стреляли, рис давали.

– Ловко. Под носом у тюрьмы живут шестеро беглых. Под японским караулом! Золото моют, зверя бьют, хлеб у местных покупают. И начальству невдомек.

– Так всегда на каторге, ты же понимаешь. Начальству что знать не положено, то оно никогда не узнает! Вот. Две недели мыли. Песок там…

– Я видел.

– Запаслись, значит, песком. Тогда японцы подогнали большую лодку и спустили нас по Поронаю в залив Терпения. А там ход кэты, полно шхун всякого рода. Сели мы на «Окаги-мару» и через пять дней уже были в Нагасаки. Там окончательно выяснилось, кто и зачем нас с Сахалина вытащил.

– Но ты уже все знал?

– Да, я был готовый.

– Родину продать готовый?

– А что мне эта родина? Сначала она меня продала. Не она ли меня в каторгу законопатила? Я – дважды георгиевский кавалер, раненый и контуженый. Тридцать турецких «языков» привел. Думаешь, это кого-то заинтересовало? Нет. А прокурор? Он даже разбираться не стал, кто стрелял, а кто коноводом стоял. И это был тот самый прокурор, на мзду которому мы деньги собирали! Который кунака моего засадил. А? Разве это справедливо?

– Когда мы с тобой на турок в атаку ходили на Столовую гору, ты так не думал! Ты Россию защищал. А сейчас? Калина Голунов – японский лазутчик! В голове не помещается…

– У меня самого не помещается. А тогда? Нас, как привезли, сразу взяли в оборот. Сунули на флотскую гауптвахту. И начали искушать. Что с нами будет, если скажем «да», и что, если «нет». Я-то с обиды согласился не медля, а другие сомневались. И Ваньке Одноглазкову, который больше всех ломался, снесли голову на наших глазах. Офицер, своим мечом. Только по полу покатилась… Ну, опосля такого сомнения сразу кончились…

Помолчали, потом Калина Аггеевич продолжил:

– Дальше просто. Два года я обучался в ихнем монастыре всяким премудростям. Могу теперь убить тебя одним пальцем. На телеграфе умею. Могу взорвать динамитом железную дорогу. Шифры, тайнопись, уход от слежки, изменение наружности… Много чего. Когда японцы решили, что я готов, перебросили во Владивосток. Там я будто бы напился, подрался в кабаке и попал в полицию. Через пару недель выяснили мое настоящее имя. Добавили четыре года и вернули на Сахалин. Тот самый поляк из Александровска сунул меня сюда. Служил старостой, честно. Всего я переправил в Японию за три почти года девятнадцать человек. Первой пробы. Не всех сам отбирал, в других округах свои старосты есть. Капитан Такигава сказал как-то, что отказались лишь трое. Те, кого нашли в Нагасаки… Из корсаковских все согласились. В этом году вышел мой срок. Осталось переправить Царя с эсаулами и самому с ними уйти. И – шпионом в Россию.

– Как беглые бегут с Сахалина? Где у них переправочный лагерь?

– На восточном берегу мыса Крильон есть японская фактория. Как раз посередке, где впадает речка Урюм. Но сейчас там никого нет, одни рыбаки.

– Откуда станут вывозить нынешних беглецов?

– Не знаю. Такигава обмолвился: заложили новый лагерь вместо старого. Но где он? Побережье большое. Ихние фактории по всем бухтам.

– Ладно. Ты этих девятнадцать человек помнишь?

– Конечно.

– Садись и запиши. Подробно: имена, приметы… В Россию ты вернешься, и очень скоро. Вместе со мной. Есть у меня знакомцы, что решат твой вопрос. Расскажешь все жандармам. И тем подкрепишь мое прошение на Высочайшее имя. Сейчас нам с тобой надо найти тех пятерых, что ждут лодку. Еще не упустить Царя с эсаулами. Еще выжить.

Глава 14

Открытия подполковника Таубе

Таубе сидел в кабинете и второй раз перечитывал письмо Лыкова. Его недавно занес доктор, приплывший из Корсаковска в Александровск за лекарствами. Алексей сообщал, что устроил их приятеля на хорошее место. Тот осваивается и шлет поклон… Значит, Буффаленок начал свою каторжную легенду, и у него все благополучно. Еще Лыков звал барона на охоту. Он пока ищет, где зверя побольше. И через пару недель можно будет приезжать с «меделянами».

Таубе и сам уже собирался навестить Корсаковск. Он осмотрел три роты из четырех. Оставалось проинспектировать лишь роту капитана Кусанова. Алексей же предупреждал, что спешить к нему не надо. Он еще не напал на след. Но за две недели наверняка продвинется в розыске, и тогда ему понадобятся и Таубе, и Передерий со своими людьми. Что ж, обождем пока с инспекцией…

Внимание барона отвлекли голоса из приемной. Один принадлежал штабс-капитану Жилину-Кохнову. Адъютант что-то долдонил, как всегда, излишне громко. Говоришь ему, говоришь, а толку никакого, раздраженно подумал Таубе. Второй голос возражал, тихо, но настойчиво. Подполковник прислушался и понял, что приехал Бисиркин. Убрав письмо в стол, он вышел в приемную.

– Здравствуйте, Сергей Иванович! Рад вас видеть!

Адъютант пояснил с досадой:

– Я пытался убедить, что вы заняты, но он не слушал!

Барон пожал гостю руку и пригласил в кабинет. А Жилину-Кохнову сказал:

– Ротные командиры – главные здесь люди. Намного более важные, чем мы с вами. Впредь учтите, что все они входят ко мне без доклада в любое время дня и ночи.

Обиженный адъютант удалился. Барон послал вестового за чаем, усадил Бисиркина, сам устроился напротив и спросил:

– Что случилось? Вы ведь не просто так приехали?

– Вот, Виктор Рейнгольдович. – Бисиркин выложил на стол несколько исписанных листков. – Нашли в комнате Тарасюка. Делали починку, заметили, что половица шатается. Подняли ее, а там…

Тарасюк был бывший рыковский фельдфебель. Сейчас он сидел на батальонной гауптвахте, и аудитор готовился передать его дело в суд.

Таубе взял верхний листок. Там значилось пятнадцать фамилий, все польские. Напротив каждой стояло число: 500, 425, 610… Кое-где указывалось иначе: 6 ф. зол., 4 ф. зол.

– Похоже на ведомость. Это что, Тарасюк вел учет своим взяткам?

– Видимо, да. Где деньгами брал, а где золотым песком.

– А чьи фамилии, удалось выяснить?

– Удалось. Изволите ли знать, в нынешних списках таких людей никого нет. Ни среди каторжных, ни среди поселенцев.

– А в каких же есть?

– В прошлогодних. Там они все значатся. По большей части каторжные второго-третьего разрядов. Но двое бессрочных: Фиалковский и Збожа.

– Хм… И за год все пятнадцать человек убыли из округа? Как это вышло? Говорят, ваш Бутаков каждого у себя знает поименно!

– Правду говорят, – подтвердил Сергей Иванович. – Я у него и спросил. Арсений Михалыч помог разобраться, переписку поднял. И выяснилось, что все эти паны в течение прошлого года были переведены в Корсаковский или Александровский округа. По распоряжению преимущественно статского советника Гизберт-Студницкого, помощника начальника острова.

– Так… – задумался Таубе. – Ну и что? Видно, в них была надобность. Гизберт имел ведь право на такие действия?

– Имел. Как же! Второе лицо на Сахалине после его превосходительства! Но почему бумаги в тайнике спрятаны? И за что с поляков собирали деньги? Ежели, конечно, шкура Тарасюк записывал взятку, а не что иное… Вот я и решил вам находку показать.

– Правильно сделали, – одобрил действия ротного командир батальона. – Вместе поищем ответ. Поляки… Может, Гизберт своим землякам решил облегчение сделать? Польская солидарность – вещь знаменитая.

– Вы, Виктор Рейнгольдович, другие бумаги посмотрите.

Подполковник взял два следующих листка и озадачился. В одном было восемь еврейских фамилий, а во втором пять грузинских. И тоже с числами напротив.

– Широкая душа у нашего пана. Эти тоже взяты в другие округа?

– Точно так. Одно или два отношения подписаны самим Кононовичем, но по большей части Гизберт-Студницким.

– А где сейчас эти люди? Кто из них отослан в Корсаковск, а кто сюда? Вы не догадались спросить у Бутакова?

– Догадался, – обрадовал подполковника штабс-капитан. – Вот тут Арсений Михалыч поставил литеры. Где «К» – там, значит, Корсаковск. Где «А» – Александровск.

– Очень хорошо! Так… Из поляков под буквой «А» семеро. С них и начнем. Корсаковск далеко, а здешних мы быстро отыщем. Только вот как нам справку навести? Чтобы никого не насторожить.

Таубе задумался. Действительно, у кого спросить? Начальник округа Таскин – человек себе на уме. С чего это вдруг батальонный командир стал интересоваться, где такие-то арестанты? Его дело караулить. На официальный запрос скорее всего не ответят. А на приватный? Да и что спросить? Подумаешь, перевели каторжных из одного округа в другой. Каждый день такое делается, и никто из военных не сует свой нос. Можно, конечно, найти писарька из канцелярии. Дать ему трешку…

– Подытожим, Сергей Иванович. В тайнике у взяточника Тарасюка лежало три списка: поляки, евреи и кавказцы. Напротив каждой фамилии суммы. И все эти люди выбыли из Тымовского округа по распоряжениям Гизберт-Студницкого. Так?

– Точно так.

– Еще мы знаем, что бывший фельдфебель брал деньги с «иванов», помогая им с побегом. И это настораживает.

– Почему? – удивился Бисиркин. – Поляки с кавказцами никуда не бежали. Какая тут связь? Их просто перевели. Тарасюк – нижний чин, его к Гизберту и на порог не пустят. Нет, это разное.

– Не уверен. Я вчера говорил с аудитором, что ведет его дело. Тарасюк молчит. И держится самоуверенно. Так, словно бы у него есть высокий покровитель.

Офицеры переглянулись. Поляки, евреи, «иваны»… И второй человек в сахалинской табели о рангах. Каким он тут боком? И как вести против него расследование? Здесь чихнешь у себя в спальне, а тебе со всей улицы кричат: будьте здоровы!

– Сергей Иванович! Официально нам не ответят. Только насторожим. Нужно ваше знание людей. Нет ли у вас в канцелярии Александровского округа приятелей? Или бывших подчиненных? Которые ответят на вопрос частным образом.

– Приятелей таких нет, – ответил Бисиркин. – Мы, военные, с чиновниками не очень. Разве кто из нашей роты? Дайте подумать. Зыков уплыл… Шевунов тоже уплыл… Ага! Есть такой, Платон Арзамасцев.

– Кто он?

– Отставной ефрейтор. Трезвый, честный. Мевиус ему хода не давал, не то быть бы Платону унтер-офицером.

– А где Арзамасцев теперь?

– Письмоводитель в канцелярии округа. Женился недавно.

– Ответит он на ваш секретный запрос? Что, если не захочет?

– Ответит, – уверенно заявил штабс-капитан. – Я его всегда поддерживал.

– Ну хорошо. Идите к нему прямо сейчас. А я пока вызову Тарасюка и покажу находку. Вдруг да огорошу!

Бисиркин ушел, а к Таубе привели фельдфебеля. Тот смотрел волком: угрюмый, настороженный. Подполковник выложил перед ним три листка.

– Что это?

– Не могу знать! – ответил арестант, отворачиваясь от бумаг.

– Рука твоя.

– Осмелюсь доложить, писанины в роте много было, всего не упомнишь.

– Врешь, Тарасюк. Эти списки нашли у тебя под половицей. Посмотри внимательно и ответь, что в них. Не усугубляй своей вины. Не то совсем худо станет!

Бывший фельдфебель молчал.

– На его высокородие господина Гизберт-Студницкого надеешься? – спросил наугад Таубе. – Зря!

Тарасюк вздрогнул и покосился на офицера с тревогой.

– Дурак. Когда это паны русским помогали? Бросил он тебя. Тут скоро такое начнется, что дай бог самому спастись. Говори!

Но фельдфебель уже взял себя в руки:

– Нет, я обожду…

И больше не ответил ни на один вопрос. Таубе вернул его под замок. А начальнику караула запиской приказал наблюдать за всеми свиданиями арестанта. Вскоре пришел рапорт, что некий Заварзин, поселенец, принес Тарасюку пирог с рыбой. А еще через полчаса прибежал вестовой и сообщил новость: фельдфебель едва не погиб! Он отравился пирогом, но успел позвать на помощь. Батальонный лазарет по соседству с гауптвахтой, и это спасло арестанта. Доктор сделал промывание желудка. Тарасюк хочет что-то сказать командиру батальона.

События вдруг закрутились с неимоверной быстротой. Пока Таубе надевал портупею, ввалился взволнованный Бисиркин.

– Виктор Рейнгольдович, чудеса! Никого из нашего списка на Сахалине нету!

– Как нет? А куда они делись?

– Выяснить пока не удалось. Но паны не значатся ни в одной ведомости. Арзамасцев проверил все что можно. И каторжных, и поселенцев, и живых, и умерших. По всем округам. Пусто!

– То есть из Тымовского они выбыли, а никуда не прибыли?

– Точно так.

– Ну Гизберт влип! – ухмыльнулся барон. – Своих земляков решил от каторги избавить! Сам теперь в нее угодит.

– Изволите ли знать, – поправил начальника Бисиркин, – евреев тоже никого нет. И кавказцев.

Таубе так и сел.

– Не понимаю… Этих-то зачем? Разве только он за деньги организует с острова побеги? Но какова наглость! Тридцать человек спрятать!

– Арестовать Гизберта генерал не даст, – тихо сказал Сергей Иванович. – Бенедикт Станиславович – лицо приближенное. Все важные бумаги готовит. А эти листы ничего не докажут.

– Сейчас узнаем! Только что сообщили: Тарасюка пытались отравить. Прямо на гауптвахте! Он выжил и хочет мне в чем-то сознаться. Пойдемте!

Когда офицеры появились в палате, фельдфебель лежал на койке и скулил. Он был основательно напуган. Увидав начальство, попробовал встать, но у него не получилось…

– Лежи! – приказал барон. – Ну что я тебе говорил? Ты им живой не нужен! Сознавайся, облегчи душу.

– Ваше высокоблагородие! Ничего не утаю! Велите только, чтобы мою персону усиленно охраняли! Никого пусть не пускают. И решетки на окна непременно!

Таубе рассердился:

– Это кто тут персона? Ты, что ли? Говори живо, как с Гизбертом снюхался!

И фельдфебель стал рассказывать:

– Самого-то его я ни разу не видел и показаний дать не могу. Только на его лакея Смидовича. Он опять из ляхов, близкий к их высокородию человек. Вот тот Смидович меня и совратил.

– На что?

– Побеги спотворить. На другой, значит, манер, не как «иваны» бегут.

– Что такое «на другой манер»?

– Ну, когда бумаги имеются.

– Выражайся яснее!

– Ну… как же вам обсказать-то?

Тарасюк запутался в словах, но быстро нашелся:

– Когда, значит, в тайгу собирались фартовые, то моя задача была одна – облебастрить, как с тем же Шуркой Аспидом. Сначала выпустить их золотишко помыть. С возвратом в узилище. Потом, стало быть, они делали ноги, а я помогал через пали перелезть. Их искали при Татарском проливе, а фартовые шли на Охотское море. Японцы их сопровождали.

– Что за японцы? Откуда они взялись?

– Не могу знать. Уже третий год, как они повозле Рыковского живут. С весны до осени – зимою их не бывает. Где-то на мелких речках у них лагерь. Только «иваны» сбегают, косоглазые тут как тут. Ведут их до моря и сажают там на судно. И опять все тихо…

– Ты как с ними договаривался?

– Приходил от них человек, по ночам. Мало-мало по-русски говорит, понять можно. Мы сверяли с ним список, считали по головам. Он давал золото. Ну я в назначенный день ставил начальником караула или Щекатурина, или Точилкина. Им тоже часть песку перепадала.

– Ясно. Засадим и их. Дальше!

– Дальше сам побег. Мастерили его фартовые, а мы только подсобляли. Вот. А когда поляки или жиды уходили, там еще проще было. Те никуда не драпали, по тайге не скитались. Бутаков получал на них бумагу: перевести в другой округ. Их собирали в партию: статейные списки, довольствие, чин чином, как полагается. А ко мне приезжал Смидович, про которого я рёк…

– Кто тебя, дурака, научил этим глупостям? Персона, узилище, рёк… Журналов, что ли, начитался?

– Так точно.

– Вредно русскому фельдфебелю журналы читать. Плохо выходит! Ну, продолжай.

– Слушаюсь. Указанный Смидович привозил мне деньги. Помене получалось на круг, чем за «иванов». И бумажками, а не песком. Но тоже ничево… Главное – риску никакого. Ну, я опять снаряжал конвой из Щекатурина с Точилкиным.

– И куда они отводили партию?

– До Пороная. Там садили в лодку и сплавляли до устья. Японцы их принимали и помещали на судно. Дальше нас не касалось.

– А где Смидович деньги брал, чтобы с тобою расплатиться?

– Не знаю.

– Выходит, со статским советником Гизберт-Студницким ты лично не общался?

– Никак нет. Но догадаться несложно, что без него такие деяния… дела то есть, провернуть нельзя. Бумаги-то он подписывал!

– Ладно. Перескажешь все это аудитору, он оформит как добровольное признание.

– Спасибо, ваше высокоблагородие.

– Никого к тебе больше не пустим, кормиться станешь из роты.

– Век буду Бога молить… Прощенья просим… за служебные наши проступки…

– У суда проси. Что за поселенец тебе яду принес?

– Незнакомая мне личность. Но сказался от Смидовича. Я обрадовался, что не забыли! А оно вона как вышло…

На этих словах фельдфебель зашлепал синими губами и впал в забытье. Офицеры крикнули доктора, а сами отправились к начальнику караула. Мешковатый, но сообразительный подпоручик доложил, что велел арестовать поселенца Заварзина сразу после покушения. Сейчас тот сидит в свободной камере. Канючит, что хотел только заработать косушку… Мужика вызвали на допрос, и он подтвердил рассказ фельдфебеля. Нанял его Смидович. Вручил косушку и попросил отнести на гауптвахту посылку с пирогом. А то ему самому некогда. Вот, отнес на свою голову… Заварзин подписал показания и был отпущен. Вскоре под усиленным караулом был доставлен и лакей. Рослый и вальяжный, он больше походил на записного театрала, чем на ссыльнокаторжного. На вопросы Смидович отвечать отказался и стращал военных своим хозяином. В итоге он сел в карцер. А вечером стало известно, что Заварзин отдал богу душу. Выпил подаренную лакеем водку и умер. Видимо, в косушке был яд, чтобы избавиться от свидетеля. И лишь расторопность начальника караула доставила следствию признания поселенца.

После ужина барона Таубе вызвал к себе Кононович.

Объяснение началось бурно. Генерал сидел, но офицеру сесть не предложил и сказал неприятным фальцетом:

– Подполковник! На каком основании вы арестовали лакея моего помощника?

– Ваше превосходительство, – почтительно начал барон, – позвольте поинтересоваться, почему вы озаботились судьбой этого человека? У вас в подчинении таких тысячи.

– А потому, миластадарь, что я начальник острова! Я, а не вы! Или флигель-адъютантские аксельбанты в голову ударили? Сейчас вот отобью экспресс военному министру, чтобы вас немедленно заменили!

– Во-первых, это ничего не даст. А во-вторых, выслушайте сначала мои объяснения.

– Извольте!

– Сегодня утром упомянутый вами лакей – его фамилия Смидович – пытался отравить фельдфебеля Тарасюка. Тот замешан в побеге уголовных из Рыковской тюрьмы. И находится сейчас на гарнизонной гауптвахте. Вот рапорт доктора. Несчастный случай исключен, было именно умышленное отравление. А это показания некоего Заварзина, который и принес посылку с ядом. По просьбе Смидовича. Заварзин дал эти показания и ушел пить водку, которую перед тем получил от поляка. Выпил – и умер. Так лакей избавился от свидетеля, правда, с запозданием.

Генерал пробежал глазами бумаги, неприязненно уставился на барона и спросил:

– Ну и что?

– Попытка убийства лица, в отношении которого нами ведется следствие. Я должен разобраться.

– Немедленно передайте лакея в окружное управление полиции. Разбираться будут там!

– Следствие открыл батальонный аудитор. И он доведет его до передачи в военный суд.

– Нет, я немедленно телеграфирую военному министру! Прислали черт-те кого!

– Тарасюк помогал устраивать побеги. Была целая организация, и следы ведут сюда, в Александровский пост. Попытка устранить такого свидетеля – не шутка.

– Какие следы, какая организация! – покрылся белыми пятнами генерал. – Вы в своем ли уме?!

Таубе выложил на стол несколько листов бумаги.

– Вот. Это списки. Их нашли в тайнике у фельдфебеля. Поляки, евреи, кавказцы – общим счетом двадцать восемь человек. Все они распоряжениями из вашей канцелярии были переведены в другие округа.

– Значит, тому была необходимость. Вам что за дело?

– Эти люди выбыли из Тымовского округа, но никуда не прибыли. Они бежали с Сахалина. Вот признание фельдфебеля Тарасюка.

Кононович схватил протокол допроса и начал его читать. По мере ознакомления с текстом голова генерала стала клониться книзу. Дойдя до конца, начальник острова кивнул на стул.

– Садитесь.

Таубе сел. Кононович смотрел тревожно, костяшки его пальцев побелели.

– Скажите, вы тоже прибыли сюда для секретного расследования? Как и Лыков?

Барон вынул из кармана документ и протянул его генералу. Это был открытый лист, подписанный товарищем министра внутренних дел Плеве. Тот обязывал всех чинов МВД оказывать флигель-адъютанту подполковнику барону Таубе полное содействие.

– Ваша догадка верна. Ведется секретная операция силами двух министерств: военного и внутренних дел.

– Почему мне об этом не сообщили?

– Ваше начальство донесло до вас истинную цель командировки надворного советника Лыкова. И просило держать ее в тайне. Но вы немедленно разгласили эту тайну подчиненным.

Кононович хотел сказать что-то резкое, но передумал. А Таубе продолжил:

– Владимир Осипович, у вас на острове творятся очень нехорошие вещи. Люди бегут десятками. Им помогают почему-то японцы… Никакой фельдфебель и никакой лакей не могли бы организовать дело в таких масштабах. Тут банкуют чины повыше. В ваших же интересах выяснить, кто именно злоупотребил вашим доверием.

– Я…

– Некоторые распоряжения о переводе подписаны лично вами.

Генерал развел руками, кивая на заваленный бумагами стол:

– Верю! Вон их сколько каждый день!

– Большинство же подписал ваш помощник. Помните, как вы отпустили во Владивосток на лечение смотрителя Воеводской тюрьмы? Прошу не повторять эту ошибку в отношении Гизберт-Студницкого.

– Вы что, хотите арестовать Бенедикта Станиславовича? Но для этого нужны более серьезные основания. Из того, что вы мне предъявили, я причин для ареста не усматриваю.

– Я тоже. Пока. Идет следствие, и по его итогам будет суд. Там все и решится. Я подозреваю Гизберт-Студницкого в том, что он способствовал бегству с Сахалина своих соотечественников-поляков. Возможно, из патриотических побуждений. Возможно, из гуманных. Но побеги евреев и кавказцев устраивались им из корысти, за деньги. Каким-то образом сюда замешалась якудза, японское преступное сообщество наподобие коморры. Именно она забирает беглых с побережья и доставляет в Японию. Вся история очень дурно пахнет. Погоны полетят! С петлицами… Я продолжаю следствие по делу Тарасюка. Смидович остается на батальонной гауптвахте по обвинению в покушении на убийство. Никому его не отдам! В Корсаковске собственное расследование ведет Лыков. Мой вам совет, Владимир Осипович, – тоже откройте дело. Например, о побеге из Тымовского округа двадцати восьми человек. Так с трех сторон и прижмем злодеев.

Выйдя от начальника острова, Таубе отправился на телеграф. Он отстучал депешу в Уссурийскую пограничную бригаду штабс-капитану Артлебену. Бывший офицер ВУК теперь воевал с хунхузами. Барону требовались опытные сотрудники, и Артлебен подходил по всем статьям. Главное, он близко! Виктор Рейнгольдович просил своего бывшего сослуживца срочно прибыть во Владивосток. Поселиться там в гостинице и телеграфировать барону свое местонахождение. На связь с ним выйдет штабс-капитан Бисиркин и объяснит задачу. Телеграмма была зашифрована кодом Военно-ученого комитета. Затем подполковник послал вторую депешу, уже в Петербург. Она адресовалась директору канцелярии ВУК Бильдердингу. В депеше барон просил обеспечить прикомандирование в его, Таубе, распоряжение Артлебена сроком на месяц. Срочно, по непредвиденным обстоятельствам. А также привлечь к делу приморских жандармов.

Теперь главное было – наладить наблюдение. Смидович изолирован. Гизберт начнет метаться и прятать концы. Сам он с острова ускользнуть не сумеет – слишком заметная фигура. Но у Бенедикта Станиславовича целый дом прислуги и полная канцелярия подчиненных. Кто-то из них тоже замешан в преступлениях. Сложный механизм побегов нуждался в помощниках. Сейчас поляк должен заморозить все операции. Для этого ему придется связаться со своими сообщниками. Тут бы их и выявить, но как? Заговор выстраивали не один год. Нужны плотная наружная слежка, контроль за корреспонденцией, внутреннее агентурное наблюдение. А у Таубе один Бисиркин, и без того загруженный делами в роте.

Вечером состоялось совещание. Сергей Иванович привел Арзамасцева. Скромный, но основательный, бывший ефрейтор производил хорошее впечатление. Батальонный командир сразу обратился к нему по имени-отчеству и попросил содействия.

– Платон Ануфриевич! Вы человек статский, приказать я вам не могу. Более того, если ваше начальство узнает, что вы мне помогаете, им это не понравится.

Письмоводитель крякнул, но промолчал. Он не спешил отказываться или соглашаться, хотел сначала понять, куда его втягивают. Такого можно и обратно на службу позвать, одобрительно подумал Таубе. Когда все кончится…

– Мы, военные, подозреваем статского советника Гизберт-Студницкого в неблаговидных поступках…

Арзамасцев снова крякнул и начал ерзать на стуле.

– А именно в том, что он помогал каторжным бежать с Сахалина, – продолжил барон. – За деньги. Это уже, считай, доказанный факт. Дни его служебной деятельности сочтены. И пан Гизберт не обойдется отставкой, а наденет кандалы. Но расследование едва начато. Нужны улики, доказательства, признания его сообщников. Нам интересны связи этого человека. Сегодня мы арестовали некого Смидовича, лакея и приближенного его высокородия. Гизберт встревожен. Он станет заметать следы. Писать секретные письма, предупреждать сообщников… Как за этим проследить?

– Никак, – сразу же ответил письмоводитель. – У Гизберта в доме только поляки, они его не выдадут.

– Понятно. А если статский советник захочет тайно снестись, например, с Владивостоком?

– Запросто! Выдаст своей властью проездное свидетельство нужному лицу, и тот отвезет пакет.

– Курьера можно обыскать, как только он сойдет на берег. Это я могу организовать через жандармов. Хорошо бы узнать, кого Бенедикт Станиславович выберет в письмоносцы… Чтобы не бить наугад.

Бывший ефрейтор задумался. Минут пять он прихлебывал чай и рисовал пальцем на столе какие-то знаки. Бисиркин пытался было его поторопить, но подполковник не велел. Наконец Платон Ануфриевич тряхнул головой.

– Он пошлет баронесску.

– Кто такая?

– Ссыльная из крестьян по фамилии Енджеевская. Проживает в собственном доме позади кирпичного завода. Полюбовница их высокородия.

– Что, действительно баронесса?

– Нет, это у нее прозвище такое. Важничает очень.

– Неосторожно будет с его стороны впутывать собственную любовницу, – возразил Таубе.

– Считается, что они год назад разбежались. Однако полагаю, это только для отвода глаз, – ответил Арзамасцев.

– Почему вы так думаете, Платон Ануфриевич?

Письмоводитель поднял на собеседника умные глаза, вздохнул.

– Вокруг их высокородия давно уже разные темные люди крутятся. Не дом у него, а, можно сказать, притон. Одни поляки. И те не всякие, а отборные. Налетчиков с убивцами нету никого. Воров тоже. А есть махеры, аферисты и один гравер-фальшивомонетчик.

– Почему притон? У каждого сахалинского чиновника в прислуге каторжные.

– Здесь другое. Я давно жду, когда начальство обратит на это свое внимание и прихлопнет. Тут все взяточники да казнокрады. По русской привычке… Гизберт же преступных наклонностей. Вредный человек, опасный! А Кононович ему много воли дал.

– Но почему баронесса?

– Для темных дел нужны доверенные лица, ведь так?

– Так.

– Енджеевская об этом годе трижды наведывалась во Владивосток. Ни одного парохода не пропускает! И плавает все первым классом, как белая кость. В Нагасаки наведывалась. А бумаги ей каждый раз Гизберт выправляет.

– Ага… Стало быть…

– Так точно. Если баронесска днями соберется на материк, то уж не за шляпками, а по команде своего покровителя.

– Вы можете отследить такую поездку? В вашей же канцелярии оформляют разрешения на выезд?

– Нет. Проездное свидетельство сделают втихаря, никто и не узнает.

– Как же быть?

– Через шесть дней в Александровск зайдет почтово-пассажирский пароход «Берта». Он раз в месяц ходит из Николаевска-на-Амуре во Владивосток. Стоит там два дня – и обратно. После этого долго никаких судов не будет.

– Полагаете, на нем?

– Больше не на чем. Если надо Гизберту спрятать что-то с острова, самый его случай.

– Платон Ануфриевич! А вы не могли бы на той же «Берте» сплавать и проследить за Енджеевской? Где она поселится. Дальше уж я других людей привлеку. Баронесска знает вас в лицо?

Арзамасцев смутился:

– Ваше высокоблагородие, я ж на службе! Кто меня отпустит?

– А не хотите в батальон вернуться? Сразу получите унтер-офицера. Вы сколько за квартиру платите?

– Двенадцать рублей в месяц. Половина жалованья!

– А остальные деньги, поди, на питание и одежду уходят, так?

– Так точно.

– А в батальоне у вас все довольствие будет казенное, и квартира тоже. Дрова, свечи. И денег на руки те же двенадцать рублей. Наградные к праздникам. Ну?

Письмоводитель задумался.

– Нравилась мне военная служба, да ротный командир с фельдфебелем житья не давали…

– А здесь при мне будете служить. Я ведь вижу, как у вас голова работает. Правильная голова! Мне такие толковые нужны. Дело в том, Платон Ануфриевич… Я же здесь только на год. Отбуду полковничий ценз и вернусь в столицу. Я там по разведывательной части состою. Но это секрет.

– Да я уж догадался.

– Стану уезжать – позову вас с собой. А вы решите. За год присмотритесь ко мне и решите. Глядишь, и в Петербурге вместе послужим. А через двенадцать лет, когда вам будет срок в отставку выходить, тоже помогу. Мы своих людей не бросаем. Или в хороший дом порекомендуем. Или в столичное градоначальство наших унтеров охотно берут. Станете и пенсию, и жалованье получать да в Питере жить. Что вам прозябать на Сахалине?

– Ваше высокоблагородие, давайте так уговоримся, – серьезно ответил письмоводитель. – То, что обещано, мне интересно. И в армию я, честно говоря, мечтаю. Как узнал, что вы Мевиуса с Тарасюком пнули под зад, хотел уж к Сергею Ивановичу проситься в роту. Хоть ефрейтором! Я порядок люблю, и всегда у меня все в полном ажуре. Однако, ежели затем есть надёжа с Сахалина уехать, да еще при хорошем месте оказаться… Очень вам буду благодарен. И отслужу, всей душой отслужу. А покамест давайте проверьте меня в деле. Вдруг я вам не приглянусь?

– Значит, на пароходе плыть готовы?

– Готов.

– А в лицо Енджеевская вас помнит?

– Гордячка баба. Мы для нее все за быдло идем.

– Тогда первое: подавайте завтра прошение об увольнении из канцелярии.

– Есть!

– Ко мне будете ходить тайно, по ночам. Не надо, чтобы нас вместе видели.

– Понятно. А для чего ходить-то?

– Буду вас к поездке готовить. Обоих – Сергей Иванович вместе с вами поплывет.

– И я? – удивился штабс-капитан. – А как же рота?

– Поживет пять дней без вас.

– Изволите ли знать, я ротные учения назначил…

– Перенесете.

– Слушаюсь. Однако, Виктор Рейнгольдович, что мне в том Владивостоке делать?

– Арзамасцев будет следить за баронесской. Это только в первый день, дальше его сменят. А вы за ней ходить не сможете, вы офицер, фигура заметная. Будете на связи со штабс-капитаном Артлебеном. Это опытный человек, служил в разведке, все умеет. Адрес его я дам вам перед отъездом. На «Берте» плывете розно, друг с другом не общаетесь. Договоритесь, где встретитесь после того, как Платон Ануфриевич установит место проживания баронесски.

– Есть! – хором ответили два новоиспеченных секретных агента.

– Теперь самое главное. Вам надо выследить того человека, который встретится с Енджеевской. Скорее всего он придет к ней в номер, вечером. И будет иметь наготове извозчика. Если к тому времени объявится Артлебен, он все устроит. Если же вы окажетесь одни, то действовать нужно так…

Таубе долго инструктировал своих сотрудников. Бывший ефрейтор схватывал на лету. Штабс-капитан думал дольше, но усваивал накрепко. Пара получалась хорошая, смекалистая.

Барон дал им четкий приказ: арестовать Енджеевскую и ее конфидента, обыскать и доставить под конвоем на Сахалин. Сделать это можно было лишь при содействии ОКЖ. Задача достичь такого содействия возлагалась на штабс-капитана Артлебена.

Дни до прибытия «Берты» прошли в ожидании. Таубе получил сообщение от Бильдердинга, что все его просьбы выполнены. Потом Артлебен телеграфировал, что прибыл во Владивосток и поселился у товарища по училищу. Адрес: Светлановская улица, против тюрьмы. Затем пришла депеша от штабс-ротмистра ОКЖ Павлова-второго. Он сообщал, что получил приказ войти в операцию Таубе представителем от корпуса. И просил разъяснить ему суть операции… Барон адресовал его к Артлебену. Именно его Таубе назначил ответственным за действия на материке. Уссурийский пограничник получил инструкцию в шестьсот семьдесят слов. Опытному офицеру вполне достаточно…

Арзамасцев подал прошение об отставке и говорил всем, что хочет уехать с постылого острова. С батальонным командиром он общался по ночам. Для этого бедолаге приходилось лазить через забор, как загулявшему солдатику, но он терпел. Платон Ануфриевич пересказывал барону свои наблюдения, а затем они вместе их анализировали. В дом Гизберта бывшему ефрейтору проникнуть не удалось. Зато он разговорил соседских лакеев. Те охотно сообщили, что их высокородие сказался больным и на службу не ходит. А давеча через заднюю калитку выходил гулять на огороды. В полночь и с толстой портфелью! Не иначе к кирпичному заводу шлялся, жеребец. Доктор, видать, моцион прописал, хе-хе…

Еще было известно, что статский советник развил большую переписку. И, среди прочего, отослал две телеграммы во Владивосток и одну в Шанхай. Узнать их содержание не удалось.

Наконец наступил день отъезда. С утра к Таубе явился Бисиркин. Он заметно волновался и беспрестанно курил. Офицеры провели вместе время до обеда, а потом поехали на пристань. «Берта» уже стояла на якоре в версте от берега. У стенки дымил паровой баркас, возле сходни толпились люди. Однако там не было ни одной женщины! Среди ожидавших посадки Таубе разглядел Арзамасцева. Но где же баронесска? Неужели расчет не оправдался?

Бисиркин сразу стал придумывать всякие ужасы. Что их разгадали и курьер уже уехал, и вообще, жалко сдвинутые ротные учения… Но Таубе обратил внимание на трех стоящих неподалеку чиновников. Все они были из канцелярии Кононовича. Слегка выпившие чиновники о чем-то громко галдели. Это оказались землемер, смотритель центральных складов и архитектор. Особенно надрывался землемер:

– Я коллежский асессор! Я ведь коллежский асессор!

В его устах это звучало как «император Бразилии».

– Жорж, наплюй! – успокаивал землемера архитектор. – Наплюй на эту шлюху. Лучше давай выпьем. Ты, как-никак, коллежский асессор, да!

– Вот и я об том! – взвился Жорж. – А она кто? Крестьянка. Кре-стьян-ка! Нет. Я этого так не потерплю! Я до генерала дойду!

Таубе поздоровался с горлопанами и спросил:

– О чем у вас такой шум, господа?

И тут же узнал хорошую новость. Выяснилось, что на пароходе всего одна каюта второго класса, а первого нет вообще. Землемер намеревался занять именно ее. Но оказалось, что место уже куплено крестьянкой Енджеевской! И теперь в удобствах будет путешествовать она. А сахалинский землемер, чин восьмого класса, поплывет в общей каюте…

– Возмутительно! – сказал барон. – А почему же ее нельзя переселить? Вроде бы здесь это запросто?

– Не тот случай, – вздохнул смотритель складов. – Кому хочется ссориться с самим Гизберт-Студницким? Злопамятный. И из его превосходительства вьет веревки. А крестьянка та – его любовница. То ли бывшая, то ли настоящая, но лучше с ней не связываться.

– Хм! Судя по фамилии, полька? Эх, господа, когда я служил в Варшаве, таких паненок там видел! Сказочные женщины… Какова же ваша крестьянка?

Архитектор даже причмокнул губами:

– Как раз из лучших! Белая кожа, тигриная поступь. Не поверите, по-французски говорит!

– Где же она? Почему я ее не вижу?

– Да с утра еще забилась на корабль, пока все спали. Чтобы место занять!

Землемер снова взъярился:

– Стерва! Давно могла бы уехать с Сахалина. Но нет! Видать, хорошо ее Гизберт по ночам…

Дальше последовала матерщина, достойная любого кандального отделения. Подполковник скривился, козырнул и вернулся к себе. Теперь ему оставалось только ждать возвращения парохода.

На пятый день выяснилось, что «Берта» барону не нужна. Шифрованная телеграмма принесла хорошие новости. Таубе из любопытства съездил на пристань, где наблюдал издали за Гизберт-Студницким. Тот явился встречать баронесску, а она на берег не сошла… Крайне обескураженный, чиновник стал приставать к матросам. Потом помчался на телеграф. Теперь будет слать депеши во Владивосток, волноваться… Таубе же вернулся в батальон: он ждал гостей.

Уже в сумерках в Дуйской бухте бросило якорь военно-вестовое судно «Кара». Вельбот свез на берег десять человек. Там их быстро рассадили по закрытым экипажам и отправили в Александровск.

Вскоре в кабинет подполковника вошли штабс-капитаны Артлебен и Бисиркин, а еще штабс-ротмистр Павлов-второй. Последним скромно прошмыгнул Арзамасцев. Во дворе ожидали четыре жандарма, прибывшие с Павловым. А в задних комнатах сидели под замком главные гости – Енджеевская и некий Люсиус. Он-то и интересовал барона в первую очередь.

Артлебен, как старший в команде, сделал доклад.

– Виктор Рейнгольдович, все так и вышло, как вы предполагали. Енджеевская поселилась в гостинице «Золотой рог». Арзамасцев ее проследил, а потом на смену явился я, уже с жандармами. В первый же день Енджеевская поехала в Сибирский торговый банк, где поместила восемьдесят семь тысяч рублей.

– Сколько? – поразился Таубе.

– Восемьдесят семь тысяч. По доверенности, на счет статского советника Гизберт-Студницкого.

– Богато живут статские советники…

– Не то слово! Там, на счете, уже лежало сто десять тысяч.

– Граф Монте-Кристо!

– Еще Енджеевская спрятала в несгораемом шкапе связку бумаг. Бумаги изъяты чинами ОКЖ и находятся у штабс-ротмистра Павлова-второго.

Жандарм тут же выложил на стол большой пакет.

– Вручаю вам, господин подполковник, как руководителю операции.

– Что там?

– Не смотрели. По внешнему виду – частная переписка.

– Ну-ну… Знаем мы эту переписку.

Таубе убрал пакет в стол, и Артлебен продолжил:

– Вечером того же дня в номер к Енджеевской явился незнакомый господин. Пробыл полчаса, после чего поехал на Батарейную улицу. Как оказалось, к себе на квартиру. Там он, согласно вашему приказанию, и был арестован. По документам господина зовут Франц Романович Люсиус. Он коммерсант и поставщик Тихоокеанской эскадры. В кармане Люсиуса мы обнаружили письмо, написанное по-польски. Предположительно автор его – Гизберт-Студницкий. Вот что там сказано.

Штабс-капитан вынул лист бумаги и прочитал:

– «Немедля прекратите все операции по нашим друзьям. Отлучитесь куда-нибудь из города на месяц. Тут запахло жареным. Я сообщу, когда можно будет все возобновить». Письмо без подписи.

Артлебен передал бумагу подполковнику и добавил:

– Люсиус показался мне тем орехом, который можно расколоть. Енджеевская – другое дело…

– Ну ее-то как раз есть чем прижать – деньгами. И в пакете, наверное, много секретного. А что мы предъявим Люсиусу? «Операции по нашим друзьям»? Он скажет, что написано про обычные торговые операции. Нам, конечно, известно, что речь идет о якудзе. Но трудно доказать это судейским.

Артлебен посмотрел как-то странно и сказал:

– Насчет якудзы появились некоторые сомнения…

– То есть?

– Вот что мы нашли в тайнике на Батарейной улице. Было спрятано под мраморной крышкой умывальника.

И штабс-капитан разложил на столе объемистую таблицу и какие-то планы. Таубе всмотрелся и ахнул. Это были совершенно секретные данные о расквартировании войск Восточно-Сибирского военного округа. А в дополнение к ним – проект береговых укреплений Владивостока.

– В бюро обнаружились также средства тайнописи и накладная борода, – добавил Артлебен. – Виктор Рейнгольдович! Зачем якудзе знать про дислокацию наших войск? Нет, тут шпионство!

– Приведите сюда этого Люсиуса, – приказал Таубе. – Пора колоть орех!

Вошел человек средних лет, щуплый, с робким взглядом. Он сразу увидел бумаги из своего умывальника и окончательно смешался.

– Ваше высокоблагородие! Позвольте мне сделать полное и добровольное признание!

– Это разумно с твоей стороны. Суд зачтет. Только давай с самого начала.

– Слушаюсь! С самого начала… С самого начала будет так. Моя настоящая фамилия Паульсон, я бывший виленский мещанин. И… и… беглый каторжник. Сбежал с острова Сахалин три года назад. В Японию, по неведению. И там пришлось под угрозой поступить на жалованье в Кансейкеку.

– Что еще за чертовщина такая?

– Это, ваше высокоблагородие, японская шпионская служба.

– Ах, эта… Продолжай.

– Слушаюсь. Там, ваше высокоблагородие, нельзя иначе было. Заставили! Обещали зарезать. Испугался и подписал обязательство. После того уж все… Два года меня обучали… этому, стало быть, занятию.

– Какому занятию? Шпионству?

– Так точно. А вот уже год как я во Владивостоке. Но большого вреда, ваше высокоблагородие, я никак не мог учинить! Потому служба моя почтальонская, можно сказать. С бумажками служба. От одного пакет получил, переклеил в новый конверт и другому отправил.

– А секретные бумаги, что в умывальне нашли? – рыкнул подполковник. – Их откуда взял? И это, по-твоему, никакого вреда? Ты знаешь, что по нашим законам за шпионство полагается?!

– Виноват! Только курьером был, ваше высокоблагородие! Видит Бог, только курьером.

– От кого получил бумаги, прохвост? И что у тебя с Гизберт-Студницким? Отвечай!

– Все-все расскажу! Уповаю на милость следствия и суда. Гизберт – главный от Кансейкеку на Сахалине. Порядки, значит, там такие…

Глава 15

Ловушка

По всему Корсаковску рыскали злые линейцы. Были обысканы слободы и пригородные деревни. В Пороантомари попался беглый осетин, исчезнувший еще в апреле. За баней покойного Фунтикова разрыли могилу пропавшего ефрейтора. Нашли и подпольный водочный завод, но это уже стало второсортной новостью. «Садовники» как сквозь землю провалились.

Вечером в квартире начальника округа закрыли ставни. В караул заступили сразу шесть человек. Но Алексей больше надеялся на Голунова. Тот до полуночи писал свои признания о службе у японцев: имена, адреса, способы обучения в секретной школе. От его откровенности, возможно, зависело решение государя, и Калина Аггеевич старался.

За пять минут до полуночи он отложил перо.

– Уф! Легче «языка» взять, чем бумагу марать.

– Айда попаримся, – предложил надворный советник.

С тех пор как в обслугу приняли рыжебородого костоправа, баня топилась каждый день. Старика звали Зот Зотыч. Он оказался опытным массером [67]. Лыков, несмотря на относительно молодые лета, весь уже был передырявлен. И раны нет-нет да напоминали о себе. Дедушка натирал его каким-то хитрым маслом на травах с медом, а затем «правил». Каждая мышца, каждая косточка пела и играла в сильных пальцах банщика. Сыщик словно выпивал живой воды…

Приятели уединились в бане. У двери стоял часовой, а в раздевальне сложили ружья и револьверы. Но никто на них в эту ночь не напал. Видимо, потеряв четверых, «садовники» не могли уже активничать.

– Расскажи мне про этих онива-бан, – попросил Алексей. – Что они могут? Чем опасны?

И Голунов рассказывал чуть не до утра. Его слова звучали как сказка. Или как бред… Ну не может же такого быть! Лыков то смеялся, то бранился. Но комендант уверял, что это все правда. Загадочные онива-бан, или, иначе, синоби, могут творить чудеса. Есть, к примеру, такое учение: «червь в теле». Оно готовит провокаторов, которые занимаются мятежами в стане врага и очерняют верных [68]. Есть искусство притворяться мертвым на поле боя, а затем внезапно оживать и нападать на противника с тыла [69]. Есть школа, как метать ножи и отравленные звезды [70]. Есть школа кулачного боя [71]. Вроде английского бокса, видать… Или искусство нескольких жизней [72]. Это про капитана Такигаву, который вместе с тем торговец бакалеей Ёэмон. Такие вещи разум Алексея еще принимал. Но другие россказни Голунова вызывали только смех. Например, искусство становиться невидимым! [73]Экая глупость… Или когда человек голосом изображает землетрясение [74]. Да так, что враги в панике разбегаются… Детский лепет! Невозможно так закричать, чтобы земля зашаталась под ногами. Но Калина Аггеевич пояснял, что стены домов в Японии бумажные. Обученный «садовник» в состоянии заставить их дрожать, точь-в-точь как при стихийном бедствии. Обитатели дома пугаются и начинают, не разбираясь, выбегать скорее на улицу. И попадают там на меч.

Много еще диковинных вещей услышал Лыков и не поверил ничему. В заключение сказал:

– Главное, что их пули берут. А то с твоих слов выходит, что бороться с синобцами бесполезно. Надо сразу ложиться и помирать… Давай действительно ляжем, поспим. А утром подумаем, где искать твоих кудесников.

В восемь часов утра Алексея разбудил Фридрих Гезе:

– Ваше высокоблагородие! Старик с рыбами пришел, вас требует.

Надворный советник вышел к Хомутову. Тот торжественно разложил на столе трех изрядных осетров.

– Годится, что ли?

Рыбы оказались знатными, чуть не в двадцать вершков каждая.

– Сколько за них хочешь, Иван Степаныч?

– Да «красненькую» не мешало бы, вашество. На всю округу единый я их ловить умею.

Лыков выдал вольному поселенцу червонец и сказал:

– Попей с нами чаю или водки, по желанию. Разговор имеется.

Старик сразу посерьезнел. За самовар сели втроем. Голунов помалкивал, а Лыков начал издалека.

– Не страшно тебе, старик, жить в таком глухом углу? Там, говорят, нет ни души!

– Почему нет? – возразил Хомутов. – Айны есть. Они по всему берегу живут. А на Айроне японская фактория. Русские, да, все оттудова ушли.

– Что так?

– А Муравьевский пост закрыли, люди-те и ушли. Мы, добровольные поселенцы которые, выстроили было там деревеньку. Чибисань называется – может, слышали?

– Слышал. Но и ее тоже бросили. Почему?

– Да надоел людям этот Соколин хуже горькой редьки. Двадцать лет бились, бились, а все нищета. Ну, попросились обратно в Сибирь. Один я остался…

– А почему со всеми не уехал, Иван Степаныч?

Старик вздохнул и еще ниже склонился над чайным стаканом.

– Жизнь-то, считай, уже прошла. Кому я там нужен? Тут привык. Тут, знать, и помру.

– Понятно. Скажи, а беглых в тех местах нет? А при них чтобы были японцы.

– Японцы, вашество, на Айроне. На Чибисани нету.

– И вокруг нет?

– И вокруг. Одни айны.

– Ну а просто беглые? Без японцев.

Хомутов отставил посуду.

– А ведь, вашество, кто-то есть!

– Где?

– Да в самой Чибисани!

– Постой, постой! Ты же там живешь! Они что, к тебе подселились?

– Нет, я из деревни ушел. Три года уж. Брошенная стоит деревня, разваливается. Сам-от я сейчас живу в Муравьевском посту. Он тоже брошенный, но я там одну избу подправил. А в Чибисани никого не было. А вчерась вдруг заметил, что топится одна изба.

– Точно ли?

– Точно! Не медведи же погреться приходили? Люди, больше некому. Сторожатся. Днем тихо, никого не видать. А ночью искры из трубы летели, вот-те свят!

– Какую избу топят?

– Общественную. Она там одна такая на три окошка. Посередке стоит. Мы в ней сходы собирали.

– Спасибо, Иван Степаныч. Может статься, ты нам очень важную вещь сказал. А есть в твоих местах что-нибудь необычное?

– Есть! – без раздумий ответил Хомутов. Сыщик с комендантом аж подскочили:

– Что именно?

– Да айны, что в Двенадцатифутовой бухте живут, стали какие-то гладкие.

– Что значит гладкие?

– Ну упитанные. А с чего?

– Погоди, дедушка, я тебя не пойму, – покачал головой Лыков.

– Чего непонятного? Айны, вашество, они не как гиляки. Они без рису жить не могут.

– Ну?

– Гиляк питается рыбой и тюленьим жиром почитай круглый год. А у айна от такой жратвы брюхо пучит. Это их японцы спортили.

– В каком смысле?

– Когда японцы владели Южным Соколином, то брали инородцев на работы. Рыбу ловить, зверя там морского добывать. И платили рисом. Ну, приучили… А когда ушли с Соколина, айны и загрустили. У русских рису нет! Стали они даже вымирать от такого оборота! И переезжать на японские острова. Вот. Одолели совсем здешнего господина Кузе, просятся на Мацмай.

– Теперь понял, – сообразил Алексей. – Для айнов наличие или отсутствие риса – это вопрос жизни или смерти. Так?

– Так, – важно подтвердил старик.

– А твои соседи?

– Они гладкие ходят, с весны. Мордастые! Будто надзиратели. Думаю я, это неспроста. Откуда у айнов взялся рис?

– Интересное наблюдение, – поделился Лыков с Голуновым. – Прав старик – откуда?

– Работают на японских факториях, вот и заработали, – предположил Калина Аггеевич.

– К Царю в кандальную недавно приходил айн. Как раз из той деревни, что стоит возле бухты Буссе. И о чем-то долго с ним секретничал.

– Кто тебе это сказал? – оживился комендант. Лыков смутился. Не откроешь же, что Буффаленок…

– Ну, агентурные сведения. У меня в кандальной есть лягач.

– Кто таков? – насупился бывший японский шпион. – Уж не Мишка ли Кривая Шканда?

– Не скажу.

– Он, собака! Больше некому. До чего поганая душа. Он же хорек! [75]Как можно верить хорьку? Хуже нету людей!

Тут они вспомнили о Хомутове. Старику налили пендюрочку, дали с собой бутылку водки, поблагодарили за рассказ и велели молчать. Когда вольный поселенец ушел, Лыков спросил:

– Поедешь со мной в Чибисань?

– Да. Только, если там онива-бан, нам туго придется. Караульные солдаты против них пустое место. Они нам не помощники. Ну и как мы вдвоем?

– Ты знаешь, сколько там может быть «садовников»? Хоть примерно.

– С тымовскими беглецами прибыло семеро. Двоих застрелил ты, двоих я. Осталось трое. Но вдруг они получили подкрепление? А должны получить. Им еще Царя вытаскивать, а втроем такое дело не сделаешь. Человек десять понадобится.

– То есть в Чибисани их может быть до дюжины?

– Да. Многонько для двоих…

– Возьмем взвод солдат и моих двух казаков.

– И не жалко тебе их? – грустно усмехнулся комендант. – Ты хоть представляешь, что такое двенадцать синоби? Они всю кусановскую роту разгонят!

– Но пули их исправно пробивают. Сам видел!

– Ты не забывай, с ними еще пятеро беглых! Тоже не из духовного звания, а горлорезы будь здоров. Это уже семнадцать! И мы не знаем, где они. Мало ли что за дым шел там из трубы? А если нас подловят из засады, пока мы в походной колонне?

Лыков задумался. Солдат правда жалко. А свою голову еще жальче! Сибирские линейцы не пластуны. Все ляжет на них с Калиной. Справятся ли?

– Эх, «меделян» бы сюда!

– Каких меделян? Собак? – удивился Голунов.

– Это особенное отделение Тымовской военной команды. Отборные. Я видел их в деле – неплохо!

– Ясно! До Рыковского пятьсот верст, а до бухты Буссе пятьдесят. Что делать будем?

Лыков подумал-подумал и сказал:

– Как ты полагаешь, они все в одной избе живут? И пять беглых, и дюжина «садовников»?

– Не, столько в избу не влезет. Но в деревне, чай, не одна изба?

– А где японцам легче устроиться – в русской деревне или в айнской?

– У айнов им привычнее.

– Не кажется ли тебе, что они должны были разделиться? В Чибисани укрылись наши беглые. Топят печку, пьют водку, ждут Царя… А «садовники» ушли к инородцам, на берег бухты Буссе. Это десять верст от русской деревни. И лопают там свой рис, отдавая немного айнам за приют. Зачем им торчать при каторжниках? Не малые дети, сами картошку сварят. И не так заметно – народу меньше.

Голунов тоже призадумался.

– Может быть, так. А может, и не так.

– Надо съездить поглядеть, – быстро сказал Лыков.

– Ага. Вдвоем, без солдат, в разведку! Если твоя догадка верна, беглых мы захватим. Подумаешь, пять «иванов»… А станут противиться – перебьем.

– Правильно мыслишь, – согласился Алексей. – Разведка все покажет. Если там пятнадцать-семнадцать душ в одном месте, мы высмотрим и тихо уйдем. А если ребята разделились – каюк им!

– На «садовников» не полезем, – возразил Калина Аггеевич. – Если только их не двое-трое. Дюжина – это много. Не осилим.

– Давай определимся на месте. Чего гадать? Подкрадемся к Чибисани да все и разведаем.

Голунов почесал шевелюру. Соблазнительно! Двое решительных людей против пяти уголовных. Да притом внезапно. А «садовники», когда увидят, что вышло, сами с острова уберутся. Некого станет в Японию переправлять!

– Так. Давай еще покумекаем, – сказал он. – Карту надо смотреть.

Они подошли к карте. Там, у основания мыса Анива, были нарисованы значительные водные пространства. Деревня Чибисань обозначалась как упраздненная. Она стояла на восточном берегу Большого Чибисанского озера, отделенного узким перешейком от Малого. Дальше на восток расположилось озеро Вайвайто. Наконец, замыкала эту систему больших водоемов бухта Буссе. Путь до бухты тоже шел по узкому перешейку вдоль берега моря.

– Вот, смотри, – ткнул пальцем в карту Голунов. – Здесь и здесь они поставят часовых. Там, где узко. А мы обойдем их с севера, по горам. Засядем сверху и будем наблюдать. Часовых ведь полагается менять! По сменам и выясним, сколько их и где лагерь.

План был хороший. Сразу видать опытного разведчика! Калина Аггеевич был по происхождению кубанский казак, пластун в третьем поколении. Но влюбился в крестьянскую девушку из иногородних. Родители и круг выступили против «порчи казацкой крови». Парень психанул – и перевелся из казаков в крестьяне. Обвенчался с кем хотел, но жена родами умерла… Голунов работал, разводил коней в степях. Когда началась война, пошел добровольцем. Попал в пешую разведывательную команду и там проявил себя. Пластун есть пластун!

Добавить к такой диспозиции было нечего, и приятели начали готовиться.

Вечером из Корсаковского поста выехали на север четыре всадника: Голунов с Лыковым и два казака. Проехав Третью Падь, они разделились. Казаки отправились дальше по тракту с заданием переночевать в Мицульке, а утром вернуться в город. А решительные люди обогнули Корсаковск, срезали угол и вышли к морю возле мыса Эндума. Здесь переночевали в укромной пади. Костра не разжигали. Выпили водки, закусили холодной говядиной и закутались, спина к спине, в лыковскую бурку. Проснулись, когда еще было темно. До Чибисани оставалось тридцать верст пути. Дорога все теснее прижималась к берегу. Всадники пересекли четыре мелкие речки и одну приличную, Мерею. Вскоре подъехали к огромной горе с благозвучным названием Юнона. Более полутора тысяч футов высотой, она опускалась прямо в пролив Лаперуза. По узкой тропе у ее подошвы можно было пробраться только в отлив. Из воды, как зубы огромной акулы, торчали острые камни. Идеальное место для засады, если «садовники» их ждут. Лыков поэтому оставил товарища сзади, а сам поехал первым. Обошлось.

Вскоре они миновали еще одну гору, под названием Утес. Она была втрое ниже Юноны. Начался прилив. Последние несколько верст всадники ехали по полосе прибоя. Вода поднималась все выше и скоро была уже по колено лошадям. Те стали нервничать. По счастью, гора отступила, и они выехали на равнину. Впереди тесно сдвинулись друг к другу Чибисанские озера. Они оказались больше, чем можно было предположить по карте. Прямо перед разведчиками лежала перемычка. Она выводила сразу к деревне, но, конечно, должна была охраняться. И они пошли на север, в обход.

Большое Чибисанское озеро длиной около шести верст и шириной две с лишним. Его окольцевал со всех сторон невысокий подлесок. На северо-востоке, словно ориентир, виднелась невысокая Муравьевская сопка. Деревню было не разглядеть за кустами. Разведчики привязали в распадке коней. Затем быстрым шагом, стараясь не шуметь, пошли по звериной тропе. Следов человека нигде не встречалось. Вдруг они спугнули выводок каких-то птиц и остановились в досаде. Стая могла их выдать – просто так средь бела дня пернатые не взлетают. Заметили это на том берегу? Может, подумали на медведя?

На всякий случай они решили часок обождать. И угадали. К концу отдыха на тропе появился человек в арестантском азяме, с берданой в руках. Он внимательно смотрел под ноги и по сторонам. Лыков с Голуновым благоразумно лежали в кустах. Алексей узнал по приметам Садрутдинова. Того самого, которого не обнаружил в Воеводской тюрьме. Вот и встретились! Стало ясно, что догадка верна: лагерь беглецов в деревне.

Пропустив арестанта, разведчики двинулись дальше. Теперь они почти бежали. Перешли вброд какую-то речушку [76], обогнули озеро и на Муравьевской сопке устроили наблюдательный пункт.

Алексей поразился открывшемуся виду. Наверное, здесь самое странное место на Сахалине! Близко друг к другу скучились три больших озера. И это еще не все! На северо-востоке просматривалось огромное зеркало залива Мордвинова. Айны считают его озером и называют Тунайча. Но фактически это морской залив, глубоко и замысловато проникший в сушу. А на юго-востоке – лагуна Буссе. Она меньше, и рисунок ее проще: словно бычий пузырь. Все озера и заливы поместились в лощине между двумя горными хребтами. И воды там было больше, чем суши.

В лагуне Алексей разглядел черную точку. Он передал бинокль товарищу.

– Глянь. Кажется, это корабль.

Калина Аггеевич припал к окулярам.

– Он. «Окаги-мару», ети их за ногу! Не зря ехали.

– Подожди, – осадил его Алексей. – По карте бухта Буссе мелководная. Особенно сам вход в нее. Там намыло речкой песчаную отмель, и шхуна внутрь войти не могла.

– Но ты же видишь, что она там стоит! Грош цена тем картам!

– Ну, если айны углубили протоку… – стал рассуждать Лыков. – Всего несколько саженей шириной, чтобы прошла шхуна…

– Так и было! – убежденно сказал пластун. – Понятно теперь, откуда у них много риса! «Садовники» устроили тут убежище. С моря шхуну не видно. А русское начальство смотрит в бумажки…

– Но Хомутов ловил здесь давеча осетров и тоже не разглядел корабль!

– Не разглядел потому, что вчера его здесь не было. А ночью он пришел. Понимаешь, Алексей Николаич, что из этого следует?

– Что побег Царю назначен на ближайшие дни, – констатировал Лыков и помрачнел.

Закончив любоваться панорамой, разведчики занялись делом. Брошенная деревня, цель их похода, оказалась в двух верстах южнее. Она хорошо просматривалась в бинокль. Наблюдение открыло много интересного. Действительно, на перешейке между двумя Чибисанскими озерами стоял караул. Лыков увидел, как его сменили и как вернулся с обхода Садрутдинов. Они с замененным часовым вошли в избу о трех окнах, что в середине порядка. Рассказ Хомутова подтверждался. Во дворе избы были навалены дрова. Похоже, все в сборе. Осталось выяснить, есть там онива-бан или только «зеленые ноги».

За три часа они разглядели всех пятерых беглых – те по очереди справили на улице малую нужду. И не увидели ни одного японца. Значит, они возле шхуны, в лагуне Буссе.

– Ну что, Калина Аггеевич, пойдем? – буднично сказал Лыков.

– Пойдем, – в тон ему ответил комендант. – Пленных будем брать или как?

– Меня тут одна женщина на днях стыдила… – вздохнул сыщик. – Хорошая женщина. Говорила, что я за Бога решаю, кому жить, а кому нет. И, значит, убийца. Наверное, она права… Давай поробуем на этот раз крови поменьше пролить, а?

Голунов поморщился:

– Глупость сказал! Там пять сердитых мужиков. Без стрельбы их не взять. Ежели кто и сдастся, как его в Корсаковск доставить? На шум прибегут «садовники». Налегке, без пленных они нас живо догонят… Тут дай бог до коней добежать и ноги унести!

Лыков вздохнул и пошел с горы вниз…

Дорога до Чибисани заняла у них чуть не час. Пришлось ползти по бывшим огородам. Наконец приятели оказались во дворе общественной избы. Замерли возле ветхой двери, приготовились. Изнутри слышались громкие голоса.

Алексей взялся за дверную ручку, Калина Аггеевич вскинул ружье. Пора! Дверь отлетела, и разведчики ворвались в избу. За большим столом пятеро каторжников резались в карты.

– Руки вверх, сволочь!

– Сдавайся!

Беглые, вместо того чтобы испугаться, почему-то развеселились.

– Гы-гы-гы! Явились, не запылись! Мы тут уж ждать устали…

Алексей сразу понял, что дело неладно, но предпринять ничего не успел. Из-за печки и в окнах показались ружейные стволы. Еще несколько ткнулись сзади в спину. Сопротивляться было бесполезно…

Комнату заполнили японцы, низкие, коренастые, в знакомых черных одеждах. Один снял с лица башлык и оказался бакалейщиком Ёэмоном. А точнее, капитаном Такигавой.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич! – сказал он, улыбаясь. – Давненько не виделись!

Капитан говорил по-русски без малейшего акцента.

– Здравствуйте, капитан. Вижу, ваше произношение сильно улучшилось. Брали уроки?

Такигава хохотнул и тут же бросил презрительный взгляд на Голунова.

– Уже растрепал? Вот болтун!

Обезоруженные пленники стояли посреди избы. Капитан одной фразой выгнал каторжных на улицу, сел за опустевший стол и оценивающе посмотрел на Алексея.

– Ну, как будем жить дальше?

Тот пожал плечами, стараясь казаться спокойным.

– По-разному можно…

Он был зол на себя, на Голунова, на всех на свете. Вляпались как последние дураки! Два бывалых пластуна… Идиоты!

– Если вы убьете начальника округа, больше вам с Сахалина не забрать никого, – попробовал спастись сыщик. – Лавочка закроется на много лет вперед.

– Если мы вас отпустим – представим на секунду такую возможность, – лавочка тоже закроется, – возразил японец. – Ведь именно для этого вас командировал сюда Департамент полиции, не так ли?

– Так. Хотя не понимаю, откуда вы это узнали, – соврал Лыков. – Давайте зайдем с другой стороны. В Корсаковской кандальной тюрьме сидят Царь и парочка негодяев. Вроде бы они вас интересуют?

– Как вам хочется жить… – констатировал Такигава. – Правильно. Именно в этой плоскости лежит возможность договориться. Не желаете ли чаю? Зеленый, хороший. В России такого нет. Когда я жил у вас, очень по нему скучал.

– А налейте, – согласился надворный советник.

Обстановка в избе неуловимо, но изменилась. Пленников не убили сразу – уже хорошо. Кажется, капитан хочет о чем-то договориться… Казнь начальника округа японцам вряд ли на руку. Вот у Голунова дела плохи. Для японцев он предатель. И сейчас Лыкова сажают за стол, а Калину Аггеевича Такигава демонстративно не замечает.

Им подали чай в тех же маленьких чашках, что и в бакалейной лавке Ёэмона. С собой он их таскает, что ли?

Алексей пригубил и похвалил:

– Да, вкусно. Где вы нас увидели? Неужели с Юноны?

– С нее, – подтвердил японец. – Мы могли застрелить вас еще там. Но было интересно посмотреть, как вы замыслили операцию.

– И что?

– Неплохо. Для русских. И никуда не годится для кёдан.

– Для кого, простите?

– Ну для онива-бан, синоби, кёдан… У этих людей, – капитан кивнул на своих помощников, – много имен.

– Ага. Как бы поступили кёданы?

– Гора господствует на местности. Единственная дорога на Чибисань проходит под ней. Легко предположить, что именно на Юноне поставят засаду или наблюдательный пункт. Поэтому мы обошли бы ее с севера, по плато. Это заняло бы больше времени, но было бы неожиданно для противника.

Лыков лишь вздохнул. Действительно, они с Калиной приняли глупое решение. С каторжниками оно бы прошло. А с японцами нет…

– У меня к вам тоже есть вопросы, – сощурился Такигава. – Как вы уцелели ночью? Мы послали к вам двух лучших людей. Они должны были справиться!

– Мне повезло. Когда я подстрелил в Тро первого «садовника», при нем нашли шарики с ослепляющей смесью. Я испытал их и понял, для чего эта штука. И когда такой шарик влетел в окно, я был готов…

– Спасибо, – хмуро поблагодарил капитан. – Об этом уже я должен был догадаться заранее… Да! Правда ли, что именно вы застрелили Шурку Аспида?

– Правда.

– Фантастический выстрел! Как вам это удалось? Где учились?

– На войне, – лаконично ответил сыщик.

– Скажите, а барон Таубе такой же опасный человек, как и вы?

– Нет. Он намного опаснее.

Японец задумался:

– Ну это можно проверить…

– Проверяйте, – усмехнулся Алексей. – Но я бы не советовал.

Принесли по второй чашке. У Лыкова учащенно билось сердце, хоть он и старался не подавать виду. Что дальше? Кажется, его решили не убивать. А Голунова? Изменников всегда карают… Калина Аггеевич застыл в углу, под божницей. Он тоже казался спокойным. Отставной старший унтер-офицер никогда никого не боялся. Конечно, не боится он и сейчас. На кёданов смотрит почти с презрением. А на Такигаву, от которого теперь зависит его жизнь, – равнодушно. И ясно, что ничуть не рисуется.

– Капитан! Зачем вам агентурная сеть в России? Неужели вы всерьез собираетесь с нами воевать?

Разведчик усмехнулся.

– Почему нет? Вы считаете себя непобедимыми?

– Но согласитесь, что соотношение сил…

– Русских нельзя победить, если напасть на их дом. Пример Наполеона это показал. Но разве здесь возможна народная война? Дальний Восток наш, а не ваш. Из Петербурга войска не напасешься. Нет! Если вдруг тут случится заварушка, мы вас одолеем.

– Смешно! – ухмыльнулся надворный советник. – Вы давно на карту мира не смотрели? Поглядите. Вашу Японию, извините, пятаком накроешь, а для России нужна рогожа!

– Надо будет, накроем и Россию, – отмахнулся капитан. – Как у вас говорят? Мал, да удал! И вообще… Моя работа рассчитана на десятилетия, и знать вам о ней не нужно. А нужно другое. Как выйти отсюда живым – вот что должно вас занимать в эту секунду.

– Ну и как? – лениво осведомился Лыков.

– Вы неплохо держитесь для русского, – похвалил Такигава. – Самурай вел бы себя так же. Насчет жизни… Вы знаете, кто нас интересует. Предлагаю обмен. Мы вас отпускаем. Вы возвращаетесь в город и даете Пагануцци письменное разрешение на перевод Царя и его людей в окружной лазарет. И после этого уезжаете из Корсаковска. Лучше всего в Тарайку, проверить, как строят дорогу. Когда вернетесь, Царя на Сахалине уже не будет, это понятно. Зато вас будет ждать ваш приятель, живой и здоровый. Слово офицера!

Мертвый остров

Лыков встретился взглядом с Голуновым, и тот сразу же кивнул:

– Соглашайся и уезжай!

– А ты? Он же обманет!

Калина Аггеевич пожал широкими плечами:

– Моя бабушка говорила: два века не проживешь.

Лыков чуть не вцепился Такигаве в рукав:

– Много ли стоит ваше слово офицера?

Тот равнодушно ответил:

– Узнаете, когда вернетесь. Или хотите остаться здесь? Царя ведь можно и без вас выручить…

Лыков встал, подошел к Голунову и протянул ему руку. Как тогда, в тюрьме.

– До встречи, Калина Аггеевич!

– До встречи, Алексей Николаевич!

Глава 16

Конец «цепочки»

Лыков ехал в Корсаковск, ведя коня Голунова в поводу, и ругал себя последними словами. Самодовольный кретин! Погубил храброго и честного человека. А еще Царя им отдать с эсаулами? Вот это навряд ли! Глупый, глупый капитан Такигава… Отпустил Лыкова живым! Теперь полетят головы за Калину Аггеевича…

Немного остыв, он стал думать. «Иванов» действительно следует перевести в лазарет. У японцев всюду глаза и уши, тут их не обманешь. И прокатиться тоже придется. Но недалеко…

Надворный советник подъехал к дому, бросил поводья казаку и шумно ворвался внутрь. Вид у него был непритворно злой. Навстречу выбежал лакей Ажогин.

– Где немец? – рявкнул Лыков. – Пусть пива принесет. Холодного!

Через минуту в кабинет зашел Буффаленок с пивом. Лыков подскочил к нему и произнес скороговоркой:

– Прости, так надо!

Отобрал бутылку и выдал парню увесистую затрещину. Тот полетел кубарем, сшибая стулья.

– Я сказал – холодного! А ты какое принес, колбасник?

На шум в дверь просунулись головы прислуги. Гезе сидел на полу, потирая затылок. Слезы катились по его лицу, но хныкать парень не смел.

Лыков пнул табурет, потом грохнул по стене кулаком так, что свалилась висевшая на ней олеография.

– Чего вылупились? Тумаков захотели? Зажрались, страх потеряли! Я вас научу! Всех научу!

Дворня оцепенела. Таким хозяина они еще не видели. Между тем тот начал приходить в себя.

– Ажогин!

– Я, ваше высокоблагородие!

– Лети в лазарет, приведи сюда доктора Пагануцци.

– Слушаюсь!

– Гезе!

– Я! – вскочил с пола Фридрих и ухватился за стол – его мотало.

– Чего еще там? Со щелчка качаешься? Пиво у тебя теплое, неси водки.

– Слушаюсь.

Лыков разогнал всех с поручениями. Вскоре вернулся Буффаленок, поставил графин с водкой и спросил шепотом:

– Что случилось, Алексей Николаевич?

– Мы попали в засаду. Голунов у японцев в аманатах [77]. Меня отпустили, чтобы я перевел Царя со свитой в лазарет. И уехал. Как сделаю это, они будто бы освободят Калину Аггеевича. Но, конечно, японцы его убьют…

Федор слушал молча, напряженно.

– Сейчас я скомандую Пагануцци положить «иванов» в лазарет, всех троих. Сам якобы отправлюсь в Тарайку. Ребята из лазарета сбегут. Тебе поручается следить за ними.

– Отсюда?

– Нет. Не зря же я тебя поколотил. Явится доктор, я попрошу тебя осмотреть. Все видели, как тебе досталось. Жалуйся на тошноту и головокружение. Пагануцци предложит и тебя отправить в лазарет, я разрешу.

– Понял. Где мне вас искать?

– У акушерки Инцовой.

– Где-где?

– Нету у меня другого укрытия!

– Понял.

Тут послышались шаги, и Алексей спешно припал к стакану с водкой.

Дальше все пошло как задумывалось. Явился запыхавшийся Пагануцци. Лыков выдал ему письменное разрешение на госпитализацию троих каторжных разряда испытуемых: Козначеева, Мурзина и Шельменкина. Доктор с изумлением прочел бумагу, но спросить, отчего такие вольности, не решился. Лыков скорчил рожу и отвел глаза. Потом заявил:

– Я тут своего камердинера малость поучил. А он теперь жалуется, что его мотает… Поглядите, врет или нет. Ежели врет – получит добавки!

Пагануции осмотрел парня и ахнул:

– Вот это гематома! Что вы с ним сделали? Я подозреваю сотрясение мозга!

– Значит, не врет? – равнодушно поинтересовался начальник округа.

– Чтобы знать это точно, я должен понаблюдать вашего камердинера. На больничной койке!

– Ладно, забирайте. Я все равно уезжаю на несколько дней…

Доктор ушел и увел зашибленного немца с собой. А Лыков вызвал Фельдмана.

– Степан Алексеевич! Вы опять остаетесь за начальника. Я через час уезжаю. Надо проверить, как идет строительство дороги.

– Отчего такая спешка? – удивился коллежский регистратор. – Хоть до утра обождите!

– Некогда. В мое отсутствие должен прибыть новый батальонный командир барон Таубе. Он, конечно, гость наших военных, но и наш тоже. Развлеките его до моего возвращения. На леднике лежат три осетра, одного можете скормить барону.

– Слушаюсь.

– Срочные бумаги есть?

– Отношение к начальнику острова по поводу нехватки зимних бродней и ходатайство о назначении увольняемого рядового Огурцова смотрителем в Могун-Котан.

– Почему не в Дубки?

– Там, Алексей Николаич, место трудное. Пристанодержательство и картежная игра, а также краденое скупают. Огурцов не справится. Вот к осени выйдет срок у поселенца Лядова, он человек твердый. Я буду вам его рекомендовать.

– Хорошо. Давайте, я подпишу.

Лыков подмахнул бумаги, простился с Фельдманом и стал собираться. Оружие «садовники» ему вернули, только вынули патроны. Ну, этого добра у Лыкова было много… Он зарядился, рассовал по карманам двадцать револьверных зарядов и сунул в подсумок сорок винтовочных. На всех гадов хватит!

Вскоре в дорожном тарантасе под охраной казаков Алексей уехал из Корсаковска. За Третьей Падью он выпрыгнул на ходу и лесом пошел обратно. Тарантас отправился дальше. Казак Ванин должен был вернуться на нем через три дня, а пока где-нибудь спрятаться… Младшему уряднику Агафонову выпало более трудное поручение. Он во весь опор полетел по тракту в Тихменевск. Агафонов вез лейтенанту Налимову в залив Терпения записку с одной фразой: «На всех парусах идти в бухту Буссе и задержать там шхуну «Окаги-мару».

Домик Инцовой стоял в самом конце Михайловской улицы. Место было удобное: и не парадное, и не проходное. По соседству квартировал один из двух гарнизонных поручиков, тихий и непьющий. Два других дома пустовали. Лазарет с аптекой – местом службы акушерки – находился в ста саженях, возле тюрьмы.

Лыков прокрался со стороны Брусничных гор. Уже стемнело. В слободе пьяные голоса орали: «Был тогда я помоложе и пофорсистее на взгляд!» Вдалеке, на площади, тускло горел одинокий фонарь. Кто-то возвращался оттуда, куря папиросу. Алексей затаился. Мимо прошел поручик. На пороге его встретил денщик, снял с офицера шинель и долго чистил ее у крыльца. Наконец и он скрылся в доме. Выждав минуту, Лыков перебежал улицу и припал к окну акушеркиной квартиры. Занавесок Клавдия Провна не держала, и все было хорошо видно. Инцова в домашнем капоте, простоволосая, читала при свече книгу. Ее вид был еще более безыскусным, нежели днем… Лицо, и без того заурядное, выражало одну лишь усталость. Особую усталость, не от тяжелого дня, а от жизни вообще. Или сыщику это только казалось? Он минут пять подглядывал за акушеркой. Вот ведь хороший человек. Фельдман рассказывал, что каторжный народ на нее буквально молится. Начальство считает Инцову дурой, а люди – святой. Отстояв десять часов в аптеке, она берет саквояж и обходит всех беременных и рожениц в округе. В любую погоду, в любое время года. Вот и добегалась до чахотки…

Лыкову стало жаль эту женщину. И при этом он ее осуждал. В жертве Клавдии Провны ему виделось что-то показное, демонстративное. Что-то уже почти позерское. Ведь можно и людям помогать, и самой жить! Но она сжигала себя всерьез, вполне целенаправленно. И совершенно не интересовалась, что думают об этом окружающие.

Теперь Алексею предстяло втянуть Инцову в опасные мужские игры. Не хотелось ему этого! Но деваться некуда. В маленьком Корсаковске чуть более тысячи жителей, если считать с тюрьмой. И никому больше довериться нельзя. Фельдман подошел бы, но его дом наверняка под наблюдением. Других Лыков и узнать-то не успел… Оставалась только акушерка.

Надворный советник осмотрелся. Тихо, безлюдно. Вдалеке лают собаки. У края горизонта чиркает по черному небу слабый луч Крильонского маяка. Внизу шумит море. Какая-то тяжесть лежит повсюду. Мертвый остров… Тяжесть несвободы, пропитавшая вонью кандальной казармы все вокруг. Выходит человек из нее на двор, слушает прибой – и хочется удавиться. На душе свинец. Где-то далеко, за одиннадцать тысяч верст, блестит огнями Невский проспект. Писатели сочиняют книги, артисты играют водевили. Мамаши собирают гимназистов на урок. Барышни меряют шляпки в модных магазинах. В ресторанах сытно угощаются. Люди едут кто на дачу, кто за границу… А здесь темнота, ропщет море и перекликаются за палями часовые.

Алексей поежился. Скорей бы домой! Но сначала надо выручить Калину и с косоглазыми разобраться… И он постучал пальцем в стекло.

Акушерка подняла голову. Лица в окне ей было не разобрать. Женщина взяла свечу и безбоязненно пошла отворять. Только она распахнула дверь, как сыщик проскользнул в сени и закрылся изнутри.

– Это я, Лыков, – сказал он вполголоса.

– Алексей Николаевич? Что это вы, как тать в ночи?

– Извините, я все сейчас объясню. Только погасите свечу.

Акушерка тотчас задула пламя и ощупью повела нежданного гостя в комнату.

– Вы меня интригуете. Надеюсь, это не любовное свидание? Вы, помнится, женаты.

Вот нервы у человека… Инцова усадила сыщика на единственный стул, сама села на кровать и молча ждала объяснений.

– Я сделал вид, что уехал в Тарайку. На самом деле мне нужно в тайне ото всех укрыться в Корсаковске. Кроме вас, я никому больше не могу тут довериться. Извините…

– Вы уже извинились, не надо еще раз. Потом, мне даже интересно! Что заставило вас, главного здесь начальника, прятаться по чужим квартирам?

– У вас всего одна комната? Тогда я помещусь на чердаке.

– Вы – на чердаке? – удивилась акушерка. – Там же грязно.

– Зато никто не увидит. Я переночую здесь сегодня. Скорее всего утром уйду. От вас потребуется еще кое-что…

– Слушаю.

Инцова сидела прямая, внимательная. Чуть встревоженная, но не за себя, а за гостя. И ждала, что скажет Лыков. Без ахов и охов, спокойно и доброжелательно.

– Некие люди схватили моего товарища, Калину Аггеевича Голунова. И обещают его убить.

На лбу у акушерки появилась складка, но она молча слушала дальше.

– Чтобы спасти ему жизнь, – продолжил сыщик, – я должен перевести в окружной лазарет трех каторжников. Особо опасных. Вы о них слышали: это Царь, Глазенап и Вася Башкобой.

– Они же оттуда сбегут! Там нет караула!

– Конечно. На это и расчет… у тех людей. А чтобы побег совсем удался, мне велено уехать из города. Вот такие условия. У меня не было выбора, и я выполнил первую часть – перевел «иванов» куда велели. Вторую же часть разыграл. Будто бы уехал, а сам пришел к вам. Мне придется у вас переночевать, разумеется, в тайне. А утром, Клавдия Провна, я попрошу вас пойти в тюрьму, в лазарет, словом, туда, где ожидаются новости. Разузнать насчет побега и сообщить мне.

– Я все поняла и сделаю как вы сказали.

– Не сказал, а попросил, – мягко поправил женщину Лыков. – Вы вправе отказаться.

– Вот еще! – фыркнула акушерка. – Вам нужна помощь – а я откажусь? Очень хорошо! Замечательно!

– Что замечательно? – удивился сыщик.

– То, что вам нужна моя помощь!

– Ничего себе замечательно! Я со стыда сгораю, что втянул вас в опасное дело!

– И совершенно напрасно. Наконец, наконец я смогу вас отблагодарить!

– За что? – изумился Лыков.

– За… за то хорошее, что вы успели сделать для несчастных.

Они помолчали. Лыков понимал: акушерка недоговаривает. Она радуется, что может помочь любимому человеку. Не скажешь же ей, что подобрал и прочел ее разорванное письмо! Ему стало стыдно за этот свой поступок. И вообще за то, что появился в ее жизни. На три месяца, столичный турист… Задурил женщине голову, а потом уедет к театрам и ресторанам. А она останется тут умирать от чахотки.

– Алексей Николаевич… – перебила молчание Инцова.

– Вы хотите знать, что это за люди? Которые так меня запугали.

– Вас невозможно запугать, – просто, как о чем-то очевидном, сказала Клавдия Провна. – Это вы товарища спасаете. Они не поняли, с кем связались. Но… действительно, кто те люди? Если, конечно, это не государственная тайна. Вы ведь, Алексей Николаевич, не просто так сюда приехали? А с секретным заданием?

– Что за секрет, если о нем знают акушерки, – горько усмехнулся сыщик.

– Так вышло, что я много чего знаю. Вы прибыли, чтобы предотвратить эти побеги?

– Да.

– В них участвуют японцы?

– Да.

– Те, что прячутся в бухте Буссе?

– Черт! Простите… Клавдия Провна, откуда вам это известно?

– Поселенцы рассказывают. От меня у них тайн нет.

– Для чего?

– Предупреждают. Я часто хожу одна по безлюдным местам. Или в глухую деревню к роженице, или собираю в горах лекарственные травы. А японцы водят по этим горам беглых. Кто попадется чужой, того убивают. Люди все знают, все замечают, только не всем говорят.

– Что еще вам известно? Поймите, это очень важно. От любого пустяка может зависеть жизнь Калины Аггеевича!

– Понимаю и ничего не утаю от вас, но… все, что знала, уже рассказала. От мыса Тонин до мыса Анива пять или шесть японских факторий. Но берег там неудобный. И они наняли айнов, чтобы те проделали… как это у моряков? фарватер. Углубили отмель у входа в бухту. Но там нужна драга. Инородцы с трудом сумели вычерпать немного грунта. Проход вышел узкий, всего четыре или пять саженей. У японцев есть шхуна. Именно на ней беглых отвозят на острова. Шхуна может зайти в лагуну и выйти из нее только в прилив. Для обозначения створа айны выставляют две лодки. Корабль проходит между ними, едва не касаясь лодок бортами.

– Створ… две лодки… Очень интересно! Значит, «Окаги-мару» может выйти в море только в прилив?

– Кто, простите?

– Ну, японская шхуна.

– Да, только по высокой воде.

– Вы очень мне помогли. И еще больше поможете завтра. Теперь ложитесь спать. Я пойду на чердак.

– Оставайтесь здесь! – вскричала акушерка. – Я сплю не раздеваясь из-за частых вызовов. Да и вообще могу не спать… А вы ложитесь, вам силы понадобятся. На постель ложитесь, я сейчас сменю белье. Раздевайтесь и ложитесь, я отвернусь.

– Вот еще! – рассердился Лыков. – Не такая же я скотина, чтобы хозяйку из ее постели выгонять! Так и быть. Бросьте мне в угол какой-нибудь шобон, будет достаточно.

Инцова постелила в углу полушубок и долго уговаривала сыщика взять единственную в доме подушку. Тому надоело спорить, и он согласился. Лег и быстро уснул. Набегался за день по горам…

Ночью никто не пришел к акушерке за неотложной помощью. В шесть часов утра она сама разбудила гостя и сказала:

– Скоро явится каторжный из вольной команды, Минай. Он мне прислуживает: печь топит, воду носит… Вам к его приходу лучше спрятаться. Хоть на том же чердаке. Я согрела чаю – попьете со мной?

– Ага! Где можно умыться?

Уже рассвело, и в уборную пробираться было опасно. Надворный советник, как беглый каторжник, оправился в кустах. Он чувствовал себя неловко. Переночевал у женщины, которая к нему неравнодушна. Интересно, а если бы сыщик стал оказывать ей знаки внимания, устояла бы она? Или пустила решительного мужчину в свою холодную постель? Несколько лет назад, в Дагестане, молодая и независимая особа пыталась его обольстить. Лыков уже был женат. Тоже, кстати, акушерка! Лишь срочный вызов к больному не дал тогда случиться греху. А потом эта особа стала баронессой Таубе. Как хорошо, что в горах ничего между ними не произошло! Иначе трудно бы было смотреть в глаза Виктору. И Вареньке… Нет, от этих акушерок надо держаться подальше!

С другой стороны, в Варшаве решительный мужчина не устоял. Перед Малгожатой, правда, никто бы не устоял… А вот будь Инцова хоть вполовину так же хороша, как полька, сумел бы Лыков спокойно проспать ночь на полу? Черт его знает…

Они попили чаю, и Алексей поднялся на чердак. Клавдия Провна ушла за новостями. Ее не было около часа. За это время Минай натаскал воды из колодца. Надворный советник сгорал от нетерпения. Сбежали «иваны» или еще нет? Вдруг приплыл Таубе? По срокам уже полагалось, а барон был бы сейчас очень кстати. Сколько бы ни было онива-бан, с «меделянами» они их всех перебьют. Главное – не сближаться в рукопашную.

Наконец в окошко сыщик разглядел акушерку. Она быстрым шагом возвращалась домой. Рядом с ней шел… Голунов! Алексей пулей слетел вниз, выскочил на улицу и сгреб товарища в охапку.

– Живой!!!

– Эй, ребра сломаешь! – притворно охнул комендант.

– Живой… Слава Богу! Неужели Такигава действительно тебя отпустил? Сдержал слово офицера?

– От него дождешься! Сам сбежал.

– Как тебе удалось?

– Ребята шибко много о себе думают. Кавказский унтер, конечно, не кёдан. Но тоже кое-что умеет. Приставили ко мне двух стражников. Я им шеи поломал безо всяких там дзюцу, и сюда бегом!

Лыков перекрестился и поглядел на Клавдию Провну ошалелым от счастья взглядом:

– Есть Бог! Такая радость. Такая милость! Камень с души. Я уж думал…

Акушерка тоже вся сияла:

– Рада за вас и вашего товарища! Только боюсь огорчить: Козначеев и другие – сбежали. Нынче ночью.

– Сбежали? Ну и шут с ними! Главное – Калина Аггеевич живой! А бухту Буссе мы сегодня же разорим.

– Да, Алексей Николаевич! Еще новость. Ночью приплыл пароход и привез нового батальонного командира. Очень красивый мужчина! Даже красивее вас.

Голунов с недоумением посмотрел на акушерку, а та как ни в чем не бывало закончила:

– Очень сердился, что вы уехали, не дождавшись его.

– И вы подпали под обаяние барона Таубе! – улыбнулся Лыков. – Ох, не первая! Спору нет, Виктор Рейнгольдович красавец. А еще умный, порядочный, храбрый. Кавалер Георгиевского оружия! Пойдемте, я вас с ним познакомлю, он давний мой товарищ.

Клавдия Провна покраснела:

– Некогда мне с баронами знакомиться. И вообще, все мужчины одинаковы. Ну, почти все…

– Барон – это вам не все! Штучный товар! Ну хорошо. Мы закончим с японцами и устроим пирушку. И туда я вас, как свою сообщницу, приглашаю.

Алексея буквально распирало от радости. Хотелось прыгать и орать песни. Или отпустить всю каторгу на волю. На худой конец познакомить Инцову с Таубе – пусть теперь в него перевлюбится. Калина живой! И барон Витька прибыл! Теперь держись, косоглазые!

Но прыгать было некогда. Царь с эсаулами уже на пути в бухту Буссе. И «садовники» догадываются, что скоро появится страшный Лыков… Следовало торопиться.

– Калина Аггеевич, у Клавдии Провны в углу расстелен тулуп. И даже есть подушка. Ляг, поспи часа два. Когда мы с солдатами будем выступать, я тебя разбужу.

Тут до Лыкова с запозданием дошло, что он позвал человека устроиться в чужом доме.

– Ой! Клавдия Провна, простите, ради Христа! Вы не будете против?

– Нет, конечно. До вечера я все равно в аптеке.

– Просто у вас Калине Аггеевичу будет покойнее, чем в моем шалмане.

Голунов посмотрел на нее, на него и согласно кивнул. Видимо, действительно устал.

– Там в чугунке картошка, а в тряпице хлеб, – сказала ему акушерка. – Будете уходить, притворите дверь, и все. У меня нет замка.

– Угу… – пробурчал бывший пластун и пошел в дом. А Лыков под руку с акушеркой отправился на площадь. От радости ему хотелось взять ее на руки и кружить в воздухе до самой аптеки. Эх, онива-баны! Эх, Такигава, самурай хренов! Сначала отпустил Лыкова. Потом недооценил кавказского унтер-офицера! Ну, берегись!

Возле присутственных мест они с Клавдией Провной расстались. Лыков отправился в полицейское управление. Встречные корсаковцы сдергивали шапки и удивленно оборачивались. Слух об отъезде начальника округа дошел до всех в городишке. Это хорошо: «садовники» будут собираться чуть-чуть вальяжнее.

Сыщик застал Таубе и Фельдмана возле карты. Барон был хмур, но вежлив. Степан Алексеевич заливался соловьем:

– …и ушицы осетровой попробуете. А там и Алексей Николаевич вернется!

– Я уже вернулся, – объявил надворный советник, входя в комнату.

Фельдман радостно ойкнул – продержался! А Виктор сразу бросился жать руку.

– Ну слава Богу! А то какая-то непонятная отлучка! Ты же знал, что я приплываю. Зачем уехал?

– Так вышло. Но согласись, я быстро исправился. Степан Алексеевич, как там уха?

– Я распорядился, готовят.

– Будьте добры, пошлите к повару сказать, чтобы добавил рыбы. А то нам на троих не хватит.

Фельдман понял, что приглашен к начальственному столу, и, довольный, ушел исполнять приказание. А Лыков быстро сказал подполковнику:

– Не расслабляйся. Через два часа выступаем войной.

– С кем воюем? – посерьезнел тот.

– С японцами. Теми, что ускользнули от нас в Тро.

– Ты их нашел?

– Да. И корабль тоже. С ними теперь уже семь беглых «иванов». Если мы опоздаем, их отвезут к микадо.

– К черту уху, поехали сейчас! – сказал Таубе.

– Нет. Один хороший человек должен немного отдохнуть. Он нам очень пригодится – там до черта противников!

– Я привез с собой отделение «меделян», все двенадцать штыков. И Коврайский еще. Он хоть денщик, но парень боевой.

– Ай молодец, баронище! Бисиркин отдал всех? Ты как чувствовал!

– Ну ты же намекал в письме, что отыщешь лагерь… Где он, кстати?

– В бухте Буссе. Вот, смотри.

– Так она же мелководная! – удивился Таубе. – Как туда войдет шхуна?

Но тут вернулся Фельдман, и пришлось сменить тему разговора. Лыков сообщил своему помощнику:

– Я снова уезжаю. Подполковник Таубе отправляется со мной. Будете опять за начальника, но это только до вечера.

– Слушаюсь.

– Надо срочно накормить двенадцать линейцев, что прибыли с господином подполковником. И приготовить для них три телеги, а лучше четыре. Еще чтобы были готовы три верховые лошади.

– Линейцы уже кушают, я распорядился. Телеги же придется одолжить у Шелькинга.

– Будьте добры, займитесь этим. Пока уха готовится…

Фельдман вновь ушел, а барон тут же насел на друга:

– Так как шхуна войдет в бухту Буссе?

– Айны углубили дно в одном месте. С трудом, но корабль может входить и выходить.

– Понятно. Для кого третья лошадь?

– Для Голунова. Это мой учитель по турецкой войне. Мощный человек! Он был у японцев старостой в Корсаковске, отвечал за конец сахалинской «цепочки». И открыл все мне. Я вас сейчас познакомлю. Там такое! Но сегодня мы эту «цепочку» окончательно разорвем.

– Последний вопрос: где Федор?

– Он в лазарете.

– Что с ним?!

– Сядь. Так, легкий ушиб. Мне было нужно, чтобы парень наблюдал за больными.

– Слушай, Алексей! У Буффаленка свое задание, очень важное! Ты во что его втянул? Нету у тебя права осложнять ему внедрение!

– Успокойся, все хорошо. Федор здорово перевоплощается. Тут у него репутация редкостного жулика, приближенного к начальству. Представляешь, он тюрьме деньги в рост дает!

– Вот это молодец, это одобряю. Как мне с ним увидеться?

– Вечером увидишься. Сначала надо поймать «иванов» с их онива-бан.

– С кем, с кем?

– Пойдем за Голуновым, расскажу по дороге. Учти, что Калина Аггеевич каторжный. Я буду просить для него у государя помилования. Ты с его величеством на короткой ноге – помогай! Без него я бы уже в земле лежал. Значит, дела у нас такие…

Лыков повел Таубе к дому акушерки. По пути он сжато рассказал все, что успел узнать. Подполковник, в свою очередь, сообщил другу об открытиях в Александровске. Вырисовывалась вся картина сахалинской «цепочки», затеянной японской разведкой. Но, когда дом Инцовой был уже рядом, сыщик насторожился. Дверь была распахнута настежь! Что такое?

Оборвав разговор, Лыков побежал. Сердце колотилось о ребра… Кто-то распластался в сенях лицом вниз. Сыщик нагнулся, перевернул. Шельменкин! У Васи Башкобоя был проломлен висок. Из комнаты послышался стон. Лыков ринулся туда.

На полу лежал Голунов. Он смотрел на вошедшего и силился что-то сказать. Алексей упал рядом на колени.

– Куда тебя? Молчи, береги силы!

Бывший пластун только хрипел. Потом вдруг отчетливо произнес:

– Не вышло у тебя помочь… ни мне, ни Ваньке Пану… так и остались на… на… Мертвом острове…

Закрыл глаза и будто уснул.

Лыков встал. Из сеней на него глядел Таубе. Было неловко киснуть перед ним, а то бы он дал волю чувствам. Чтобы не выдать их, сыщик внимательно осмотрел комнату. Через несколько минут он сообщил барону:

– Их пришло трое. Царь и два его подручных.

– Какой царь?

– Это кличка Артамона Козначеева, «ивана» из здешней тюрьмы. Самый опасный человек на всем Сахалине. При нем вон тот, что в сенях лежит, – это Вася Башкобой, и еще один, Глазенап. Огромной силы, с медведями боролся. Видимо, он и сломал Калине грудную клетку. Тот защищался и смог убить Ваську. Но с тремя разве совладаешь…

Вот так! Лыков вышел на улицу, в глазах у него было темно. А он-то, дурень, решил, что Царь со свитой со всех ног кинулись к шхуне. Сам уговорил Калину поспать! Теперь он уснул навеки… Сволочи следили за Лыковым все это время и подстерегли коменданта одного. Значит, они где-то здесь, в городе!

Вместо похода к бухте Буссе Лыков организовал облаву по всему Корсаковску. Начали поиски с того же лазарета. Фридрих Гезе, с перевязанной головой, рассказал, что ничего не видел и не слышал. Лыков велел ему вернуться к лакейским обязанностям. По дороге, уже без свидетелей, Федор сообщил: в лазарет явились пятеро японцев. Они были одеты в черное платье и действовали совершенно спокойно. Дали по башке часовому и увели арестантов. Следить за ними Буффаленок не рискнул.

– Правильно сделал, – одобрил надворный советник. – Ребята там со специальной подготовкой, с ними лучше не связываться. А у тебя свое задание. Иди, отдыхай.

Облава дала всего один результат. Крайне неожиданный для Лыкова… Он вновь недооценил дерзость и решительность «иванов». После обыска Юрдовки сыщик отпустил солдат и возвращался задами в полицейское управление. Дошел уже до барака вольной тюрьмы, когда из-за палей вывалился Глазенап. Огромный детина зловеще склабился.

– Здорово, зухер! [78]Вот и свиделись… напоследок.

К удивлению уголовного, Лыков ему очень обрадовался.

– Да тебя же мне Бог послал! Вот спасибо Ему…

Однако каково! Весь Корсаковск на ушах стоит, солдаты рыщут, а тут, средь бела дня, у тюрьмы, где полно охраны… Кто-то из конвоя явно помогал эсаулу.

– Чё, страшно стало? – по-своему оценил веселость сыщика Глазенап. – Не дрейфь! Я тебя мучить не стану. Придушу, и всех делов. Как дружка твоего, Голунова.

И попер на начальника округа. Зря он вспомнил Калину Аггеевича… Лыков, собиравшийся до этого захватить его живьем, тут же передумал. Но Глазенап этого не знал. Он вытянул вперед огромные ручищи, пытаясь взять противника за горло. Алексей поймал их у самой шеи. Кулаки у «ивана» были чуть не с голову сыщика. Тогда он вцепился в пальцы – те едва убирались в его пяди. Пальцы сразу удобно легли в захват. С таким противником, как Мурзин, рассупониваться было некогда. И Лыков приналег изо всех сил.

Секунда – и пальцы гиганта словно угодили под паровой пресс. Он не успел ничего понять, как уже не мог сопротивляться. Фаланги хрустели и, казалось, крошились в труху… От страшной боли Глазенап закричал и попытался вырваться. Куда там! «Иван» упал на колени, крик перешел в собачий вой, а Лыков все давил… Уголовный сжался, уменьшился в размерах, словно проколотый шарик.

– Так это ты убил Калину Аггеевича? – между делом поинтересовался сыщик. Будто точил карандаш, а не боролся с богатырем. – Тогда терпи. Это только начало…

Левой рукой Алексей оторвал Глазенапа от земли, осмотрелся вокруг. Подошел к частоколу, прислонил к нему жертву и примерился. Тот захрипел, попробовал вырваться. Но, хотя был вдвое больше сыщика, это ему не удалось. А Лыков ударил «ивана» прямо в грудь.

– Ты так бил Голунова? Так, я знаю… На-ка тебе гостинца!

Хрясь! На этот раз кулак влетел убийце прямо в солнечное сплетение. Тот ойкнул и стал валиться набок. Его поймали и снова приставили к ограде. Хрясь! Теперь удар пришелся в сердце.

Из-за палей на крики прибежали караульные, но не посмели вмешаться. Начальник округа методично, без видимых эмоций, избивал каторжника. Тот получал тычка, валился, но тут же прилетал следующий удар и не давал ему упасть. Если Лыков бил правой, то придерживал жертву левой рукой. А через секунду поступал наоборот. Огромная туша моталась вдоль частокола. Толстые бревна дрожали, словно бумажные. Глазенап уже не кричал, а только охал. А сыщик все молотил и молотил… Он совсем озверел. Понимал, что надо остановиться, и не мог…

Наконец Лыков устал и отпустил гайменника. Тот сразу же сполз на землю. Он был без сознания, из носа и ушей текла кровь.

– Караул!

– Здесь, ваше высокоблагородие! – подскочил разводящий.

– Охранять!

Разводящий попытался что-то сказать, но Лыков оборвал его:

– Я сказал: охранять! Здесь. Помощи не оказывать. Пусть подыхает, сволочь…

– Есть!

Расталкивая солдат, подбежал доктор Пагануцци и склонился над телом.

– Что вы с ним сделали! Немедленно ко мне в лазарет!

– Что? – свистящим шепотом уточнил начальник округа. – Оспаривать приказ? Мой приказ?

Караульные зажмурились – на Лыкова страшно было смотреть.

– Молчать!!! – заорал он диким голосом. – Не сметь перечить! В порошок сотру! Пагануцци, пошел вон отсюда, пока я тебя не убил!

Доктор вскочил, подобрал полы шинели и припустил что было мочи. А с Лыковым уже началась истерика. Титаническим усилием воли он заставил себя не орать, просто стоял и тупо смотрел в тюремный забор. Солдаты боком-боком начали пятиться назад. Возле Глазенапа остался только часовой. Почти спокойным голосом надворный советник приказал ему:

– Никого не подпускать! В случае неповиновения – стрелять!

Появились какие-то люди. Они вслушивались в стоны «ивана», шушукались и расходились. Лыков стоял поблизости, потихоньку возвращаясь в разум. Вдруг откуда-то выскочила акушерка Инцова и упала на колени перед умирающим.

– Сейчас, миленький, сейчас! Я тебе помогу!

– Не велено… – робко возразил солдат и оглянулся на сыщика: что делать-то?

А того словно муха укусила. Он снова заорал диким голосом:

– Это кто тут миленький?! Он? Этот упырь? Встать и отойти! Я сказал: встать и отойти!

Клавдия Провна, не обращая на это никакого внимания, тряпицей обтирала с лица Глазенапа кровь.

– Дура!!! – рявкнул Лыков. – Это же он Калине ребра в сердце вколотил! Отойди от него!

Инцова только сейчас обернулась на начальника округа. Бросила укоризненный взгляд, ничего не ответила и опять занялась оказанием помощи.

– Тьфу!

Лыков отошел и стал трясущимися рукам застегивать шинель. Ему было стыдно перед солдатами.

– Все равно сдохнет, зря стараешься!

Когда через десять минут он вошел в полицейское управление, к нему кинулся Таубе:

– Где ты застрял? Ехать пора!

Но, увидев лицо друга, осекся и спросил вполголоса:

– Что случилось?

– Фридрих, – обратился сыщик к камердинеру, – принеси водки. Много водки.


Они выехали на восток в первом часу пополудни. Впереди – мрачный и немного хмельной Лыков с подполковником Таубе. Следом – четыре телеги с «меделянами». Лыков рассказывал другу все перипетии своего расследования. Отряд торопился, но меры предосторожности замедляли его ход. Так, гору Юноны миновали перекатами: половина едет, половина держит местность на прицеле. Но «садовники», видно, тоже спешили – уплыть. Во всяком случае, до Чибисанских озер русские не встретили ни поста, ни засады.

Отряд как шел вдоль берега моря, так и продолжил путь. Проехав Чибисаны, увидели озеро Вайвайто. Оно поражало размерами: десять верст в длину и четыре в ширину. В Вайвайто впадает девять окрестных рек, а вытекает одна – Аракуль. Она течет параллельно морскому берегу с запада на восток до самой бухты Буссе. Между рекой и морем – узкая полоска суши. Поставить тут несколько стрелков, и они остановят любую экспедицию. На песке ни камня, ни деревца, укрыться негде. Но скакать по бездорожью в обход времени уже не оставалось.

Осторожный Таубе остановил колонну на расстоянии прицельного выстрела от устья Аракуля. Уже открылись бухта со шхуной. На ней торопливо выбирали якорь. Лыков хотел дать шенкелей, но барон не пустил его. Он долго рассматривал в бинокль песчаную дорогу и недовольно кривился.

– Уйдут же! – нервничал надворный советник. – Чего стоим?

Но подполковник вместо ответа встал в седле по-казачьи в полный рост и продолжил наблюдать.

– Ага!

Таубе опять сел, вытянул из-за спины винчестер, прицелился и выстрелил. Оглушенная лошадь сделала кульбит, но тут же замерла, удержанная твердой рукой.

– А вот теперь вперед!

Странная колонна – два всадника и четыре телеги – помчалась к бухте. Возле устья реки Лыков увидел японца с винтовкой, наполовину закопавшегося в песок. Пуля барона вошла ему в нижнюю челюсть, а вышла из спины…

От берега лагуны отчалили две шлюпки с айнами – указывать створ. Но далеко уплыть они не успели: Лыков первым же выстрелом перебил весло.

– А ну назад, сукины дети!

Перепуганные инородцы сразу вернулись и разбежались кто куда.

Шхуна с белой полосой по борту подошла к отмели и остановилась в нерешительности. Фарватер показывать было некому. Если ошибешься – сядешь на мель, и тогда от русских уже не уйти. И «Окаги-мару» стала смещаться к дальнему берегу бухты.

– Они решили дождаться темноты! – сообразил надворный советник.

– Верно, – согласился с ним Таубе. – Ночью айны опять выйдут на место и внезапно обозначат створ огнями. И шхуна выскочит в море.

– Эх! Где же «Крейсерок»? Неужели опоздает?

Чем больше темнело, тем хуже делалась ситуация. «Окаги-мару» стояла наготове под парами. Айны на дальнем берегу уже стали рассаживаться в лодки. Лыков скрипел зубами, но сделать ничего не мог. Начинался прилив. Еще полчаса, и японцы с беглыми уйдут. Можно лишь накрыть их несколькими залпами. Кого-то уложишь, но остальные вырвутся…

Вдруг на востоке показался парус. Кто это? Японцы выслали своим в подкрепление другой корабль? Или это подоспел «Крейсерок»? Лыков припал к биноклю. Через несколько минут напряженного ожидания он радостно сообщил подполковнику:

– Это Налимов! Вот молодец!

На «Окаги-мару» тоже заметили противника и стали заворачивать обратно.

– Хотят высадить людей на берег, чтобы те ушли горами! – вновь догадался сыщик.

Действительно, за хребтом находились японские фактории. Пассажиры шхуны, сойдя на сушу, растворятся в темноте. Ищи их…

– Ребята, рассыпься по берегу! – скомандовал Таубе и первый поскакал в обход бухты.

«Меделяны» с Коврайским сели в телеги и устремились за ним. Они бы не успели, но в это время «Крейсерок» на ветре подлетел к горловине бухты. Увидев удирающую от него шхуну, Налимов сразу скомандовал:

– Носовое! Ниже ватерлинии – залп!

Затараторила пятистволка Гочкиса, и в воде под бортом японца поднялись фонтаны брызг.

– Косотонов, растак тебя через брамсель! Выше подыми!

«Окаги-мару» поднажала, но не успела. Бах-бах-бах-бах-бах! Вторая очередь легла ей точно в корму. Что-то затрещало, что-то загорелось. Шхуна стала быстро заваливаться назад. Экипаж последним усилием сумел дотащить ее до берега и выбросил на отмель. Пятнадцать русских были уже здесь. Они встали полукругом, нацелив ружья. Положение противника сделалось безвыходным.

– Такигава! – крикнул Лыков. – Вели своим сдаться! Иначе всем кирдык! Ты знаешь, что такое кирдык?

– Догадываюсь, – ответил с борта капитан. Он стоял на носу с саблей в руке, невозмутимый и даже веселый. Рядом плечо к плечу выстроился десяток японцев в черном платье.

Тут с борта начали сигать люди с криками:

– Не стреляйте, мы сдаемся!

Это были «иваны». Японцы позволили им беспрепятственно выбраться на берег. А потом спрыгнули сами и, по колено в воде, выстроились в боевой порядок. Он оказался необычным: «садовники» встали в затылок друг другу, а капитан замыкал колонну. В правой руке каждый держал метательную звезду, а в левой, обратным хватом, меч. По команде Такигавы бойцы быстро двинулись в атаку.

Лыков замер, пораженный. «Садовники» шли на верную смерть…

– Эй, Такигава! – попробовал он что-то сделать. – Пожалей людей! Мы же вас перебьем, как куропаток!

Но японцы молча сближались, и пришлось открыть по ним огонь. Боевой порядок, видимо, был вынужденным. Онива-бан надеялись, что идущие первыми примут все пули на себя. Это позволит остальным добраться до противника и вступить с ним в рукопашную. Но замысел не удался. Русские стояли полукругом, охватывая японцев с трех сторон. Вся глубина колонны простреливалась, и «садовники» начали валиться один за другим. Через несколько секунд они рассыпались в цепь, кувырком стараясь уклониться от свинца. Двое или трое успели замахнуться своими звездами, но бросить им не позволили… «Меделяны» били без промаха.

Капитан остался в окружении немногих помощников. Он встретился взглядом с Лыковым, поднял над головой клинок и бросился на сыщика. Алексей замешкался. Ему не хотелось убивать храброго японца. Тут выстрелил Таубе и ранил офицера в руку. Капитан нагнулся и подобрал выпавший меч левой рукой. Барон немедленно продырявил и ее… Разведчик что-то скомандовал ближайшему «садовнику». Тот, не раздумывая ни секунды, одним ударом снес начальнику голову. Такигава, как сноп, повалился в воду.

Вскоре все японцы были перебиты. Ни один не добежал до берега. И ни один не сдался. Раненые добивали друг друга. Последний чиркнул себя по горлу, уже теряя сознание. Бой закончился. Одиннадцать мертвых тел лежали у берега.

Потрясенный Лыков какое-то время не мог взять себя в руки. Затем собрался и приказал связать пленных «иванов». И тут выяснилось, что Царя среди них нет! Сыщик опознал Садрутдинова и Ваську Карыма; других он по приметам не помнил. Алексей полез на шхуну и обыскал ее до последней доски. «Меделяны» обшарили весь берег. Пусто! Козначеева нигде не было.

Мертвый остров

Ехать в Корсаковск в темноте не решились. Линейцы развели на берегу два костра. Возле одного они разбили свой лагерь, а у второго грелись «иваны». Лыков заставил айнов перевезти на «Крейсерок» тела убитых японцев. Лейтенант Налимов у костра поужинал с сыщиком и разведчиком, выпил за удачный бой и ушел ночевать на корабль.

Ранним утром отряд отправился домой. «Крейсерок» обогнал конно-пешую колонну. К обеду все были в Корсаковске. Пленников в кандалах посадили в карцер. Дела их были плохи: прикуют к тачке и засунут в страшную Воеводскую тюрьму пожизненно.

«Меделяны» разместились в ротной казарме. Лыков первым делом забрал с корабля тела «садовников» и отвез к консулу. Господин Кузе, мрачный и строго-официальный, принял своих несчастных соотечественников. Лишь один раз лицо его дрогнуло – когда он увидел Ёэмона-Такигаву.

– Вы видите, господин консул, что мы не хотели убивать капитана Такигаву. Ранили его в руки, чтобы захватить живым. Но он велел добить себя. Другие тоже не сдались. Мне очень жаль. Это были храбрые люди.

Кузе промолчал.

Усталый и разочарованный, Лыков пришел домой. Все «иваны» Сахалина не заменили бы ему одного Царя. А тот как-то сумел скрыться. Неужели слез со шхуны и ускользнул в горы? Ох, тоска…

– Фридрих! – крикнул надворный советник в кухню. – Принеси чаю!

Но вместо Гезе явился Ажогин, а следом – Фельдман с растерянным лицом.

– Осмелюсь доложить, Фридриха нигде нету! – отрапортовал лакей. И добавил: – С вечера уж как.

– Что значит нету? – рассердился Лыков. – Опять, лодырь, в лазарет ушел?

Вперед выступил Фельдман, растерянно теребя длинную бороду.

– В лазарете Гезе тоже нет. Его нигде нет. Он… даже не знаю, как сказать…

– Что случилось? – набычился сыщик.

– Он уплыл.

– Куда?

– В Японию.

Из гостиной прибежал Таубе:

– Кто уплыл в Японию?

– Камердинер господина начальника округа, каторжный третьего разряда Фридрих Гезе.

– Как это каторжный мог уплыть? – не понял подполковник. – Кто пустил его на пароход?

– Он… взял у меня в управлении полиции бланки чистых паспортов. И поставил в них нужные отметки. Потом сел на тот пароход, который вас привез. Японский, «Таказаго-мару». Ночью пароход уплыл.

– Но что караул? – продолжил расспросы Таубе. – Неужели камердинера начальника округа не знают тут в лицо?

– Да! – очнулся Лыков. – Там же на пристани дежурный надзиратель, часовые, таможенники… Куда они все смотрели?

– Судя по всему, каторга помогала побегу, – запинаясь, пояснил Фельдман. – На пристани началась драка, все отвлеклись. Гезе и п