Book: Король на площади



Наталья Колесова

КОРОЛЬ НА ПЛОЩАДИ

Купить книгу "Король на площади" Колесова Наталья

Часть первая

ХУДОЖНИЦА

Глава 1

В которой Человек С Птицей рассказывает про улов

— И какой сегодня улов, Король? — спросила я.

Король, усевшийся рядом со мной, с показным кряхтением вытянул длинные ноги. В клетке рядом с ним возбужденно чирикала и прыгала по жердочкам серая невзрачная птичка, с которой Король не расставался. Я так и не смогла выяснить, какой Джок породы, но пел он будто кенар, а то и вовсе соловей.

Король вздохнул:

— Целый день проболтался, ноги гудят, а всего-то парочка жалоб — на нерадивого мужа да на судью-мздоимца…

— И впрямь, нет бы молодая вдовица опять подробненько рассказала про приставания соседа бесстыжего! — поддразнила я.

Король дернул бровью, блеснул под темными усами белозубой усмешкой.

— Хоть за людей порадоваться!

Я укоризненно качнула головой.

— А вдруг она женщина честная?

Король откровенно расхохотался:

— С такой-то грудью? Да с такой б… таким блеском в глазах?

И этакой грудью она норовила к нему ненароком прижаться. Ну, тому всегда можно найти объяснение — в базарный день на площади толчея, то пихнут, то голова от суеты закружится. А Король у нас мужчина видный…

Король точно прочел мои мысли, улыбнулся быстрой улыбкой — от прищуренных глаз морщинки лучами. Откачнулся назад, оперся на локти, рассматривая мой рисунок.

«У нас» — потому что за несколько месяцев, проведенных на площади, я начала относиться к ее обитателям как к разношерстным, разновозрастным, то ближним, то дальним, но соседям по дому. А соседей и родственников, как известно, не выбирают. С Королем же я познакомилась не так давно, хоть и слыхала о Человеке С Птицей, который выслушивает чужие горести, и оттого они якобы уменьшаются… Бродячий исповедник? Или лекарь душ?

Ни на исповедника, ни на врача Король не тянул. Долговязый, заросший темной щетиной, взлохмаченный, одежда — добротная, но изрядно помятая и пыльная. Лишь клетка Джока всегда оставалась чистой, прутья блестели на солнце, как полированное серебро.

Благодаря Джоку мы и познакомились.

…Я подняла глаза, когда серая маленькая птица вспорхнула на мой этюдник. Наклонила голову, рассматривая меня то одним, то другим черным глазом. Нерешительно чирикнула. Прикормленная? Ручная? Я осторожно протянула палец — птичка тут же, словно того ожидала, перепорхнула на него, проворно пробралась по руке на плечо и принялась щипать меня за волосы и ухо. Я, посмеиваясь и жмурясь, осторожно отпихивала сверх меры общительную птицу, когда услышала свист и зычное:

— Фью! Джок! Джок! Фью! Где ты, койкас[1] тебя побери!

Сквозь базарную толпу стремительно пробирался рослый мужчина. Птица неожиданно издала звучную и сложную трель. Мужчина остановился прямо передо мной, уперши кулаки в бока. В одной руке его была клетка.

— Вот ты где! — произнес, нисколько не понизив голос. Перевел синие глаза на меня, сказал раздраженно: — Отдай мою птицу!

Я с неприязнью покосилась на клетку.

— Птицелов?

— Хозяин, — отозвался незнакомец. И тут же доказал это, издав переливчатый сложный свист — ничуть не хуже своей птицы. Пернатый послушно вспорхнул ему на плечо, а потом и в распахнутую дверцу клетки. Наверное, в неволе было ему привычно и уютно. — Ну вот, — мужчина захлопнул дверку и довольно забарабанил пальцами по прутьям. Глядел на меня уже с любопытством. — Не видел тебя раньше, художница!

— Да и я тебя тоже, — отозвалась я.

— Что рисуешь?

Он обогнул этюдник, наклонился, разглядывая набросок. Я раздраженно отодвинулась, когда прядь его темных волос коснулась моей щеки.

— Ну да, давай еще размажь мне краски своим длинным носом!

— Не размажу, — серьезно пообещал он. Выпрямился и так же тщательно оглядел меня. В подробностях. Хотя что там рассматривать особо: светлые волосы узлом, веснушки на носу, глаза серые, губы неяркие, подбородок круглый; белая косынка поверх синей блузы, немаркая юбка да удобные башмаки…

— Хорошо! — заключил Человек С Птицей.

Я вздернула подбородок.

— Я хороша — или рисунок?

— Все хорошо! — твердо заявил он и ушел, пересвистываясь со своей птицей.

С того дня со мной перестала скандалить торговка рыбой: мол, я заняла ее место, хотя на полуразвалившемся крыльце до меня никто не сидел; мальчишка-булочник теперь подносил сдобу с пылу с жару, а ведь раньше его было не дозваться; а горшечник даже вылепил для моих красок маленькие плошки…

Раз Король одобрил меня, так тому и быть!

— Ты что, здесь главный? — допытывалась я. — Может, ты дань собираешь и потому решаешь, кому на площади быть, а кому нет?

Тот смеялся — он часто и охотно смеется.

— Конечно, главный, я же — Король!

Прозвали его так за сходство с королевским профилем, отчеканенным на монетах: правда, у того нижняя губа побрезгливее да нос попородистей. И прическа дивными локонами. Впрочем, если хоть часть рассказов о доблестных предках нынешнего короля Силвера правда, то минимум каждый десятый в Ристе должен походить на его величество. Да еще Кароль в подражание своему государю завел себе певчую птицу. Правда, он уверяет, что это, наоборот, Силвер у него собезьянничал…

— Да просто мое имя Кароль. А потом переиначили, а я и не противился!

— Гляди, услышат кличку стражники, греха не оберешься, — предостерегла я.

Кароль-Король насмешливо улыбнулся, соглашаясь:

— И да, и в тюрьму меня за оскорбление его королевского величества! Характер-то у него премерзкий!

Я промолчала. Мнения и в Ристе, и за пределами страны были противоречивыми, поговаривали о нраве королевском мрачном и вспыльчивом. А уж когда, не доехав в свадебном поезде даже до столицы, сбежала его невеста из сопредельного княжества, слухи просто полыхнули пожаром: ох, недаром девица сбежала, а то и вовсе утопилась (со скалы сбросилась, яду приняла)! Правда, были и те, что короля жалели — все больше сердобольные женщины, — поговаривали, что невеста сама была беспутная да вздорная, не иначе как с полюбовником сбегла, и на что нам, скажите, такая королева, а королю — супруга?

Только боги знают, как сам король принял известие о побеге нареченной, но в монастырь не ушел, войну Нордлэнду за неслыханное оскорбление не объявил — и то сказать, несостоявшийся тесть, схватившись за голову, вместе с ним организовал честнейшие поиски, да только девица словно в воду канула… Может, и впрямь в воду? А нрав свой буйный король выразил лишь в том, что устраивал внезапные набеги-проверки на военные гарнизоны, на королевские заводы да на зажравшихся глав провинций. Так что стенали и роптали теперь военачальники да управляющие, а простой люд толковал, что не так уж вредно для него (народа) королевское безбрачие…


Кароль-Король появлялся непредсказуемо: то неделями отсутствовал, то чуть не каждое утро на площадь заглядывал; то на минутку, то целыми днями неподалеку со своей птицей пересвистывался. Хотя, конечно, больше с людьми разговаривал — всегда находился тот, кто хотел с ним поделиться наболевшим. А если не было такого, так Король выискивал собеседника сам.

А когда не находил, приходил смотреть, как я рисую.

Хотя народ во Фьянте куда темпераментнее и говорливее, чем здесь, в Ристе, но времена учебы в Школе уже давно миновали, и я успела отвыкнуть, что у меня за спиной толкутся, назойливо комментируют, да еще и подсказывают, какую «красочку» положить следующей.

Кароль не мешал. Иногда, увлекшись, я забывала о его присутствии, как и не замечала ухода. Когда же я отдыхала, рисуя портреты или заказные «картинки», мы разговаривали о том о сем, и это настолько вошло в привычку, что иногда мне даже не хватало нашей ленивой беззаботной болтовни.

Поначалу Король, как и остальные обитатели площади, пытался разузнать обо мне побольше. Я отмалчивалась и отшучивалась: мол, не столько у меня в жизни горестей, чтобы он тратил на них свое золотое время. Король отступился — но, кажется, лишь до поры.

* * *

Дама Грильда и не подозревала, что старый знакомец завернул проведать ее не просто так. Но раз тот охотно и сочувственно выслушал перечисление и симптомы всех ее многочисленных хворостей, у Грильды улучшилось настроение, и она продолжила свою болтовню дальше. Дошла и до бедняжки-художницы, снявшей комнату наверху. Слишком молода для вдовства. Овдовела недавно, потому и слова не вытянешь про мужа-бедняжку. Только и сказала, что был он художником и слаб здоровьем, а она при нем помощницей. Сразу видно, не из простых, ученая, чистоплотная, вежливая, тихая и платит в срок. Что еще требуется, правда?

Он подозревал, что Грильде требуется как раз большего: чтобы тихая вдовушка разговорилась наконец, поведала свою родословную до седьмого колена, да как она познакомилась с бедняжкой мужем, да сколько людей было на свадьбе и почему у них не случилось деток, как он умирал и как она, рыдая горько, шла за гробом… И искренне зауважал художницу: держаться так стойко под непрерывным натиском Грильды неделю за неделей, месяц за месяцем — для этого нужно иметь поистине железную волю! Вот почему она так умело и ловко ускользает от его вопросов!

Ему нравилось смотреть, как Эмма рисует. Его вообще привлекали люди, умеющие делать то, чего не умеет он сам, — пусть то дар богов или искусство, развитое годами усердной работы. А здесь нравилось и что художница делает, и как она это делает. Как морщинка пролегает между строгих пепельных бровей, как Эмма закусывает нижнюю губу, как раз за разом убирает выбившуюся из тугого узла пушистую прядь, не замечая, что марает краской лицо…

А еще она напоминала ему птицу. Настороженную птицу, наблюдающую за тобой ясными светлыми глазами, готовую вспорхнуть от твоего неосторожного движения. Или неосторожного вопроса.

Но с птицами он умеет обращаться. И с певчими, и с ловчими. И даже с дикими лесными. Сумеет приручить и эту.

Только не надо торопиться…

Глава 2

В которой обнаружено место монаршего отдохновения

— Как ты этого добилась?!

Кароль был потрясен.

Он смотрел, как, сморкаясь, непрерывно ругаясь и сыпля междометиями, шел по площади старый моряк Джорджия. Старик то и дело спотыкался, потому что нес перед собой картину и не отрывал от нее мокрых глаз.

— Дак… что же это… койкас и присные его… оно… вот же оно… ах ты ж, проклятая ты баба!.. — доносилось до нас.

Я осторожно повела плечом, потом шеей. Когда Джорджия стиснул меня в объятиях, что-то во мне непоправимо хрустнуло и никак не желало возвращаться на место. Я даже не могла как следует вздохнуть.

— Я просто написала для него картину.

— Угу. И из-за этого «старая соль»,[2] пират и контрабандист, плачет, словно дитя! Что ты ему такого нарисовала?

— Ничего особенного. Ночь. Море. Корабль.

Я начала складывать кисти и краски. Все равно работать сегодня не смогу: картину я писала до самого рассвета. Король бросил взгляд на мои дрожащие руки — прекрасно, теперь он решит, что я по ночам глушу наливку своей почтенной хозяйки! Молча забрал у меня этюдник. Покушался и на сумку — тут уж я не отдала, никому не доверю драгоценные краски и кисти, стоившие мне целое состояние.

Джок, ехавший в клетке на плече хозяина, беззаботно насвистывал, мы же шли молча. Чувствуя себя снулой, а то и подчистую выпотрошенной рыбой, я глядела под ноги, мечтая лишь побыстрее добраться домой… то есть до дома дамы Грильды. И потому не заметила, что мы свернули не туда.

— Сядь, — сказал Кароль.

Я подняла голову и удивилась:

— Где это мы?

Широкий парапет отгораживал от крутого обрыва небольшую, выложенную булыжником террасу с единственной каменной скамьей. Над ней нависали упругие ветви золотого дождя и пышные купы сирени… прекрасное цветовое сочетание, я даже прикинула, какие краски в какой пропорции смешать для получения такого эффекта. Подняв голову, обнаружила выше по склону террасы старого Королевского парка, обрезанные поверху серой дворцовой стеной. Проследив мой взгляд, Кароль улыбнулся.

— В моих садах, разумеется. Где еще монарху искать уединения и отдохновения? Присядь и ты.

— Послушай, Кароль, я очень устала и…

— Так отдохни. — Мягко надавив на плечи, он усадил меня на скамью. Со вздохом я подчинилась и обнаружила, что скамья удивительно удобная. Кароль поставил рядом со мной клетку со своим драгоценным Джоком и нырнул в цветущие заросли.

— Кароль, но это не смешно!

— Сиди спокойно, никто сюда не придет! — И только ветки закачались.

Я ответно качнула головой и огляделась. И впрямь следов пребывания людей здесь не наблюдалось. Лишь птичий помет на парапете да осыпавшиеся подсохшие цветы под ногами. От взгляда вперед у меня перехватило дыхание: с такой точки Рист я еще не видела, а уж, казалось бы, за несколько месяцев обошла весь город вдоль и поперек! Неровная подкова кобальтовой бухты с кажущимися отсюда игрушечными кораблями; желтоватые скалы с прилепившимися к ним красными черепичными крышами белых домов, бесконечными мостиками, балкончиками и террасами; поверху — волны и уступы городских улиц, а внизу — туманно-синий бархат моря, соединяющийся на горизонте с голубым шифоном неба…

Вернувшийся Кароль застал меня навалившейся на парапет и пожирающей взглядом мою будущую картину. Произнес с легким удивлением:

— Как, ты еще не начала делать наброски?!

— Так ты специально привел меня сюда — показать бухту?

Опять эти выразительные смешливые морщинки — пожалуй, лучше всего они могут удаться в угле…

— Просто решил поделиться с тобой кусочком меня!

— А… — и я прервала себя, принюхиваясь: из его сумки струились умопомрачительные запахи. — Что это там у тебя такое?

Подмигнув, он театрально медленно извлек кусок завернутого в холст пирога, глиняный горшок с жирной горячей похлебкой и пару деревянных ложек.

— Откуда?!

Кароль мотнул головой наверх.

— Ах ты… проныра! Свел дружбу с какой-нибудь дебелой дворцовой поварихой?

— Молчи и ешь, — велел Кароль. — Тебя-то дебелой назовут не скоро!

— И слава богам, — пробормотала я, погружая ложку в густую похлебку.

А наш Король неплохо устроился: наверняка в Ристе найдется немало женщин, питающих слабость к сладкоречивому Человеку С Птицей! Тут еда, там ночлег, пара-тройка монет на площади… И тихое чудесное место для «отдохновения».

Придержав ложку, я вскинула глаза. Кароль сидел, вытянув длинные ноги и вперив задумчивый взгляд в горизонт. «Поделиться кусочком меня». А ведь он впервые не расспрашивал, а что-то рассказал о себе. Показал…

— Спасибо тебе, добрый человек, накормил, напоил, — шутливо сказала я, отодвигая пустую посуду. — Какую плату теперь потребуешь?

Кароль встрепенулся, повернулся и устремил на меня столь же задумчивый взгляд. Я вопросительно вскинула брови.

— Итак?

— Ты сможешь нарисовать для меня все это? — спросил он неожиданно.

Я опять навалилась на парапет, рассматривая бухту.

— Ее можно писать бесконечно — на рассвете, на закате, ночью, в шторм и в знойный безветренный полдень… Но зачем? Ведь в любой момент ты можешь увидеть бухту и без моих картин.

Кароль улыбнулся.

— Но когда-нибудь я стану слишком старым, чтобы подняться сюда. А мне захочется увидеть ее вновь и, может быть, всплакнуть, как плакал сегодня Джорджия…

Я вздохнула. Ясно. Все тот же вопрос, только заданный более длинным и окольным путем. Ну что ж, за этот прекрасный обед, а пуще — за этот прекрасный вид — я могу и ответить тебе, Человек С Птицей…

— Я нарисовала его воспоминание.

Кароль поощрительно молчал, и я продолжила:

— Джорджия как-то рассказал мне о штиле в южных морях: полнолуние, светящееся море, одинокий корабль… А наутро разыгрался шторм, сгубивший чуть ли не половину экипажа. Этот рассказ долго не отпускал меня… потом рассказ превратился в картину. И вот несколько ночей назад я встала и натянула холст… И закончила. Сегодня.

Кароль помолчал, разглядывая меня.

— То-то я смотрю, ты на привидение похожа… Не ела, не спала?

Я пожала плечами.

— Ну почему же… Что-то безусловно ела. И спала. Иногда. Мой учитель называл это одержимостью.

— Учитель?

— Мастер Гилмор из Художественной школы во Фьянте.

— Ты училась во Фьянте? Но это же стоит целое состояние! — ужаснулся Кароль.

Я засмеялась.

— Да много ли школяру надо? Кусок хлеба да глоток родниковой воды! Ну, еще крыша над головой во время ливня. А так… Если кто-то из мастеров выбирает себе ученика, тот обучается бесплатно.

— Тебя выбрал мастер по имени Гилмор? И там же ты познакомилась со своим мужем?

Я помолчала. Бедный-бедный Пьетро. А ведь мы были тогда счастливы: юные, беззаботные, впервые хлебнувшие пьянящий воздух свободы, гордые и удивленные собственным Даром…

— Да, — кратко сказала я. — Он уже тогда был болен. Чахотка.



Кароль сочувственно качнул головой, понимающе прищелкнул языком — и я даже не успела заметить, как начала рассказывать о тех бесконечных и быстротечных днях, заполненных солнцем и смехом, пропитанных запахами красок, моря, цветов и спелых фруктов. Два года — всего два года моей жизни! — а кажется, их хватит, чтобы весь век мечтательно перебирать жемчужины драгоценных воспоминаний…

Даже Джок притих, сидя на своей жердочке и глядя на меня то одним, то другим поблескивающим глазом.

— Ты была там счастлива?

— Да…

И когда успел наступить вечер? И отчего это я так разговорилась? В первый раз поддалась обаянию Кароля — одного из тех редких людей, кто умеет по-настоящему слушать. Надеюсь, что и в последний — слишком уж это неожиданно… И опасно.

Кароль скрестил на груди руки и уставился невидящим взглядом на солнце, погружавшееся в море. Произнес веско, как будто вынес решение суда:

— Я не могу вернуть тебя в те дни, не могу оживить твоего мужа, но у тебя по-прежнему остается твой талант.

И самообладание. Дар и самообладание — вот что неустанно повторял нам Гилмор. Дар, слава небесам, меня не покинул, а вот самообладание… Последнее, как я уже убедилась, могло испариться в самый неподходящий момент.

Я слегка улыбнулась.

— Да, и он кормит меня. Хвала гостеприимному королю Силверу, распахнувшему двери торговцам и любопытным иноземцам!

Натюрморты, городские сценки и пейзажи и впрямь расходились удивительно быстро, я даже смогла начать понемногу откладывать деньги.

Кароль не откликнулся на мою улыбку, продолжал смотреть изучающе.

— Твой учитель говорил про одержимость, — напомнил мне мои же слова.

Ох нет, хватит на сегодня откровений и воспоминаний! Да и на будущее — не следует поддаваться сочувственному интересу Человека С Птицей. Уж не знаю, для чего он собирает жалобы всех несчастных и обиженных, но от меня ему жалоб не дождаться. Сама постелила себе постель, сама на ней и сплю…

— Да и ты тоже, как я посмотрю, одержим — только своим ненасытным любопытством, — заметила я, взваливая на плечо сумку. — Ищи себе улов в другом месте, площадный король!

Кароль поднялся следом.

— А что, мне нравится мой новый титул! Король на площади! Пошли, Джок, проводим нашу принцессу-художницу!

Глава 3

В которой речь идет о портрете

Я отложила кисти, встряхнула уставшими руками. Заказанный морской пейзаж был почти готов. Конечно, он не вызовет слез, но покупатель останется доволен и порекомендует меня столь же щедрым знакомым… А вот бухту я так и не начала — все собиралась и откладывала, хотя та просто стояла перед моим внутренним взором. Впрочем, и Кароль не напоминал о заказе.

Я услышала знакомый мягкий смешок и подняла глаза. Вышеупомянутый площадный Король стоял неподалеку, разговаривая с горшечником Акимом. Одна нога упирается в парапет фонтана, локоть на колене, длинноносый профиль четко выделяется на фоне белой стены… Мои пальцы сами потянулись за углем.

Я уловила момент, когда Кароль заметил, что его рисуют, и начал позировать: голова выше, спина прямее, плечи расправлены. Да еще провел рукой по растрепанным темным волосам, приглаживая и откидывая их с высокого лба…

Когда он пошел в свой привычный обход площади, останавливаясь там, заговаривая здесь, пересмеиваясь тут, я продолжила рисовать уже по памяти.

…Джок приветственно свистнул над самым моим ухом, и я опустила уголь. Кароль навис надо мной, то так, то эдак склоняя голову, — рассматривал стремительные зарисовки. Сильная кисть руки с набухшими венами, прищуренный глаз, изогнутые густые брови, крылья острого носа, выразительный узкий рот, упрямый подбородок, сильная шея… Задумчиво почесал в затылке:

— Это все я?

— Не узнаёшь?

— Какой-то я у тебя не целый. Вон портрет той рыжей девицы ты нарисовала безо всякого… расчленения!

Я улыбнулась явной обиде в его голосе.

— Портретик на заказ — это не портрет того, кого тебе хочется нарисовать.

— А тебе хочется меня нарисовать? — тут же прицепился Кароль.

— Нужно сделать множество набросков, подобрать фон, освещение…

— Так тебе хочется меня нарисовать? — настойчиво повторил Кароль. Он улыбался широкой — от уха до уха, улыбкой.

Я не могла не улыбнуться в ответ.

— И чему это ты так радуешься?

— Тому, что ты хочешь рисовать именно меня!

Вот так бы и щелкнула его по самодовольному длинному носу!

— Кароль, ты не знаешь, с чем столкнешься, когда — если — я буду писать твой портрет! Это не часок, который пришлось поскучать той самой девице на стульчике! Часы, дни… недели. Я не позволю тебе двигаться, есть и пить. Если уж я себя не жалею, то и тебя не пожалею тоже!

— Твоя одержимость, да? Понимаю.

Ничего-то он не понимал. Я добавила:

— И еще тебе может очень не понравиться то, что ты увидишь на портрете!

— Изобразишь меня в виде дряхлого безумного старца? — испугался Кароль.

— Я изображу тебя таким, каков ты есть на самом деле.

— Думаешь, я о себе ничего не знаю?

— Иногда мы так глубоко и так надежно прячем от окружающих какую-то часть своей натуры, что и сами о ней забываем. А порой даже и не подозреваем о ее существовании. Так что хорошенько подумай, прежде чем решиться!

Кароль, прищурив один глаз, смотрел на меня.

— Сдается мне, ты на уговоры напрашиваешься?

Я пожала плечами:

— Ты волен думать что хочешь. Я предупредила честно.

Я оттерла пальцы от угля, прежде чем взяться за кисть. Одержимость одержимостью, а кушать хочется каждый день. Кароль, как обычно, наблюдал то за площадью, то за мной. Но не угомонился: через несколько минут я услышала его голос:

— Ты рисовала портреты, и заказчики остались недовольны?

— Да.

— Сказали, что не похожи на свои изображения?

— Хотя окружающие твердили иное…

— И за работу тебе, конечно, не заплатили?

— Один раз даже ноги пришлось из города уносить! Поэтому я редко берусь за портреты… я имею в виду настоящие портреты. Куда безопаснее пейзажи — из-за них тебя не поливают бранью и не грозятся бросить в тюрьму за оскорбление чести и достоинства.

— А не встречались тебе люди, допустим… просто хорошие люди… или не хорошие вовсе, но которые целиком на виду, которым нечего скрывать, а?

Я тихонько хмыкнула.

— Встречались. Но ведь мы сейчас говорим о твоем портрете.

Тишина за плечом.

— Что ты имеешь в виду? — наконец спросил Человек С Птицей.

— Твой портрет, Кароль, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Или скажешь, тебе нечего скрывать?

— А тебе?

— Мне?

Кароль, подхватив птицу, поднялся. Смотрел на меня сверху.

— Ты никогда не рисовала автопортрет? Жаль. Тебе бы не мешало взглянуть на себя саму!

И он растворился в базарной толчее, чем-то очень раздосадованный. Ну вот, я даже не начала его портрет (надеюсь, и не начну, хотя кончики пальцев просто зудели, подмывая вновь взяться за уголь), а мы уже в ссоре!

Глава 4

В которой Эмма скучает

Человек С Птицей появился лишь через пару недель. Вряд ли я могла всерьез задеть чем-то такого мужчину, но все же чувствовала себя слегка виноватой. Площадь без Кароля была не площадь — казалось, из ежедневной толчеи, как из палитры, изъяли одну, но очень важную краску.

Я скучала по нему.

И делала набросок за наброском. Память у меня, как у всех художников, отличная, поэтому не требуется даже иметь перед глазами натуру. Иногда на бумаге появлялся и Джок. Что значит для этого человека его птица? Одинокие люди часто привязываются, а то и боготворят безмозглых и бездушных тварей; я даже иногда понимала их, хотя до сих пор не испытывала такой потребности. Приятно, наверное, за кем-то поухаживать, поговорить и поделиться, пусть даже на тебя смотрят звериные, птичьи — а то и змеиные! — глаза, а вместо совета или утешения ты слышишь лишь мяуканье, щебет или лай… Да и обнять и погладить кого-то теплого всем хочется временами.

Значит ли это, что он так же одинок? Наш разговорчивый и общительный Король, всегда в толпе, всегда готовый ответить на шутку или с сочувствием выслушать чью-то жалобу. Пользующийся успехом у женщин. Имеющий множество приятелей и связей среди различных гильдий и сословий.

…Ищущий тишины и «отдохновения» в самом уединенном месте Риста.

Или я все выдумываю, а Кароль просто прячет в птичьей клетке какую-нибудь контрабанду?


Хозяин лавки подарков, куда я сдавала свои картины, высыпал на прилавок звенящий ручеек монет. Я удивилась и обрадовалась: куда больше, чем рассчитывала! Собиралась уже поблагодарить и распрощаться, как кто-то произнес прямо за моей спиной — даже волосы на затылке шевельнулись от влажного горячего выдоха:

— Что-то маловато будет, Джастин!

Хозяин замер, глядя поверх стекол пенсне мне за спину.

— Добрый день, Кароль, — сказала я ровно, хотя сердце у меня екнуло от радости.

— Добрый день, Эмма.

Он сделал шаг и вот уже лениво навалился на полированный прилавок. Поворошил длинными пальцами монеты и поинтересовался:

— А ты ничего не забыл, Джастин?

Тот поглядел на него пару мгновений, потом хлопнул себя по лбу с возгласом:

— Простите, уважаемая дама Эмма! Еще же был «Туман над морем»! Минутку, МИНУТОЧКУ!

Я проводила взглядом его округлую фигуру (никогда не видела, чтобы Джастин двигался с такой прытью) и посмотрела на Кароля. Тот улыбнулся лениво-нежной улыбкой: так он улыбается всем женщинам на свете от розовых беззубых младенцев до столетних беззубых же старух.

— Ну что, скучала по мне, Эмма?

— Да, — признала я просто.

Прежде чем Кароль нашелся, что ответить, вернулся владелец лавки. Заявил радостно:

— Вот плата за «Туман»!

Я с удивлением приняла полновесную монету. Вскинула глаза, и Джастин объяснил:

— Покупатель был очень, очень доволен и очень щедр!

Глядел он при этом почему-то не на меня, а на Кароля. Тот прижмурился, как пригревшийся на солнце кот, и оттолкнулся от прилавка. Сказал негромко:

— Картины Эммы пользуются большим успехом. Ведь так, мой друг?

Круглая голова с круглым подбородком и круглым же пенсне закивала часто и мелко — как у игрушечного болванчика:

— О да, и я всегда рад взять их на продажу!

— Вот и славно, — и Кароль открыл передо мной зазвеневшую колокольчиком дверь.

Я шла по улице, пересчитывая монеты.

— Кароль, посмотри, да это же целое состояние!

Он и без того глядел на меня с высоты своего роста.

— И оно было бы куда больше, если б ты не позволяла себя обкрадывать! Джастин платит тебе сущие гроши, хотя твои вещи улетают просто со свистом!

Я ссыпала монеты в кошелек. Пробормотала:

— Но ведь он говорит, подобных картинок кругом просто пруд пруди! Он постарается их продать, но ничего не гарантирует…

— И ты поверила? Эмма, я знаю по крайней мере двух человек, которые не задумываясь купят их для своей коллекции, а не для того, чтобы украсить пустые стены гостиной! Нельзя же так принижать свой дар! Нужно лишь немного подождать…

— Что ты знаешь о даре! — огрызнулась я. — И вообще, что это ты меня отчитываешь?

— Потому что вижу, как ты попусту теряешь силы и время, хотя…

— Не решай за меня, что мне нужно, а что нет!

Дорога шла под уклон, и от того или потому, что спор разгорячил нас, мы почти бежали. Кароль наконец заметил это, замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Потер лицо ладонью. Я стояла перед ним, нервно постукивая по мостовой носком туфли. Кароль отнял от лица руку и длинно вздохнул:

— Эмма, я вовсе не собирался орать на тебя. Увидел в окне лавки, решил зайти поздороваться. А потом понял, как тебя обманывают, и разозлился.

— Злился ты на Джастина, а кричал на меня! — буркнула я, остывая. И я хороша — среагировала, будто избалованная девчонка, получившая справедливое замечание.

Кароль выглядел похудевшим и уставшим. И… я растерянно завертела головой.

— А где Джок?

— Жив и здоров, — сказал Кароль. — Оставил его дома. Путешествие было нелегким.

— Значит, ты уезжал?

— По делам.

— И твои дела…

— Завершились не очень успешно.

Понятно, отчего он так раздражен. Словно прочитав мои мысли, Кароль продолжил:

— Но злюсь я не только поэтому. Помнишь Абигайль?

— Умерла? — помедлив, спросила я.

Глава 5

В которой Эмма пишет портрет Абигайль

…Это была на диво тихая и смирная девочка — из тех редких детей, которых где посадишь, там и найдешь. Она каждый день сидела на парапете фонтана, закутанная в шерстяную шаль, несмотря на летнее жаркое солнце. Руки обычно смирно сложены на коленях, за исключением тех моментов, когда девочка опускала пальцы в воду, пытаясь поймать или погладить золотых рыбок. Прохожие при виде ее большеглазого худенького личика частенько кидали в глиняную чашку мелкие монеты. Рыночный люд, не столь богатый, но отзывчивый, делился едой. Вечером приходила прачка Берта, пересыпала в сумку деньги и продукты и, взяв дочку за руку, уводила домой.

В отсутствие заказов я делала наброски Абигайль: углем, мелками, акварелью. Однажды я уловила мгновение, когда девочка вскинула глаза на солнце, игравшее с листвой в пятнашки… и узнала нездешний свет огромных глаз — так смотрел Пьетро в последние месяцы. Девочка уходила. Да она уже практически была не здесь…

Берта оказалась ненамного старше меня, но работа, заботы и горе сделали из нее почти старуху. Она не плакала, ровно и безучастно отвечая на мои вопросы: отец Абигайль пару лет назад не вернулся из плаванья, заработка едва хватает на комнату и еду, а добрый лекарь прописал микстуру, хорошее питание и смену климата. То есть, заботливо разъяснила мне женщина, велел ехать туда, где жарко и сухо, лучше всего в соляные лечебницы Хазрата. Летом Абигайль не так кашляет, но зимой… Я была наслышана о здешних многоснежных, ветреных и сырых зимах — да уж, суровый Рист не самое лучшее место для чахоточных!

— Можно, я напишу ее портрет? — предложила я и для самой себя неожиданно.

Берта со вздохом оглянулась на дочь.

— Ну если вам так хочется… Абигайль, сядь здесь, добрая дама художница тебя нарисует. Да смотри не вертись!

Абигайль не вертелась. Она была просто идеальной моделью — сидела неподвижно, не вздыхала, не болтала, отвечая на мои попытки ее разговорить лишь «да» и «нет». Даже толчея и шум ярмарочной площади ее не интересовали. Большую часть времени она смотрела в пространство или на меня: иногда я вздрагивала, встречая взгляд ее огромных глаз. Старый, мудрый, тихий взгляд терпеливо доживающего существа…

— Хорошо получилось, — негромко сказал Кароль. Все эти дни он приходил и уходил неслышно, лишь иногда я замечала, что девочка держит то яркий апельсин, то гроздь крупного матового винограда — подношение Человека С Птицей.

Я же смотрела на портрет с отчаяньем. Лицо девочки сияло белой погребальной свечой, мне даже удалось передать нездешний свет этих глаз, но… Свеча таяла.

Догорала.

— Не получилось! — сказала я свирепо и крест-накрест полоснула картину перочинным ножом, которым обычно зачищаю карандаши и уголь. Сильная рука перехватила мое запястье с опозданием.

— Что ты наделала?! — Потрясенный Кароль провел пальцами по загнувшимся краям холста.

— Ничего, — сказала я ему и молча смотревшей на нас Абигайль. — Я напишу портрет заново.

Я рисовала с лихорадочной быстротой — очень боялась не успеть. Продолжала работать и дома, ночами, забывая о времени и бессовестно сжигая свечи, которые мне неохотно выдавала дама Грильда. Она неодобрительно поджимала губы: «Надеюсь, милая Эмма, этот заказ вам оплатят как следует, потому что хорошие свечи нынче ой как дороги!» Девочка с каждым днем становилась все прозрачнее и призрачнее, зато ее двойник на портрете наливался цветом и плотью. Я доработалась до слепоты и тошноты; содрала пальцы в кровь, растирая краски; во рту стоял резкий привкус скипидара, но все-таки я успела…

Я поставила портрет на «мое» крыльцо, прислонив его к стене. Сказала: «Вот». И отступила.

Берта стояла, сложив на животе руки. Смотрела. Молчала. И Абигайль смотрела. И Человек С Птицей. И еще какие-то люди, проходившие мимо и останавливающиеся. Они тоже молчали — или у меня в ушах так звенело от переутомления, что я их не слышала?

Берта посмотрела на меня — в глазах ее мерцали слезы. «Ох», — сказала она чуть слышно и вновь уставилась на портрет. Что ж, портрет будет ей памятью, когда… Я повернулась уйти, но чьи-то руки обхватили меня за пояс, ко мне прижалось тщедушное тельце. Абигайль смотрела на меня, запрокинув голову.

— Спасибо…

Я быстро обняла ее, пригладила пушистые светлые волосы и ушла.

Несколько дней подряд я спала вмертвую, а когда вернулась на площадь, узнала, что прачка с дочерью уехали — говорят, к знахарке в какую-то деревеньку, поближе к молоку и травке. Умирать, поняла я. Больше я про них не спрашивала и ничего не слышала.



До этой самой минуты.

Глава 6

В которой Эмма говорит «стоп»

— Умерла? — спросила я.

Кароль неожиданно широко улыбнулся и помотал головой:

— Жива и даже здоровехонька!

Я тупо смотрела на него. Кароль взял меня за плечи, легонько сжал, встряхнул. Повторил:

— Абигайль выздоровела. Шлет тебе приветы.

— Но как же…

— Девчонка здорова. Они в Хазрате и вряд ли вернутся: белокурые северянки пользуются там большим успехом, — он со значением поглядел на мою голову.

Я через силу улыбнулась:

— Собираешься и меня в Хазрат сплавить? Даже не надейся!

— Ну что ты! — мгновенно отреагировал Кароль. — Блондинки нам тоже по вкусу!

— Кароль, но я не понимаю…

— Абигайль говорит, что ее вылечила твоя картина.

— Картина?

— Тот портрет, что ты написала.

— Но…

— Скажи, почему ты уничтожила первый? — требовательно спросил Кароль. — Ведь он тоже был очень хорош.

Я вздохнула.

— А ты сам заметил какую-нибудь разницу между ними?

Он сощурил зоркие глаза, как бы сравнивая портреты — один далекий, другой уже несуществующий.

— И там, и там девочка прекрасна — нежный цветок перед самым увяданием… Ясно, что она умирает.

Я вскинула в удивлении брови: площадный Король заговорил как поэт!

— Но второй все-таки…

— Что?

— Не так безнадежен.

— И на том, и на том портрете девочка знает, что умирает. Но на втором она знает кое-что еще — она умирает, но она не умрет, — сказала я.

За спиной Кароля бегали, кричали и смеялись дети. Наверное, и Абигайль теперь может бегать, не боясь закашляться…

— Как ты это делаешь? — спросил он.

— Что? Я просто рисую.

— Просто? Ты просто залезаешь внутрь человека, вытаскивая из него самые болезненные воспоминания… просто делаешь видными всем его тайные пороки… И просто спасаешь людей?!

Я вздрогнула.

— Подожди, Кароль…

Он продолжал по-прежнему тихо, но со странной яростью:

— И ты еще спрашиваешь, почему я злюсь?! Ты, со своим даром… сидишь здесь, в базарной толпе, и малюешь бесконечные картинки, чтобы заработать на кусок хлеба, в то время как можешь…

— Кароль, стоп! Остановись!

Я и забыла, что у меня может быть такой голос, а Кароль даже и не подозревал: моргнул и умолк. Я отступила, чтобы он не нависал надо мной молчаливой укоряющей глыбой. Заговорила медленно, тщательно подбирая слова:

— Кароль. Я — не хрупкая принцесса и не Прекрасная Дама. Меня не нужно спасать, мне не нужно помогать — по крайней мере, пока я сама об этом не попрошу. Меня не нужно учить и указывать, как жить и что делать со своим даром. Я совершенно уверена, что Абигайль спас вовсе не портрет — как бы это ни было лестно, — а своевременное лечение. Тебе ясно?

Король кивнул, не спуская с меня прищуренных глаз. Казалось, моя отповедь не задела его, лишь удивила.

— Ясно, как вы себе это представляете… дама Эмма. Соизволите ли вы разрешить мне остаться при своем мнении?

Я пожала плечами:

— Соизволяю. А не соизволишь ли ты рассказать, каким образом Абигайль с Бертой оказались в Хазрате?

Кароль подмигнул мне.

— У меня везде есть друзья!

— И, конечно, они охотно взяли на борт нищую женщину с больным ребенком?

— Ну так долг платежом красен. А они мне должны!

Я помедлила. Чем дальше, тем больше я была уверена, что этот человек или преступник, или контрабандист — что в моих глазах вовсе не преступление. Моя страна и возникла когда-то именно благодаря контрабанде и узаконенному пиратству. Одиночные поначалу каперы сплотились в эскадры, могущие противостоять вражескому флоту. Год за годом Морские Волки расширяли бесплодный участок земли, когда-то служивший им укрытием, вгрызаясь в скалистые берега и откусывая клочки территорий у соседей, пока, к удивлению королевств и княжеств, рядом с ними не появилось маленькое, но крайне независимое и требующее к себе уважения государство.

— А почему ты им помог?

В глазах мужчины появились знакомые смешинки:

— Если б ты нарисовала мой портрет, всем бы стало ясно, как много пороков и злодеяний скрывает моя физиономия. Может, я хочу их слегка уравновесить? А теперь пора, Джок уже скучает. До встречи на площади, моя… Не Прекрасная Дама!

Он развернулся и ушел, насвистывая не хуже своей птицы.

Глава 7

В которой Гилмор рассказывает о Даре

Человек С Птицей хотел меня порадовать — сообщить, что Абигайль жива-здорова и что это сделала я. Лучше бы он ограничился только первой частью…

После года обучения Мастер пригласил для беседы нас с Пьетро — самых младших и последних своих учеников. Мы сидели в белой беседке с колоннами, увитыми плющом, пили красное молодое вино, смотрели на яркое море, а Мастер рассказывал нам о нашем Даре. Конечно, мы уже знали, что мы особенные — ведь легендарный Гилмор был стар и выбирал в ученики лишь одного из нескольких сотен мечтающих о такой возможности. Но весь год ничем отличным от других школяров разного возраста — некоторым было уже к сорока! — ни я, ни Пьетро не занимались: разве что Гилмор выдавал нам дополнительные задания, от которых мы хватались за голову, а потом беспощадно разбирал работы по косточкам… да и кости зачастую размалывал в порошок!

Маленький, сухонький, сгорбленный, со снежным пухом волос на голове, со скрюченными артритом пальцами, которыми он уже и кисть удержать не мог, Мастер говорил в обычной медлительной стариковской манере. Нам очень хотелось поторопить его или попытаться предугадать, что он собирается сказать, — как в беседе с сильно заикающимися людьми.

— Пьетро, — говорил Гилмор, — твой дар — дарить людям праздник. Что бы ты ни нарисовал, пусть даже гибель корабля в самую мрачную и темную бурю, все равно это будет победой жизни. Люди будут твердо знать, что вскоре воссияет солнце, а чудом выжившие в кораблекрушении спасутся…

Мы переглянулись — вспомнили, как преподаватель Антонелли хватался за голову и стонал: «Нет, Пьетро, нет! Нежнее, прозрачней, акварельней!» Бесполезно; любая самая легчайшая акварель под кистью Пьетро все равно наливалась густым цветом и яркостью цыганских юбок. Что уж говорить о масле!

— …Этот дар прекрасен, — продолжал Гилмор, — но настанет день, когда тебе самому захочется нарисовать что-то потрясшее тебя до глубины души — нечто трагичное, мрачное, страшное, — а твоя кисть все равно будет заполнять холсты цветом и беспечностью карнавала. Коллеги будут попрекать тебя отсутствием правды жизни в картинах, и знаменитые награды обойдут тебя стороной. Но ты будешь любим, Пьетро, сколько бы это ни продолжалось, любим, а это многого стоит…

Пьетро улыбался нам беспечно и весело: самое главное — Мастер подтвердил, что у него действительно имеется настоящий Дар, а будущие козни коллег и упущенные награды его совершенно не волновали.

— Что касается тебя, Эмма…

Мастер Гилмор, сложив руки на палке, повернулся, но смотрел не на меня — на море, сощурив все еще зоркие глаза, словно читал текст на ослепительном пологе воды.

— Твой дар еще не до конца сформирован. Он будет расти вместе с тобой, возможно, всю твою жизнь. Твой дар — открывать тайную суть людей, их сокровенные мысли и мечты. Это может что-то изменить в их судьбе и обязательно отзовется в твоей. Опасный дар, моя девочка, и проявляется редко… Не знаю, будет ли тебе от него когда-нибудь настоящая радость и прибыль, но кто сказал, что дар должен нести пользу своему обладателю, — не для того он дается богами…

Старик взглянул на нас из-под белых бровей. Добавил строго:

— И вы должны знать — кому много дается, с того много и спросится. Каждый чем-то заплатит: потерянными силами, здоровьем, одиночеством… — его взгляд остановился на Пьетро, — а то и самой жизнью. А теперь — идите. Впереди у вас еще год учения и год радости.

Помедлив, я вернулась от лестницы:

— Мастер Гилмор, а скажите…

Старик, похоже, уже успел забыть о нашем существовании — вздрогнув, обернулся с удивлением. Но отозвался мягко:

— Да, Эмма?

— А каков ваш собственный дар?

С лестницы окликал Пьетро, ветерок шевелил мои волосы, а мастер Гилмор все смотрел на меня прозрачными старыми глазами.

Ответил наконец:

— Видеть дар моих учеников.


Ах, лучше бы он его вообще не видел или видел яснее! Я металась по комнате, не в силах успокоиться — пусть даже дама Грильда потом мягко попрекнет меня скрипящими половицами. Если Кароль прав и если Мастер имел и это в виду… почему же он не сказал тогда прямо? Ведь я могла бы спасти и Пьетро!

Глава 8

В которой посещается Королевский суд и Королевская галерея

Я привставала на цыпочки, чтобы хоть что-то увидеть, но колышущееся море голов, шляп и чепцов заслоняло от меня помост, на котором восседал король Силвер. О том, чтобы пробиться ближе, и речи быть не могло — народ стоял плотно, плечом к плечу. Да еще я слишком хорошо помнила давку, случившуюся в большом новом магазине на Морском проспекте. Кто-то в шутку закричал: «Пожар! Беги!» — и затоптанных и задавленных людей оказалось несколько десятков…

Так что сейчас оставалось только слушать звучный голос, оглашавший решение, — народ в этот момент внимающе затихал. Шел Королевский суд, нововведение Силвера, три года назад занявшего трон умершего брата. Люди съезжались на это время в столицу со всех провинций, а обсуждений хватало еще на несколько месяцев. Я не могла не оценить разумность и взвешенность королевских вердиктов, хотя, чтобы они стали таковыми, предварительно были задействованы усилия множества людей. Однажды даже наказали истца, оклеветавшего ответчика…

Толпа восторженно взревела — прозвучало имя судьи южного округа, по всеобщему мнению мздоимца продажного. Приговор: лишение всего имущества и сотня плетей. Силвер и здесь не подкачал.

Оставалась надежда лицезреть короля, когда закончится суд и толпа начнет расходиться. За все время проживания в Ристе я видела его всего раз — когда королевская кавалькада пересекала площадь. С весьма пугающей быстротой пересекала: я едва успела выхватить из-под копыт свой этюдник. Рослые кони, рослые мужчины. Король отличался от своих спутников (охраны?) разве что тонким серебряным венцом. За то мгновение, что я видела Силвера, я запомнила его так хорошо, что могла бы легко нарисовать: туго забранные в хвост черные волосы, длинноносый профиль, гладко выбритое лицо, хмурые (темные?) глаза, сведенные брови, презрительно поджатые губы. Впечатление он произвел премрачное.

Толпа зашевелилась: потянулись ходоки со свитками и письмами. Секретари и стряпчие сноровисто набивали жалобами мешки. Будем надеяться, не все эти прошения отправятся в мусор… Я пристроилась в очередь, чтобы подойти поближе к королевскому помосту, когда меня легонько тронули за плечо. На меня смотрели улыбавшиеся глаза Человека С Птицей.

— Никак собралась кинуться в ножки нашему Силверу? Что он может такого, чего не могу я?

Чтобы удержаться от частенько посещавшего искушения щелкнуть его по нахальному носу (что несолидно для столь почтенной дамы), я приветственно постучала по клетке Джока. Тот узнал меня — чирикнул и попробовал ухватить за палец.

— Просто хотелось на него посмотреть.

Кароль вытянул шею, глядя поверх голов.

— Опоздала, не повезло тебе!

И впрямь, глашатай вскричал: «Да здравствует король!» — народ отозвался нестройным, но громким «Да здра-аа!..», запели трубы. Значит, ушел или уходит. Я досадливо повела плечами.

— Не расстраивайся, физиономия у нашего короля преотвратная! — утешил Человек С Птицей. — Сходи в открытую галерею, там этих Силверов просто пруд пруди!

Была я в галерее. И портреты королевской семьи рассматривала — парадные, конечно. Но в любой одежде, с рукой на шпаге или с любимым соколом на перчатке, на фоне собственного тронного зала, покоренной крепости Гель-Галак в Хазрате или считавшегося ранее неприступным Бычьего перевала Силвер производил одинаково подавляющее впечатление. Впрочем, того и добивались…

— Я уже была, и не раз. — Мы двинулись с площади. Народ расходился не спеша, живо обмениваясь впечатлениями. — У вас в Ристе имеются редкие картины, жаль, некоторые в закрытой коллекции. Конечно, я понимаю, что многие полотна поистине бесценны, но… Я так много слышала о них во Фьянте…

Кароль спросил с хитрой улыбкой:

— А как ты меня отблагодаришь, если я проведу тебя в закрытую галерею?

Я только взглянула на него и качнула головой.

— Ну а все-таки? — не отставал Кароль.

— Напишу твой портрет, — отозвалась я столь же легкомысленно. И вынужденно остановилась — Кароль просто врос в землю. Точнее, в булыжную мостовую. Протянул мне большую ладонь:

— По рукам! Так идем?

— Куда?

— В галерею, конечно!

— Кароль, ты…

Не слушая протестов, он ухватил меня за руку.

— Да идем же!

Спустя полчаса я сидела на скамье возле галереи и жаловалась Джоку:

— Кем он себя считает, а? Всезнающий и всемогущий, да? Спросишь, почему я согласилась? Да потому что с сумасшедшими не спорят!

Джок тихо и сочувственно подчирикивал. Ожидание затягивалось. Представив в красках, как Кароль пытается подкупить охрану галереи, я уже подумывала взять птицу и убраться подобру-поздорову, но тут заявился сам сумасшедший. Сказал:

— Пошли.

— Куда пошли?

— Куда хотела.

Я машинально двинулась к галерее. На шипение Кароля: «К-куда собралась! Через парадный вход?!» — послушно развернулась. Вслед за ним обогнула здание, как во сне преодолевала двери, повороты, лестницы, коридоры… Джока пришлось оставить перед самой последней дверью — старичок, ростом и манерами брауни (может, он и есть брауни — хранитель сокровищницы?), с негодованием возопил: «Куда вы с животным, юноша?! И переобуйтесь немедленно!»

…Ноги в мягких туфлях скользят по навощенному паркету из дерева драгоценных пород — паркет сам по себе произведение искусства. Я иду, вертя головой, чтобы рассмотреть потолочные фрески, эмалевые медальоны на стенах, витражи узких высоких окон… Еще не перешагнув порог комнаты, открытой вновь внезапно возникшим старичком-смотрителем (точно брауни!), чувствую знакомый запах. Так пахнут все галереи и хранилища мира: мед и краски, масло и лак, старое дерево, пыль… Ароматы времени и красоты.

* * *

Художница ходила по галерее. Останавливалась, вернее, замирала то возле одной, то возле другой картины. Что-то говорила негромко, он переспрашивал — Эмма взглядывала на него отсутствующими широкими глазами и не отвечала. Она как будто шагнула в другой, недоступный его пониманию мир.

Он не относил себя к ценителям и знатокам искусства и всегда воспринимал живопись на уровне простого «нравится — не нравится». Со временем ему даже пришлось обзавестись надежными советчиками, подсказывающими, во что можно выгодно вложить деньги, как отличить фальшивку от подлинника. Не раз подумывал уже показать своим консультантам и Эммины работы. Останавливало то, что пока он сам не мог понять: нравятся ли ему картины, потому что нравятся, или потому что ему нравится художница.

Картины и скульптуры слишком для него статичны. Он и книги-то не читал, а скорее проглатывал, спеша узнать, что же случится на следующей странице. Действовать — вот девиз всей его жизни. Те короткие передышки, которые ему изредка выпадали (вернее, которые он позволял себе сам), нужны были лишь для того, чтобы накопить силы для следующего рывка.

Но сейчас он сидел, засунув руки под мышки (надоело слоняться за Эммой по галерее), глядел на художницу — и никуда не торопился, испытывая редкое, до странности острое чувство удовольствия от того, что подарил радость другому человеку. Хотя бы одному. Хотя бы на краткое время.

* * *

— Ты плакала! — обвиняющим тоном заявил Человек С Птицей.

— Да…

— Я-то хотел тебя развеселить!

Я мечтательно улыбалась.

— Не смогла удержаться. Я ведь увидела знаменитую «Фею озера»!

— Ну да, — проворчал он. — И проторчала возле нее битый час… Ты вообще заметила, что уже наступил вечер?

— Кароль! — от полноты чувств я дергала его за рукав. — Какие краски! Ты видел? Они просто светятся! Столько веков прошло, а «Фея» словно вчера написана!

— Угу, и вся в трещинах, — вставил Кароль.

Я отмахнулась:

— Сколько же утеряно секретов старых мастеров! Ах, если б можно было отыскать рецепт их красок…

— Другие мечтают найти золотые клады, а она — давно засохшие краски!

— А «Явление»? Как бесподобно подобраны оттенки! Сияние выходит за рамки картины, разливается вокруг… просто пышет огнем.

— Как бы пожара не случилось! — тревожился Кароль.

Я укоризненно взглянула на Человека С Птицей: я пытаюсь донести до него все свое восхищение, всю свою благодарность, а он… Ох, кажется, мои неумеренные восторги его смущают! Я провела ладонью по лицу, пытаясь стереть мечтательную улыбку, притушить сияние глаз, все еще полных отражением чудесных полотен. Пытаясь вернуться к привычному образу уравновешенной женщины.

И задала вопрос, который следовало задать с самого начала:

— А как ты все-таки добился, чтобы нас впустили внутрь?

Кароль подмигнул:

— Кое-кто из охраны мне должен!

— Опутал своими сетями весь город?

— Не весь, но большую его часть. Кстати о должниках: ты помнишь, что обещала взамен?

Я вспомнила — и от того настроение упало еще больше.

— Да, — отозвалась осторожно. — Но, Кароль…

— Уверен, у тебя очень хорошая память. Всё, дальше иди одна. Бедняга Джок уже проголодался.

— До свидания, Кароль, — сказала я.

И, повинуясь неожиданному порыву, положила руки на твердые плечи мужчины, приподнялась на носках и, выдохнув: «Спасибо тебе!» — поцеловала в уголок рта. Губы шевельнулись ответно, руки вскинулись — обнять, но я уже отпрянула и торопливо устремилась вниз по улочке. Перед тем как завернуть за угол, обернулась помахать неподвижно стоящему Человеку С Птицей.

Он коротко махнул мне в ответ.

Глава 9

В которой Кароль лезет в окно

Стареет, реакцию теряет, вот и не успел воспользоваться неожиданным поцелуем. Глядишь, лежал бы в уютных объятиях вдовушки — явно уютных, ни глаза, ни ощущения его не обманывают.

И не пришлось бы сейчас плестись по улице, придерживаясь одной рукой за стены домов, а другой — за окровавленный бок.

Опять же реакция подвела, лишь чуть успел уклониться от выскочившей из подворотни стремительной тени. На второй удар ответил уже как должно: нож со звоном укатился в темноту, а нападавший сложился пополам; от добавочного пинка что-то еще и хрустнуло. Зато потом пришлось удирать от его сотоварищей — с четырьмя он вряд ли бы справился, даже будучи целым и здоровым. Счастье, что эти улочки изучены вдоль и поперек еще с юности. А вот преследователи их не знают. Интересно…

Перемахнув третью по счету ограду, он прислонился к стене, переводя дух и прислушиваясь. Преследователи не были профессиональными убийцами, иначе бы он умер сразу, быстро и тихо. И все же вряд ли эта четверка поджидала любого припозднившегося небогатого горожанина с целью прикончить его без лишних разговоров и грабежа. Значит…

Значит, ему следует убираться отсюда по возможности быстро и далеко.

После очередного приступа жестокого головокружения он обнаружил, что находится у дома Грильды и не сможет преодолеть даже пары метров. А вот торопливые шаги преследователей в ночной тиши были слышны очень ясно и близко.

Вряд ли трепетная Грильда переживет его полночное появление в таком непрезентабельном — окровавленном — виде. Но вот ее хладнокровная жиличка… Он поднял голову и поглядел на светившееся окошко.

* * *

Я уже собиралась задуть свечу, как испуганно вздрогнула от внезапного стука в окно. Застыла, не зная, что делать — бежать, кричать, звать на помощь? Глубокая ночь! Второй этаж! Что за…

Стук повторился — требовательный, нетерпеливый. Неплотно прикрытое окно распахнулось, внутрь проникла рука, нашаривающая защелку второй створки. Я попятилась, машинально нащупывая что-нибудь тяжелое.

Окно открылось.

Показалась вторая рука, потом голова, плечи…

Я не издала вопля только лишь потому, что узнала лезущего в окно мужчину. Но на смену параличу страха пришло возмущение.

— Кароль, какого койкаса ты…

Я замолчала, когда он упреждающе вскинул ладонь. Окровавленную ладонь. Не отступила, но, ошеломленная, не попыталась и помочь. Такой крупный мужчина вряд ли пролезет в столь маленькое окошко…

Пролез. Извиваясь, оставляя на раме клочья одежды, а то и самой кожи, втиснулся в окно и, отдуваясь, опустился на пол. Я безмолвно смотрела на него. Кароль отвел со лба мокрые пряди волос и спросил:

— И что ты собираешься делать этой самой штукой?

Я посмотрела на зажатую в своей руке кочергу. Прошипела с чувством:

— Огреть тебя по твоей безмозглой башке, разумеется! Но вижу, кто-то успел раньше…

— Ну да, — морщась, он сел поудобнее. — Целил в голову, а попал в бок. Промахнулся! Не хочешь помочь мне, добрая дама художница?

— Не имею ни малейшего желания, — подтвердила я, возвращая камину его кочергу. — Ты…

Но Кароль вновь вскинул руку, призывая к молчанию, и невероятно быстро метнулся вперед, кончиками пальцев погасив свечу на столе. Я ослепла, зато очень ясно услышала звук торопливых шагов, стихших возле самого дома.

— Куда он делся?!

— Амулет вел сюда…

— Эта твоя дешевая побрякушка!..

— Ну не улетел же он!

— Давайте рысью — один налево, второй направо, я прямо. Встретимся на перекрестке!

Топот стих. Лишь плотно закрыв окно и ставни, я зажгла свечу вновь. Молча уставилась на незваного гостя: тот показательно охнул, хватаясь за окровавленный бок. Но я не намеревалась его жалеть — раз уж он, раненный, сумел взобраться на второй этаж, то явно не собирается моментально отойти в мир иной. Я продолжала бесстрастно смотреть на Кароля. Он завилял по комнате взглядом и сказал неожиданно:

— Не хочешь ли одеться?

— Ах, простите, мой король, я оскорбила вашу стыдливость? Дело в том, что я никак не могла ожидать столь высокого визита!

Впрочем, ночная рубашка и чепец и впрямь не лучшее одеяние для гневных речей. Я ограничилась тем, что набросила шаль и скрестила на груди руки.

— Так в чем дело?

— Я ранен!

— Но я-то здесь при чем?

— Эмма! — шепотом возопил Кароль. — Прояви же наконец человеческое и женское сострадание! Хочешь, чтобы я умер здесь, у твоих ног?!

— Прекрасная, кстати, смерть! — хладнокровно заметила я. — Но действительно ни к чему, чтобы ты истек здесь кровью — она очень плохо отмывается.

Кароль издал странный звук: задавленный стон-смешок. Рана, как я и думала, оказалась несерьезной, хоть и очень кровавой. Пришлось извести несколько полотенец, прежде чем кровь остановилась. Попутно я убедилась, что Кароль уже не раз попадал в подобные передряги: на теле его имелось достаточно тому подтверждений. Он с сомнением понюхал укрепляющую настойку дамы Грильды. Одолев чашку одним глотком, потряс головой и осторожно выдохнул, словно опасаясь, что от его дыхания вспыхнет пламя.

Расположился на полу поудобнее, я бы даже сказала — вальяжно, — обхватив согнутое колено руками и привалившись к стене. Улыбнулся одной из самых своих лучших улыбок. Я опустилась в кресло напротив.

— Я жду объяснений!

— Меня ранили, — поведал Кароль с пола.

— Я это уже заметила. Кто?

— Они не представились. Может, не успели? Я покинул их с неучтивой поспешностью.

— Почему на тебя напали?

— Наверняка хотели ограбить. Они же не знают, что из ценного у меня один Джок. Да и того я успел оставить дома.

— Ох, перестань! Они использовали амулет поиска, я слышала; то есть ждали именно тебя! Почему, Кароль?


Он и сам бы хотел это знать. Женщина напротив кивнула умудренно. Пушистые пряди, пытавшиеся вырваться из-под нелепого кружевного чепчика, кивнули вместе с ней. Он отвлекся от разговора, представив, как стягивает чепец и длинные светлые волосы рассыпаются по ее белым плечам…

— Из-за твоих дел, так?

Конечно, из-за его дел. Вот только из-за которых — тех?

Или тех?


Кароль улыбнулся. Я машинально прикинула, как передать свет смягчившихся глаз, подчеркнутых углем ресниц. Морщинки у глаз — одновременно и юмор, и внимание; изгиб выразительного рта; тень щетины на щеках, в которой прячутся смешливые ямки…

Уж эта моя одержимость! Каждое заинтересовавшее меня лицо я стараюсь запомнить и мысленно нарисовать. С этим, похоже, мысленным наброском не обойдешься: придется-таки браться за портрет…

— Ты, как всегда, права, Эмма. Как это тебе только удается?!

И я пожалела, что рассталась с кочергой.

Может, выгнать его немедленно и тем же путем?

Но Кароль тяжело моргнул, с силой потер лицо. Взгляд его «поплыл» — от усталости и кровопотери. Да и крепчайшая настойка дамы Грильды тоже давала о себе знать.

— Можешь поспать здесь, — сказала я нелюбезно. — Но завтра утром ты уйдешь очень рано и очень незаметно.

Кароль алчно поглядел на кровать.

— Даже и не думай, — предупредила я. — На кровати сплю я.

— Она широкая, — подсказал Кароль.

Я бросила в него подушкой. Показательно кряхтя и ворча на тему того, какая Эмма немилосердная, а ведь с виду сама доброта и учтивость, площадный Король долго умащивался на полу. Но уснул практически сразу. Погасив свечу, я окунулась в перину дамы Грильды и долго еще слушала неровное дыхание спящего…

Глава 10

В которой Эмма знакомится с полицмейстером

Утром обнаружилось, что нежданный ночной гость по-прежнему почивает на полу, вытянув длинные ноги чуть ли не до самой двери. Странно, что он вообще поместился в моей комнате, плотно забитой мольбертами, подрамниками, чистыми палитрами, свернутыми в рулон и уже натянутыми грунтованными холстами…

Солнце, пробивавшееся яркими лучиками сквозь щели в ставнях, заглядывает ко мне обычно около восьми утра. То есть выпихивать Кароля в окно было уже непоправимо поздно.

Быстро одевшись, я нещадно затрясла мужчину за плечо.

— Ты почему не ушел?!

— Проспал, — ответил Кароль легко и лживо. Глаза его, хоть и обведенные темными кругами, были абсолютно ясными. Ах ты… паршивец! Кусая губы от раздражения, я наскоро привела в порядок волосы. Успеху не способствовало и то, что, заложив руки за голову, он все время за мной наблюдал.

Уходя, я пригрозила Каролю:

— Чтоб ни движения, ни звука! — шагнула на лестничную площадку, поколебалась и всунула голову в дверь: — И можешь воспользоваться моим ночным горшком.

Дама Грильда привыкла, что я частенько принимаю пищу у себя, ссылаясь на головную боль (а на самом деле сбегая от ее бесконечной болтовни). Так что главная трудность сейчас состояла в том, чтобы, не привлекая внимания, набрать еды в два раза больше…

Кароль сидел в кресле у окна. Я опустила на стол поднос и молча прикрыла ставню.

— Но так я ничего не увижу! — запротестовал Кароль.

— Главное, что не увидят тебя!

Он широко улыбнулся.

— Беспокоишься обо мне?

— Нет, лишь о своем добром имени, — сухо отозвалась я. Откуда знать мужчине — тем более такому, — насколько молодой одинокой женщине следует быть осторожной и осмотрительной, чтобы ее репутация оставалась безупречной? Ведь в мужчине ценятся качества прямо противоположные.

После завтрака Кароль умильно заглянул мне в глаза:

— Эмма, я хочу попросить тебя еще об одном одолжении…

А разве он меня вообще о чем-то просил? Просто нагло вторгся в мой дом и в нем остался.

— Вероятно, чтобы я нашла тех убийц? — холодно предположила я, составляя пустую посуду на поднос.

— Не сомневаюсь, что у тебя бы это получилось! Нет, лишь передать весточку одному моему приятелю.

— Чтобы он тоже сюда заявился?! Я тебя-то уже не знаю, как выпроводить!

— Я уйду сегодня ночью, — успокоил меня Кароль. — Но кое-что нужно сделать уже сейчас. Не волнуйся, Эмма, мой друг — человек предприимчивый и что-нибудь да придумает!

Обещал баклан ставриде, что все будет в лучшем виде! По указанию Кароля я свистнула на улице первому же босяку-мальчишке, сунула ему записку с ломаной монетой и велела отдать «грудастой Марии» в кабаке с говорящим названием «Пьяная бочка».

Приятель Кароля не торопился. Время тянулось медленно, потому что я вынужденно осталась дома: ведь дама Грильда имеет привычку наведываться в мое отсутствие ко мне в комнату, дабы «удостовериться, что милой Эмме уютно и удобно». Когда же я работаю дома, хозяйка наверх не поднимается, поскольку не выносит запаха растворителя.

Кароль молчал и почти не двигался — мы опасались острого слуха Грильды. Но его присутствие все равно раздражало и беспокоило меня, ведь маленькая тесная комната — совсем другое, чем площадь с множеством людей… Кароль наконец прикрыл глаза и задремал. А я, перестав нервничать, смогла закончить марину, пристроенную на настольном мольберте.

Но вместо того, чтобы начать следующий заказ, принялась рассматривать спящего. Потом взялась за карандаш…

Когда наконец звякнул колокольчик на входной двери и проснувшийся Кароль вздрогнул, я лишь досадливо дернула плечом: ну что вы мне мешаете! Кровать вокруг меня была усыпана листами с набросками. Кароль подался вперед, вслушиваясь, и лишь тогда я обратила внимание на голоса внизу.

— Эмма, милая! — позвала хозяйка. — Спуститесь на минуточку, пожалуйста!

Я глянула на Кароля — тот утвердительно прикрыл темные веки — и отложила наброски.

Визит представителя власти в форме может порадовать лишь такую общительную особу, как дама Грильда. Да еще с подобными нашивками… Я машинально пересчитала их и встретилась взглядом с оловянно-серыми глазами мужчины.

— Вот и моя жиличка! — продолжала щебетать хозяйка. — Эмма, это наш полицмейстер, Эрик Фандалуччи.

Склонил рыжеватую, начинающую лысеть голову.

— Весьма польщен.

— Очень приятно, — машинально ответила я.

— Эмма, господин Фандалуччи рассказал мне ужасную историю! Из тюрьмы сбежал опасный преступник. Теперь полиция показывает его дагерротип всем жителям города…

Я взглянула на изображение, смутно ожидая увидеть физиономию Человека С Птицей. Но нет, преступник походил на сотню подобных объявлений с заголовком «Разыскивается». Когда я качнула головой, полицмейстер взял мой локоть кандально-твердыми пальцами.

— Я слышал, что вы художница, дама Эмма, а значит, у вас великолепная память на лица. Потому мне все-таки придется задать вам несколько вопросов. Вы не возражаете, дама Грильда, если я задам их наедине?

По лицу дамы Грильды было видно, что она возражает и еще как. Господин полицмейстер успокоил ее обещанием заглянуть после на чашечку чая, а значит, она сможет-таки вдоволь поужасаться и посплетничать. Фандалуччи плотно прикрыл за нехотя ретировавшейся хозяйкой дверь и поглядел на меня.

— Поднимемся к вам в комнату?

— У меня не прибрано, — отозвалась я, не трогаясь с места.

— Не дурите, — произнес полицейский одними губами. — Мы получили записку. Где он?

Так значит, Кароль опутал своими сетями и полицию?

— Ну что, доигрался?! — рыкнул Фандалуччи с самого порога.

Раненый, сидевший закинув ногу на ногу в кресле, лишь руками развел, как бы говоря: ну что теперь поделаешь?

— Мы из-за тебя все на ушах! Ты ранен? Ты успел их запомнить?

— Рана пустяковая, — Кароль улыбнулся мне, — Эмма прекрасно обо всем позаботилась. Я их не узнал и не запомнил. Но город они точно знают очень плохо.

Все-таки полицейский сумел выудить из него множество мельчайших подробностей — даже те, которые Кароль, кажется, и сам не помнил.

— И какие у тебя догадки?

Кароль послал приятелю предостерегающий взгляд — мол, рядом имеются посторонние уши! Фандалуччи глянул на меня, но я успела возмутиться прежде, чем мне приказали убраться из собственной комнаты:

— Ну уж нет, я никуда не уйду! Обсуждайте свои делишки в другом месте!

Полицмейстер захлопнул рот и изумленно повернулся к Каролю:

— Делишки?

Тот откровенно веселился. Сообщил:

— Кстати, Эрик, моя добрая спасительница тоже из Фьянты, так что вы земляки.

— Вот как? А позвольте узнать вашу фамилию, дама Эмма?

— Торенц. Эмма Торенц. Но я вовсе не из Фьянты, я лишь училась там.

— А откуда же вы родом?

Я неприязненно уставилась в оловянные глаза полицмейстера: в благодарность за помощь его подельнику мне устраивают допрос?

— Из Вольфсбурга. Это…

У Кароля вырвался неожиданный смех — он поспешно прикрыл рот ладонью, но плечи его продолжали сотрясаться, а глаза сиять.

— Эрик! Она, оказывается, из Волчьего княжества!

— Из Северного княжества, будь любезен, — с достоинством поправила я. — А что в этом такого забавного?

— То-то я смотрю, ты не упала в обморок при виде крови, да еще то и дело за кочергу хваталась! У вас, наверное, все женщины такие?

— Какие — такие?

— Ты же слышала, как ваша княжна натянула нос нашему Силверу? Выставила его на всеобщее посмешище!

Хотя это был действительно глупый и трусливый поступок, во мне проснулись верноподданнические чувства: никто не имеет права говорить ничего дурного о нашем правящем роде! Никто, кроме жителей Волчьего… тьфу, Северного княжества!

— Это не так! — холодно возразила я, вскидывая подбородок.

— Не так, что девица развернулась к женишку афедроном буквально у самого брачного огня? Не так, что король стал посмешищем для собственного народа? Не так, что соседи получили отличный повод позубоскалить над Силвером, от которого даже волчица сбежала?!

Ох… Я растерянно взглянула на полицмейстера: тот смотрел на хохочущего Кароля с отвращением.

— У тебя просто омерзительное чувство юмора! Когда собираешься вернуться?

— У меня оно хотя бы вообще есть! — успокоившийся Кароль вытер повлажневшие от смеха глаза. — Уйду сегодня ночью. Если, конечно, ты не захочешь вывести меня прямо сейчас под видом пойманного беглого преступника.

Фандалуччи сощурил глаза, явно обдумывая его предложение, и Кароль тут же добавил:

— Но это испортит репутацию двум честнейшим и достойнейшим женщинам!

Я представила реакцию дамы Грильды. Полицмейстер, видимо, тоже, потому что мгновенно скис.

— Договорились. Ждем тебя на перекрестке… и не спорь, я теперь глаз с тебя не спущу! Тебе что-нибудь нужно?

— Да. Покорми Джока!

Я заметила порыв Фандалуччи сделать неприличный жест. Даже не знаю, что его удержало — мое ли присутствие или забота о репутации представителя власти? Я как гостеприимная хозяйка отправилась провожать его на лестницу. Тут полицмейстер вновь придержал меня за локоток.

— А это вам за ваши труды, дама Торенц…

Я сначала не поняла, потом почувствовала, как жар приливает к моим щекам. Молча отвела его щепоть с флорином. Молча посмотрела в оловянные глаза — и на бледных губах Фандалуччи появилась еле заметная улыбка.

— Можете ничего не говорить, Эмма! Вижу, тут замешаны нежные чувства… До встречи.

И прежде чем я успела подобрать достойный ответ, полицмейстер загромыхал сапогами вниз по лестнице. Что было с его стороны огромной неосторожностью — сидевшая в засаде за дверью дама Грильда выскочила в прихожую с кокетливым:

— Ча-а-аю?!

Фандалуччи попытался возражать, но был крепко взят под локоть отработанным — не вырвешься! — приемом и оттеснен в гостиную выдающимся, как линкор, бюстом хозяйки.

Кароль поддразнил меня, едва я вошла в комнату:

— «Нежные чувства»? Неужели?

Я вновь вспыхнула:

— Ни слова больше! Иначе возьмусь за кочергу!

Он вскинул ладони.

— Ой, всё, боюсь и умолкаю!

— То-то же! — проворчала я, вновь усаживаясь на кровать, коли единственное кресло в комнате уже занято.

Некоторое время мы прислушивались к звукам, доносившимся снизу: речь дамы Грильды текла непрерывным полноводным потоком, в котором всплывали редкие реплики-островки полицмейстера. Я заметила, что Кароль за мной наблюдает, и раздраженно спросила:

— Что такое?

— Просто любуюсь, — легко отозвался он.

— А теперь просто закрой глаза и усни!

— А ты снова будешь меня рисовать? — невинно осведомился Кароль.

— Так ты притворялся?!

— Не все время. Да и, — он показал на разбросанные по кровати наброски, — трудно было не заметить. Скажи, Эмма, а что во мне тебя так заинтересовало? — Я нахмурилась, и он уточнил с улыбкой, взмахом руки обведя свое лицо: — Я имею в виду — во внешности?

— Трудно сказать так сразу.

— Но мы ведь никуда не торопимся, а? Приглядись, подумай как следует!

Кароль даже учтиво, издевательски учтиво подтащил кресло впритык к кровати и сложил на животе руки. Выжидательно поднял брови.

Я поразглядывала его пару минут — улыбка Кароля становилась все шире. Произнесла задумчиво:

— У тебя интересное лицо… Хотя красавцем тебя не назовешь, уж извини… — (Кароль иронически поклонился.) — Этот длинный нос… слишком тонкие губы…

Я подалась вперед, рассматривая его. Все с той же готовностью Кароль подвинулся ближе.

— …всё искупает четкость линий.

Забывшись, я взяла его за подбородок. Повертела из стороны в сторону. Кароль удивился, но послушно продемонстрировал мне профиль слева и справа. Я провела кончиками пальцев по его лицу, наслаждаясь отличной лепкой скул и челюстей.

— Ты просто просишься в камень или бронзу!

— Какая жалость, что я еще не помер! Можно заранее заказать тебе бюст на свою могилу?

— …улыбка хороша, да, но она — прием наработанный.

«Причем иногда еще и запрещенный», — добавила я про себя.

— Глаза…

Оказывается, у него очень длинные ресницы, пусть и не столь темные, как волосы. Мама про такие говорила: «на двоих готовились, одному достались». Глаза цвета неуловимого. Серого? Синего? Кажется, они меняют оттенок в зависимости от освещения и от цвета одежды. Или от того, насколько близко в них смотришь…

Его губы шевельнулись:

— Что — глаза?

И я пришла в себя. И обнаружила, что моя ладонь по-прежнему лежит на его щеке. Что лицо его так близко, что наше дыхание смешивается. А смех напрочь исчез из темнеющих глаз Кароля.

Я отдернула руку и отодвинулась. Надеюсь, не со слишком неприличной поспешностью.

— Глаза… — я откашлялась. — Глаза тоже хороши.

Он откинулся на спинку кресла, задумчиво подергал себя за мочку уха.

— То есть ты от моей ослепительной внешности не в восторге… А делать комплимент глазам мужчины как-то неприлично, нет? Это ведь девушке говорят: «Ах, какие глазки!»

— Я вовсе не делаю тебе никаких комплиментов! — возразила я. По его усмешке поняла, что меня опять дразнят, и сказала тоном ниже: — Просто ты должен понять, что я смотрю на людей несколько… по-другому.

Кароль серьезно кивнул.

— Я уже понял. И потому еще больше хочу увидеть свой портрет.

…Будь он неладен!

Кароль ушел, когда я спала.

Проснулась я то ли от звука, то ли, наоборот, от наступившей тишины. Села на неразобранной постели, оглядываясь сонно.

Ушел.

Не разбудив, не попрощавшись.

Я прикрыла ставню. Вновь осмотрелась. Ни следа от недавнего присутствия. Ничего не забыл, ничего не оставил…

Комната без него казалась странно просторной.

И пустой.

* * *

— Эмма забавная, — сказал он.

— Забавная, — повторил Эрик. — И из-за этой забавности ты к ней к первой обратился за помощью?

Он пожал плечами и, морщась, потер растревоженную рану.

— Так получилось. Ее дом оказался поблизости, и я попросту влез к ней в окно. Эмма за это чуть не раскроила мне череп.

— Жаль, что чуть, — буркнул друг. — Может, дыра в голове проветрила бы твои дурные мозги. И как я упустил из виду эту твою новую пассию?

Он укоризненно качнул головой:

— Эрик-Эрик! Эмма — женщина честная!

— Когда это тебя останавливало! — проворчал тот.

Он смотрел на брюзгу полунасмешливо-полулюбовно. Иметь настоящего друга для него — роскошь невиданная. А Эрик был таковым издавна и несмотря ни на что до сих пор им оставался.

— Что ты о ней знаешь?

Он добросовестно изложил собранные сведения.

Не стал лишь рассказывать, как летят под ветром неукротимо выбивающиеся из строгой прически легкие светлые пушистые пряди. Про улыбку, которая расцветает на ее лице медленно, словно распускающийся цветок — редкостный и оттого драгоценный. О том, какие мягкие и одновременно жгучие у нее губы — судя по тому мимолетному благодарному поцелую…

Как злится Эмма на любую его попытку помочь. Как вздергивается подбородок, сверкают сердито глаза. Как раздражает художницу его присутствие в ее норке-убежище, где она скрывается от назойливых расспросов Грильды и от длинного носа проныры с рыночной площади. Наверняка вздохнула с облегчением, когда он наконец убрался…

Нет, не станет он этого рассказывать. Первое Эрику никак не пригодится, во второе тот попросту не поверит.

Фандалуччи никогда не вел записей — работа развила в нем не только феноменальную память, но и профессиональную паранойю. Полицмейстер помолчал, пожевал губами, словно повторяя про себя полученные сведения или подбирая слова. И обыденно спросил:

— Хочешь, чтобы я проверил ее?

— Нет… Зачем?

Эрик вновь пожевал губами. Согласился, словно его о чем-то спрашивали:

— Конечно, я заметил, что дамочка-то привлекательная…

Он усмехнулся:

— Ну да, я тоже заметил, что ты это заметил! Кто не сводил глаз с ее бюста, а?

— Именно такую и могли тебе подсунуть.

— Ой, Эрик, ради всех богов!..

Полицейский продолжал неспешно, но неумолимо:

— Умная. Мягкая, но с характером. Сдержанная, отчего в ней чудится загадка… При всех, — Эрик обрисовал в воздухе некие округлости, — женских достоинствах. Не яркая красавица, но приятная. А если уж она тебе намекнула о трагедии в ее жизни или о какой-то тайне — пиши пропало! Решишь помочь, разобраться и не заметишь, как влюбишься.

Все-таки не зря полицмейстер получает от него деньги: за полчаса общения вынести вердикт по его «пассии», которую Эрик увидел в первый раз в жизни… Он поморщился:

— То есть я настолько предсказуем?

Эрик смотрел на него прямо:

— То есть я бы сам тебе такую подсунул.

Теперь помолчал он.

— Послушай, Эрик, я не думаю… И мы вовсе не…

Полицейский глядел на него со своеобычным в спорах каменным выражением лица.

— И я вовсе не настолько увлечен ею, чтобы… — Он потер лицо и закончил с досадой: — Ой, да проверяй ты кого хочешь!

Эрик отмер лицом и улыбнулся:

— Правильное решение! И вот что еще — если мы не правы…

— Мы! — саркастически повторил он.

— …и женщина вовсе ни при чем, тогда те, кто охотился на тебя, могут начать охотиться и на нее. Если заметят твой интерес. Так что лучше ты…

— …держись от нее подальше? Ну спасибо, дружище!

Глава 11

В которой Человек С Птицей показывает свой дом

Я думала, что долго еще не увижу Кароля: все-таки ранен, да и наверняка ему следует затаиться на случай повторного покушения… Но нет, уже на следующий день он как ни в чем не бывало бродил по площади, разговаривая и пересмеиваясь. Ко мне не подошел, отчего я ощутила обиду и тут же посмеялась над собой: словно балованное дитя, внезапно заброшенное взрослыми!

Впрочем, Кароль поджидал меня в проулке, которым я обычно возвращаюсь домой с площади. Сидел на парапете питьевого фонтанчика — такой же неподвижный, как каменный львиный зев, из которого изливалась струйка воды. Я была так рада видеть площадного короля, что тут же набросилась на него с возмущенным:

— Тебе что, жить надоело?!

Кароль вздернул изумленные брови:

— И тебе добрый вечер, милая Эмма! Ты сговорилась с нашим добрейшим полицмейстером? Тот тоже всегда так говорит.

— И он совершенно прав! Тебе надо провести в постели хотя бы пару дней.

— Но мне там так грустно и одиноко! — пожаловался Кароль.

Я едва удержалась от предложения пригласить в кровать его дебелую повариху.

— А твой приятель полицейский не посоветовал тебе на некоторое время… как это говорится?.. залечь на дно?

Кароль покачал головой.

— Ах, Эмма, и откуда подобные словечки у столь приличной дамы? Советовал. Да будь его воля, Эрик запер бы меня под замок на всю оставшуюся жизнь! Но как бы ты тогда рисовала мой портрет?

Вспомнилась еще одна поговорка: «кто о чем, а вшивый — о бане». Моя бедная мама так старалась воспитать своих дочерей настоящими леди, в любой ситуации не теряющими самообладания и достоинства, не употребляющими бранных слов… Видела бы она меня сейчас препирающейся с авантюристом, которого недавно ранили ему подобные!

Кароль, обнявши клетку, пожаловался своей птице:

— Джок-Джок, никто-то нас с тобой не любит, не ценит! Никто даже о нашем хрупком здоровье не осведомится!

— А что о нем спрашивать? — холодно заметила я. — Видела я, как ты целый день по площади фланировал…

— Преодолевая при этом жуткую боль и головокружение! — уточнил Кароль, и я — вновь неподобающе для леди — фыркнула. — Понятно, не будет нам здесь ни капли сочувствия, ни слова ободрения… Ты домой?

— Куда еще пойти честной женщине после долгого трудного дня?

— Со мной, например.

Я нахмурилась. Я ли виновата, что он продолжает делать лукавые намеки и предложения, или это просто его привычная манера разговора с любой женщиной?

— Послушай, Кароль…

— Что такое? — он вскинул брови — сама невинность. Но глаза его смеялись. — Я предлагаю пойти со мной, а не ко мне. Хотя я всегда и полностью к твоим услугам! Я нашел место, где ты сможешь рисовать мой портрет.

Я растерялась:

— Вот как?

Его глаза внимательно следили за мной. Кароль сказал мягко:

— Или ты собиралась рисовать меня прямо на площади? Или у себя дома? — Пауза. — Эмма, ты ведь не передумала, нет?

Я ничего не собиралась. Но я стараюсь держать свое слово. По большей части.

— Ну что ж, хорошо…

— Так идем!

Дом был новым, просторным и совершенно пустым. Мы прошли по гулким прохладным холлам, по комнатам с высокими потолками. Кароль толкнул двустворчатую дверь, и я застыла на пороге, залитом вечерним светом. Огромный эркер, далеко выступающий над морем, был забран таким прозрачным стеклом, что, казалось, никакой преграды не существовало — один густой синеющий воздух. Я зачарованно пошла к нему по желтому ясеневому паркету. Оперлась пальцами о тонкую свинцовую раму, с жадностью оглядывая открывшуюся моему взору картину. Всё та же очаровавшая Кароля Синяя бухта, лишь со сместившимся ракурсом: сейчас мы находились в одном из домов, то ли выдолбленных, то ли прилепившихся к скале на противоположном берегу бухты. Я сощурилась, пытаясь отыскать на горе, увенчанной королевским дворцом, «место отдохновения» Человека С Птицей.

— Здесь южная сторона, солнце светит весь день, — сказал у меня за спиной Кароль.

Прекрасное место для мастерской! Я бы не могла желать лучшего, но…

— В чей дом мы вломились, Кароль?

— Можешь не беспокоиться, сюда не ворвется его разгневанный владелец или полиция!

Он подтвердил свои слова такой милой улыбкой, что впору было подбирать юбки и бежать, пока этого действительно не случилось. Джок расчирикался.

— Гляди-ка, ему здесь тоже нравится!

Кароль опустил клетку на пол и встал рядом со мной. Вскинул руки, упираясь пальцами в раму. Я поглядела на его профиль, четко обрисованный огнем заката, и во рту у меня пересохло.

— Так и стой!

Он не задал ни единого вопроса, не шевельнулся, лишь скосил на меня взгляд. Я выдернула из папки лист бумаги, кое-как пристраиваясь с ним на полу. Я еще не пробовала делать наброски Кароля в цвете, но сейчас взялась за пастель.

— Эти цвета очень идут тебе!

— Это как?

— Цвета заката. Багрянец, киноварь и золото, густая синева вечера… Ты — сын сумерек, Кароль.


Он чуть повернул голову, чтобы лучше видеть художницу.

Эмма сидела на полу в ворохе юбок, уложив планшет на колени (не подумал он о мебели, да), и, коротко вскидывая и опуская глаза, рисовала его резкими торопливыми движениями. Почти не глядя хватала плывущие в волнах юбки разноцветные рыбки-мелки, штриховала, отбрасывала, хватала… Взгляд — как у прицеливающегося стрелка, нижняя губа закушена, на щеках румянец…

Он хотел сказать, чтобы она не спешила: он здесь и никуда не торопится, да что там — гнать будет, не уйдет, — но то, как Эмма его назвала… «Сын сумерек». Легко, вскользь, бездумно… Потрясающе.

Видимо, она заметила, как он напрягся, потому что бросила:

— Кстати, можешь разговаривать. Мне это не мешает.

А ему поможет. Потому что своими словами она поразила его не только в сердце, но и несколько ниже, всколыхнув неожиданную волну желания. Он слегка переменил позу, прислонился пылающим лбом к холодному стеклу. Спросил, вглядываясь в наливающийся синевой вечер:

— Как ты начала рисовать, Эмма?

— О, очень традиционно! Ты же знаешь, девушек из хороших семей учат всему понемногу: рисованию, пению, музицированию, вышиванию…

— И в Вольфсбурге?

Уязвленная, она вскинула глаза и тут же опустила на рисунок. Ее и впрямь не собьешь! И если даже он сейчас опустится перед ней на колени и поцелует, она просто отодвинет его с суровым: «Кароль, вернись на свое место, ты мне мешаешь!»

— И в Вольфсбурге. Как ни странно, и в нашу… Волчью страну доходит прогресс и просвещение. Моя мать очень хорошо рисовала. Это я теперь понимаю, а в детстве была просто в восторге от всех этих виньеток, рамочек, цветочков… Ну знаешь, их рисуют в женских альбомах со всяческими изречениями, посвящениями и стихами, переписанными каллиграфическим почерком…

Он не знал, но послушно кивнул. Пусть рассказывает. Так непривычно слышать, как Эмма говорит свободно, не задумываясь, не таясь…

— Учитель рисования сказал, что, будь я юношей, он бы посоветовал отдать меня более сильному мастеру, а еще лучше — в художественную школу во Фьянту.

— И тебя отправили во Фьянту?

Эмма негромко рассмеялась. В нем все дрогнуло от этого грудного смеха.

— О, не сразу! Далеко не сразу. Ты же знаешь, что говорят о жителях Нордлэнда? Корабли, вино и хорошая драка — вот что в жизни главное! А женщина нужна лишь для того, чтобы обслуживать мужчину, согревать его постель и рожать ему сыновей. Так вот, что касается моего отца, это совершенная правда.

— Да с этим согласятся все мужчины на свете!

— Ничего подобного! — воскликнула Эмма. — Пьетро не был таким! Да и ты… Иначе почему ты здесь?

— Тебе и в самом деле хочется это знать?

Эмма продолжила, не заметив или проигнорировав его намек:

— Так что поначалу он попросту отмахивался. Моя мать — хрупкая, нежная и чувствительная женщина. Но тут она оказалась как кремень. Может, сожалела о том, что не сбылось в ее собственной судьбе? Капля долбит и камень — через несколько лет отец согласился. Как раз тогда моя старшая сестра удачно вышла замуж, мне же подходящего жениха еще не нашлось, и отец был настроен благодушно…

— И сколько вас всего в семье?

— Трое. Три дочери. Какая трагедия для настоящего нордлэндца, правда? Я средняя. Ну ты знаешь, на старшего ребенка всегда возлагается множество надежд, младший — услада старости… и еще про них сочиняют волшебные сказки. — Эмма улыбнулась, глядя на рисунок. — А средний всегда ни то ни се. Но я была просто счастлива быть ни тем ни сем… Потому что из-за этого попала во Фьянту. Темно.

— Что?

— Уже темно, — повторила Эмма, разглядывая свою работу. — Хватит на сегодня.

Пересыпала мелки, или как бишь они называются, с подола в коробку и протянула ему рисунок. Он развернул лист к окну — солнце и впрямь сегодня опустилось стремительно, как будто целая пара часов выпала у него из сознания…


Я по-прежнему сидела на полу, глядя на Кароля снизу. А он рассматривал себя. Слишком долго, на мой взгляд. Поэтому я решила дать необходимые объяснения:

— Это пока лишь набросок, только в цвете. Еще необходимо подобрать освещение, композицию…

— Ты нарисуешь меня в профиль? Как… м-м-м… монету?

— Не уверена. Скорее всего, нет.

— Тогда зачем ты это рисовала?

Я всплеснула руками — какой же непонятливый! — и собралась вновь повторить про эскизы и композицию…

Но Кароль глянул на меня поверх рисунка, и я сказала правду:

— Захотелось.

Как я могла упустить такое?! Кароль словно летел в прозрачном эркере, пронизанном золотом солнца: резкий профиль, склоненная голова, напряженные сильные руки… Большая хищная птица, парящая над морем. Над городом.

Сильная.

Опасная.

Красивая.

Я уперлась руками в пол и с трудом поднялась — ноги занемели. Кароль запоздало поддержал под локоть, по очереди поглядывая то на меня, то на рисунок.

— Что ты на меня-то смотришь? Иди лучше в зеркало взгляни.

— Это я и не я, — сказал Кароль задумчиво. — Не то чтобы я часто разглядывал себя сбоку, конечно…

— Но я так вижу!

— Я понял, — согласился он смиренно. — Кто я такой, чтобы спорить со взглядом художника?

Я зорко посмотрела на него: издевается? Кароль был задумчив. Солнце уже полностью опустилось, и в комнате становилось все темнее. Я спохватилась:

— Ох, как поздно! Дама Грильда будет недовольна!

— Она взяла над тобой патронаж? — осведомился Кароль, следуя за мной. — Следит, чтобы ты возвращалась вовремя и не грешила? А если не придешь ночевать, тебя попросту выселят?

— С чего это я не приду ночевать? — удивилась я.

— Ну… — содержательно отозвался Кароль.

— Думаю, ей попросту скучно, да и боязно оставаться дома одной. Тем более теперь, когда твой друг полицмейстер напугал ее сбежавшим преступником!

Массивный ключ легко повернулся в замке — то ли его недавно смазывали, то ли часто пользовались. Кароль протянул ключ мне.

— Можешь приходить сюда когда хочешь, а не только когда мы условимся.

Я с сомнением приняла ключ — с ним я напоминала себе кастеляна какого-то замка. Очень тяжелый, украшенный ковкой под стать двери: в Ристе любая металлическая дверь, ворота или калитка — настоящее произведение искусства. Повторов в кованом узоре не бывает, над каждым поработал искусный художник, а воплотил не менее искусный кузнец.

— Чей это все-таки дом, Кароль?

— Мой.

— О, — сказала я, не зная, как реагировать. Такой большой и новый дом в столице, в респектабельном районе… А ведь я даже не задумывалась, где живет Кароль; он представлялся мне неким перекати-полем.

— Твоя комната слишком темная и тесная. Так что пользуйся этим домом как мастерской.

— Спасибо, но…

— Должен же я как-то отблагодарить тебя за помощь в ту ночь! — перебил меня Кароль. — А ты прекрасно держалась, видимо, жизнь в Волчьей стране регулярно подкидывает тебе окровавленных мужчин, а?

Я не отозвалась на его шутливый тон, произнесла ровно:

— Я ухаживала за Пьетро до самой его смерти.

— Вот как.

И Кароль замолчал. Мы шли по темнеющим улицам. В этом квартале они были прямыми, широкими — без труда могли разъехаться два экипажа — и хорошо освещенными. Надо будет заглянуть сюда во время вечернего дождя, когда размытое золото фонарей отражается в зеркале мокрых булыжников…

Считается, что солнечная, яркая Фьянта — неиссякаемый источник вдохновения для художников и поэтов. Но именно здесь, в каменном, полном ветров и дождей Ристе, я раз за разом нахожу себе объекты и пейзажи, которые непременно хочется перенести на холст или бумагу…

И один из таких объектов сейчас как раз идет рядом.

«Объект» словно услышал мои мысли, взглянул, улыбнулся быстро.

— Встречаемся завтра в доме в это же время? У меня много дел, так что на площади не появлюсь несколько дней.

Будешь скрываться от своих убийц? Не повторив этот вопрос вслух, я взглянула на острый профиль Кароля.

Или охотиться на них?

* * *

Так вот откуда взялась ее удивительная выдержка — Эмма ведь и глазом не моргнула, увидев лезущего в окно окровавленного мужика! Да и перевязку делала вполне уверенно. Он-то решил, что подобные навыки входят в обязательное воспитание волчьих девиц!

А Эмма просто ухаживала за умирающим мужем… Он поморщился, представив, каково ей пришлось. Но если она упомянула об этом, то готова говорить и дальше. И больше.

Не то чтобы он был уж совсем бескорыстен, предложив ей целый дом под мастерскую. Хотя поначалу, после предупреждения Эрика, собирался лишь подыскать для художницы безопасное убежище. И чего зря время терять — пусть заодно займется наконец его портретом.

Да и…

Конечно, скорбь по любимому супругу, с которым Эмма провела так мало времени, понятна и достойна всяческого уважения. Но он, всегда движущийся вперед без бесконечных оглядок на прошлое, каким бы оно ни было — добрым или полным кошмаров, — искренне считал, что потеря одного мужчины может быть излечена только другим мужчиной. Живым, горячим и сильным.

Таким, как он сам.

Глава 12

В которой Эмма видит розы

Я села на постели, задыхаясь от тлетворно-сладкого аромата: так пахнут застоявшиеся в вазе цветы. Так пахнет гниющая человеческая плоть.

Запах близкой смерти и разложения…

Давно он не будил меня.

Стянув с себя прилипшую рубашку, я вытерла ею мокрое лицо (надеюсь, я не плакала во сне, нет-нет!), влажную ложбинку между грудей и спину. Отбросив в сторону, распахнула ставни и глубоко вдохнула ночной воздух. Ветер тоже был влажным и нес с собой запахи не только города и моря, но и бодрящую свежесть зеленой листвы. И сладость ночных цветов с Королевских садов.

Так вот почему я проснулась…

Проклятые розы.


Конечно, я уже бывала в Ботаническом саду, основанном предыдущим королем Риста, но на то, чтобы обойти его весь, требовался не один день. Которых у меня все никак не находилось.

Сегодня сюда меня увлек Кароль — уверял, что для его оздоровления моцион необходим чрезвычайно. Как я подозревала, Человеку С Птицей попросту нечем было заняться: наступил первый день месяца, новолуние, священный выходной, когда все должны сидеть по своим домам, наслаждаясь семейным уютом, даже и не помышляя ни о заработке, ни о развлечениях. Из двух зол — дама Грильда или Кароль — я выбрала наименьшее. Не в смысле размера, конечно.

Я даже решила не брать с собой этюдник и сейчас об этом очень сожалела: потрясающие краски, смелые сочетания несовместимого, редчайшие сорта цветов, кустарников и деревьев… Игра солнца, теней и полутеней, тонов, полутонов — все продуманно и феерично одновременно. Когда я поделилась своим впечатлением с Каролем, тот отозвался кратко:

— Аггелус был более успешным садовником, чем правителем.

Мы брели по практически пустым аллеям — лишь изредка вдалеке мелькали силуэты прогуливающихся людей.

— И, думаю, садовником он был бы куда счастливее, — добавил Кароль погодя.

— А Силвер?

Кароль вновь помолчал.

— Уж лучше Силвер, чем этот слизняк Финеар!

Некоторое время назад я изучала родословную королей Риста, поэтому поняла, что речь идет о кузене Аггелуса и Силвера.

— Такой же бесхребетный?

— Такой же скользкий и пожирающий всё и всех на своем пути, — хмуро отозвался Кароль.

Я присела возле гигантских колокольчиков, наслаждаясь тончайшими переливами оттенков кобальта и ультрамарина. Кароль, стоявший надо мной, посоветовал серьезно:

— Может, попробуешь в него еще и позвонить, а?

Я бережно отпустила цветок с ладони, отозвалась в тон:

— А может, ночью все так и происходит? Колокольчики звенят, танцуют эльфы и феи, а гусеницы на глазах превращаются в прекрасных бабочек?

— Может быть, может быть, — пробормотал Кароль. — Никогда не бывал здесь после захода солнца… Раз мы уж начали перебирать правителей, а что доброго ты можешь сказать о собственном князе?

— О Рагнаре?

— Насколько я знаю, в Волчьем княжестве другого князя нет и пока не предвидится.

— В Северном, — машинально поправила я, Кароль отмахнулся.

— Да назови княжество хоть домиком тетушки Малуши! Думаете, оттого что вы переименуете собственную страну, все забудут, что в ней живут Морские Волки?

Уязвленная, я возразила:

— А может, мы и не хотим, чтобы вы об этом забывали! Чем более зубаста страна, тем больше с ней считаются! А уж когда мы обеспечим себе безопасность, хотя бы со стороны соседей, можно будет думать не только о том, как выжить. Можно будет задуматься и о садах — таких, как этот, — об академиях и школах художеств!

Я увидела вскинутые брови Человека С Птицей и поняла, что говорю слишком запальчиво. И слово в слово повторяю речи Рагнара.

— Но, — указал Кароль, — с нашей стороны безопасность обеспечить уже не удастся — ваша сбежавшая княжна об этом позаботилась.

Я поморщилась — он был прав.

— Но ведь и Силвер тоже потерял надежного союзника с севера!

— Ну-ка, ну-ка, расскажи еще что-нибудь о том, в чем нуждается Рист!

Меня подхлестнула издевка в его голосе…


Я охрипла от долгого спора. Кароль сидел на корточках, рисуя прутиком на песке дорожки карту побережья (довольно точную) и границу между Нордлэндом и Ристом. Не соглашаясь, я стирала носком туфли извилистые линии, отбирала прутик и рисовала свое…

Поставив камешек на место предполагаемой новой пограничной крепости, я поймала взгляд Кароля. Он сидел на корточках, свесив между колен руки, и смотрел на меня с улыбкой и незнакомым блеском в глазах. И я сообразила, что вместо того, чтобы наслаждаться видами парка, мы битый час потратили на то, чем занимаются подданные всех государств мира, — рассуждения, что бы мы сделали на месте собственных правителей…

То есть на бесконечное и бессмысленное переливание из пустого в порожнее.

Я выпрямилась, отряхнула руки. На песке осталась карта нашего полуострова в виде оскаленной морды волка — за это его и называют Волчьим. Зазубренный серп с ручкой или пасть волка — мое княжество; с юга, за Лунным хребтом, обозначенным россыпью мелких камешков, к нему примыкает Рист.

— Слышали бы нас сейчас Силвер с Рагнаром!

— Думаю, им не мешает взять нас в советники, — подмигнул Кароль, поднимаясь. — У тебя имеется-таки пара-тройка здравых идей!

Не поддавшись на поддразнивание, я согласилась снисходительно:

— Ну и у тебя тоже есть одна-две. Идем дальше?

Он взглянул на солнечные часы и помрачнел.

— Кажется, мне уже пора. Но все-таки в нашей прогулке должен быть заключительный аккорд, или как там говорят художники: завершающий мазок?

Мы поднялись по ступеням вдоль огороженных узорчатой чугунной оградой цветочных террас. Кароль театрально взмахнул рукой, воскликнув:

— Смотри же!

Я взглянула, и у меня перехватило дыхание.

Вниз к густо-синему морю бесконечными уступами спускались полосы-террасы, заполненные белыми, алыми, бордовыми, розовыми, желтыми, вишневыми, синими… почти черными розами. Распустившиеся, осыпавшиеся или скрученные в тугие бутоны. Крохотные — с ноготок, и огромные, с голову младенца. Растущие кустами и поодиночке. Их аромат оглушал почище удара по голове.

…Я ненавижу его уже два года.

С силой оттолкнувшись от ограды, я отпрянула назад. С лица Кароля исчезла улыбка. Он быстро огляделся.

— Эмма? Что такое? Что ты увидела?

— Я… — Я прижала пальцы к вискам. — Просто голова разболелась. Наверное, перегрелась на солнце…

— На солнце да, конечно, — помедлив, согласился Кароль. День был пусть и ясным, но довольно прохладным и ветреным.

Когда мы уходили, я старалась задержать дыхание или дышать хотя бы ртом. Как бы еще не стошнило. Какой позор!

Скомканно простившись — Кароль торопился, а у меня теперь и впрямь разболелась голова, — мы разошлись каждый в свою сторону. Я старалась идти как можно медленней, чтобы прилипчивый запах выветрился из одежды и волос. Но прогнать мелькающие перед глазами картины было невозможно.

…Розы. Красные. Белые. Бордовые. Желтые. Все — распустившиеся. Их кидают под ноги Танцовщицам Роз, или, как их еще называют, Розовым плясуньям, во время Карнавала. Три дня и три ночи все улицы и площади Фьянты засыпаны розами, которые привозят из провинций целыми стогами. Девочки, девушки, женщины пляшут босыми, высоко подоткнув юбки, словно давильщицы винограда. Ранят подошвы о цветочные шипы, сбивают пятки о камни мостовой, но все равно продолжают танцевать, раскинув руки, плеща распущенными волосами или косами, запрокинув головы — они входят в некий транс. Транс танца роз. Белые и смуглые ноги, оцарапанные, с капельками крови и прилипшими лепестками, месят вновь и вновь подсыпаемые стебли и соцветия, а улицы, залитые светом фонарей, факелов и полной луны, сходят с ума от аромата растерзанных цветов, тоже кидаясь в пляс, в музыку, вино и любовь…

Это все легенда, которая имеется у каждого уважающего себя старого города: в древности девушка по имени Роза танцевала в цветочном саду перед захватчиками трое суток без передышки, пока не пала замертво. И пораженные силой духа девушки из Фьянты захватчики оставили город. С тех пор каждые три года во время Карнавала кто-то должен отплясать три дня и три ночи, чтобы Фьянта по-прежнему оставалась невредимой и свободной.

Все эти трое суток Пьетро рисовал, как одержимый. Пройдя все стадии — рыданий, уговоров, крика, — я смирилась. Лишь отыскивала его на многолюдных улицах, уводила домой, чтобы он мог перекусить и отдохнуть. Но уже через пару часов Пьетро вскакивал, хватал этюдник и вновь погружался в безумный вихрь Карнавала. Он кашлял кровью, и мне казалось и до сих пор кажется, что кармин на холстах серии «Розовые плясуньи» — это кровь самого Пьетро…

Самое странное, что я его понимала. Если мне суждено умереть молодой, я бы хотела умереть не в постели — именно так, с кистью в руке, за проклятой и безумно любимой работой…

Но с тех пор я ненавижу запах роз.

Глава 13

В которой ведутся разговоры о Волчьем князе

— И каков же ваш князь в жизни?

Остановив карандаш, я поглядела на Кароля.

Снова он о том же!

Кароль сидел в кресле (да, в доме появилась мебель!) у эркера. Лицо вполоборота, поза удобная, непринужденная, посматривает то на меня, то на море далеко внизу.

— Дался он тебе! — проворчала я, стирая неверную линию.

Кароль пожал плечами.

— Ну должны же мы о чем-то разговаривать! О себе ты говорить не хочешь, в искусстве я полный профан…

— Ты можешь рассказать о себе, — предложила я.

Кароль широко улыбнулся.

— Я весь как на ладони!

Понятно. Только и остается беседовать про князей да королей… Я перевела взгляд на бумагу.

— Рагнар больше похож на медведя, чем на волка.

Штрих.

— Он буен, громкоголос и грозен.

Черта.

— Он может стереть тебя в порошок, если ты его разочаруешь, но вырвет глотку чужаку, осмелившемуся сказать о тебе дурное слово.

Линия.

— Ему выгодно притворяться неотесанным, недалеким и бешеным, потому что это соответствует вашим представлениям о Морских Волках.

Силуэт.

— На самом деле он умен, хладнокровен и расчетлив. Он манипулирует тобой с легкостью — где давя на совесть, где на чувства, где запугивая или улещивая.

Четкие линии скул и подбородка. Руки, сцепленные на колене.

— Он верен друзьям до последнего вздоха. Чтобы спасти тебя, он пойдет на самый конец света и стребует твою жизнь у богов обратно. Но…

— Но?

Я вижу, как Кароль слегка подается вперед. И добавляю штришок в и без того зоркий взгляд на листе бумаги.

— Но он забывает того, кто его предал. Навсегда.

Грифель сломался, и по лицу Кароля — того, что на рисунке, — пошла зигзагообразная полоса. Я тихо ругнулась. Кароль поднялся, подобрал обломок.

— Ты очень верно его описала.

Если б я не сломала карандаш раньше, сломала бы сейчас.

— Ты что, знаешь нашего князя?!

— Встречал разок.

— Да где же?

Глаза Кароля смеялись. Но ответил он серьезно:

— На Пике Отчаяния несколько лет назад.

— А ты-то как туда попал?!

Пик Отчаяния — остров-крепость в заливе под названием Волчья Пасть. Владеющий им владеет проходом в воды полуострова, а значит, и в материковые воды. Поэтому Пик постоянно переходит из рук в руки. Насколько я знаю, в настоящее время он все еще принадлежит нам. Не без помощи Силвера. Королю Риста недосуг, накладно и хлопотно удерживать крепость за границей своих земель, но помочь в этом соседу, на которого ложится вся нагрузка, — отчего бы и нет. Да еще потом укрепить этот военный союз родственными связями…

Но что делать авантюристу в таком гиблом, опасном и неприбыльном месте? Разве только… Я уставилась на Кароля, и тот вопросительно вскинул брови.

— Что такое?

— Так ты человек Силвера?!

* * *

Вот тебе и… здравствуйте!

И как прикажете отвечать на подобный вопрос? Тем более когда Эмма смотрит прямо в глаза со спокойным любопытством и уверенностью в своей правоте. Нет, что за женщина! Ее вовсе не смущают его «делишки» и то, что он может оказаться королевским шпионом.

Эмма слегка склонила голову набок.

— Ведь я права?

— Ну-у-у… — ответил он предусмотрительно.

Женщина повела плечом и принялась штриховать его портрет. Или как там это у них называется? Растушевывать? Сказала снисходительно:

— Можешь не отвечать.

Он вернулся на свое место, хотя, похоже, Эмма рисовала теперь чисто по памяти. Вот где бы пригодилась такая великолепная зрительная память, так это в шпионском ремесле…

— И как, на твой взгляд, смогут поладить наши правители?

Он прищурился, словно рассматривая две сиятельные фигуры в воздушной проекции, крутя и складывая их так да эдак, как некую головоломку.

— Пожалуй, да. Оба коварны, расчетливы и дальновидны. Рагнар ценит воинскую доблесть, а король показал себя удачливым полководцем еще при Аггелусе. Силвер уважает людей типа князя, умеющих держать свое слово, хотя и посмеивается над ними втихомолку — ему-то самому не привыкать нарушать клятву… Рагнару остро необходим союзник против варваров из-за моря, иначе в течение всего одного поколения его страна — как бы она ни называлась — будет стерта с лица земли. Силвер тоже нуждается в союзнике, который будет прикрывать его от нашествия. Ты ведь сама знаешь, объединяться против куда легче, чем объединяться за.

Эмма кивнула, растирая нарисованное клочком бумаги. Он вытянул шею, пытаясь рассмотреть свой портрет: тот приобрел тени, объем и глубину. Да как она это делает?!

— Ты прав, — сказала Эмма просто. Склонила голову, разглядывая рисунок так и сяк. Сдула лишний уголь, смахнула ладонью. — Хорошо бы, они еще нас послушались. Кстати, ты не думаешь, что покушение на тебя может быть связано с твоей работой на короля?

Он вспомнил слова Эрика: «Я бы сам тебе подсунул такую» и на миг вообразил, что это правда, что Эмма — чей-то агент… На один короткий и безумный миг. Потому что женщина поднялась, отряхивая юбку, и сказала деловито:

— Пора. Грильда варит сегодня крыжовенное варенье.

— …что? — спросил он, запутавшийся в политике, тайных интригах и тайных же агентах, имеющих очень соблазнительные округлости и глядящих на тебя в данный момент терпеливыми серыми глазами.

— Варенье, — повторил предполагаемый агент, склоняя голову набок. — Из крыжовника. У нее какой-то секретный бабушкин рецепт.

Убью Эрика, решил он. Просто убью.

Глава 14

В которой варится крыжовенное варенье

Варенье стекало с ложки по-медовому неторопливо. Кухню заполнял густой сладкий запах с тонкой ноткой кислинки. В медном тазу, который мне выдала Грильда, крыжовник разварился и развалился, зато в хозяйкином тазу непобедимо сияли целехонькие, идеально круглые полупрозрачные ягоды.

— Ах, ну как же вы, Эмма! — сокрушалась дама, плавно всплескивая полными руками. — Я же говорила — не доводить до кипения и сразу отставить!

— Зато красиво, — сказала я. Золотисто-розовое густое варево было испещрено темно-бордовыми зернышками. Я лизнула ложку и добавила: — И вкусно, вы попробуйте!

Грильда попробовала и задумалась.

— Пожалуй, пикантно… Что, говорите, добавляет в него ваша матушка?

Она добросовестно и подробно записала рецепт в огромную старую книгу, в которую вносила рецепты и полезные советы еще Грильдина бабушка. Разлив янтарного чаю в полупрозрачные фарфоровые чашки и красиво разложив печенье на блюдце (ах, как печет моя Магда, вы согласны?), Грильда нацелила в меня острый взгляд и оттопыренный от чашки мизинчик.

— Вижу, вы в последнее время частенько покидаете дом?

Та-ак, расправившись с крыжовенным вареньем, неутомимая хозяйка принялась за меня! Я нарочито громко отхлебнула чай, согласилась:

— Приходится искать объекты для рисования.

Дама Грильда понимающе улыбнулась.

— Мне кажется, объект вами уже найден. Или это он вас нашел?

Так как я отвечала ей непонимающим взглядом, хозяйка продолжала свои «тонкие» намеки дальше:

— Вы частенько возвращаетесь затемно, хотя раньше чуть сумерки — уже дома. А когда на прошлой неделе ходили в Ботанический сад, то даже не взяли свой мольбэрт, хотя обычно с ним просто не расстаетесь…

Кароль, нас спалили! Не возьмете ли мою милую квартирную хозяйку на шпионскую королевскую службу?

Я вежливо улыбнулась и взяла печенье. Грильда вздохнула, да так глубоко, что, кажется, затрещали пластины корсета — даже дома она считает неприличным обходиться без оного.

— Думаете, я ничего не понимаю? Ведь и я была молодой!

Едва не воскликнув: «Неужели? Никогда бы не подумала!» — я напомнила себе: терпение и такт. Такт и терпение. Это все разлагающее влияние Человека С Птицей — с ним я не боюсь показывать свои чувства, свой характер. И свой — увы, иногда волчий — юмор.

Тем более что в данной ситуации насмешки с моей стороны более чем неуместны. В сердечных делах дама Грильда действительно куда опытней: висящие дружным рядком на стене гостиной портреты трех ее «бедняжек-мужей» в изукрашенных рамках, так сказать, наглядно это подтверждают. И обо всех троих мне очень подробно и душевно поведано… Как, впрочем, и о нынешних благополучно здравствующих поклонниках. Тем более что сама Грильда обладает столь счастливой внешностью, что, даже тщательно суммировав все годы жизни ее почивших супругов, я не сумела понять, сколько же ей на самом деле лет: равным образом Грильде могло быть и тридцать, и сорок. А уж тайну о своем возрасте дама явно унесет с собой в могилу…

Трижды вдова лукаво погрозила мне пальцем.

— И я прекрасно помню волшебное сияние глаз влюбленной женщины!

Придется при возвращении из дома-мастерской заглядывать в зеркало — может, и я тоже обнаружу это самое сияние? Наверное, романтически настроенная Грильда сочла темные круги под моими покрасневшими от усталости глазами следствием любовных утех.

И мне вдруг пришло в голову: а не равнозначны ли для меня эти действия? Что из них приносит мне больше волнения и удовольствия?

Грильда приняла мою задумчивость за смущение. Проницательно прищурила голубые глазки; потянувшись через стол, ободряюще похлопала меня по руке пухлой ладонью.

— Не беспокойтесь, моя милая Эмма! Я совершенно вас не осуждаю. Вы вдова, еще очень молоды и, разумеется, можете надеяться найти свое счастье. Я лишь призываю вас оставаться столь же разумной и осмотрительной, каковой вы себя показали. Вы всегда можете довериться мне и попросить совета. Все, разумеется, останется между нами.

И еще рассказать все мельчайшие подробности, особенно самые пикантные?

— Спасибо, дама Грильда. К сожалению — или к счастью, — вы ошибаетесь. У меня на уме одна лишь работа, — и прежде чем хозяйка успела открыть рот: — А давно ли наведывался в гости наш милейший полицмейстер?

Я нашла нужную струну, перенастроившую романтичную душу Грильды на любимую ее мелодию — повествования о самой себе и о явных знаках внимания, коими ее осыпает давний знакомый. «Не то чтобы я позволяла себе что-то лишнее, вы же меня знаете, милая Эмма!»

Так что оставалось лишь кивать в нужных местах.

И думать о своем.

Если я и была влюблена, если и бредила чем-то сейчас — то именно портретом. Который у меня решительно не получался. Поэтому я и делала бесконечное количество набросков — углем, маслом, акварелью, сангиной… поэтому усаживала Кароля то в фас, то в профиль, заставляла опускать и поднимать голову, смотреть на меня, смотреть на горизонты. Было в нем нечто… Нечто ускользающее, прячущееся во взмахе ресниц, улыбке, синих глазах — даже то, как они приобретают иной оттенок… Давно не встречала столь выразительных глаз. Когда он смотрит на тебя во время разговора, кажется, в этот момент для него больше никого в мире не существует. И даже — как выразилась разбитная торговка рыбой — «глядит так, будто занимается с тобой любовью глазами». И все же бывают моменты, когда взгляд Кароля становится непробиваемо-стальным. Словно опускается броня, через которую выглядывает совершенно иной человек, разительно отличающийся от площадного Короля…

Вот эта-то скрытая сторона его характера, которую я никак не могла уловить, отразить в рисунке, бесила и мучила меня. И мешала перейти собственно к портрету. Может, если во время сеанса разговорить его, как-то вывести из себя…

…да уж, разговорить Человека С Птицей — все равно что заставить замолчать даму Грильду! Она как раз переключилась на следующего своего кавалера, господина аптекаря. Я поощрительно поддакнула и уставилась в темнеющее окно.

Мысли вышли на новый виток. Если я так больна портретом, то не права ли Грильда в том, что я испытываю нежные чувства и к оригиналу? Ведь художники частенько влюбляются в свои модели и даже вступают с ними в любовную связь: как-то один известный художник очень настойчиво втолковывал мне, что творчество и страсть всегда неразделимы…

Если вспомнить чувства, с которыми я рисовала Абигайль: жалость, возмущение несправедливостью жизни, неспособность подумать о чем-то, о ком-то другом… Последнее присутствует и сейчас. Плюс жгучий интерес к персоне, которая выдает сведения о себе столь дозированно и осмотрительно, что напоминает аптекаря, отмеряющего точную дозу лекарства, дабы не убить больного.

Глава 15

В которой выясняется, что в доме Кароля слишком просторно

Он помнил, как впервые увидел Рагнара Бешеного. Огромный человек — ростом с него самого, но шире в два раза, казавшийся еще массивнее из-за множества меховых одежд, — стоял на краю стены-утеса и богохульствовал, грозя кулаками кораблям северян, скучавшим на рейде в ожидании, когда им откроют фарватер. Ветер трепал длинные волосы и бороду, разносил и заглушал ругательства, но те, что удалось расслышать, поражали цветистостью и… э… образностью. Некоторые он даже позаимствовал на будущее.

Тогда северяне поступили очень хитро: они высадили десант и на побережье, отрезав залив, а значит, и крепость, так что ему самому с авангардом пришлось попотеть, чтобы пробиться сквозь заслон и доставить провизию, оружие и весть о том, что скоро здесь будут основные войска.

…А Рагнар развернулся и смерил его взглядом. Сказал — точно опоздавшему нерадивому ученику:

— Ну наконец-то! Явился!


Эмма слабо улыбнулась.

— Да-да, он такой… А что было потом?


Потом было три дня боя.

Северяне смекнули, что если в ближайшее время они не возьмут Пик Отчаяния, то следующая возможность появится у них не скоро; атаковали крепость одновременно и с суши и с моря.

Три дня, слившиеся по ощущениям в одни затянувшиеся сутки. Запах пороха, гари, крови; содрогающиеся под ногами скалы и стонущие под ударами ядер и боевых магов стены; в воздухе — взвесь пыли, дыма, масктумана; руки в ожогах от раскалившихся жерл пушек… Все одинаково пыльные, грязные, окровавленные, посеченные каменными осколками. Приказы, отдаваемые тычками или жестами: они не только сорвали голос, но еще и оглохли от непрерывных взрывов и канонады. И вездесущий Рагнар, появляющийся именно там и тогда, когда положение висит на волоске. Они несколько раз чуть не подрались, схлестнувшись в яростных спорах; остановили вовсе не его выдержка и не природная расчетливость Рагнара, а лишь отсутствие на драку времени…

А после прихода основных сил с Риста и снятия осады их уже связало боевое братство.


Эмма сидела, подперев подбородок кулаком с зажатой в нем кистью, сияла глазами. Слушала. Он задел взглядом светлую косу, свернутую узлом на затылке, вспомнил:

— Кстати! Там ведь была его дочь!

Эмма моргнула.

— Дочь? Так ты видел… Хельгу?

— Ну да, так ее звали.

…Он не поверил своим глазам, когда заметил среди волчьих солдат статную вооруженную девицу в мужской одежде. Когда князь небрежным взмахом руки обозначил: «Дочка моя», не поверил еще и ушам. Тащить в осаждаемую крепость женщину, собственную дочь и наследницу!

— Вот тебя бы отец взял с собой на войну?

Эмма задумчиво покачала головой.

— Мама запрещала. Не скажу, что я сейчас об этом жалею. Но не уверена, что пожалела бы, если б мне довелось повоевать.

Да. Если бы тебя не убили и не покалечили. Он глядел на вновь взявшуюся за кисть художницу, пытаясь представить ее (округлые линии фигуры, мягкие губы, белая нежная кожа) там, на Пике Отчаяния. Выходило не очень.

…А Хельга сражалась как солдат. Как два солдата. В конце штурма в нее была влюблена половина его собственного отряда — то есть уцелевшая половина. И когда Ристу понадобилась королева, король взял ее из семьи Рагнара Бешеного, не глядя и не сомневаясь. Кто же знал, что у девицы будет на то свое собственное, отличное от отцовского и силверовского, мнение…

— И все-таки женщине на войне не место! — закончил он решительно.

— О да, — сдержанно согласилась Эмма. — И у мольберта тоже. Мне говорили: вот выйдешь замуж, нарожаешь детей, забросишь свое малевание…

— Но тебе повезло, — сказал он, не подумав. — Ты вышла замуж за художника.

— Да. Повезло…

Он мысленно выругал себя: вот так ляпнул! Задумчиво откашлялся и увидел, что Эмма посмотрела на него поверх мольберта. Под ожидающим взглядом серых спокойных глаз спросил совсем не то, что намеревался:

— А родители не были против твоего замужества?

— Они о нем и знать не знали, — просто сказала Эмма.

— То есть… как это?

— Вернее, матери я сказала — уже потом. Когда Пьетро умер и я вернулась домой. Отец не знает до сих пор.

— А если бы узнал тогда?

Эмма серьезно обдумала его вопрос.

— Наверное, отвесил бы мне затрещину. Ну может, поколотил Пьетро — за то, что задурил голову его девочке. А потом смирился бы.

Получается, беглая невеста Силвера — не единственный пример неповиновения родителям молодых волчиц… то есть девиц? Он задумчиво почесал давно не бритый подбородок. Может, и не стоит расстраиваться, что королю не досталась такая же строптивая невеста?

Когда он высказал эти соображения Эмме, та тихо рассмеялась:

— О нет! Если кто строптив — так это моя старшая сестра. Решительная, упрямая. Не боится спорить с отцом. И младшая — ну это и понятно, избалованная, всеобщая любимица. А я… Я так долго колеблюсь, прежде чем что-нибудь выбрать, что иногда проблема отпадает сама собой. А когда все-таки принимаю решение, оно часто бывает неожиданным не только для окружающих, но и для меня…

— Как брак с художником?

— В том числе.

— А что ты еще такого интересного натворила?

Эмма метнула в него укоризненный взгляд, чопорно поджала губы и начала складывать свои вещички.

— Думаю, на сегодня сеанс закончен.

Он поднялся, потянулся всем телом, разгоняя кровь. Предложил:

— Эмма, а хочешь посмотреть дом?

Та глядела на него, явно колеблясь. Сейчас спросит зачем… Но Эмма неожиданно призналась:

— А я ведь весь этаж уже обошла!

— Тогда осталось совсем немного — верхний да пара нижних.

Эмма бродила по гулким просторным комнатам, неизменно замирая возле окон: «У нас таких огромных нет, ты же понимаешь, ветра, снега…»

И лед, намерзающий на узких оконцах так, что света белого не видно. Он помнил, как приходится раскапывать двери, до самой притолоки засыпанные ночным снегопадом. Как быстро заканчивается зимний день и неохотно, с большим опозданием приползает серое утро. Неудивительно, что Эмму так тянет в солнечную Фьянту, что она готова до бесконечности наслаждаться видом из окон. Порассматривай-ка по полгода одни морозные узоры на стеклах…

Он вместе с Эммой разглядывал свой собственный дом: белые стены, потолки с лепниной, прозрачные окна, пол медового цвета, высокие двустворчатые двери с медными ручками и бронзовыми накладками-украшениями. Прошел следом по просторным коридорам, переходам, спустился по широкой лестнице в кухню — здесь не было ничего, кроме печи, главенствующей над всем помещением. Печи, призванной кормить большой гостеприимный дом с множеством домочадцев и слуг…

Дом, которого у него никогда не было.

Он не сирота и не бродяга; у него имеются какие-никакие родственники и множество обязанностей, которых он счастливо избегал в юности и которые не мог забросить сейчас. У него всегда было куда вернуться, где провести ночь, поесть и зализать раны.

Дома не было.

Кто-то — уж не сам ли Рагнар? — сказал, поднимая кубок: «Пока у мужчины нет своего дома, нет жены и детей, он еще не мужчина. Желаю тебе поскорее вырасти, сынок!» Помнится, он еще от души позубоскалил по этому поводу…

А в прошлом году через подставное лицо нанял подрядчиков, отстроивших ему дом.

— Отлично! — только и сказала Эмма, опытным взглядом окинув кухню и оценив размеры пустой кладовой и ледника. — А что внизу?

Внизу были комнаты для слуг с переходами-галереями, ведущими вдоль скальной стены на нижние городские улочки — чтобы не приходилось таскаться через главные двери. Еще ниже (чем он гордился) находилась небольшая пристань-грот, куда могли прибывать лодки прямо из бухты. Эмма оценила и это:

— Можно убраться отсюда по-тихому! Впрочем, как и проникнуть.

Одно из слабых мест во всей этой затее. Все-таки его дом не был крепостью.

— Хороший дом, — заключила Эмма, когда они закончили осмотр. — А кто здесь будет жить? Твоя семья?

А вот другим слабым местом — да чего там, огромной зияющей прорехой! — в его планах было то, что в этом доме попросту некому жить. Для одного Джока тут как-то слишком просторно…

Глава 16

В которой ведьма играет в «коробочку»

До Змейкиного переулка, где живет художница, они добирались обычно уже поздним вечером, потому что возвращались каждый раз разной дорогой: мол, он желает показать ей весь Рист. На самом же деле просто путал следы, скрываясь и от надоевшего пригляда Эрика, и от следующих вероятных убийц. Даже перестал брать с собой Джока, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Впрочем, художница на слишком долгую дорогу ни разу не посетовала. Они шли, пересмеиваясь и болтая (если такое слово можно употребить в отношении Эммы). Он рассказывал ей истории той или иной улочки или площади, а то и вовсе городские легенды, коими полон любой старый город. Эмма же по дороге присматривала места, которые собиралась запечатлеть на своих холстах. Когда он глядел на выбранный ею ничем не примечательный переулок, старую арку, увитую плющом, увенчанный флюгером шпиль башни, то начинал видеть Эммиными глазами затаенную, не бросающуюся в глаза красоту столицы.

…Вот как только что.

Эмма уже прошла мимо протянувшей руку старой нищенки. Обернулась на ходу. Приостановилась, потом и вовсе повернула назад, не сводя глаз со старухи и с лихорадочной поспешностью выдергивая из папки чистый лист бумаги.

— Эмма?

— Погоди, я сейчас… я только немножечко порисую…

— Но что? — спросил он, оглядывая пустынный переулок, не отличимый от десятков пройденных до него.

Эмма уже прислонилась к стене, прижимая к животу планшет и делая торопливый набросок. На бумаге появлялись крючковатый нос, нависшая на глаз сальная прядь волос, сомкнутый безгубый рот…

— Что? — воскликнул он. — Ты рисуешь вот эту… образину?! Старую ведьму?

Старуха скрестила на клюке руки и повернула в их сторону голову. Узкие глазки блеснули из-под нависших дряблых век.

— Она уродлива, да, — говорила Эмма, рисуя сильными энергичными штрихами. — Но как же она прекрасна… в своем уродстве! Ты только посмотри на нее!

Он и смотрел. Трясущаяся голова на черепашьей шее. Нос, почти касающийся морщинистого рта. Кожа свисает с лица дряблыми складками: потяни — треснет, обнажая череп, учебное пособие для студиозусов-медиков. Из-под давно потерявшего цвет кое-как намотанного платка торчат седые жесткие пряди волос. Руки с желтыми нестрижеными ногтями и старческими пятнами — крюками. Длинная, метущая землю юбка с рваным подолом; в прошлом бархатная, ныне вытертая черная душегрейка — и тут же кричащим горящим пятном коралловые бусы на плоской груди…

Он даже встряхнулся, поняв, что просто заворожен отвратительным обликом старухи, хотя в иное время лишь скользнул бы по нищенке невнимательным взглядом; ну разве что кинул на ходу деньги, суеверно откупаясь от будущей старости и смерти. Это всё Эмма! Которая, не отрываясь от рисования, приказала:

— Дай ей монетку!

Он нехотя полез в кошелек. Старуха поняла, что милостыня все-таки перепадет, оживилась, засуетилась, даже двинулась навстречу, издалека протягивая трясущуюся руку, словно боясь, что он передумает.

Длинный острый язык в предвкушении облизнул почти несуществующие губы. Медяк упал в сложенную чашечкой ладонь. В миг соприкосновения он ощутил холодную шершавую кожу и содрогнулся в неодолимом отвращении.

— Хорошшший ма-альчик! — выдохнула нищенка. Тусклые глаза ее, то ли прикрытые бельмами, то ли просто выцветшие от старости, внезапно сверкнули, и он безотчетно сжал костлявое запястье. Рука нищенки оказалась неожиданно сильной и крепкой — старуха рванулась так, что он едва не потерял равновесие, но не выпустил, притянул ближе, всмотрелся в восковое лицо.

— Да ты и впрямь… ведьма!

Язык вновь описал губы; старуха раскрыла рот, явив миру единственный желтый зуб, и захохотала. Запястье крутнулось в его пальцах холодной змеей — и растаяло. Смазанное стремительное движение, вспышка, громкий хлопок — он с ругательствами отпрянул, прикрывая лицо ладонью…

Открыл глаза, оглушенный, потряс головой. Кроме Эммы, вжавшейся в стену и прижимавшей к груди планшет, в переулке никого не было. Под ногами валялась старушечья клюка. Но когда он машинально наклонился за ней, палка сдвинулась, превратившись в черную змею. Змея зашипела на него, открыв широкую клыкастую пасть, поползла проворно — и растаяла, черным дымом впитавшись в камни мостовой.

— Ну вот, — укоризненно заметила Эмма, — зачем ты ее спугнул? Я же закончить не успела!

— Ты знала, что она колдунья?

— Ну да, — сказала художница просто. — А ты разве нет?

Понял, только когда взглянул на рисунок и увидел нищенку Эммиными глазами. Очень сильная, давненько он таких не встречал. Насколько ведьма случайна? Просто поджидала припозднившегося прохожего, чтобы зачаровать и обобрать до нитки, или ловушка ставилась все-таки на него? Или он попросту заразился паранойей Эрика?

Еще через полминуты стало ясно, что это не паранойя — пусть он и не может опознать ведьму сразу, но уж ощутить злонамеренные чары в состоянии. Он с внезапным подозрением уставился на безмятежную художницу: та, качая головой (жалела, что так мало успела), бережно укладывала рисунок в папку.

— Эмма?

— М-м-м?

— А ты-то сама не… ведьма?

— Нет, — отозвалась женщина рассеянно. — Где уж мне! Вот отец и сестры — конечно…

Насколько он знал, у Морских Волков в чести магия погоды и соприкасающаяся с ней боевая магия. Насчет ведьмовской, женской, он не интересовался. Может, и зря.

А вот боевая им бы сейчас весьма пригодилась!

Потому что конец переулка внезапно поплыл и сдвинулся, заращивая выход точно такой же на вид стеной. Он стремительно развернулся: и за спиной то же самое! Даже он, с детства обученный борьбе с иллюзиями, не мог сейчас различить, где стена настоящая. Что уж говорить про Эмму: та наконец сложила художественные причиндалы в свою большую холщовую сумку и теперь смотрела то на него, то в конец проулка. Она еще не поняла и лишь слегка встревожилась — не от происходящего, а от его поведения.

— Кароль, что это?

Ловушка.

Стены сдвинулись ближе, и у него пересохло во рту. Не просто ловушка — «коробочка»! Он видел однажды, что осталось от человека, попавшего в такую вот «коробочку»: сплюснутый мешок с переломанными костями.

Один бы он развеял иллюзии, но вряд ли вытянет двоих…

Стены надвигались, и он неосознанно подался назад. Пальцы нащупали единственную неподвижно-надежную стену за спиной. Реальную.

— Эмма!

— Да?

— Можешь забраться наверх?

Умница, умница! Не стала спрашивать, зачем да почему. Отступив, окинула стену примеривающимся взглядом. Сосредоточенно кивнула.

— Могу. Но ты должен мне помочь.

Перекинув через плечо сумку, подергала и уцепилась за сплетшиеся в прочную сеть одеревеневшие стебли старого вьюна. Вставила носок ботинка в выбоину между камнями. Оттолкнулась от его сложенных рук другой ногой, рывком поднялась сразу до середины стены. Он поддал ей ускорения сильным толчком под ягодицы, даже сейчас успев пожалеть, что прикосновение было таким мимолетным.

Эмма добралась до верха, огляделась и крикнула:

— Быстрей!

Он оказался наверху ровно в ту секунду, когда стена содрогнулась от мощного удара. Упасть ему, потерявшему равновесие, не дала Эмма, обхватившая его за колени.

Зрелище было… интересным. Три иллюзорные стены отступали и врезались в одну настоящую — словно тот, кто руководил «коробочкой», все никак не мог поверить, что дичь от него ускользнула. Стена вздрагивала, скрипела и шаталась от совсем не иллюзорных ударов. Если ведьма или колдун догадается поднять взгляд повыше…

— Ну, поигрались, хватит! — Он сорвал с шеи амулет, шепнул пару слов и с наслаждением припечатал пространство между вновь разошедшимися стенами «коробочки». — Н-на!..

Стены содрогнулись в последний раз и стали прежними — основательными и неподвижными. Стоящими на своем месте. Переулок превратился в просто переулок: стены как стены, мостовая как мостовая. Лишь медленно оседала выбитая из камней пыль, да на мостовой виднелась выжженная клякса — след, оставленный его амулетом Возврата.

Он наклонился и похлопал по спине все еще крепко удерживающую его за ноги женщину.

— Всё, можешь отпускать… Эмма? Все в порядке.

Она оторвала лицо от его колен и поглядела одним глазком сначала вниз, потом на него.

— Точно в порядке?

— Точно. Но нам надо отсюда убираться. Давай, поднимайся.

Эмма разжала руки, отвела с лица растрепавшиеся волосы. Она сидела на стене верхом, задравшиеся юбки высоко открывали крепкие ноги, обтянутые белыми, сейчас запылившимися и порванными чулками. Эмма перехватила его взгляд, смутилась, суетливо пытаясь одновременно одернуть юбки и подняться. Он подхватил ее под мышки, поставил на ноги и потащил за собой за руку прямо по гребню широкой стены, приговаривая на ходу:

— Может, у них еще что-то для нас припасено… хотя вряд ли быстро очнутся от отдачи… да я просто уверен, что они уже все мертвы…

— Отдачи? — крикнула ему в спину Эмма.

— Им вернулось их же собственное колдовство! Спускайся, я тебя поддержу… вот так… амулет Возврата — это вам не хухры-мухры… Да отдай ты мне свою проклятую сумку, не съем я ее!

— Я ничего не понимаю… в магии, — запыхавшаяся Эмма еле за ним успевала. — Это что, всё… моя ведьма сделала?

— Нет, она лишь сплела иллюзию, а вот дергал за ниточки совсем другой человек… Эмма, нельзя ли побыстрее? — окликнул он, когда увидел, что Эмма отстает, прихрамывая.

— Нельзя ли! — сердито огрызнулась женщина. — Я потеряла там один ботинок! И чулок слезает.

— Ну так сними второй ботинок и чулки, будет быстрее, — предложил он.

Эмма блеснула сердитым взглядом:

— Но это же… неприлично!

Он не удержался от хохота — наполовину нервного. Растрепанная, в порванных чулках, в одном ботинке, в сбившейся набок блузе… не потерявшая присутствия духа в миг смертельной опасности… и через секунду думающая о приличиях! Продолжая смеяться, он вернулся, наклонился и, крепко взяв ее за ногу (Эмма брыкнулась, но мрачно смирилась), снял и зашвырнул в темноту оставшийся ботинок.

— Вот так будет лучше!

Эмма обиженно пыхтела рядом:

— Лучше! Они же совсем новые… были… яловая кожа, им сносу нет…

— Куплю тебе еще лучше! — пообещал он на ходу.

Глава 17

В которой полицмейстер целится из пистолета

В таком вот виде — запыхавшиеся, оборванные, поцарапанные, а кое-кто и босиком — мы и предстали перед полицмейстером.

Полицмейстер, видимо, ложился спать с курами, потому что открыл дверь — сам! — в ночном колпаке и в шлафроке на голое тело. Но уставилась я не на это интересное зрелище, а в смертельный глаз направленного на нас пистолета.

Через миг Фандалуччи шумно выдохнул и опустил оружие.

— Да чтоб тебя!..

— И тебе добрый вечер, Эрик, — согласился Кароль, подталкивая меня к двери.

Только тут полицмейстер поспешно прихватил полы своего одеяния рукой с пистолетом. Пробормотал:

— Прошу, входите, дама Эмма.

Я свалилась в кресло у камина, со стоном вытянула горящие ноги. Кароль садиться не стал — так и метался по гостиной до прихода хозяина. Кажется, он почти не запыхался; еще бы, вон какие ноги длинные! Полицмейстер вернулся быстро, уже одетым — странно, что не в свой обычный мундир! — с канделябром в одной руке и хрустальным графином с чем-то янтарно переливающимся в другой. Он был встревожен, но разлил всем спиртного, прежде чем нарушить молчание:

— Итак?

— Новое нападение. На этот раз магическое.

Фандалуччи очень аккуратно поставил графин, но тот все равно громко стукнул о столешницу.

— Рассказывай.

Я слушала рассказ Кароля — и не слушала. Делала мелкий глоток, держала бренди во рту до онемения, проглатывала. Делала следующий глоток… Мы живы — и это главное. Сумка со всем драгоценным содержимым стоит у ног целехонькая — и это тоже хорошо. Я испугалась, только когда увидела сверху стремительно надвигающиеся на Кароля каменные стены. Я так редко сталкиваюсь с иллюзиями (мы называем их мороком), что не всегда способна отличить фантом от реальности. А ведь это верная смерть для тебя или для того, кто рядом.

Исподтишка рассматривала Кароля. Так вот о ком тогда рассказывала Хельга! «Чернявый молодчик с Риста». Хвалила. Восхищалась, что он не давал спуску князю. Правда, называла при этом другое имя… Ну что ж, у шпиона и должно быть много имен.

— Когда это случилось? И где?

Кароль ткнул дулом эриковского пистолета в расстеленную на столе карту Риста. Оригинальные же у полицмейстера скатерки…

— Почти час назад. Один бы я успел быстрее, но… — Кароль теперь махнул пистолетом на меня. Спохватился и аккуратно положил оружие на каминную стойку.

— Я вышлю магов, но целый час! — полицмейстер развел руками. — Госпожа Торенц, дайте-ка нам портрет той милой старушки!

Оба с минуту рассматривали набросок.

— Классика! — наконец резюмировал Кароль. — Причем это вполне может быть ее истинным обликом. Ну что, ждем, кто из магов или ведьм скоропостижно скончается нынешней ночью?

Фандалуччи с силой стукнул кулаком о стол. Я опять вздрогнула, как когда Кароль ткнул в меня пистолетом.

— Все-таки Ведьмин Указ был принят правильно!

— А я что говорил? — буркнул Кароль. — Но ты же не думаешь, что здесь в очередной раз порезвились наши обожаемые ведьмы?

— Все-таки он чувствует, как ему поджаривают хвост!

Они обменялись понимающими взглядами.

А я ровно ничего не понимала. Кто такой «он», что за Ведьмин Указ? И почему, в конце концов, Каролю самому не поджать хвост и не отсидеться в безопасном месте, раз на него покушаются раз за разом? Ведь не лавируя, против ветра не выплывешь. Все эти мысли я озвучила вслух — бренди придал громкости моему голосу.

— Слышу глас мудрости, — заметил полицмейстер. — Кстати, где это вы вдвоем шлялись в ночь-полночь?

— Мы возвращались из…

— …с вечерней прогулки по городу, — перебил меня Кароль.

Он по какой-то причине не желает рассказывать другу о доме или о портрете?

— Из очень затянувшейся прогулки по городу… Ох!

Я попыталась встать, но осела в кресло обратно. Кароль опустился передо мной на колени.

— Ну-ка давай посмотрим, что у тебя с ногами!

Попытался стянуть, но в конце концов плюнул и просто разорвал мои чулки, прилипшие к подошвам. Я со вздохом подперла щеку.

— Кароль, от тебя одни убытки! Ты выкинул мои башмаки, порвал чулки… Что будет следующим?

— Я бы на его месте порвал на вас платье, — подал голос Фандалуччи. Он прислонился задом к столу и наблюдал за другом с любопытством.

— Даже и не мечтай! — буркнул Кароль, осторожно поворачивая и разглядывая мои израненные стопы.

Ткнув пустым бокалом в сторону Фандалуччи, я заявила:

— А еще он порушил мою незапятнанную репутацию! Вы представляете, как я заявлюсь в таком виде и в такое время к даме Грильде?

Полицмейстер, видимо, представил, потому что явственно содрогнулся. В качестве утешения плеснул мне еще бренди.

— Нужна теплая вода, — сообщил Кароль.

Полицмейстер нацелил в него палец:

— Это ты даже не мечтай! Думаешь, я, как служанка, пойду растапливать печь и подогревать воду?

— Тогда давай сюда свой бренди! — Кароль вырвал у него графин. Не успели мы и глазом моргнуть, как бренди выплеснули мне на ноги. Фандалуччи взвыл от досады, я — от боли.

— Полвека выдержки! Я тебя убью! — вопил полицмейстер.

— Ай-яй! Ой-ей! — вторила я ему. — Кароль, я тебя убью!

Кароль, глядя на нас, покачал пустым графином.

— Эрик, успокойся, я тебе еще такого добуду! Эмма, у тебя порезы и ссадины, надо было промыть… Сейчас все пройдет, ну хочешь, я подую и поцелую?

Я чуть не лягнула его в ухмылявшуюся физиономию. Но вместо этого неожиданно расплакалась. Пару секунд стояла тишина.

— Перенервничала, — со знанием дела произнес хозяин. — Принесу корпии и что-нибудь для перевязки.

— Эмма, не плачь… ну не плачь, храбрая моя девочка…

Заслоняя лицо рукой, я ткнула пальцем в сторону Кароля.

— Я не твоя девочка! И это просто пьяные слезы, понятно? Мне будет за них завтра стыдно…

Он отвел мою ладонь, с чарующей улыбкой заглянул в глаза:

— А ты случайно не припасла для меня хотя бы одного пьяного поцелуя?

Я фыркнула, и Кароль быстро коснулся губами моего лба. Я услышала сухой голос полицмейстера:

— Я должен умилиться и тактично удалиться?

— Да, — сказал Кароль.

— Нет, — сказала я.

— Разумеется, я послушаюсь даму… вот все, что я нашел.

Я попыталась перевязать ноги сама, но вскоре у наблюдавшего за этой процедурой Кароля лопнуло терпение: он толкнул меня в кресло и велел расслабиться. Закончив перевязку, принялся растирать мои ноющие лодыжки и икры. Руки одновременно жесткие и ласковые… Фандалуччи поглядел-поглядел и заметил:

— Я тебе даже где-то завидую, приятель.

— И я даже знаю где! — Кароль поднялся с пола. — Так, ноги перевязали, чулки и ботинки купим, но что делать с твоей квартирной хозяйкой?

Я вздохнула.

— Вот в чем вопрос… Я совершенно не собиралась менять место жительства. А теперь, видимо, придется, ведь дама Грильда — последний оплот добропорядочности в нашем испорченном мире.

Мужчины одновременно хмыкнули. Помолчали.

— Разве что…

— Милена?

— Да, я тоже про нее думаю. Она все уладит.

— Кто она? Где эта волшебница?! — потребовала я. — Я сейчас же пойду и кинусь к ней в ноги!

Кароль легким толчком отправил меня обратно в кресло.

— Далеко ты сейчас не уйдешь. Посиди здесь, пока мы все устроим…

Я даже уже успела задремать, когда меня осторожно подхватили на руки.

— Кароль?

— Тшш… спи. Мы едем к Милене.

Я обняла его за крепкую шею, хотя и сочла своим долгом предупредить:

— Но я тяжелая!

— Обожаю фигуристых женщин!

— Да, я помню о твоей поварихе… А Эрик что… не будет проверять меня на предмет ведьмачества?

Кароль помолчал.

— А надо?

— Я бы на его месте обязательно проверила! Тот, кто находится рядом, — тот и самый подозрительный… О-а-у, как же я хочу спать!

Он щекой прижал мою голову к своему плечу.

— Спасибо за совет. А теперь — прекрати болтать и спи.

Глава 18

В которой дама Милена оказывает гостеприимство

Я проснулась недопустимо поздно. И недопустимо долго валялась в кровати, нежась на пышной перине под пуховым одеялом, наслаждаясь теплом, мягкостью и ароматом надушенного чистого белья. Я сразу вспомнила, что произошло вчера и как ночью меня, сонную, сдавали буквально из рук в руки хозяйке этого дома. А вот как я очутилась в спальне — убей, не вспомню…

Наконец я с сожалением покинула уютное гнездышко. Переползла через безбрежную кровать, осторожно ступая распухшими ногами по пушистым коврам, подошла к окну. Отдернув штору, зажмурилась, ослепленная ярким солнцем. Распахнула высокие, складывающиеся гармошкой створки, чтобы как следует оглядеться.

Я находилась в Верхнем городе — районе Риста, примыкающем к королевскому дворцу. Улицы здесь широкие, дома высокие, при домах парки или хотя бы небольшие скверики за узорчатыми коваными оградами. Мурлыча легкомысленную песенку, я наслаждалась открывшимся видом. Уходящие вниз черепичные крыши, синяя утренняя дымка, еще лежащая в проулках, четкие линии серой дворцовой стены на фоне голубого неба…

— Живописно, не правда ли?

Подпрыгнув от неожиданности, я развернулась: ни звука отворяемой двери, ни шагов, но женщина уже стояла в паре ярдов от меня. Темные яркие глаза рассматривали меня беззастенчиво и критически.

— Впрочем, вы и сами весьма… живописны.

Я сообразила, что в своей тонкой нижней рубашке на фоне солнечного окна все равно что нагая, и поспешила отступить в тень портьеры.

— У вас фигура богини! — милостиво заметила женщина.

— Надеюсь, все-таки не Моры,[3] — пробормотала я. — Дама Милена, я полагаю?

— А вы, я полагаю… — она сощурила блестящие глаза, — его новая любовница?

Изысканной любезностью меня легко привести в смятение, поскольку соответствовать получается не всегда, но вот грубость и напор совершенно не смущают.

— Нет, у меня другое имя и другая фамилия, — ответила я спокойно, берясь за одежду, заботливо разложенную в ногах кровати. Ночью ее почистили и даже починили особенно вопиющие прорехи. — Эмма Торенц, к вашим услугам.

Если кто и живописен, так это сама хозяйка! Черные локоны, темные глаза, карминовые губы, точеный профиль. Даже домашнее платье необычно яркое — фиолетовое, отороченное лиловыми кружевами. И писать ее следует исключительно маслом…

Милена мой пристальный взгляд расценила как вызов, потому что вскинула голову и тряхнула тугими локонами; но прежде чем раскрыла рот, я произнесла сердечно:

— Большое спасибо, дама Милена, что приютили меня на ночь! Я понимаю, наше позднее появление вызвало некоторую…

— Ажитацию, — холодно подсказала хозяйка, наблюдая за мной сквозь роскошные — на зависть опахалу! — ресницы.

Я не стала спорить:

— Ее. Поэтому, с вашего позволения, я оденусь и сейчас же покину ваш гостеприимный дом.

Совершенно не представляя, куда направить свои стопы — и в смысле географическом (Верхний город я знаю плохо), и в бытовом (наверняка мой сундук давно упакован и стоит у дверей, поджидая загулявшую хозяйку). Навряд ли Грильда даст мне рекомендации для других почтенных домовладелиц. Да и стопы мои сейчас босы и голы…

Глаза Милены сузились. Кажется, она не ожидала такой реакции. Или — что вероятнее — ей были даны совершенно иные указания. Например, «держать и не пущать». Потому что она произнесла почти человеческим голосом:

— Не дурите. К завтраку приглашена ваша квартирная хозяйка, которой было сообщено, что я осматривала ваши картины и так увлеклась, что задержала вас до поздней ночи. Посему вы и заночевали у меня дома. Позвонить горничной?

— Зачем? — удивилась я, одеваясь под прикрытием балдахина.

— Действительно, — процедила Милена, когда, подвязывая рукава, я явилась пред ее ясные очи. Прошедшийся по моей одежде выразительный взгляд рассмешил меня: и впрямь горничная к такому ни к чему! — Итак, покажите же мне какую-нибудь вашу картинку!

— Картинку?

— Вы ведь рисуете на заказ? Должна же я поддерживать разговор о чем-то с вашей квартирной хозяйкой… Вероятно, цветочки и миленькие котики?

Я подняла брови.

— Ну да, что-то в этом роде… К сожалению, заказных вещей у меня с собой нет.

— Ах, ну покажите, какие есть! Я же видела, с вами вчера была папка с рисунками. — Милена опустилась на кровать и похлопала рядом ладонью: выдавай, мол!

Я с большой неохотой раскрыла планшет с папкой. А вот здесь, дама, будьте любезны, поосторожнее. Здесь у меня больное место…

Я отступила, сжав пальцами локти. Ревниво следила за руками Милены, достающими зарисовки. Руки у нее тоже красивые, белые; остренькие подпиленные багряные ноготки, пальцы унизаны перстнями с крупными цветными камнями. Первыми — смешно! — действительно оказались «цветочки»: мы надолго задержались у решетки какого-то сада, из-за которой рвался на волю трогательно непреклонный фиолетовый ирис. Кароль ныл у меня над ухом, что купит мне все ирисы на свете, если я наконец оторвусь от этого заморыша… Ирис полетел в сторону. А вот и «котик»: черная кошка, сидящая на стене рядом с кованым указателем в виде такой же кошки. В сторону. Зарисовки улочек, мостов, стен с вьющимся плющом…

— Миленько! — снисходительно заметила дама, и городские пейзажи отправились к котикам и цветочкам. Как и марина, которую я писала в эркере каролевского дома. Хозяйка даже прилегла, подперев голову рукой и со скучающим видом доставая рисунок за рисунком…

Лучше было мне и впрямь уйти отсюда голой и босой!

Рука женщины внезапно напряглась и так вцепилась в следующий лист, что чуть не порвала его. Милена даже села.

— Это… кто? Где вы ее видели?!

Ведьма. Она узнала ведьму!

Не имея ни малейшего желания рассказывать об обстоятельствах, при которых была нарисована старуха, я пожала плечами:

— Где-то на городских улицах…

Милена опустила этот рисунок на кровать куда бережнее. Но, проглядывая следующие, то и дело косилась на ведьму. Еще через пару листов произнесла удивленно:

— О!

Не зная, как расценить этот возглас и быстрый изумленный взгляд, я лишь вопросительно подняла брови. Милена, будто мальчишка, скрестила ноги. Раскладывала вокруг себя наброски. Теперь я видела, что на каждом из них изображен Кароль.

— Он позволяет вам себя рисовать?!

Я развела руками.

— Скорее, он заставляет себя рисовать!

Милена оттопырила карминовые губы. Заново, более тщательно рассмотрела наброски. Констатировала с явным сожалением:

— Да вы и в самом деле художница! Что ж, я готова увидеть и ваши картины!

Я вежливо улыбнулась. А кто тебе сказал, что я готова их показывать?


Завтрак в компании Милены и моей достойнейшей домохозяйки (за которой послали экипаж) прошел, как ни странно, довольно приятно. Дама Милена придерживала свой ядовитый язычок, а когда язвила, Грильда принимала все за чистую монету, поэтому хозяйке быстро прискучило насмешничать. Грильда откровенно и жадно разглядывала обстановку, накрытый стол, саму Милену, чтобы описать все в мельчайших подробностях соседкам, и одновременно пыталась держаться с обычным величавым достоинством и снисходительностью. Прелюбопытная и забавная получилась парочка, как жаль, что я не бытописатель!

Рассыпавшись в долгих похвалах дому и в благодарностях хозяйке, Грильда наконец взобралась в экипаж. Я повесила на плечо сумку и приготовилась сделать то же самое.

— Еще раз сердечно благодарю, дама Милена, за ваше гостеприимство…

Милена передернула точеными плечами.

— Не меня благодарите, а нашего общего знакомого! Кстати, удивительно, как он печется о вашей репутации! Вот о моей он никогда не заботится!

Я без труда расшифровала — не удивление это и вовсе не сетование, а сообщение открытым текстом: мол, а Кароль и мой любовник!

— Мне жаль это слышать, — учтиво пробормотала я. — Прощайте, дама Милена.

— Не прощайте, а до свидания! Я желаю увидеть и другие ваши картины!

Скорее рагана[4] в воде потонет![5] Я молча улыбнулась, и экипаж тронулся. Дама Грильда, ради такого случая обряженная в спешно вынутое из сундука чуть старомодное платье бронзового цвета, обмахивалась надушенным кружевным платочком. Пришлось приоткрыть окно, чтобы не задохнуться от мощного сочетания жасмина и лаванды.

— Ну что же вы, милая Эмма, — сказала дама непривычно игриво, — не говорили мне, что у вас такие знакомые! Если эдак пойдет и дальше, глядишь, вы съедете от меня в столь же симпатичный домик у самой дворцовой стены, а?

Я заверила домохозяйку, что покину ее, лишь когда она сама этого захочет. Дама Грильда еще несколько минут поразмышляла над своим удивительным утром и приняла нелегкое решение:

— Раз уж у вас дела так пошли в гору, думаю, не стоит экономить на хороших свечах. Пожалуйста, берите их в кладовой, если вам вдруг захочется порисовать ночью!

Я поблагодарила ее куда с большим чувством, чем даму Милену до этого. Хотя Милена косвенно и поспособствовала столь неслыханной щедрости. Да еще…

Я вытянула ноги и приподняла юбки, рассматривая коричневые мягкие замшевые туфли, врученные мне Миленой. Когда я попыталась поблагодарить за них, хозяйка ответила в своей обычной манере: «Ах, это обувь моей служанки, которую я недавно рассчитала. У нее была просто гигантская нога, и я решила, что туфли вам прекрасно подойдут!»

Когда экипаж остановился возле дома, Грильда выждала, пока не наберется достаточно зрителей, и вышла величественно, словно королева, опершись на руку кучера. Кивнула тоже по-королевски, милостиво разрешая:

— Можете ехать, милейший!

Это был ее звездный час! И этот час наверняка растянется не на один месяц.

Глава 19

В которой демонстрируются амулеты

И не только

— Так что это за Ведьмин Указ?

Сегодня на площадь я заглянула второпях, только лишь отдать готовые заказы. Поискала глазами, Кароля не обнаружила. Вряд ли он появится в доме на скале так рано, но и в его отсутствие я смогу поработать над портретом.

Но Кароль уже сидел в эркере, разглядывая наброски. Это вдруг напомнило мне утренний насмешливый смотр моих работ, устроенный его подружкой Миленой. Я со стуком опустила тяжелую сумку на пол.

— Мы же договаривались — ты не станешь смотреть на портрет, пока он не будет закончен!

— И тебе добрый день, моя драгоценная Эмма! — Кароль с удивлением помахал листами, сложенными в огромный веер. — Разве это уже портрет? Только наброски. Видишь, я уже понемногу начинаю разбираться в тонкостях твоего ремесла!

Я с раздражением вырвала у него рисунки.

— Лучше бы ты как следует разобрался со своим!

Кароль смиренно сложил на животе руки.

— Вижу, я чем-то прогневал даму-художницу? Но чем же, осмелюсь спросить? Надеюсь, не самим фактом своего существования?

— Тем, что с тобой рядом опасно находиться!

Его улыбка заметно поблекла. Кароль задумчиво потеребил мочку уха, вздохнул:

— Да, ты права, Эмма. Может, и впрямь отложить написание портрета до лучших времен?

Прикрепляя лист к мольберту, я насмешливо фыркнула:

— А что, эти времена когда-нибудь наступят? Скажешь, и покушения на тебя прекратятся? С чего бы вдруг? Ты ведь свободно разгуливаешь по улицам, словно подставляешься! Или… — я прищурилась, — ты и в самом деле подставляешься?!

Его улыбку можно было расценить как уклончивую.

— Эмма, не забивай всем этим свою белокурую головку!

— Перевожу это как «не твоего ума дело, женщина!» — проворчала я. — Ну, не моего так не моего, молчу.

Некоторое время в комнате и впрямь царило молчание. Я смотрела на мольберт, лишь изредка взглядывая на Кароля. Тот наблюдал за мной. Наконец спросил:

— Как вы поладили с Миленой?

— Свою задачу она выполнила прекрасно! — язвительно отозвалась я. — Моя репутация не только полностью обелена, но еще и подернута флером святости.

Кароль кивнул:

— Значит, не поладили.

— А что, должны были? Кстати, не хочешь спросить свою Милену о той ведьме-старухе с рисунка? Судя по реакции, она ее прекрасно знает.

Кароль проронил задумчиво:

— Вот как?

Я быстро набрасывала его склоненную голову, опущенные веки — Кароль пребывал в раздумьях. Может, плюнуть на академичность да и впрямь нарисовать его в профиль? Никогда не замечала у себя особой склонности к длинноносым субъектам, но данный конкретный нос просто необходимо каким-то образом увековечить.

— Ты спрашивала о Ведьмином Указе, — вспомнил Кароль неожиданно. Так, и про Милену он тоже ничего не скажет… — Это один из первых королевских указов Силвера.

Я знала, что прежний король Аггелус был весьма увлечен астрологией и предсказательной магией. Но что он практически шагу не мог ступить, не посоветовавшись со звездочетами и с доверенными колдунами, слышала впервые. То есть в конце его жизни Ристом фактически правил Магический совет, дергавший короля за ниточки, словно куклу-паяца…

— Официальное заключение гласит, что Аггелус умер от разрыва сердца, но до сих пор поговаривают, что колдуны-то его и сгубили. Хотя это навряд ли — они ведь знали, что на смену придет его брат, который их терпеть не может.

Так и случилось — чуть ли не первым указом Силвера был разгон Магического совета и запрет на колдовские действия, которые могут быть отнесены к черной магии; реестр таковых прилагался. Разумеется, подобный расклад колдунам и ведьмам, уже вкусившим власти и вседозволенности, очень не понравился. Силвер пережил несколько магических покушений, после чего по стране прокатилась волна арестов и казней заговорщиков, причем король отошел от обычного сценария казни ведьм: не утопление или сожжение, а усекновение головы. Это был прямой и ясный посыл — казню, мол, не за колдовские ваши деяния, а за государственную измену и покушение на венценосную особу. Хотя для лишившихся головы это было, само собой, без разницы, остальные сообщение усвоили и притихли. Да и простые ведьмы на местах — в деревнях, селах и городишках — на наглядных примерах запомнили, что за масштабные проказы вроде наведения порчи на целые семьи или мора на деревеньки теперь спуску не будет…

— Но Силвер ведь не отказался полностью от использования чародеев?

Кароль удивился:

— С чего бы отказываться от дополнительного оружия и возможностей? Просто он расставил все по своим местам: магия для королевства, а не королевство для магии.

— А Силвер сам волшебник? Вот наш Рагнар умеет вызывать ветер…

— Король — не маг. Но зато у него есть одно очень полезное для короля качество… — Кароль выдержал драматическую паузу. Я тихонько хмыкнула и не стала задавать ожидаемый вопрос «какое?». Разочарованный Кароль продолжил сам: — Он крайне устойчив к колдовским воздействиям. Ни один колдун не может овладеть его волей и разумом, заставить его плясать под свою дудку. Но колдовать он не умеет — может лишь отразить магическое нападение.

— А тебе самому приходится увешиваться амулетами?

— Ну да, — Кароль похлопал себя по груди. — У меня имеются еще всякие разные. Жаль амулет Возврата, он весьма дорогой и готовится очень долго. А ты носишь при себе что-нибудь подобное?

— Ну, я не такая важная персона, как вы с Силвером, так что у меня только вот…

Я вытянула из-за ворота серебряную цепочку и потрясла крохотными оберегами. Амулет-глазок от сглаза повесила мама еще в детстве. Бабушка подарила Колесо Солнца для богатства и плодородия. Топорик, защищающий честь и достоинство, поддерживающий благородство и справедливость, — от отца. Трефот из трех спиралек, помогающий достижению избранной цели, — подарок старшей сестры. А вот это Крест Волка, чтобы я не заблудилась в морском путешествии…

Длинные пальцы Кароля, осторожно перебиравшие амулеты, замерли на одном. Серебряный цветок маргаритки. Его рисовал, а потом и отливал для меня сам Пьетро. «Ты — словно этот цветок, моя дорогая, — говорил он. — Ты моя весна!»

— Тоже амулет?

— Просто подарок.

Кароль, откинув голову, рассматривал подвеску:

— Волшебный?

— Нет.

— Странно, но я ощущаю… — он провел большим пальцем по цветку, словно стирая пыль с его крохотных лепестков, — магию.

Я тоже ощущала магию. Но совершенно иную: притяжение мужчины. Тепло его руки, практически касавшейся моей шеи. Близость сильного горячего тела. Не уверена, что Кароль пользуется маслами или мужскими духами, но сейчас его запах действовал на меня, как искусная ароматическая композиция: запах нагретой солнцем кожи, драгоценной белой амбры с морским привкусом водорослей… Если бы у запаха была текстура, я бы назвала его бархатистым; он словно обволакивал меня изнутри и снаружи. Даже голова на миг закружилась.

Почти оттолкнув руку Кароля, я резким движением сгребла в ладонь амулеты. Отступила с коротким смешком:

— Кароль, я забыла, их же никому нельзя показывать! И вообще, мы отвлеклись… давай вернемся к портрету.

Пожав плечами, Кароль опустился в свое кресло и, подперев голову кулаком, уставился на бухту. Погода хмурилась. Кароль тоже.


…И нечего шарахаться от него так, словно он насильник, покушающийся на самое дорогое, что у женщины есть! Хотя надо признаться, что это самое желание покуситься возникало у него — и не раз. Например, только что, когда Эмма была от него так близко. Дотронуться до нежной кожи шеи — там, где беспокойно бьется жилка. Запустить пальцы в тяжелый узел волос на затылке, наклониться и накрыть губами приоткрытый в удивлении рот. Прижать к себе так, чтобы ее тугая грудь…

Он беспокойно поменял положение ног и приказал себе думать о чем-нибудь другом. Не хватает еще, чтобы художница, умеющая отражать тайные мысли и натуру человека, изобразила его одержимым похотью!

Итак, Милена узнала ведьму с рисунка. Само по себе это ни о чем не говорит, колдовскими услугами пользовались и будут продолжать пользоваться всегда. Напустить на нее Эрика или, по старой памяти, поговорить самому? Милена безрассудна, но лишь до определенного предела, с чего бы она ввязывалась в заговор против короля? Он хмыкнул: ну разве что положение короля пошатнулось до такой степени, что Милена сочла разумным перейти на сторону будущего победителя. Но ему об этом ничего не известно, так что…

О гибели каких-либо колдунов и ведьм также никаких известий пока не поступало. Однако основная тройка бывших членов Магического совета, смиренно ушедших на подневольный покой, что-то давненько уже не появлялась на глаза: кто отправился на августовскую охоту в Черные горы, кто навестить больную тетушку в соседнее королевство… Кто и вовсе засел в библиотеке и в лаборатории, время от времени сотрясая замок до основания магическими взрывами и вспышками. Где они находятся в данный момент на самом деле — вот в чем вопрос.

Как же хочется тряхнуть стариной, отправиться на поиски и расследование самому! Да только к ногам привязан неподъемный груз долга.

Хотя и в привязанности к одному месту тоже имеются некоторые приятные моменты, решил он, созерцая художницу. Не подозревающий о его мыслях «приятный момент» скомандовал:

— Кароль, а теперь поднимись и подойди к окну!

Глава 20

В которой коллекционер оценивает картины

— Ах, ну вот вы где наконец!

Я подняла глаза на знакомый голос. Передо мной, подперев кулаками стройный стан на манер рыночной торговки, стояла дама Милена. За ее плечом улыбался какой-то светловолосый молодой мужчина. Я так удивилась появлению каролевской подружки, что даже не сообразила поздороваться; для Милены же все правила вежливости были излишними.

— Я ей сказала, что желаю посмотреть остальные картины, а она — фьють и улизнула! Работает, видите ли, на площади!

— Некоторым из нас приходится трудиться в поте лица, чтобы заработать на хлеб насущный, Милена, — сказал мужчина, отстраняя фыркнувшую даму и протягивая мне руку. — Олаф Линдгрин, к вашим услугам.

Я машинально подала ему испачканную красками руку: к чести Линдгрина, он пожал ее почти без заминки.

— Милена хвалила ваш стиль…

— Олаф — известный ценитель и собиратель картин, — вставила та.

— …и я вижу, что она не преувеличивала, — продолжил Олаф, осматривая стоявшие на крыльце картины. — Вы специализируетесь на маринистике?

Я растерянно вытирала руки тряпкой.

— Ох, нет. Собственно, у меня нет особой специализации…

— Ей неплохо удаются портреты!

Чтоб ты провалилась со своим снисходительным тоном!

— Да, вижу. — Олаф присел на корточки, перебирая прислоненные к стене картины. — Вы обучались во Фьянте?

— Да, — призналась я.

— О! — прокомментировала Милена.

— То-то ваша манера рисования мне кажется знакомой. — Вскинул глаза — светло-карие, теплые. — Вы можете подвезти остальные работы ко мне? Я снимаю помещение неподалеку от Королевской галереи. Хотелось бы посмотреть остальное и, если мы сойдемся в цене, приобрести некоторые картины для своей коллекции или последующей перепродажи.

Я посмотрела на него. На Милену — та выглядела невыносимо самодовольной — и сказала осторожно:

— Ну что ж, давайте попробуем.

* * *

Эмма просто сияла, когда рассказывала ему о встрече с Линдгрином. Он слушал, в нужный момент задавал вопросы и удивлялся. И был доволен собственной выдумкой. Гордая волчица Эмма не желает принимать его помощь напрямую? Тогда она получит ее косвенно — через Милену, которой он настоятельно посоветовал свести художницу с коллекционером.

— Так Линдгрин все-таки купил у тебя какую-нибудь картину?

Эмма приняла скромный вид, но улыбка трепетала на ее губах и прорвалась вместе с триумфальным возгласом:

— Три! Кароль, он купил у меня аж три картины!

— Вот как?

Запрокинув голову, Эмма закружилась по мастерской, повторяя-напевая: «Три картины, три картины!» Впервые он видел ее такой по-девичьи беззаботной и радостной. Поддразнил:

— Что, известные коллекционеры покупают у тебя картины впервые, а?

Эмма докружилась до эркера. Остановилась и улыбнулась своей медленно расцветающей улыбкой.

— Покупали, и не раз. И во Фьянте. И после. — Она прижалась лбом к стеклу. Помолчала и, наклонив набок голову, взглянула на него одним глазом. — Но знаешь, Кароль… Я ведь однажды переставала рисовать. Пару лет не брала в руки ни кисть, ни карандаш. А если брала, то вскоре откладывала.

Он попытался представить такую Эмму — без вечных ее мольбертов, красок, угля. Эмму, не замечающую великолепие заката и красоту сорного цветка у дороги. Не видящую прекрасного в уродстве.

Не сказавшую ему однажды: «Ты — сын сумерек, Кароль».

Не смог.

— После смерти твоего мужа?

— Нет. Во всяком случае, не сразу… Сначала потускнели цвета. Потом однажды я взяла в руки карандаш и… отложила. Впервые не захотела рисовать. Как-то это все вдруг показалось скучным, ненужным. Бессмысленным. И мир стал серым.

Эмма прерывисто вздохнула, и он вдруг понял, что художница впервые кому-то об этом рассказывает. Если у певца отнять голос, переломать музыканту пальцы, а у него самого отобрать его… «сумеречную» половину жизни, наверное, все они будут чувствовать то же самое.

— Понимаю, — промолвил он.

Женщина вновь покосилась на него, кивнула.

— Да, кажется, понимаешь. Мать думала, я так тоскую по Пьетро. Отец о Пьетро не знал, поэтому ругался, что послал учиться дочку за границу и она привезла новомодную среди тамошних девиц «и-по-хондрию», а то и вовсе настоящую лихоманку. Поэтому сначала меня лечили, чуть не залечили до смерти, а потом отец взялся за меня всерьез, — она слабо улыбнулась, — по-волчьи.

— Ты меня пугаешь! — он шутливо поежился.

Эмма улыбнулась — уже озорно.

— Подъем задолго до рассвета, обливание ледяной водой, зимой купание в проруби, уход за скотиной или вперед на рыбачью шхуну, тащить сети… а в непогоду — будьте любезны в общинный дом на боёвки! Ну, знаешь — ножи, мечи, кулаки, подсечки…

Эмма заметила его невольный оценивающий взгляд и усмехнулась:

— Поверь, я была тогда куда суше и крепче, это сейчас жирком обросла… Не скажу, чтобы все это действительно прогнало мою… ипохондрию, но бессонница точно ушла безвозвратно. Да и времени на всяческие переживания и воспоминания просто не хватало. А потом я однажды заметила, как прекрасен рассвет. А потом взяла в руки кисть — и всё ко мне вернулось! Кароль, не знаю, была ли я когда-нибудь так счастлива!

…Немного же тебе, похоже, выпало счастья в жизни, девочка! Но произнести это вслух он поостерегся: усвоил уже, что эти… одержимые представляют счастье как-то по-своему.

Глава 21

В которой вновь появляются Розовые плясуньи

Через пару дней он уже не так радовался своей затее. И даже начал подозревать, что хитрющая змея Милена обвела его таки вокруг пальца — познакомить-то с коллекционером познакомила, но выбрала при этом самого молодого и привлекательного.

С уст Эммы не сходило имя Линдгрина: Олаф то да Олаф сё… У них оказалось множество общих знакомых: художников и меценатов, преподавателей Школы, просто жителей Фьянты. Да и разговаривали они, в отличие от него самого, на одном языке: языке красок и кистей, рамок и холстов, тонов-полутонов, темперы и сангины, бликов и теней… Даже Эммина увлеченность портретом заметно ослабла, что задевало его, и весьма чувствительно.

Сегодня Эмма опять опаздывала, а он нервничал. Какого… хазратского демона он вообще здесь делает?! Бросает все свои дела… и не только свои, кидает загрустившего Джока, увиливает от ищеек Эрика — и все это только ради того, чтобы провести несколько часов в компании аппетитной вдовушки, которая интересуется им исключительно в художественном смысле! Бред и помешательство!

Он решительно зашагал к двери и резко остановился, когда та открылась ему навстречу.

«Надеюсь, что помешательство все-таки легкое», — подумал он, глядя, как в мастерскую входит Эмма. Просто наилегчайшее, и так же легко оно лечится напряженной работой, а еще лучше — парочкой приятных упражнений в кровати с источником этого самого помешательства…

— Здравствуй, Кароль. Прости за опоздание. Просто мы с Олафом… — Эмма потянула с плеч шаль.

При следующем повторении фразы «мы с Олафом» он что-нибудь с грохотом расколотит!

— …зашли в его галерею. Он выставляет там картины из собственной коллекции или на продажу…

Художница говорила, раскладывала карандаши, раскрывала краски, промывала кисти, а он смотрел сверху на ее склоненную голову и думал, что надо объявить, что портрет его больше не интересует, развернуться и уйти. И чем дольше торчал рядом, тем больше это «просто» превращалось в «трудно». Это для него-то!

И вдруг он понял, что с Эммой что-то неладно. Пытается держаться как обычно, занимается привычными приготовлениями, но в голосе — искусственное оживление. И еще она ни разу не посмотрела ему в глаза.

— Эмма?

Глянула мельком и тут же перевела взгляд на мольберт.

— Можешь занять свое место, Кароль.

Он прекрасно знает, где его место! Он перегнулся через мольберт и взял ее за руку.

— Эмма, в чем дело?

Художница попыталась высвободиться. Когда ей это не удалось, ответила мрачно:

— Ни в чем.

— Эмма, ну-ка посмотри на меня! — Он поднял ее упирающийся подбородок. Ошибся, глаза сухие. Он все-таки продолжил: — Что-то случилось? Кто тебя обидел?

— Кароль, оставь меня в покое! У меня все нормально, что ты придумываешь?

Он с дребезгом оттащил мольберт в сторону — Эмма проводила взглядом падающие кисти и ничего не сказала. Плохой признак! В иное время она готова просто убить за свои драгоценные художественные причиндалы. Он присел перед ней на корточки и посмотрел в глаза.

— Ну так что же?

Эмма выдернула руки из его пальцев, с силой потерла лицо, привычно оставив на щеке след от краски (сегодня синей). Облокотившись о колени, уставилась в пол. Он сидел напротив, всем своим видом показывая, что намерен оставаться в этой позе до скончания веков — или до тех пор, пока она не заговорит.

Эмма, видимо, поняла это, потому что сказала устало:

— Это всё картины…

— Картины?

— У Олафа в коллекции картины Пьетро…

* * *

Приятные манеры, умение поддерживать разговор, заинтересовывать собеседника свойственны всякому успешному торговцу, но Линдгрин к тому же откровенно обрадовался встрече с выпускницей Школы. Да и сам по себе оказался очень симпатичным человеком. Все это способствовало тому, что мы проводили вместе все свободное от площади и портрета Кароля время. Обсуждали взахлеб работы старых мастеров, тенденции развития живописи, знаменитых современников… Мы даже сходили в художественную галерею — открытую ее часть. Я попутно рассказала о посещении закрытой, Олаф стонал, страшно мне завидуя. Я предложила обратиться с просьбой к королю — а чем койкас не шутит? Оказывается, Олаф уже месяц назад по приезде в Рист передал его величеству приглашение посетить свою коллекционную выставку: известно же, что король приобретает произведения искусства для галереи Риста. Ответа пока еще не было.

— Я, конечно, плохая замена Силверу, но к вам на выставку приду с удовольствием, — сказала я.

Олаф просиял:

— Почту за честь!

…Не сказать, чтобы все в коллекции Линдгрина привело меня в восторг или хотя бы нашло понимание. Кажется, он скупает картины самых разных направлений, новомодных течений и даже различного качества в надежде, что когда-нибудь они «выстрелят» и тот или иной художник станет известным. Тем искреннее я хвалила то, что находило у меня хоть какой-нибудь отклик. Олаф слушал меня так уважительно и внимательно, что я невольно чувствовала себя снисходительным знатоком. Видел бы меня Человек С Птицей, посмеялся бы от души! Ему палец в рот не клади, нашему Каролю…

— А вот здесь художник, который в последнее время становится знаменитым. Жаль, что он умер таким молодым, но его наследие поистине огромно…

Я обернулась, и меня словно ударили в живот — даже дыхание пресеклось.

«Розовые плясуньи»!

Не заметив моей реакции, Олаф продолжал с воодушевлением:

— Это триптих из самой известной его серии — Карнавальной. Называется «Танцовщицы Роз». Художник, кстати, из Фьянты. Его зовут…

— Пьетро…

— …Агнази. О, так вы его знаете!

— Да, — ответила я, плохо сознавая, что говорю. — Немного.


— Этот триптих у меня купила Городская галерея Фьянты. Я тогда была рада отделаться от «Плясуний», — я вздохнула, глядя поверх головы Кароля. — Пьетро рисовал их перед самой смертью, и мне казалось… да чего там — я знаю! — что они отняли у него несколько лет жизни. Олаф предложил за них столько, что владельцы галереи не смогли ему отказать, а теперь намерен попридержать в своей коллекции и продать позднее гораздо дороже. То-то они, наверное, во Фьянте сейчас локти кусают…

— И сколько же он заплатил?

Когда я назвала сумму, Кароль округлил глаза и присвистнул.

— Некоторым смерть идет только на пользу… — Он запнулся и схватил меня за запястье. — Ох, Эмма, прости, прости меня, идиота!

Кароль заглядывал мне в глаза с такой виноватостью, что я ободряюще похлопала его по руке.

— Ничего, я начинаю привыкать к твоему черному юмору. И ты, в общем-то, прав. При жизни Пьетро хоть и был очень популярным, но все же лишь «многообещающим». Смерть расставила правильные акценты.

— А эти самые «Танцовщицы» действительно так хороши? Или это лишь нагнетаемый ажиотаж вокруг твоего мужа?

— Хороши? Уж на что я не любила «Плясуний», все же при одном взгляде на яркий пестрый карнавальный фон, вскинутые руки танцовщиц, разноцветный ковер из свежих и растоптанных роз под их сверкающими обнаженными ногами я перенеслась в карнавальную Фьянту. А если смотреть на картины дольше, так и тянет подоткнуть юбки и присоединиться к танцу…

Кароль заулыбался:

— А вот на это я бы не отказался посмотреть!

— Ты лучше езжай на Карнавал, — посоветовала я. — Это на самом деле очень красиво. Да и женщины во время Карнавала куда любвеобильнее и доступнее.

— У-у-у… уже бегу покупать место на корабле!

Вопреки собственным словам Кароль уселся на полу основательно, скрестив ноги по-хазратски — кажется, он в любом положении чувствует себя удобно, и твердость пола его не смущает. А вот я за годы проживания во Фьянте привыкла к комфорту, мягким креслам и пышным перинам… Разнежилась, сказал отец.

Кароль посидел-посидел, подумал и неожиданно заявил:

— А ведь ты как вдова Агнази имеешь право на какой-то процент с продаж! Тем более, теперь эта сумма наверняка внушительная.

Эта мысль мне в голову еще не приходила.

— Н-ну… навряд ли — ведь я же сама продала картины и поэтому утратила на них всякие права.

— А выкупить «Плясуний», конечно, у тебя никаких денег не хватит… А давай тогда их украдем! — предложил Кароль.

Я поглядела на него с тревогой: прозвучало это наполовину шутливо, но вот на вторую половину…

— Ну уж нет, никаких краж, еще чего не хватало!

— Тогда давай определимся, чего же ты хочешь, Эмма, — произнес Кароль так серьезно, как будто я пришла к повелителю желаний.

Я вздохнула и сцепила руки.

— Все просто. Пьетро рисовал, чтобы радовать людей. Поэтому его картины должно увидеть как можно больше народу. Частная коллекция или даже закрытая галерея вроде силверовской не для них… хотя, конечно, там они будут в большей сохранности. Плясуньи — дети света и свободы.

Кароль посидел, глядя на небо в эркере. Неожиданно улыбнулся, щелкнул пальцами и немыслимо легко поднялся из своей неудобной позы.

— Решено!

— Что там у тебя «решено»? — спросила я с опаской.

— Они будут висеть в открытой художественной галерее. Главный казначей, конечно, ульется горючими слезами, но все равно раскошелится, чтобы их купить, если король ему прикажет.

— А… король ему прикажет?

— Конечно, — без тени сомнений отозвался Кароль. — Я ведь его попрошу.

— КАРОЛЬ! Только не говори, что ты опутал своими сетями еще и Силвера!

Кароль согласился кротко:

— Не скажу. А теперь — может, ты займешься наконец моим портретом?

Глава 22

В которой Эмма готова убить

— Убить твоего Эрика мало! Я ведь была уверена, что тебя охраняют! Если не после первого покушения, то хотя бы после второго!

— Ну… Меня и охраняют. Только они считают, что сейчас я сплю, и…

Эмма смотрела на него круглыми глазами — и с ужасом и с гневом. Выпалила:

— Кароль, никогда не думала, что скажу тебе такое, но ты настоящий… ИДИОТ!

Дверь содрогнулась под следующим сильным ударом, и оба синхронно попятились.

Он был полностью согласен с Эммой. Да что там — сам себя обзывал куда крепче и заковыристей. Следовало или сразу разобраться с организаторами покушений, а не ждать, пока те окончательно проявятся и подставятся, или, раз ему так уж хотелось, забрать Эмму к себе. Как ни крути, но с какой-то частью жизни ему все равно придется расстаться. И он даже догадывался, с какой именно.

Если, конечно, эта самая жизнь у него еще будет…

…Первой, как ни странно, услышала шаги увлеченная рисованием Эмма. Занятый своими мыслями, он смотрел рассеянно то в окно, то на нее и заметил только, что женщина подняла голову, уставившись в потолок. Кисть в ее руке двигалась все медленнее, потом и вовсе зависла в воздухе.

— Кароль? — сказала Эмма задумчиво. — А тебе не кажется, что по дому кто-то ходит?

Он не успел не то что услышать — даже прислушаться, — но тело среагировало куда быстрее и слуха и разума: он пролетел через мастерскую и захлопнул дверь мгновением раньше, чем в нее ворвались незваные гости. Упал массивный засов — их было велено установить по всему дому. Такой выдержит даже малый таран и выстрелы из пистолета. Как и дубовые створки с металлическими накладками и закаленными петлями.

Вот только с магией никаким дверям не справиться.

Метнулся к окну — с колен растерянно встававшей Эммы сыпались кисти, — с дребезгом распахнул высокие рамы. Острые скалы внизу выглядели слишком многообещающе. Увы, они не птицы… а в этой комнате не из чего связать мало-мальски пригодную веревку.

— Эмма, — позвал он, не оборачиваясь. Полушутя-полусерьезно. — А ты не можешь обратиться в волчицу?

Женщина возмутилась:

— Ты что, тоже веришь в эти сказки?! Мы никакие не оборотни!

— А жаль. Очень жаль. — Он принялся сдвигать к двери кресла и диван, попутно выискивая что-нибудь подходящее под определение «оружие». Ножки от кресел. Каминные щипцы. А Эмма может тыкать нападавшим в глаза своими кисточками, ага…

— Но ведь сейчас придет твоя охрана? — доверчиво спросила художница…


— Идиот, согласен, — кивнул он, не сводя глаз с засова. Тот начал мелко вибрировать. В первый раз против него применили силу, во второй раз — чародейство. Теперь нападавшие сплетают вместе и грубую человеческую мощь, и смертельную магию. — Эмма, возможно, все-таки придется прыгать… если повезет… ты умеешь плавать?

— Не собираюсь я никуда прыгать, что за ерунда! — отозвалась художница так хладнокровно, что он даже обернулся в удивлении.

Эмма занималась странным: плескала на стену водой из цветочной вазы. Цветы валялись на полу рядом, неуместно ему сейчас напоминая «Розовых плясуний».

— Ты что делаешь?!

— У тебя есть с собой какой-нибудь амулет путешественника?

Он слегка растерялся.

— Тот, что не дает затеряться в дороге? Да, Руна Райдо, а…

— Держи ее наготове.

Как скажешь, Эмма, как скажешь… И он вновь отвлекся на дверь, вернее, на эманации магии, которые просачивались сквозь щели толщиной всего с волос — двери были отлично пригнаны. Магия обволакивала, шептала, уговаривала его подойти к двери и поднять засов. Она и сам засов пыталась убедить открыться — тот уже заметно подрагивал и лязгал в петлях. Э, нет, дружок, хозяин в этом доме все-таки я! Он неслышно шагнул и положил ладонь на засов: мало-помалу тот начал затихать, словно норовистое животное, почувствовавшее твердую руку.

— Собиралась сегодня попробовать в твоем портрете темперу, — болтала за его спиной Эмма. — Знаешь, тот рецепт, где краска разводится яичным белком…

— Знаю, — отозвался он, не оборачиваясь. — Как не знать.

Если ей спокойнее говорить про краски — пусть говорит и дальше. А ему спокойнее сейчас пытаться понять, что замыслил маг (маги?) за дверью.

— …жаль, что впрок их не заготовишь — надо использовать сразу же. А темпера прекрасно подходит для настенных росписей по мокрой штукатурке…

— Вот как?

За дверью — тишина. Конечно, три дюйма дубовой доски, отличная звукоизоляция…

Он отдернул руку от нагревающегося засова. Попятился, прищуренными глазами наблюдая, как чернеет дерево вокруг металлической накладки замка. Пошел сизый дымок… Прекрасно! Эмма очень вовремя уничтожила все запасы воды в этой комнате… Хотя вряд ли вода поможет против огненной магии — обычный огонь не воспламенит так быстро особым способом обработанную древесину.

Он обернулся взглянуть на художницу: стоя на коленях, та кидала мастихином краску на стену и увлеченно размазывала ее кистью.

— Эмма?

— Сейчас-сейчас, — отозвалась художница рассеянно. — Поговорил бы ты, что ли, с ними, Кароль.

— О чем?!

— Ну спросил бы, как у них дела, как погода на улице… чего они к тебе привязались, наконец…

Он чуть не рассмеялся, представив, как ведет светскую беседу с убийцами через охваченную колдовским огнем дверь. Отчетливо запахло лесным пожаром, и он торопливо зашагал к женщине. Он-то сможет противостоять такому огню… некоторое время… а вот с Эммой нужно что-то решать — или действительно прыгать в окно, или… сдаваться?

— Эмма!

— Да сейчас же! — раздраженно отозвалась та, скрючившись у стены и что-то с лихорадочной быстротой прорисовывая. Он не слишком бережно подхватил ее за локоть — Эмма послушно поднялась, отбрасывая с лица выбившиеся пряди. Сказала задумчиво: — Ну, на что краски хватило…

Она успела изобразить на стене небольшой дверной проем, в который можно войти, согнувшись в три погибели, а то и вовсе на корточках. Деревянные, словно выпуклые наличники, в самом проеме — густая темнота прохладного подвала, лишь возле самого… «порога» полоса света, как бы падающего из мастерской.

— Что это?

— А на что похоже? — с раздражением спросила Эмма. — Это дверь, через которую мы сейчас уйдем. Куда ты хочешь попасть — но в пределах твоего дома? На кухню, галерею, пристань?

— Что?

Эмма топнула ногой, замахиваясь на него кистью.

— Кароль! Включи наконец свое ленивое воображение! У меня есть Волчий ключ, у тебя — твоя Руна Райдо! Они не дадут нам заблудиться в картине! Лишь представь хорошенько, куда именно ты хочешь попасть… Ты же говоришь, что знаешь этот дом как свои пять пальцев!

Они разом оглянулись на затрещавшую дверь: та занялась уже целиком, но не чистым честным огнем, а колдовским фиолетовым пламенем с зеленоватыми язычками.

…Эмма была бы не Эммой, если б не выдохнула: «Как красиво!» Теперь уже он дернул ее за руку, возвращая к реальности. Зажмурился на мгновение, представив до мельчайшей подробности путь на…

— Пристань!

Эмма заглянула ему в глаза и, что-то там углядев, кивнула.

— Идем!

Прижала к груди охапку рисунков, взяла его за руку и, нагнувшись, шагнула в нарисованную дверцу. Казалось, она сейчас боднет лбом стену, потом — что стукнется он сам, но Эмма благополучно исчезла в нарисованном проеме, а через миг и он тоже оказался… в картине. Полнейшая темнота, полное отсутствие запахов, опоры, направления, из ощущений — только теплые пальцы в его руке…


…Ступеньки ударили по подошвам так, как будто сами выпрыгнули нам навстречу. Кароль врезался плечом в стену, зашипел, однако моей руки не выпустил. Я посмотрела наверх, откуда доносились голоса и запах дыма, потом вниз, где слышался ленивый плеск воды. Мы стояли на знакомой лестнице, спускающейся к пристани. Получилось? Получилось…

— Получилось!

Кароль поспешно прикрыл мне рот ладонью. Шепнул:

— Да, тихо! Стой здесь, я…

И тут снизу крикнули:

— Эй, что там? Долго еще?

Ох! Кажется, они не входную дверь взломали, а пришли отсюда, с пристани! Или вообще проникли в дом и сверху и снизу? Я в испуге вытаращила глаза, Кароль замер и тут же бросил через плечо:

— Погоди чуток!

— Кэм, ты?

— Ага, — лаконично отозвался Кароль и, перепрыгивая через ступени, понесся по лестнице. Невнятный возглас, стук… Спохватившись, я прижала к груди рассыпающиеся эскизы и тоже побежала вниз.

Помогать уже было не надо — лодочник, оставшийся для нас безымянным, лежал на камнях пристани с перерезанным горлом, Кароль быстро отвязывал швартовочный узел. Сказал буднично, протягивая мне руку:

— Иди сюда.

Забрав подол в кулак, чтобы не замараться в крови, я на цыпочках прошла мимо убитого и шагнула в качнувшуюся лодку. Глянула на Кароля — тот смотрел на лестницу и прислушивался. Кажется, даже не запыхался; будто не человека убил, а муху прихлопнул…

— Эмма, ты стрелять умеешь?

— Да.

Он протянул мне навесную кобуру с двумя пистолетами.

— Тогда целься в первого же, кто появится на пристани. Мне будет некогда, я на веслах!

Прежде чем взяться за пистолеты, я кинула на банку свою шаль, высыпала на нее спасенные наброски. Кароль открыл было рот, но лишь раздраженно мотнул головой и налег на весла. Встав поустойчивее, я исследовала оружие на наличие пороха и пуль — оба заряжены. Короткий пистолет — дога — оказался для меня слишком тяжел, придется держать его двумя руками…

Провал грота-пристани удалялся с каждым сильным гребком Кароля, а преследователей все еще не было видно. Продолжают штурмовать мастерскую? В доме что-то громыхнуло: наверное, наконец сдалась дверь. Из распахнутых створок эркера повалил густой дым. В дыму показались головы, люди кричали и указывали на нас. Как бы еще в запале не начали кидаться мебелью…

Но об воду ударилось кое-что поопаснее. И об нас — тоже. Кароль охнул, выпустив весло, схватился за лоб. Из-под руки по влажному от пота лицу обильно потекла кровь. Арбалетные болты? Я кинулась к нему, но Кароль, досадливо отмахнувшись, рявкнул: «Прячься под парусину!» — и вновь схватился за весла. Я поспешно натянула на себя тугой жесткий полог паруса, сложенного на дне лодки, и с беспомощной злостью смотрела из-под него на крупные градины, барабанившие по воде, лодке, втянувшему в плечи склоненную голову Каролю. Ну почему, почему я не владею никакой магией! Ведь этот падающий прямо из чистейшего голубого неба град наслал на нас колдун — вон, руку тянет из окна, чуть не вываливается, хоть бы кто его подтолкнул!

А серые градины все увеличивались в размерах, вытягивались, заострялись — и вот уже с неба летят ледяные острые дротики, безжалостно секущие беззащитное лицо, руки, тело вздрагивающего Кароля. Нас ведь учили, что расстояние действия любой магии конечно! Так когда же мы выйдем из зоны обстрела?! Я приподнялась, с натугой и с проклятиями дергая тяжелый парус, чтобы дотянуть до Кароля, прикрыть его от ледяных лезвий…

Кароль рванул завязки рубашки, сорвал с шеи какой-то амулет на кожаном шнурке, раскрутил и, крикнув хрипло: «Иса!» — кинул его вверх.

Казалось, время замедлилось. Я видела, как амулет летит, вертится… растет. Вскоре, со свистом рассекая воздух лопастями, над нами крутилось ледяное колесо: оно сбивало, раскалывало и размалывало колдовские стрелы и лезвия. Под прикрытием этого ледяного щита Кароль смахнул локтем с лица пот и кровь и вновь налег на весла…

Причалили к городской пристани — там, где обычно швартуются прогулочные яхты и лодки. Странную мы, наверное, представляли собой парочку — я с перевязью для пистолетов на шее, с прижатой к груди охапкой набросков и наверняка с безумными глазами и пошатывающийся Кароль с рассеченной кожей лица и рук. На спине и плечах его одежда превратилась просто в изрезанные лохмотья. Скучавшие в ожидании пассажиров лодочники глазели на нас, открыв рты. Кто-то нерешительно направился к нам — то ли помочь, то ли разобраться, — но Кароль только лишь взглянул, и желание вмешиваться у лодочников пропало.

Взяв меня за руку, Кароль решительно зашагал прочь от многолюдья. Найдя укромный уголок в самом конце пристани, мы без сил повалились на нагретый солнцем песок.

Глава 23

В которой с глаз спадают шоры

Некоторое время они просто сидели, вытянув ноги и тупо уставившись на бухту. Где-то — даже сощурившись, не увидишь — догорал его дом, но и об этом он думал безо всяких эмоций. Они выбрались — вот что главное. И еще то, что в Ристе — в его городе! — кто-то, наплевав на королевскую волю, открыто и нагло применяет смертельную магию…

Он повалился на спину, даже не зашипев, когда песок коснулся израненной кожи. Раскинул руки и лежал так, глядя в наливающееся вечерней синевой небо. Лишь покосился, услышав, как рядом завозилась Эмма. Та — ну конечно же! — ползала на четвереньках по берегу, раскладывая и изучая целостность своих рисунков.

— Ну как? — еле шевеля языком, поинтересовался он.

Эмма, осев на пятки, окинула громадный художественный пасьянс придирчивым взглядом.

— Ну, в общем-то неплохо, самые важные остались целы. Хорошо, хоть часть набросков хранится в доме Грильды.

— У тебя кровь на шее.

— Да? — Женщина удивилась, ощупала шею и содрала уже подсохшую ссадину. Критически осмотрела его самого. — А ты как? Выглядишь, будто вырвался из когтей огромной кошки! Что это было?

— Что? Колдовской град, конечно.

— Нет, вот это… — Женщина покрутила над головой рукой, изображая нечто вертящееся.

Он с кряхтеньем уселся на песке.

— А, это… Руна Иса — «Лед». Ледяной щит от магических заклятий.

— О-о-о, — с уважением протянула Эмма. — Да, ведь у вас же в Ристе рунное волшебство! А я вот совершенно не владею никакой магией, ну так, самыми простенькими заклинаниями — кровь там остановить, зуб заговорить…

— О да. Никакой. Кроме той, что переносит тебя в картину, а потом — в нужное место. Портал-картина — о таком он еще не слыхивал!

Эмма равнодушно пожала плечами.

— Пьетро как-то рассказывал про одного старого художника, который, по легендам, мог путешествовать по миру своих картин… Когда нужда так велика, все средства хороши. Вот я и решила попробовать.

Женщина критически оглядела потрепанный и оборванный подол юбки. Он ожидал новых причитаний об убытках в гардеробе, но Эмма горестно вздохнула по совершенно другому поводу:

— Как хорошо, что я не перетащила в твой дом все краски, кисти и холсты!

— Составь список, верну всё и с прибытком.

Стараясь не слишком сильно морщиться и не слишком громко шипеть, он поднялся на ноги.

— Давай-ка сейчас по домам. Мне еще придется брать подмогу и возвращаться. Заодно посмотрю, что там целого осталось.

— Ты что, в таком виде и пойдешь? Хоть умойся.

Он отмахнулся:

— Да ладно, подумаешь, загулял моряк да подрался! Но вот что, Эмма. Мы, наверное, отложим портрет до лучших времен, пока я не разберусь со всеми этими нападениями…

Художница запротестовала отчаянно, словно когда-то любимая, а теперь надоевшая женщина, с которой он внезапно решил расстаться:

— Ох, нет, нет! Ни в коем случае!

— Рядом со мной явно становится опасно…

Эмма тяжело поднялась и вцепилась в его руку:

— Кароль, ты не понимаешь! Ведь именно теперь я смогу нарисовать твой портрет!

Словно шоры спали с глаз — я увидела вторую сторону натуры площадного Короля. То, как Кароль умело, стремительно, не задумываясь, убивает человека на пристани, прежде чем тот успевает поднять тревогу. То, как он произносит буднично: «Стреляй в первого, кто появится». Выражение его лица, когда он говорит, что должен разобраться со всеми этими нападениями… Его крик, полный гнева, ненависти и страстного азарта, когда он кидает в воздух амулет Льда, — крик хищной птицы, пикирующей на опасного соперника…

Он не прятал эту свою часть, вовсе нет, просто до поры до времени она была ему не нужна, а потому тихо отступала на второй план.

И я теперь действительно знаю, каким его нарисую.

— Эмма, мне сейчас просто некогда этим заниматься!

И он прав: то, что ему надо сделать, действительно важно, просто жизненно важно. Для него самого, для его Риста… да и для меня тоже — коли я оказалась к нему так близко.

А мне важен его портрет — ведь я уже его вижу, я уже поймала волну… Есть во Фьянте сумасшедшие купальщики, которые катаются по неспокойному морю на плоской доске. Я спросила как-то, очень ли это трудно? Нет, ответили мне, главное — поймать свою волну. Сначала я это выражение запомнила, потом еще и поняла. Волна может уйти, дождусь ли я следующую… Сумею ли поймать нужную?

Кароль слушал с бесстрастным выражением лица — он изо всех сил старался быть со мной терпеливым, но вовсе не портрет его сейчас занимал. Кивнул:

— Я понял. Выберусь на сеанс, когда смогу. А пока составь список всего, что тебе нужно… да, кстати, не забудь упомянуть те порванные чулки и потерянные туфли! Давай провожу тебя до твоей улицы.

— Ну уж нет, я — женщина приличная! Зачем мне такой разбойник в сопровождающие?

Кароль ухмыльнулся.

— Ладно, поплетусь в отдалении…

Глава 24

В которой в Рист приходит осень

Кароля не было неделю. Но, судя по слухам, которые разносились по площади, все эти дни он был очень-очень занят. Говорили, что в стране опять началась облава на чародеев, да не каких-то там странствующих или деревенских, а бывших королевских советников. Значит, у Кароля дела идут…

Но и у меня двигались. Понемногу. Отработав свое на площади, я бегом бежала домой. Если кто смотрел на меня со стороны, вполне мог подумать, что женщина торопится к любовнику: щеки горят, глаза сияют, губы улыбаются в предвкушении… И ни за что бы не поверил, что я спешу лишь на свидание с портретом. Благо что Кароль не обманул и у меня вновь было все необходимое, доставленное мальчишкой-посыльным. Даже встречи и беседы с Олафом уже не так меня занимали; кажется, он обижался… Каждый вечер вежливо, но твердо отклоняла я и приглашения дамы Грильды попить чайку и поболтать, как водится: мне очень жаль, но срочная работа, не могу подвести заказчика, иначе потеряю репутацию и деньги. Сочетание слов «репутация-деньги» действует на мою достойную домохозяйку безотказно. Освобожденная, я прорывалась к себе в комнату, переодевалась в старое платье и бралась за кисть.

И обнаруживала, что уже глубокая ночь, лишь когда догорающие свечи начинали коптить и мигать. С сожалением откладывала кисть; сидела на кровати, с удовлетворением рассматривая портрет напротив. Все у меня получается. И если ничто не помешает, вскоре я его закончу.

…И наверняка распрощаюсь с Каролем: кому же понравится, когда показывают его собственную изнанку ему самому и окружающим людям?

Но даже это сейчас не могло омрачить мое безоблачное настроение.

Все вокруг стало таким ясным и прозрачным — в королевство по-кошачьи мягко прокрадывалась осень. Густыми молочными туманами, превращающими утренний Рист в город-призрак. Золотыми нитями, каждую ночь вкрадчиво вплетаемыми в изумруды крон. По-летнему теплыми днями и ярко-звездными холодными ночами. Густой лазурью неба — даже расцветающей весной и полуденным летом не бывает такой ясной высокой голубизны. Праздничными кострами хризантем, георгинов и астр, разноцветьем вересковых ковров, эрики и безвременников, напоминающих о том, что весна прошла, но весна снова будет…

Я ходила — без Кароля — в Ботанический сад. Глаза все никак не могли насытиться богатством сочетаний цветов и оттенков — осенние растения сменили летние, а листва деревьев соперничала своей окраской с цветами.

Нигде еще я не видела столь красивой, яркой, броской осени! В южной Фьянте осени попросту нет; на моей же родине, в стране серых скал, темных елей и разлапистых густо-зеленых сосен, о ней напоминают лишь редкие всполохи красных кленов и зрелых рябин…

Я провела в Ристе часть весны и лето. Собирающиеся в стаи и улетающие на юг птицы не заставят меня покинуть его осенью, хотя их прощальные крики щемят сердце и тоже зовут в дорогу. Для кого-то время перемен весна, для меня — осень.

Я уже загадывала робко, как проведу в Ристе зиму. Поднимусь вновь к королевским садам, погляжу на любимую бухту Кароля в зимнем наряде. Простучу каблучками по скользким ото льда камням мостовых, смету рукой в перчатке снег на перилах мостиков, зарисую извечные, но никогда не повторяющиеся узоры на стеклах… Так ли здесь ветрено и морозно, как у меня на родине? Мы с Грильдой будем греть на плите красное вино с корицей и печь новогодние яблочные пироги, и, может, на них заглянет в гости милейший полицмейстер или даже Кароль…

На этом месте мои мысли сбились. Уж не Человек ли С Птицей главная причина моего желания остаться в Ристе? Я обдумывала этот вопрос серьезно, без спешки.

Все дело в том, что друзей у меня почти что нет. К сожалению, мама сумела заложить в меня слишком много благопристойности и благоразумия: у первой дочери характер оказался несгибаемым отцовским, а на последнюю просто махнули рукой. В отличие от своих сестер — прямой и открытой старшей и обаятельно-взбалмошной младшей — схожусь я с людьми осторожно и трудно. Просто удивительно, что всего за несколько месяцев Кароль сумел провести со мною так много времени и разговорить настолько, что я рассказывала ему то, о чем еще никогда не беседовала с посторонними… О Пьетро. О рисовании. О себе.

Действовало ли то профессиональное обаяние Человека С Птицей или мужская притягательность Кароля, но — увы — я не смогла противостоять ни тому, ни другому. Это уже не полудетская тайная романтическая влюбленность в ужасно взрослого мужчину. И не праздничная любовь к Пьетро, сдобренная щедрой порцией экзотической пряности Фьянты. Кароль незаметно прокрался в мое сердце, как золотая кошка осень — в его собственный город, поселился в нем, наполнив и грустью и радостью. Взрослая любовь, зрелая страсть, их огонь греет мне тело и душу. Хотя лето осталось позади, но впереди еще вся осень…

Пусть даже за ней неизбежна зима расставанья.

Глава 25

В которой ругают Волчью княжну

Он присоединился ко мне на вечерней улице — будто материализовался из тени, и вот уже неспешно идет рядом, поглядывая по сторонам со знакомым прищуром.

— Здравствуй, Эмма.

— Здравствуй, Кароль.

— Скучала по мне?

— А как же.

— И я.

Кто плавает далеко, тому врать легко, знаем мы эту мужскую «скуку»! Бесконечные войны, работа, состязания, охота — неважно, на четвероногую или двуногую дичь… А в коротких промежутках между ними можно и о женщине вспомнить. Если, конечно, война и состязание идут не за нее же.

Кароль выглядел уставшим и похудевшим. И, несмотря на адресованную мне яркую улыбку, невеселым. Я спросила осторожно:

— Как твои поиски? Успешны?

— Смотря что считать успехом…

Понятно, опять не женского ума дело! Но, как ни странно, Кароль начал рассказывать. Наконец-то отыскали колдуна, устроившего на нас ту ловушку в переулке и убитого отдачей собственной магии: все кости переломаны, внутренности всмятку. Когда-то он занимал одно из главных мест в королевском Магическом совете, так что нападения на Человека С Птицей можно списать на зловредную мстительность чародеев. Вот только не все…

— Эк вы раздразнили колдунов с Силвером на пару! Думаешь, за вашими магами стоит кто-то еще?

— За куклами в тени всегда стоит кукловод. — Кароль смотрел на меня с интересом. — Как считаешь, кто именно?

— Дай подумать. — Я поддернула лямку этюдника. — Силвер показал себя сильным и решительным правителем. Он поступает, как считает лучшим для своей страны, не обращая внимания на вой и хай соседей. Сталкиваться с ним в открытую опасаются, поскольку он давно уже известен как знатный военачальник, да еще не чурающийся необычных союзов…

— Необычные союзы? Ты говоришь про союз с Волчьим княжеством?

— Северным княжеством, будь любезен, — привычно поправила я. — Не перебивай меня. Я имела в виду историю, когда Силвер сумел прищучить Хазрат, неожиданно придя на помощь князю Фальку… Так вот, открытого столкновения соседи не желают. А вот найти и поддержать недовольных в самом Ристе — почему бы и нет? Да хоть тех же магов, пообещав им, например, не только власть в будущем, но и возможность отомстить уже сейчас… Рядом с тем погибшим колдуном случайно не находили никаких необычных колдовских предметов?

Кароль остановился.

— Откуда ты… — и, не закончив, резко кивнул: — Продолжай!

— Силвер умеет противостоять рунной магии. Но если в нее вплести толику волшебства иного — ведь чародеи всего мира давно уже поговаривают, что чистое волшебство слишком слабо и однобоко, — или дополнительный источник силы, энергии? Вы не замечали, ваши ведьмы не стали внезапно сильнее?

Кароль вновь кивнул, но уже задумчиво.

— Та старуха в переулке… Я не хвастаюсь, но раньше бы она от меня так легко не ушла!

— Словом, передай Силверу, чтобы он усилил свою магическую защиту — самыми разными способами и чародеями всех магических направлений.

Кароль хмыкнул:

— Всенепременно! Есть еще какие-нибудь пожелания?

Я пожала плечами.

— Это первая пришедшая на ум идея. А может, следует искать не за границей, а куда ближе — в королевском окружении… или даже в его семье.

Кароль серьезно посмотрел на меня сверху.

— Будь осторожна, Эмма. Это очень тяжкое обвинение.

— Ты про окружение или про семью? Ты ведь сам как-то упоминал силверовского кузена-слизняка, готового сожрать все на свете…

— Давай-ка вернемся от обвинений в государственной измене к необычным союзам! Тебе не кажется, что как-то слишком вовремя сорвалось бракосочетание нашего короля и вашей княжны?

Я нахмурилась.

— Не очень тебя понимаю.

— Союз между нашими странами мог создать довольно заметный перевес сил на полуострове. Вот я уже и подумываю — может, княжна вовсе не сбежала? Может, она была замешана в заговоре?

Я опустила на землю уже изрядно оттянувший плечо этюдник. Ответила осторожно, тщательно подбирая слова:

— Про заговор — это ты попал мимо цели! Никто из семьи Рагнара не будет участвовать в заговоре против собственной страны.

— А не могли ее похитить?

— Пф-ф… А почему она не могла просто сбежать?

Кароль скрестил на груди руки.

— Потому что не вижу для того никаких веских причин! С какой стати девица вдруг ударилась в бега? Объясни! Силвер — не урод и не дурак… ну, то есть не больше обычного королевского уровня. Не думаю, чтобы и Рагнар собственную дочь гнал замуж под угрозой утопления. Может, случилась у нее какая любовь? Но тогда почему отцу ничего о том не сказала?

— Да кто ее вообще спрашивал?! — вырвалось у меня. — Дочерний долг и долг перед страной — исполняй, будь любезна! А если нет, ты мгновенно превращаешься в предательницу, а по твоей версии, еще и в заговорщицу!

Увидев, как Кароль нахмурился, я умолкла, кляня свой язык. Но и Кароль тоже вспылил:

— Так мы должны еще ей и посочувствовать?! Думаешь, сам Силвер прыгал до небес от счастья жениться на девице, которую ни разу в жизни не видел?

Я окончательно вышла из себя:

— А почему он ее ни разу не видел? Что ему мешало встретиться? Поглядеть, поговорить… успокоить, наконец? Показать, что он не такое чудовище, как о нем болтают? Но нет же — где нам потратить крупицу времени на будущую супругу!

И я чуть не присела от звукового удара — Кароль рявкнул уже в полный голос:

— У короля Риста что, других забот нет, кроме как носиться с нежными чувствами избалованной девицы?! Да кто думал, что они у волчицы вообще имеются?

— Прекрати называть нас животными!

Я уже почти визжала. Подхватила этюдник, вскинула на плечо — тот тяжело и больно ударил меня по бедру — прекрасно, еще и синяк заработала! Поспешила домой, проклиная невыносимое высокомерие некоторых мужчин и бестолковую трусость некоторых женщин. Услышав за спиной шаги, заявила, не оборачиваясь:

— И не вздумай меня провожать!

— Даже не собирался, — буркнул за спиной Кароль. — Просто нам по пути.

По пути нам оказалось аж несколько переулков, три улицы и один проспект. На подходе к Змейкиной улочке Кароль уже поравнялся со мной, но глядели мы по-прежнему в разные стороны. Я корила себя за несдержанность. Не знаю, о чем там думал Кароль, но когда я пробормотала: «До свидания» — и попробовала проскользнуть мимо, он придержал меня за локоть.

— Ладно, Эмма, — сказал хмуро. — Извини, что я набросился на тебя из-за этой… из-за вашей княжны. Женишок, конечно, и сам слегка… напортачил.

Я вздохнула.

— На самом деле я согласна почти со всем, что ты сказал и даже подумал. Ей надо было или сопротивляться до конца, или все-таки держать свое слово. Просто… ох, ну не у каждого ведь хватает сил вынести возложенный на него долг! Лодки, бывает, тонут и от одного лишнего перышка. Хотя это, конечно, не повод пускаться в трусливое бегство.

Кароль смотрел на меня сквозь ресницы. Сказал негромко:

— Разумная, разумная Эмма…

О, если бы! Тогда бы не стояла я сейчас неподвижно, чувствуя его горячие пальцы на своей руке. Не смотрела бы на него зачарованно, пока мое сердце не подступило к самому горлу.

Кароль склонялся к моему лицу медленно: не хотел спугнуть или, наоборот, давал время увернуться? Я не испугалась и не отпрянула. Повинуясь мягкому притяжению, подалась ему навстречу. Поцелуй был долгим, щедрым — поцелуй-узнавание, поцелуй-обещание… Кароль вздохнул, прижал к себе ближе и крепче. Мы даже не замечали врезавшийся обоим в бока этюдник.

Кароль поднял голову: большие пальцы его рук скользили по щекам, глаза пытливо вглядывались в мои. Я слышала, как тяжело и сильно бьется его сердце, словно пытаясь подстроиться под колотящееся мое.

— Моя сладкая, сладкая Эмма, — шепнул он.

Я очнулась, спохватилась, затрепетала ресницами, избегая его горячего взгляда. Отстранилась. Кароль отпустил неохотно. Я поправляла волосы, теребила ремень этюдника, косилась по сторонам — слава всем богам, которых я знаю и не знаю, переулок оставался пуст! Это ж надо было так забыться… так увлечься… Кинула вороватый взгляд на Кароля: тот стоял, прислонившись спиной к стене, и, сунув руки под мышки, наблюдал за мной.

— Как поживает мой портрет? Наверное, уже закончила?

Я прокашлялась.

— Хорошо… поживает. Так хорошо, что скоро я начну накидывать на него занавес, чтобы не подсматривал!

— Да он счастливчик! Так, значит, я теперь тебе совсем-совсем не нужен?

— Я бы не отказалась еще от нескольких сеансов…

— Вот как? — мурлыкнул Кароль, и я поспешно добавила:

— …рисования. Вот только модель мне досталась уж очень неуловимая!

— Уже вполне уловимая! Было бы только на то твое желание!

За каждым его словом чудился мне двойной смысл.

А может, и не чудился вовсе.

* * *

Скажи кому, как он заводится от того, что эта женщина рассуждает о политике, об интригах сильных мира сего, — на смех бы подняли! А он смотрел, слушал и просто млел: как тогда, в Ботаническом саду, когда они спорили про оборону Риста и княжества… Глаза сверкают, щеки горят, речь, потерявшая обычные ровные учтивые интонации, — и та, кажется, пылает. Вот так бы и схватил, сгреб в охапку, зацеловал, затискал!

А вместо этого они принялись ругаться из-за этой дуры Волчьей княжны. Доругались до того, что Эмма топнула на него ногой, развернулась и ушла. И пусть бы шла совсем, вечная Волчья заступница, да только он сообразил, что распорядился на сегодня снять ее охрану. Сам собирался встретиться, поговорить, проводить…

Вот и допровожался до поцелуев в укромном уголке переулка. Это оказалось даже лучше, чем он представлял: Эмма, близкая, горячая, мягкая, отзывчивая на его поцелуи, его объятия… жаль, что место уж больно для любви неудобное, а к Грильде в дом она его ни за что не впустит. Разве что снова попробовать залезть в окно? Покрутив эту заманчивую идею и так и эдак, он с сожалением от нее отказался: иначе не миновать ему от пришедшей в себя разумной Эммы (вон как глаза прячет и пятится, а у самой щеки горят и губы тоже) травм и увечий. Хорошо еще, если сразу со второго этажа не спустит.

Зато договорились, что ровно через неделю они вновь встретятся в его доме — да, на удивление, дом остался цел; колдовской огонь, этот хорошо дрессированный зверь, аккуратно выгрыз лишь двери вместе с косяками. А нарисованный на стене лаз вновь стал лишь картинкой… Или в него можно проникнуть только в случае крайней нужды? Или только вместе с художницей? У него все не хватало времени обсудить это с Эммой. Хорошо, он тогда догадался подвинуть к стене поваленное кресло, и колдуны не заметили нарисованную дверь…

Эмма придет, чтобы закончить его портрет, а он сам для… ну там по ходу дела все и прояснится…

Кстати, почему он в своем собственном доме до сих пор еще не обзавелся кроватью?!

Глава 26

В которой муслиновое платье не производит впечатления

Кароль ворвался в дом, так оглушительно хлопая дверями и громыхая сапогами, что я поняла — никакого нежного свидания, а тем паче продолжения недавно случившегося поцелуя, чего я боялась (или надеялась?) всю неделю, не будет.

— Здравствуй, Эмма! — буркнул Кароль, не глядя меня. Пронесся мимо так стремительно, что я не удивилась бы, если б он вышиб стекло эркера и взлетел в небо. Но нет, остановился на самом краю, с силой уперся руками в раму окна. Будто распял самое себя. Я поглядела на его напряженную спину и начала потихоньку раскладывать кисти и краски. Решила для себя философски: ну не одно, так другое; хоть портрет наконец допишу.

Пьетро был моим первым и единственным мужчиной — что бы там ни поговаривали о любвеобильности девушек Морских Волков. После его смерти прикосновения других мужчин — невольные или вольные (вольные во всех смыслах) — оставляли меня равнодушной или вызывали лишь раздражение. Но с Каролем все оказалось иначе.

Не сказать, конечно, чтобы я после наших поцелуев провела бессонную ночь. Так, покрутилась пару часов, заново все переживая: прикосновение опытных и жадных губ, твердое тело, вокруг которого так и хочется обвиться; руки, опаляющие даже сквозь одежду… Кароль умело и настойчиво разжигал во мне огонек желания от пламени, которое жило в нем самом. Да что там, он легко мог взять меня прямо на той безлюдной улочке, просто прижав к стене! При одной мысли об этом я чувствовала не смущение и не смятение — одно лишь жаркое возбуждение. Предвкушение. Новое… или слишком хорошо забытое чувство.

Поэтому ясны чувства, которые я испытывала всю неделю. И как тщательно я подбирала одежду для сегодняшнего дня. Вот скажите, когда распалившийся мужчина обращает внимание на фасон и цвет этой лишней преграды на пути к женскому телу? Однако женщине все равно надо облачиться в самое новое, самое лучшее, самое привлекательное — прежде всего для нее самой привлекательное…

Но, похоже, мое новое муслиновое платье, в котором вечерами уже явно холодно, не произведет на Кароля нужного впечатления. Да вообще никакого впечатления не произведет! Как и я сама, в него облаченная.

Я подвинула мольберт и сказала нейтрально:

— Кароль?

— Он удрал! — отозвалась моя натура, до сих пор угрюмо созерцавшая закат.

— Прости?

— Сбежал! — рявкнул развернувшийся Кароль. — Удрал! Сделал ноги! Понимаешь?

— Понимаю, — хладнокровно сказала я. — И незачем так орать, я отлично слышу. Он сбежал. А кто такой этот «он»?

Кароль двумя длинными шагами дошел и обрушился в кресло. Поднес к губам сцепленные руки и вновь уставился на закат. Я машинально взялась за кисть.

— Финеар, — произнес Кароль через пару минут.

Моя рука зависла в воздухе.

— Финеар? — сказала я, касаясь холста нежнее и легче пуха — на лице Кароля возле переносицы проявилась синяя тень усталости. — А ведь кто-то совсем недавно говорил мне, что следует быть осторожнее с обвинениями…

Кароль мрачно улыбнулся. Отлично, вот эта-то улыбка мне и нужна!

— Ты была абсолютно права. Мы с самого начала подозревали Финеара, еще до этих нападений на меня. Организовали ловушку, чтобы вывести его на чистую воду и не быть голословными — демоны побери все эти наши родственные королевские связи! — и ведь он в нее попался! На него указали все подручные: и ведьмы, и наемники. Позавчера мы собирались арестовать Финеара и привезти в столицу. А он просто — раз… и, — пальцы резко расцепились, растопырились, словно Кароль показывал цирковой фокус, — пф-ф-ф! Растворился! Убежал, потому что кто-то его успел предупредить!

— Скверно, — кивнула я сосредоточенно.

— Скверно?!

Кароль взлетел с кресла, как пружиной подброшенный; сунув руки под мышки, заметался по комнате — каждый раз, вскидывая взгляд, я находила его на новом месте.

— Это не просто скверно, Эмма! Это катастрофа!

— Не преувеличивай.

— Мы два года — понимаешь, два года! — плели сеть, заманивая в нее этого жирного паука Финеара…

— И кто же был в этой сети аппетитной мухой-приманкой? — поинтересовалась я, не отрывая глаз от портрета. — Уж не ты ли, Кароль?

Тишина. Я вопросительно вскинула глаза и брови. Кароль стоял напротив, молча глядя на меня.

— Понятно. Значит, ты и в самом деле подставлялся, специально ходил по улице открыто, каждый день ожидая нападения? Прости, Кароль, но у тебя и впрямь с головой не всё… хорошо.

Кароль отмахнулся с досадой: «Да знаю я, знаю!» — и вновь рухнул в кресло. Он едва не глодал от злости собственные сцепленные пальцы. Чуть ли не впервые я видела его таким мрачным, откровенно расстроенным… Просто великолепно! Лишь бы он не успокоился слишком быстро, чтобы я успела подчеркнуть эту глубокую морщинку между бровей… и стиснутые губы… и незнакомый блеск в глазах: святой человек, пришедший на Волчий полуостров из далекой-далекой страны Единого бога (бедняга, и как тот один со всем управляется?), назвал бы такой блеск дьявольским. Так что за дальнейшую судьбу Финеара можно было не беспокоиться. Вернее, беспокоиться как раз стоило — но только самому Финеару.

— Вы собираетесь его искать?

— Где?! — огрызнулся Кароль. — За которой из границ?

— Но, быть может, — умиротворяюще заметила я, — он вовсе не сбежал к своим союзникам за границу и прячется где-нибудь в Ристе? Почему бы не использовать поисковые амулеты и магов-поисковиков? Это не считая полиции и пограничников.

У Кароля дернулся угол рта.

— Самая умная, а?

— Рядом с тобой-то?! Почему бы и нет? — смиренно сказала я, заработав в ответ кривую раздраженную усмешку.

— Давай-давай, издевайся… — пробормотал Кароль. Со вздохом выпрямился, вытянув длинные ноги чуть ли не до мольберта. Потер небритые щеки. — А я ведь еще и не спал, между прочим!

— Да ну? — отозвалась я. — Хочешь, чтобы я тебя пожалела? Не выйдет: раз уж пришел, придется позировать до ночи. Голову чуть правее, пожалуйста.

— Жестокая-жестокая Эмма, — вынес мне мрачный приговор Кароль. Завозился в кресле, устраиваясь поудобнее. — Расскажи о чем-нибудь, а?

— Что, например?

— Например, как ты всю неделю по мне скучала. Как все ясные глазоньки проглядела, в окно меня высматривая…

— С чего бы я в окно таращилась, раз ты обещал появиться только через неделю? Какой в этом прок?

— Вот я и говорю, — пожаловался Кароль, — жестокосердная!

— Ну-ка, ну-ка, а сколько раз ты вспоминал обо мне во время своей охоты на Финеара?

Кароль хотел было соврать, открыл рот, посмотрел на меня и закрыл. Со слегка смущенной усмешкой дернул себя за ухо.

— Ну-у-у…

— Вот-вот, — покивала я. — А занималась я эту неделю вот чем…


…Дом пропитался ароматом яблок — дама Грильда делала свой знаменитый сидр, который, как и крыжовенное варенье, ни в коем случае нельзя было доверить кухарке Магде. Ибо требует он вдумчивого и ответственного подхода: и подбор сорта яблок (в данном случае ильтсамайский осенний), и очистка, и измельчение, и добавление в нужной пропорции сахара… Чем мы и занимались целое утро. А еще надо было перелить уже перебродивший сидр из летнего белого налива. А когда переливаешь, само собой, необходимо попробовать его из той, и из той, и еще вон из той бутыли… и постепенно начинаешь смотреть на мир сквозь радостно-солнечную призму напитка.

Через пару часов мы с Грильдой сидели на заднем крылечке, хохотали и беседовали о своем женском, вечном (бутыль из темного стекла перекочевывала из рук в руки). Мы не слышали ни стука, ни звона колокольчика, Магда сегодня отдыхала, и потому появление Олафа Линдгрина со шляпой в руках оказалось для нас полным сюрпризом.


…Кароль зыркнул на меня из-под бровей.

— Этот-то еще зачем приперся?


— …А пришел Олаф — пришел, Кароль, а не приперся! — поскольку хотел показать мне вновь приобретенный экземпляр картины…

— Ха! — прокомментировал Кароль.


— …но, поняв, что сегодня я вряд ли в состоянии дать его покупке должную художественную оценку, крайне огорчился. Отклонил предложенную пробу сидра, сославшись на слабую голову, и с явной неохотой удалился. Как раз перед приходом милейшего нашего господина полицмейстера…


— Та-ак! — зловеще протянул Кароль.


Правда, дама Грильда успела до его появления сделать несколько игривых замечаний о «знакомом с Фьянты» и о том, над портретом какой именно части тела этого самого Олафа я сейчас тружусь…

Боюсь, в ее романтической душе моментально сложилась великая сага о моем давнем фьянтском поклоннике, через долгое время вновь встретившемся со своей любовью.

А потом пришел Фандалуччи.

Как настоящий полицейский он оценил обстановку с первого взгляда и молниеносно присоединился к нашей беспечной женской компании. Как настоящий мужчина взял на себя тяжкое бремя разливания сидра по бокалам. Поделился собственными рецептами, рассказал несколько прямых солдатских анекдотов. Грильда хохотала всем своим роскошным телом.

Заметив, каким взглядом господин полицмейстер смотрит на ее сливочно-белое круглое плечико, маячившее сквозь кружево наброшенной для приличия шали (от жары в кухне мы давно уже скинули шемизетки), я решила ретироваться в свою комнату. И ретировалась, не откликаясь на не слишком настойчивые призывы не торопиться уходить почивать. Разве столь храброго мужчину, оценившего наконец прекрасный румянец свежих щек, белоснежную кожу дебелой шеи и великолепные формы Грильды, остановит наличие в гостиной иконостаса из портретов трех почивших мужей прекрасной дамы?


— Та-ак? — протянул Кароль, заметно веселея. Кажется, бедняге полицмейстеру теперь не будет покоя от дружеских намеков на неодолимые чары дамы Грильды!

Мне же на следующее утро было не так весело. Все-таки сидр — вещь коварная. Пьется как сок, а ударяет в голову сильнее крепчайшего бренди. И с таким же трудом ее покидает.

А Грильда весь день прятала глаза и твердила, как молитву: «Ничего не помню, просто ничегошеньки»…


Это было самое яркое впечатление недели без Кароля. Остальное шло как обычно: день на площади, городские зарисовки, возвращение домой к портрету… Я как раз пересказывала немудреные площадные новости, когда сообразила, что мой натурщик что-то давненько уже не подает никаких реплик. Вскинула глаза.

Кароль спал.

Глава 27

В которой муслиновое платье впечатление производит

Он совсем забыл, что сегодня должен встретиться с Эммой: горькие, словно желчь, досада и злоба, похоже, разъедали не только душу и печень, но еще и память. Вернулся он ночью, весь день пришлось вертеться и решать накопившиеся дела и проблемы. Вспомнил об Эмме уже ближе к вечеру, выругался на подведшую память и на портрет — вот на кой тот ему сдался?! Хорошо, хоть умудрился утром наскоро смыть с себя грязь, лошадиный и собственный пот. Устремляясь к выходу, досадливо отмахнулся от вопросительно чирикнувшего Джока: не до тебя!

От охраны так легко отмахнуться не удалось — Эрик выдал своим людям четкие указания. Но охранники хотя бы держались в тени, на глаза не попадались, так что на них лишний раз и не огрызнешься.

Даже скорая ходьба и пронизывающий ветер ни капли его не успокоили — он и в мастерскую ворвался, словно в павший город, и начал с ходу рявкать на Эмму. Будь он сам на ее месте, начал бы либо орать в ответ, либо, оскорбившись, ушел. А художница стала его дразнить и издеваться. И чем больше насмешничала, тем быстрее он успокаивался: и впрямь, ведь это еще не окончательное поражение, просто лишь тактическая неудача! И такое бывает, что и бывалый моряк промокает…

А успокоившись, сразу начал засыпать — словно из него выдернули пружину гнева и разочарования, весь день державшую его на взводе. Чтобы не провалиться в сон окончательно, попросил Эмму что-нибудь рассказать. Та серьезным голосом затянула повествование про яблочный сидр, да про Грильду, да про Олафа — на этом имени он резко взбодрился: вот ведь гад настойчивый, еще и в гости приперся, надо все-таки как-то с ним разобраться!..

И он уснул окончательно и бесповоротно.

* * *

Странно, но и во сне Кароль не выглядел расслабленным: словно забота, занимавшая Человека С Птицей два последних года, и разочарование от сокрушительной неудачи отпечатались на его лице четким типографским оттиском. А ведь при первых встречах казалось, что этого человека ничто не занимает всерьез, до того он был смешлив и беззаботен.

Я неслышно подошла и присела напротив, подперев подбородок рукой с зажатыми в ней кистями. Рассматривала внимательно, серьезно, не отрываясь. С удовольствием. С точки зрения художницы, лицо интересное, с точки зрения влюбленной женщины — неодолимо притягательное. А суммой этих впечатлений было: смотрела бы на него да смотрела…

Я вздохнула — тихонько. Но то ли этот вздох, то ли мой пристальный взгляд все-таки его разбудили. Дрогнули губы, ресницы… Кароль мгновение смотрел на меня, не понимая, потом его взгляд окончательно сфокусировался и прояснился. Улыбнулся. Кароль сонно и глубоко вздохнул, протянул мне руку:

— Ах, Эмма…

Я приняла ее без раздумий.

* * *

Некоторое время он искренне считал все происходящее сном: подобное ему уже снилось, и не раз, с Эммой и с ним самим в главной роли. Но этот сон был самым лучшим, таким живым и правдоподобным…

Теплые пальцы в его руке. Повинуясь настойчивому притяжению, Эмма опускается к нему на колени: горячая, мягкая и волнующая тяжесть. Осторожная ладонь на его груди. Эмма, заглядывающая ему в глаза и первой касающаяся его губ. Уже знакомый аромат, смешанный с очень возбуждающим (о да, он и впрямь ненормален!) запахом красок, заменяющим ей самые соблазнительные духи. Он со вздохом поворачивает женщину так, чтобы ее груди коснулись его груди, и запускает пальцы в узел волос на затылке. На пол падают шпильки и самодельные заколки — карандаши и кисточки, которые художница втыкает в прическу для удобства; чтобы не терялись и всегда были под рукой. Эмма смеется, почти не размыкая губ с его губами, в серых близких глазах, обычно строгих или печальных, сейчас плывет нежная дымка.

Он с силой проводит рукой по ее спине, боку, бедру, прижимает к себе еще крепче. Такая мягкая, женственная, горячая. Моя… Обжигающая, тугая грудь под ладонью: Эмма вздрагивает, тихо вздыхает-стонет ему в губы. Ткань тонкой шемизетки легко подается, кожа — словно шелк, под пальцами сильнее и чаще бьется ее сердце…

Он пытается устроиться поудобнее, отвалиться на спинку кресла, чтобы не только ощущать, но и видеть все ее сладкое тело, да и свое уже нетерпеливо ноет в известном месте — и застывает от пронзившей спину резкой боли.

Он не вздрогнул, вовсе нет, лишь задержал дыхание, а потом длинно и очень осторожно выдохнул, но Эмма уже отпрянула, выпрямилась, а потом и вовсе соскользнула с его колен.

— Кароль, что… что такое?

Да уж. Это явно не сон. Потому что он вдруг почувствовал разом и свое отбитое в седле седалище, и ломоту в затекшей во время сна шее, и сломанное ребро, будь он неладно…

Хотя ему еще повезло.

А вот трем солдатам из его отряда — нет.

Финеару мало было просто ускользнуть. Ему еще надо было показать, что он знал об аресте! Поэтому королевский кузен и оставил в своем доме магическую мину-ловушку. Самого Кароля, еще только ступившего на первую ступеньку лестницы, просто отшвырнуло в сторону… ушибы и сломанное ребро не в счет. Но его люди — следопыт и двое солдат, разорванные и поломанные, как надоевшие капризному ребенку куклы, — этого он никогда не забудет…

— Ну-ка, — сказала Эмма, наблюдавшая за его лицом, — дай-ка мне посмотреть.

— Эмма, — досадливо морщась, начал он, но Эмма уже помогала ему сесть прямее (к своему стыду, сам бы он сделал это куда медленней и неуклюжей), уже выпростала и закатала рубашку у него на спине. Поглядела, подышала на его синяки и ссадины и сказала задумчиво:

— М-да… Ребра тоже сломаны?

— Одно. Но я знаю несколько удобных положений, при которых оно нам вовсе не помеша…

Эмма закрыла ему рот ладонью. Произнесла веско:

— Кароль. Не сегодня.

Глава 28

В которой выясняется, что портрет придется дописывать без оригинала

И возможно, даже не на этой неделе.

Кароль быстро поцеловал мою ладонь, я выдернула ее и отступила. Чудо, что его еще не привезли домой на щите со сломанным позвоночником! И ведь ни слова, что все-таки было столкновение…

— Что случилось?

Кароль, морщась, поправлял рубашку.

— Лошадь скинула.

Я кивнула и начала подбирать с пола выдернутые из волос кисточки.

— Угу. А кобылку-то, случаем, не Финеаром звали?

Кароль ухмыльнулся:

— Ну-у…

— А что, обязательно было ехать за ним самому? — Я сунулась под кресло, доставая закатившийся карандаш, и вылезла оттуда красная и злая. — Кароль, ты можешь хотя бы неделю посидеть спокойно, не встревая в очередную драку или не подвергаясь покушению? Хотя бы пока…

— Пока — что?

Оказывается, он шел за мной к мольберту. Обхватил меня и прижался всем телом, а губами — к уху. Я поежилась от удовольствия, но закончила твердо:

— …пока я не закончу твой портрет!

Кароль засмеялся и поцеловал меня в макушку, потом в шею. Я вывернулась, уперлась ему в грудь пучком подобранных инструментов.

— Кароль! Я зла!

Он вскинул руки.

— Я уже понял, раненый мужчина вызывает у тебя не сострадание, а только раздражение! Постараюсь на следующий сеанс прийти здоровым, чтобы он завершился удачнее! Для нас обоих.

Под его выразительным взглядом я поспешно поправила на груди шемизетку. На сегодня написание портрета и… все остальное явно закончено, да и за окном темнеет. Мы уже направились к выходу, как Кароль сказал неожиданно:

— А подари-ка мне какой-нибудь набросок!

— Да пожалуйста, выбирай, а зачем?

Кароль улыбнулся:

— Ну так… буду смотреть на себя и тебя вспоминать.

— Я пока еще никуда не делась, — опрометчиво сказала я, водружая на стол охапку Каролей всех мастей, ракурсов и качеств.

Кароль уставился, но вовсе не на наброски, а на меня. Произнес медленно:

— А ты что же, куда-то собираешься уехать?

— Н-нет… — а может, и придется собраться, и уже завтра! — Но, как известно, человек предполагает… а старухи судьбы всё прядут свою пряжу…

Кароль задумчиво кивнул и взялся за рисунки. Он перебирал их, разглядывал, вертя и откладывая. Бормотал: «Сколько же ты меня нарисовала, просто удивляюсь, что я тебе для позирования все еще нужен». Я молча наблюдала, уже догадываясь, какой именно набросок он выберет.

— Вот!

Да, тот самый. Я называла его про себя «Кароль над городом». Жалея, я с легкой досадой пожала плечами:

— Ну так забирай!

— У картины должно быть название.

— Это же еще не картина…

— Не суть. Давай, подпиши ее.

— И как ты хочешь, чтобы я ее назвала?

Кароль искренне удивился:

— «Сын сумерек», конечно! Помнишь, ты так меня называла в тот день?

Даже и не вспомнить, ведь столько событий с тех пор произошло… Я подписала и торжественно вручила Каролю набросок.

— Владей и наслаждайся!

Он принял его с той же торжественностью, убедился, что название на месте, и свернул лист. Помедлил и вновь развернул, окидывая рисунок внимательным взглядом, словно впервые увидел.

— Что такое? — спросила я, с любопытством наблюдая за его действиями. — Передумал? Так возьми себе другой, мне этот самой очень нравится.

— Мне тоже, — лаконично отозвался Кароль. — Идем. И знаешь, Эмма…

— Да?

Он молчал, наблюдая, как уже привычно я запираю дверь. Кстати, почему не сменили замки? Или считают, что это уже не к чему, потому что Финеар с сообщниками давно удрал за границу? Не дождавшись продолжения, я вопросительно вскинула глаза. Кароль задумчиво смотрел в землю, постукивая по ладони свернутым в рулон наброском. Сказал отрывисто:

— Я, пожалуй, больше не буду позировать. Ты же видела — спина у меня… да и дел полно. Или займемся этим позже, или… а ты ведь можешь дописывать портрет и без моего присутствия?

— Да, — сказала я, скрывая разочарование. — Уже могу. Но…

— Тогда до встречи!

Кароль развернулся ко мне спиной, шагнул в моросящий сумрак — и исчез, растворился в нем. И впрямь — сын сумерек!

Я постояла, подставив горящее лицо мелко секущему дождю, коротко вздохнула и побрела домой.

Одна.

Глава 29

В которой Эмму держат за руки

— Наконец-то вы нашли для меня время, чему я очень рад! — Линдгрин прикоснулся своим бокалом к моему, хрусталь тонко запел. Я тоже пригубила красного терпкого вина. Очень кстати — день хоть и был ясным и солнечным, но студеный ветер, набрасывавшийся из-за каждого угла, хлеставший до красноты лица, бессовестно пробиравшийся под юбки и плащи, намекал, что зима уже не за горами.

Я практически закончила портрет Кароля — без самого Кароля. Для последних мазков требовался свежий взгляд, поэтому, завесив полотно, я оставила его скучать в пустом доме и ушла на прогулку по Ристу.

На улице было холодно, на душе — тоже по-осеннему, потому что настоящий Кароль в свой дом больше не приходил. Да и на площади Человека С Птицей давненько не видели. Как в море канул: ни костей, ни вестей… Впрочем, путем осторожных расспросов я выяснила, что он может не появляться тут целыми месяцами; да, конечно, шпионские дела требуют много времени… Что успокаивало — значит, Кароль не обязательно угодил в следующую историю с травмами различной степени тяжести, — но вовсе не утешало.

Потому что я внезапно почувствовала себя брошенной. И, как большинство оставленных женщин, не понимала почему. Как объяснить, что только что пылавший страстью мужчина вдруг охладевает к тебе настолько, что невозмутимо поворачивается спиной и уходит, сообщив, что неизвестно когда с тобой увидится? И это нас, женский пол, еще упрекают в склонности к внезапным переменам настроения! Я несколько раз прогнала в памяти события последних встреч, вспоминая и обдумывая каждый взгляд, слово или поступок. Не была ли я слишком навязчива или, наоборот, слишком холодна? Холодна, о да-а-а… Или чересчур многое ему позволила, чем его разочаровала? Или дело вовсе не во мне, а Кароль просто внезапно вспомнил о каком-то важном и неотложном деле? Или…

И я поняла, что могу проводить целые сутки напролет в бесплодных и тягостных раздумьях, но это все равно ничего не решит и не изменит. Пусть Кароль заканчивает свои дела или просто уходит; ни мешаться под ногами, ни искать, ни просить о встрече я не стану. Просто буду дописывать портрет — пусть даже Кароль и к собственному портрету внезапно потерял всякий интерес… О, прекрати!

Встретив сегодня на улице Олафа, я обрадовалась ему так искренне и откровенно, что, кажется, даже смутила беднягу. А ведь я практически полностью забыла о его существовании…

Мы сидели в кондитерской на ратушной площади, лакомились пирожными, пили подогретое вино и густую каву и смотрели в окно на прохожих. Линдгрин рассказывал об удачных пополнениях своей коллекции. О том, что вскоре собирается вернуться во Фьянту, ибо уже сейчас холод пробирает его до мозга костей, что же тогда будет дальше, зимою? Настойчиво расспрашивал о моих планах. Тут я сказала правду: таковых не имею… А не хотите ли на зиму перебраться во Фьянту, почту за честь сопроводить вас? Навряд ли, но за предложение очень вам благодарна…

— Кстати! — вскричал Олаф. — Вы знаете, какое на днях произошло чудо?

— К вам явилась святая Роза, покровительница Фьянты? — вяло пошутила я.

— Нет, не она, но случилось практически то же самое! — Олаф заговорщицки подался ко мне через стол. — Его суровое величество король Силвер наконец оказал мне честь, осмотрев мою коллекцию!

— О! И как он… в смысле, что он сказал?

— Он не только сказал! Он еще и сделал! — Линдгрин просто сиял. — Он купил у меня «Танцовщиц» вашего сокурсника Пьетро Агнази! Тот самый триптих! И еще несколько картин Карнавальной серии. Я не буду озвучивать сумму, но король был очень, очень щедр! Просто невероятно!

— Искренне за вас рада, — сказала я.

— Я удивился, что он сумел оценить работы этого еще не слишком известного художника. Его величество ответил, что ему их рекомендовали.

Я начала улыбаться — это был словно привет, теплый привет от прежнего Кароля. Он все-таки не забыл!

— А каков он… в смысле, Силвер? На внешность, в разговоре? В обхождении?

— В отношении внешности весьма схож со своими портретами. Манеры… — Олаф помедлил, подбирая слова. — Ну, солдафоном я бы его не назвал. Был довольно любезен, задавал множество вопросов о Фьянте, интересовался моим мнением о современных художниках. — Он взглянул на меня полусмущенно-полулукаво. — Эмма, вы ведь не обидитесь?

— За что?

— Я посоветовал ему обратить внимание на то, что буквально у него под боком, в Ристе, живет выпускница Школы, очень интересная и, на мой взгляд, очень талантливая. Вы, Эмма.

Я выпрямилась от неожиданности. Я рекомендую Линдгрина, Линдгрин рекомендует меня… и ведь кому еще! Не знаешь, то ли плакать, то ли смеяться!

— Ох, Олаф…

— Его величество спросил ваше имя, где вы живете и откуда прибыли. Сказал, что, вероятно, сможет уделить вам время…

— Ох!

— Не надо так волноваться! — Олаф даже протянул через стол руку и ободряюще похлопал и сжал мою ладонь. — Ведь вы, на мой взгляд, великолепный художник-дама. Лучшая из тех, кого я знаю.

Я поглядела на него скептически.

— А много ли вы вообще знаете художниц?

— Трех. — Он улыбнулся в ответ на мой смех, но продолжал серьезно: — Эмма, я видел множество работ самых разных авторов и искренне могу заявить — у вас есть настоящий дар…

…про дар-то я уже знаю…

— …и теперь очень важно, чтобы на вас обратили внимание, чтобы ваш талант не остался неоцененным и не пропал в забвении! Вам есть что показать его величеству…

О да! Я едва сдержала нервный смех.

— Я бы даже порекомендовал вам заранее сделать подборку своих лучших картин. Вот над чем вы, например, сейчас работаете?

— Пишу портрет одного человека. Возможно, вы даже как-то встречали его на городских улицах. Человек С Птицей, не видели такого?

— Не припоминаю.

— Очень… интересная личность. Но что главное — очень интересное лицо. Так что, когда закончу, я обязательно покажу вам его портрет.

— Буду рад.

…Кстати, о портретах!

Вот он проходит мимо окна… Не сам портрет, в смысле.

Кароль.

Моя потерянная модель.

Кидает мимолетный взгляд за стекло, видит меня, замедляет шаг… Я машинально киваю ему, собираюсь помахать приветственно — и обнаруживаю, что мою ладонь все еще удерживают теплые пальцы Олафа. Кароль смотрит на наши сомкнутые руки, поднимает взгляд на моего собеседника, быстро отворачивается и уходит.

— Кароль!

Я выдергиваю ладонь из рук Линдгрина, соскакиваю и бросаюсь на улицу. Кароль идет вдоль по улице прочь — вроде бы по-прежнему неторопливо, но удаляется очень быстро.

— Кароль! — кричу я с крыльца. — Да Кароль же! Постой!

Не оборачивается. Сворачивает за угол и…

И нет его. Я ловлю на себе любопытные взгляды и соображаю, как выгляжу: с открытым ртом, растерянная, выскочившая из теплой кондитерской в одном платье…

— Что случилось? — спрашивает за моей спиной Линдгрин.

— Ничего, — отвечаю я смущенно. — Обозналась.

Неохотно возвращаюсь в кондитерскую.

Я не обозналась. Это был Кароль. Кароль, который настолько не хотел меня видеть и разговаривать, что предпочел «не заметить» и проигнорировать мои оклики. Предпочел уйти.

Если даже не удрать.

* * *

— Да, действительно, некая Эмма Торенц училась во Фьянте, — кисло отчитался полицмейстер — он всегда переживал из-за своих редких ошибок. — На последнем году учебы вышла замуж за своего сокурсника Пьетро Агнази, подающего большие надежды. Парень скончался от чахотки, художница потом вернулась к себе на родину.

— Быстро ты! Я думал, тебе понадобится несколько месяцев!

— Я воспользовался новейшим приобретением его королевского величества, — напыщенно сообщил Фандалуччи. — Называется телеграф. По нему я передал запрос и описание нашей дамы во Фьянту.

— Ну вот, видишь, и его идиотское величество тоже может приносить какую-то пользу, — рассеянно заметил он. — Что ты еще узнал?

— В свое время был большой скандал: когда Эмме Торенц заказали портрет некоей высокопоставленной особы… Я не смог пока выяснить, какой именно особы, но намекают на приближенных к герцогу. А то и на самого!

Он присвистнул, а потом расхохотался:

— Так вот кого Эмма имела в виду, когда сказала, что ей из-за портрета пришлось быстро убираться из города!

Герцог Фьянты, прославленный знаток и покровитель изящных искусств — куда там самому Силверу с его пару лет назад построенной Королевской галереей! — известен своим вспыльчивым нравом. Хоть и быстро отходит: сначала голову с плеч долой, а потом пожалеет и пожертвует денег на надгробный мраморный памятник…

— Ну так что же, — испытующе спросил полицмейстер. — Прекращаем расследование? Вроде все сходится. Хотя, конечно, почему твоим «доброжелателям» нельзя завербовать и художницу?

Он поморщился от слова «завербовать».

— Ой, Эрик…

Полицмейстер ждал продолжения, но его не последовало — друг рассеянно крутил в руках большой лист бумаги, словно вознамерился рассмотреть его то вверх ногами, то повернутым на правый, то на левый бок. А потом и вовсе подтолкнул ему по лакированной столешнице.

— Взгляни.

Эрик взглянул на рисунок. Удивился и, взяв его руками в перчатках, поднес к глазам поближе. Тщательно рассмотрел. Перевернул лист чистой стороной и на всякий случай внимательно изучил и ее.

— Неплохо. А где это ты?

Он предпочел увильнуть от ответа.

— И больше тебе нечего сказать?

— Тебе про что сказать: про бумагу или мелки… как там ее, пастель? Хочешь знать, где они сделаны и где куплены?

Он протянул руку и постучал пальцем по правому нижнему углу листа.

— Подпись, Эрик, подпись под названием!

— Ну художники, которые заканчивают всякие Школы и Академии, всегда подписывают свои рисунки… — Голос Эрика стихал, пока полицейский изучал подпись.

Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за другом. Сказал ровно:

— Это не Торенц. Это не Агнази. Там нет ничего даже похожего.

Полицейский положил рисунок на стол, аккуратно расправляя загибающиеся концы.

— То есть…

— То есть ты продолжишь свое расследование — но уже в Северном княжестве. Отыщешь волчью семейку нашей художницы и назовешь мне ее фамилию. — Он растянул губы в улыбке. — Жаль, телеграфом тебе воспользоваться не удастся. В Вольфсбург его еще не протянули.


…Она ведь не только подписала рисунок неизвестным ему именем, но еще и позволила другому мужчине брать себя за руки!..


Полицмейстер кивнул, сворачивая рисунок и прикидывая сроки, за которые его агенты справятся с заданием. И мимолетно пожалел художницу — горе тому, кто пытается обмануть его друга!

Глава 30

В которой портрет закончен

Портрет был закончен.

Я сидела, сложив на коленях руки, и смотрела на портрет. Портрет смотрел на меня. Я знала, что, в какую бы я сторону ни шагнула, он так и будет следить за мной внимательными глазами — в зависимости от освещения то прозрачно-серыми, то глубоко-синими, как вода в обожаемой Каролем бухте. Можно было продолжать работать еще и дальше, улучшая и добиваясь окончательного совершенства. Можно было придать более глубокую перспективу фону за его спиной. Можно было…

Но я знала, что, если добавлю еще хоть черточку, хоть капельку, волшебство будет разрушено. Исчезнет.

Портрет был идеален — при всех своих недостатках и незавершенности. Потому что на портрете был Кароль настоящий.

Я медленно, устало собрала свои «причиндалы», как называет их Человек С Птицей. Не слишком приличное и уважительное название для дорогих беличьих и колонковых кистей, красок, которые требуется заказывать и ждать из Фьянты, да и для собственноручно изготовленных из растолченных драгоценных камней и минералов, перетертых с льняным маслом. Сложила плотные листы чистой бумаги вместе с набросками, которые малодушно решила забрать с собой: Каролю хватит собственного портрета и первого, самого любимого мною наброска, созданного из крутой смеси восхищения и неожиданно возникшего притяжения, почти желания.

Собрав тяжелые сумки и оставив до следующего возвращения мольберт, я приостановилась напротив портрета. Вряд ли я его еще когда-нибудь увижу… Вздохнула и быстро прикоснулась губами к подсохшей краске.

— Прощай.

Уходя, оглянулась на мою недолгую мастерскую: картина моря и неба в карандашно-тонкой раме эркера, мед и янтарь деревянного пола, белые стены, на которых так и не появились картины…

Произнесла негромко:

— И — да, Кароль. Я бы хотела жить в этом доме.

* * *

Эмма не оставила после себя ничего, кроме портрета. Он специально сделал круг по комнате, заглядывая даже под кушетку и кресла — по опыту знал, что женщины способны забывать самые неожиданные вещи в самых неожиданных местах. Нет. Ничего. Словно здесь была женщина-призрак. Или женщина-шпион. Правда, Эрик в последнее время что-то частенько заводит разговор о том, отчего же обязательно подосланная, мало ли какие могут быть у женщины секреты… Сказывается разлагающее влияние Грильды. Влюбленный мужчина глупеет.

Это он тоже знает по собственному опыту.

Эмма явно решила сюда не возвращаться. Или догадывалась, что он уже не пустит ее в свой дом. Нечего здесь делать всяким лгуньям, пусть даже у них такие чистые серые глаза и соблазнительное упругое тело…

Он встряхнулся и заставил себя прекратить наматывать круги по комнате. Остановился перед портретом, завешенным тканью от пыли и взглядов. Порассматривал складки холщовой драпировки; заранее скептически кривя губы (ну и что ты там эдакое изобразила?), сдернул занавеску…

И оторопело уставился на холст, покрытый беспорядочными и бессмысленными пестрыми мазками. Это что же, художница решила нарисовать его в модном современном стиле… как там говорил миленовский коллекционер? Авангардистском?

Потом он сообразил и отступил от картины на пару шагов.

С холста на него смотрел незнакомец.

Нет, общие черты, конечно, переданы верно, тут Эмма молодец. Но вот само лицо…

Это же не он!

Абсолютно.

Не отрывая глаз от портрета, он нащупал и опустился в кресло.

На его непросвещенный взгляд портрет нарисован в несколько необычной манере: лицо лишь наполовину освещено падающим из эркера солнечным светом, другая половина спрятана в глубокой тени… В сумерках. Может, именно из-за этого его собственные черты кажутся для него такими… чужими. Пугающе незнакомыми.

Он медленно откинулся на спинку кресла и, скрестив на груди руки, уставился на незнакомца на портрете. Тот отвечал ему не менее пристальным взглядом. Даже глаз, тот, что в тени, поблескивал синеватой льдинкой, из-за чего он чувствовал себя крайне неуютно. Это ведь просто нарисованная картина, а не отражение в зеркале, глядя на которое иногда хочется поправить себе не только волосы, но и физиономию! Как смогла, так и нарисовала. Что его возмущает?

Портрет улыбнулся ему.

Нет, конечно, усмешка на лице Кароля-с-картины присутствовала с самого начала. Но он готов был поклясться, что тот улыбнулся именно сейчас: насмешливо-ленивой улыбкой со стороны света, иронично-холодной из тени. Левая сторона посмеивалась над ним, правая издевалась. Но они обе его понимали. Потому что вместе и были им самим.

— Ну ты и… ублюдок, — негромко сказал он, адресуя это портрету и самому себе. Нет, разумеется, он знает, каков он, — да всякий это знает, если имеет мужество взглянуть на себя трезвым взглядом! Да, он коварен, злопамятен, властолюбив — весьма полезные для жизни качества, пусть и неприятные окружающим. Но ведь одновременно он предан своим друзьям, семье, союзникам. Даже честен с ними… в большинстве случаев. И к Эмме он всегда относился по-доброму, как к любому своему подопечному с площади.

За что ж Эмма его… так?


Полицмейстер застал его сидящим перед портретом: подавшимся вперед, кулаки под подбородком. Он даже вздрогнул от внезапно раздавшегося со стороны двери голоса:

— Сказал, только на минуту зайдет, а сам тут в гляделки с картиной играет!

Он со вздохом выпрямился.

— Все, уже иду.

Эрик обогнул мольберт и уставился на портрет.

— Это твоя Эмма нарисовала? Так что, она и вправду художница?

— Не ожидал? Ну и… как?

— Похож. Очень похож… Да просто вылитый ты!

Вот так. Он обернулся и хмуро взглянул на портрет. Тот ответил ему издевательской улыбкой: ну что, съел? Съел, согласился он. Уж Эрик-то знает его лучше, чем кто бы то ни было…

Исключая некую художницу.

Не слишком бережно он вновь обернул портрет тканью и, взяв под мышку, направился из дома вон. Эрик шагал рядом. Поглядывал искоса.

— Ну? — буркнул он, не выдержав.

— Не выходит из дома, — отрапортовал полицмейстер, словно только и ждал вопроса и безо всяких колебаний интерпретировал его так, как посчитал нужным. — По нашим сведениям, страдает осенней лихорадкой и ипохондрией.

И пусть. Страдания тела, по слухам, весьма очищают душу!

— Вы, главное, глаз с нее не спускайте. Если что — задерживайте, не раздумывая.

Эрик открыл было рот, но, поймав его косой взгляд, благоразумно и закрыл.

Глава 31

В которой Эмма заболела

Я заболела.

Такое происходит всякий раз после того, как я заканчиваю портрет. Имею в виду — настоящий. Эти портреты высасывают, обессиливают меня — не хочется ни двигаться, ни разговаривать, ни даже на мир смотреть. Не нужны мне никакие новые впечатления, новые краски, новые рисунки. Только спать, спать… или просто лежать и глядеть в потолок, в стену. Неважно, что в эти дни ешь или пьешь (если ешь и пьешь) — все равно не почувствуешь вкуса и не сумеешь им насладиться.

Я крепкая, выносливая женщина, не подверженная ни простудам, ни инфекциям. Но сейчас навалилось как-то все сразу: дописанный портрет, исчезновение Кароля, осенняя тревога и неопределенность будущего, даже ближайшего… Поэтому на этот раз я провела в постели гораздо больше времени, чем обычно.

Дама Грильда встревожилась на третий день: «милая Эмма» мучается мигренью, не выходит работать, за едой спускается раз в день, да и ест как птичка… Замаячила на пороге моей комнаты, не решаясь приблизиться, — мало ли какую болезнь я могла подхватить на городской площади! Заламывала руки и восклицала жалобно:

— Ах, Эмма, ну что же вы не сказали, что так плохо себя чувствуете? Наверняка это осенняя инфлюэнца! Она буквально свирепствует в городе!

Я заверяла, что чувствую себя прекрасно, просто слегка устала, но от слабости и апатии получалось у меня это крайне неубедительно. Посему добрая дама тут же пригласила врача — разумеется, очередного своего поклонника (я уже даже и не пыталась понять, в ее ли воображении или в действительности). Седовласый доброжелательный лекарь осмотрел мое горло, глаза, прослушал и простучал грудь и спину; деликатно поинтересовался различными отправлениями моего организма. Объявил встревоженной домохозяйке о наличии у меня легкой лихорадки в связи с сезонным переохлаждением и накоплением избытка слизи в организме. Прописал сухое тепло, покой, диету и горячий чай с перцем.

Получив врачебное оправдание собственной меланхолии и лени, я с облегчением окончательно растворилась в них и в постели. Магда приносила мне еду и чаи вкупе с разнообразными целебными настойками и примочками от заботливой хозяйки. Иногда поднималась и Грильда, рассказывала в мельчайших подробностях пустые новости, отчего я неизменно и неуклонно засыпала: ах, такой бы рецепт усыпляющего зелья да страдающим бессонницей! Принять одну или две порции Грильды на ночь…

Прошло ни много ни мало три недели, когда я наконец проснулась голодной и бодрой. Попросила согреть ванну. Платья стали мне слишком просторны; не дело, конечно, худеть перед зимними холодами, но уж как получилось… Грильда встретила меня с такой искренней радостью и такими крепкими объятиями, что я и подивилась и растрогалась. Трещала сорокой, пересказывая последние новости: свои, соседей, города и государства. И бесконечно пичкала меня вкусненьким, сокрушаясь, какая же я бледненькая да какая худенькая.

Я вклинилась в паузу, вызванную исключительно тем, что хозяйке потребовалось перевести дыхание:

— Кто-нибудь спрашивал обо мне?

Вообще-то я имела в виду своих заказчиков, которым бессовестно задолжала с картинами, но когда дама Грильда заговорщицки подмигнула и почти пропела: «А-а-ах, как же я забыла!» — у меня екнуло сердце.

И как оказалось — напрасно. Перед отплытием ко мне приходил попрощаться Олаф Линдгрин.

— Так огорчился, так огорчился, бедняжечка, узнав о вашей болезни! — живописала хозяйка, зорко за мной наблюдая. — Просто сердце на разрыв! Оставил вам свой адресок во Фьянте, настоятельно просил написать. Такой милый молодой человек!

— Да, — рассеянно признала я, опуская в карман записку с адресом и пожеланием скорейшего выздоровления, — очень милый. Кто-нибудь еще?

Обманутая в своих романтических ожиданиях Грильда покачала головой:

— Да легче сказать, кто здесь только не побывал!

Особенно меня удивило и растрогало то, что обо мне спрашивали и передавали гостинцы и знакомые торговцы с площади: кто горячую выпечку, кто свежую рыбу, кто травы лечебные, кто ленту для волос, кто вязаные перчатки…

— Надо их поблагодарить, — сказала я, поднимаясь.

Грильда всполошилась:

— Куда же вы?! Эмма, вы же только-только встали на ноги, вам обязательно надо поберечься! Вот и Эрик так говорит!

Я подняла брови:

— Вы с полицмейстером уже называете друг друга по имени?

Щеки дамы Грильды окрасились нежным румянцем, голубые выпуклые глаза заблестели. Она прижала пухлую ладонь к бюсту:

— Ах, Эмма! Я никому не говорила, но у нас с ним все так серьезно! Об этом знаете только вы!

И наверняка еще вся Змейкина улица и ее окрестности! Я поцеловала домохозяйку в душистую напудренную щеку, сказала искренне:

— Очень за вас рада! Господину полицмейстеру просто несказанно повезло!

И расчувствовавшаяся Грильда захлюпала носом.

Под непрерывные ее причитания я все-таки оделась, захватила этюдник и шагнула за порог — прямо в объятья поздней осени.

* * *

Где золото листвы и разноцветное богатство осенних цветов?

Куда исчезла ясная лазурь неба?

Деревья стояли голые — сухие лоскутья их прежних роскошных одежд печально лежали на мостовых и вяло кружились на перекрестках. Пожухлая почерневшая трава беспорядочно торчала по обочинам; лишь на вчерашних праздничных клумбах кое-где стойко и дерзко-ярко доцветали астры и тагетесы.

Дул северный ветер. У нас говорят: задует норд или заговорит старуха — то и другое надолго. Рист закалялся под ветром и готовился к зиме. Горожане тоже — повсюду теплые плащи и перчатки. Легкомысленные цвета и тут сменились темными: серыми и черными, коричневыми и бордовыми. Лишь трепещущие на ветру яркие ленты капоров и косынки молодых девушек были словно радостный привет от лета…

Я шла, оглядываясь и жадно дыша бодрящим воздухом. Странно, но Рист мне нравился и таким: серым, суровым, готовым противостоять непогоде и снегу. Толстые каменные стены домов и оград уберегут жителей от холодных ветров, волноломы защитят набережную и причалы от накатов ледяных волн, фонари разгонят тоскливую темноту долгих ночей… Надо будет расспросить Грильду, какие у них в Ристе зимние праздники. Вот у нас вскоре грядет День Зимы: разведут высокие костры, на которых целыми тушами будут жарить мясо; юноши и молодые мужчины будут испытываться на силу, выносливость и терпение. Да еще Зимние ночи, как называют этот праздник по-другому, — традиционно свадебное время…

Я все еще не скучала по родине; может, именно потому, что этот город лег мне на душу, как никакой другой. Я даже подумывала иногда, что все могло бы сложиться совершенно иначе, но гнала эти мысли прочь: нет у меня привычки фантазировать о несбывшемся и предаваться бесконечным и бесплодным размышлениям в духе «если бы». Прошлое — это прошлое, ни вернуть, ни исправить в нем ничего невозможно. Остается лишь пожинать его плоды — кому сладкие, кому… Остальные.

Я сегодня переоценила собственные силы: еле отдышалась, когда наконец добралась до «места отдохновения» площадного Короля. Почти рухнула на засыпанную сухими листьями скамью. Даже лишенные листвы и уж тем более цветов кустарники и деревья все равно образовывали настолько густые заросли, что я с трудом представляла, как среди них пробирается такой крупный мужчина, как Кароль. Видимо, тропинка к поварихе протаптывалась не один год…

Синяя бухта оказалась хороша и сейчас, хотя и была «выполнена» в совершенно иных тонах. Холодных. Синий кобальт, железная лазурь, сажа и множество оттенков серого. Цвета осеннего моря и неба напомнили мне чьи-то серо-синие глаза…

Я отбросила притворство — да и перед кем тут притворяться, кроме самой себя? Я шла сюда не только и не столько, чтобы полюбоваться на Синюю бухту. Я пришла подумать о Кароле. Только здесь; вниз я вернусь обычной спокойной и разумной женщиной.

Видел ли он уже свой портрет? Я передала Грильдиному кавалеру-полицмейстеру сообщение, чтобы его друг забрал из дома заказанную когда-то картину. Как Кароль прореагировал на собственное изображение? Узнал себя? Отрицал себя? Посмеялся или разозлился? Порезал холст на куски, выкинул из окна в море или все-таки сохранил?

Что он делает сейчас? Навещал ли меня в числе тех людей с площади, и если да, что же именно передал больной? Из тех вещей и штучек, что показала и перечислила мне Грильда, не было ничего, что напоминало бы о Кароле.

А может, стоит задать себе всего один вопрос: а вспоминает ли он вообще обо мне?

Я поежилась. Кажется, пересидела на холоде лишнего; ноги и руки замерзли, рисовать все равно уже не смогу. Но уже то, что мне этого хочется, — добрый знак. Я выздоровела.

Глава 32

В которой Эмма ударяется в коммерцию

Дама Грильда говорила, что у меня наконец-то появился здоровый румянец. Трудно не нагулять румянца, возвращаясь в тепло из длительных прогулок по ветреным улицам! Я бродила по серому — правильней назвать его серебряным — Ристу и смотрела, смотрела. На улице набросков уже почти не делала — слишком холодно. Зато наверстывала дома: рисовала улицы под сумрачным низким небом, башни, море, корабли. В основном графика, иногда тушь, акварель…

Часть обитателей площади, особенно торговцы южными фруктами, уже переехали в зимнюю Арену — новый большой рынок неподалеку от Центральной набережной. Наиболее стойкие держались, спасаясь от холода с помощью жаровен и крепких напитков. Я тоже подумывала о переселении, но на правах не до конца выздоровевшей пока не спешила, да и сумма аренды была для меня высоковата. И к тому же мне все время почему-то казалось, что меня это как будто не касается… не нужно. Не пригодится.

Накликала.

Из-за холодного ветра и частого дождя горожане не выходили из дома иначе как по необходимости, и улицы Риста были довольно пустынными. Потому-то я в конце концов и заметила мужчину, следовавшего за мной по пятам. Почему не обратила внимания раньше, хотя у меня профессиональная память художника? Да потому что лица у человека как будто и не было. То есть, разумеется, лицо имелось, но такое незапоминающееся, словно полустертое, что забываешь его черты, едва лишь отведешь взгляд. Может, именно эта странная особенность и помогла мне наконец его запомнить. А запомнив, я начала его замечать. Причем повсюду. На улицах и площадях, в лавке зеленщика и мясника, на набережной и в храме. Один раз даже заметила его в Королевской галерее, куда горожане заглядывают сейчас не столько чтобы приобщиться к прекрасному, сколько укрыться от пронизывающего ветра.

Я уже не раз подумывала подойти и прямо спросить, чего же ему от меня нужно. Мой преследователь словно чувствовал это: мгновенно ускользал и исчезал, стоило только к нему направиться. Потом я вспомнила, что Кароль как-то упоминал об охране, и успокоилась. Даже кивала приветственно, когда видела своего телохранителя. Мужчина ни разу не ответил мне, как ни разу и не встретился со мной взглядом…

Меж тем Линдгрин прислал письмо — уже из Фьянты. После учтивых пожеланий скорейшего выздоровления Олаф напомнил мне о картине, которую я обещала закончить еще в его бытность в Ристе. А также попросил выбрать на свой вкус и прислать еще парочку. Если ему удастся их выгодно продать (в чем он совершенно не сомневается), он готов стать моим торговым агентом, проценты обговорим отдельно.

Неожиданно почувствовав себя не только талантливым художником, но и удачливым коммерсантом, я целых два вечера посвятила нелегкому выбору картин на продажу. Даже призвала на помощь Грильду. Ее предложение было однозначным: цветы. Например, вот эти. Или те. Или вон те. А вообще лучше отослать сразу десяток: наверняка такой предприимчивый и приятный молодой человек сумеет их удачно пристроить. Милена все-таки оказалась права: «цветочки» всегда будут пользоваться неизменным спросом.

Одни цветы я все-таки выбрала — вернее, много, целую аллею цветов из Ботанического сада. Полуденное солнце, танец бликов и теней, полосы и клинья разнообразных цветов, составивших одну синюю гамму.

И еще марину. Размашистые мазки черного, коричневого и зеленого цвета; хаос яростной бури и вскипающих волн. Взгляд зрителя притягивает центр водоворота, где погибает корабль — пейзаж не совсем для меня характерный, но сейчас полностью соответствует моему настроению.

Через несколько дней тщательно упакованные картины были готовы к отправке. Кроме них я загрузилась целым баулом пожертвованной Грильдой и столь же добросердечными соседками одежды для бедных, которую собиралась отнести на площадь после визита на корабль, отплывающий во Фьянту. И еще этюдником, так как после всего этого хотела успеть порисовать-таки каролевскую бухту. Ну и что, что мой заказчик куда-то запропастился? Я ведь все равно ему обещала.

Так что, когда я полностью собралась, оказалось, что теперь придется нанимать экипаж, поскольку унести на себе весь этот скарб за один раз я была явно не в состоянии. Процесс загрузки со стороны выглядел так, как будто я куда-то спешно уезжаю.

Наверное, это произведенное впечатление и послужило толчком к дальнейшим событиям…

Глава 33

В которой Эмма хочет привлечь внимание

— Подождите здесь, — сказала я кучеру. Изогнувшись под тяжестью картин, поспешила по пристани к «Морской звезде», которая должна была доставить полотна и письмо моему новоявленному агенту Линдгрину во Фьянту. Обогнавший меня неброско, прилично одетый мужчина посторонился, потом замедлил шаг и обернулся.

— Могу ли я вам помочь это донести?

— Нет, мне ведь совсем недалеко… — но он уже забрал у меня из рук мой драгоценный и неудобный груз, — то есть… да, благодарю вас.

— И далеко вы собрались? — спросил мужчина.

— Ну собственно, не я, а… — начала я, но подумала, что потрачу гораздо больше времени на объяснения, чем на саму дорогу, и закончила правдиво, хоть и не в полном объеме: — Во Фьянту.

— Вот как? — Он поглядел поверх моей головы. То ли этот взгляд был командой, то ли не замеченный мною жест, но, когда я тоже обернулась, обнаружила бесшумно возникших передо мной двоих мужчин. Мало того, возле только что оставленного экипажа тоже стоял человек, что-то говоривший встревоженно привставшему на козлах кучеру.

Ограбление? Что у меня взять, кроме моих картин?

Похищение? Да кому я нужна?

И, как назло, ни души вокруг!

— Что… — я кашлянула, чтобы прочистить горло, одновременно измеряя взглядом расстояние до ближайшего судна — хоть оно и кажется безлюдным, на нем наверняка имеется вахтенный. Если закричать, услышит. — Что вам нужно?

Забравший у меня картины человек слегка поклонился. В этом поклоне странным образом сочетались казенное равнодушие и учтивость.

— Простите, что обеспокоили вас, госпожа.

Взгляд его бесцветных глаз встретился с моим, и я невольно воскликнула:

— О, так я вас знаю! Это ведь вы ходите за мной повсюду?

Он вновь коротко, молча поклонился.

— Это Кароль вам поручил меня охранять? Так что вам все-таки от меня в данный момент нужно?

— Чтобы вы поехали с нами, госпожа.

— Зачем это? Куда? Пропустите немедленно, я уже и так опаздываю! У меня договоренность с капитаном «Морской звезды» и…

— Сожалею, но вы никуда сегодня не отплывете, госпожа.

Я и не собиралась, но спросила даже с любопытством:

— А почему, собственно?

— Потому что вас ждут в другом месте.

— Вот как? — Я потянулась забрать у него картины, и мой постоянный страж чуть отклонился назад. Отлично! Стоит он сейчас нетвердо, толкнуть в грудь с одновременной подсечкой, побежать по пристани, вопя во весь голос… И демоны с ними, с картинами… Хоть и жалко. — И где же это меня ждут?

— В замке его величества короля Силвера.

Я растерялась и отвлеклась от планов побега: что же, наконец-то сработала дружеская рекомендация Олафа? Спросила скептически:

— И наверняка сам его величество?

Страж вновь молча поклонился, и у меня перехватило дыхание — это было подтверждение. Ох, да не уплыть ли мне и впрямь во Фьянту и немедленно?!

Я осторожно подбирала слова:

— Ну так дайте мне побыстрее закончить мои дела и съездить домой переодеться! Вы же не хотите, чтобы я предстала перед королем в подобном виде?

Страж окинул меня взглядом. Показалось или нет, но в его глазах, столь же невыразительных, как и вся его внешность, мелькнула усмешка, когда он ответил:

— Думаю, его величеству неважен цвет и фасон вашего платья. Так что прошу…

Он посторонился, одной рукой продолжая удерживать мои картины, другой указывая направление к моему собственному экипажу. В просвете между расступившихся мужчин я увидела идущую к пристани группу людей, кажется, моряков. Вот оно, спасение! Но, прежде чем я открыла рот, чтобы позвать на помощь, страж перехватил мой взгляд и произнес тихо и убедительно:

— Мы же не хотим привлекать к себе лишнего внимания, правда?..

Отчего же не хотим, хотим, и еще как! Но прежде чем я опровергла это заявление, закричав во весь голос, он закончил вкрадчиво:

— …ваше сиятельство?

Глава 34

В которой король отсутствует

Король Силвер отсутствовал.

Поначалу я сочла это благоволением судьбы: есть время перевести дух, привыкнуть к резкой перемене положения, подготовиться к встрече… Однако на третий день уже чуть на стену не лезла от волнения и нетерпения — ведь сейчас бы уже все было сказано и решено! Может, еще и приговор приведен в исполнение…

Беспокойство усугублялось еще и тем, что я практически никого не видела: охрана за дверью и горничная (пожилая женщина, как будто совершенно не умеющая говорить), приносившая три раза в день еду и горячую воду, — вот все, кто составлял мне компанию в заключении. Хотя тюремной камерой эту комнату я могла бы назвать с очень большой натяжкой: широкая кровать с резными спинками полированного темного дерева и вышитым красно-черным балдахином, столик с гнутыми ножками и зеркалом, удобное кресло перед жарким камином; пол устлан пестрыми хазратскими коврами… Имелось даже окно, правда очень узкое и вдобавок забранное решеткой. Через него я смотрела на Королевские сады — витражные стекла расцвечивали их, превращая в заколдованный сад из старой сказки.

Чтобы отвлечься от беспокойного ожидания, я пыталась рисовать: благо, все «художественные причиндалы» и часть моих вещей доставили сюда от Грильды. Домохозяйке я отписала, что получила большой и очень выгодный заказ. Однако заказчик, человек с причудами, потребовал, чтобы я жила у него дома до окончания работы. За комнату я заплатила вперед, так что она может не волноваться; пришлю весточку при первой же возможности…

Рисование помогает мне отвлечься от всех проблем и забот. Обычно. Но сейчас я начинала и раз за разом бросала наброски незаконченными. Портрет, пейзаж, натюрморт, бытовая зарисовка — ничего не шло.

Я то и дело вспоминала слова Кароля о том, что все теперь над Силвером смеются. А ведь я никогда не рассматривала свой поступок с такой точки зрения: только с точки зрения моего отца (убьет и будет прав!) и самого Силвера (когда успокоится, еще и поблагодарит богов, что он не взял в жены такую малахольную девицу). О мнении же подданных и соседствующих монархов я по своему скудоумию — или малодушию? — не задумывалась совершенно. И потому заслужила все те неприятные и гневные речи, которые услышу от своего несостоявшегося жениха. И готова их смиренно выслушать.

Думала, что готова.

Глава 35

…и присутствует

Сегодня я поставила перед собой трудную, да что там — практически невыполнимую! — задачу нарисовать портрет моего стража без лица. Как его зовут, я до сих пор не знала, хотя тот заглядывал ко мне каждый день на короткое время — видимо, проверить, насколько надежно охраняют неудачную королевскую невесту. Попробуй-ка нарисовать то, чего попросту нет! Исчезнувшую тень; комнату, из которой только что вышли. Или лицо, черт которого ты совершенно не помнишь.

Я рисовала, стирала. Начинала снова, улавливая хорошо если одну линию — да, вот оно! — в час. Поэтому, когда натура сама наконец заглянула в мою комнату, обрадовалась несказанно:

— О, как хорошо, что вы зашли! Не будете ли вы столь любезны попозировать мне хотя бы часик?.. Тогда полчаса?.. Ну пожалуйста, пожалуйста, задержитесь хоть на несколько минут!

Страж взглянул на меня дикими глазами (ага, а глаза у него светло-светло-серые!). Выпалил:

— Я шел, чтобы сказать… уведомить вас: сюда направляется его величество король Силвер!

И выскользнул из комнаты.

Я застыла, держа в руке карандаш. Медленно опустилась на стул. Поглядела на набросок, не видя его. Дверь оставалась открытой, и я слышала приближавшиеся стремительные шаги — они отзывались в моей закружившейся голове набатом.

Спохватилась. Отбросила карандаш, поспешно провела пальцами по, разумеется, взлохмаченным волосам, поправила на груди косынку, одернула блузу. Ног я не чуяла, но понимала, что короля лучше встретить стоя. И потому что он король. И потому что… ох, ну когда это дочь моего отца встречала опасность, сжавшись в трусливый комочек? Хотя именно этого мне сейчас и хотелось…

Я поднялась, опершись о спинку стула. Выпрямилась, приказав своим коленям не дрожать; скрестила на груди руки. Подумала, что этот жест выглядит вызывающе. Сложила руки на животе, до боли вцепившись пальцами в собственные локти. Подняла голову.

Шаги стихли возле самой двери. В комнату шагнул высокий мужчина в простой черной дорожной одежде. Остановился.

Темные волосы, забранные в хвост. Усталое хмурое лицо с резкими чертами.

До боли знакомыми чертами.

С мгновение мы смотрели друг на друга. Потом все начало расплываться у меня перед глазами.

Он сказал:

— Это ты… Это все-таки ты!

Часть вторая

ЧЕЛОВЕК С ПТИЦЕЙ

Глава 1

В которой листья прячут в лесу

— Что, прячьте каплю в море, а листья в лесу? Так, княжна?


…Весть о том, что пропавшая Волчья княжна таки нашлась, свалилась на него, едва он вернулся из неофициального визита в соседний Катринлог — именно туда вел след Финеара. Несмотря на то что ему оказали все полагающиеся почести, да и прямого отказа он не получил, в вежливо-уклончивом согласии монарха Катра выдать беглого королевского кузена, «буде тот обнаружится на территории нашего королевства», чувствовалась издевка и злорадное ожидание: ну-ну, и что же ты предпримешь дальше, наш драгоценный неистовый Силвер?

Вернулся он в соответствующем расположении духа, и лишь предвкушаемый визит с Джоком на площадь мог привести его в менее людоедское настроение. Пусть и недостаточно — ибо он исключил обманщицу Эмму из круга своих подопечных. Хотя в последнее время и подумывал, не слишком ли он поторопился? Может, следовало задать ей тогда вопрос прямо; ведь он же ни разу не спрашивал, какую фамилию художница носит. Но он просто впадает в неистовство, когда люди, которым он доверяет, к которым он… привязан, обманывают его. Поэтому Силвер одновременно страшился и того, что узнает, и того, что сделает, когда узнает. Пусть женщина пока останется в стороне. Целее будет.

Так что беглая княжна нашлась как раз кстати: даже не переодевшись, он поспешил к ней, ничего не планируя, но предвкушая. Отмахнулся и от переданной настоятельной просьбы полицмейстера встретиться с ним немедленно по приезде. Все потом, сейчас главное — увидеться с девицей, отвести душу, а дальше… уже по обстоятельствам. Может, на пинках прогнать до самой границы с Волчьим княжеством. Или проводить с позорным почетом. Выписать сюда ее батюшку-громовержца и насладиться их незабываемой встречей, а там пусть папаша сам разбирается со своей строптивой дочуркой. Да, и еще узнать, в каком это тайном месте она скрывалась и как проворонили ее лучшие агенты, перерывшие всю страну в поисках пропавшей невесты. Или кто-то помог ей поначалу сбежать, а потом и спрятаться?

Он понял не сразу.

Даже когда обнаружил в комнате очень бледную Эмму: а эта-то еще что здесь делает?! Только увидев в ее глазах настоящий ужас, осознал, что происходит. Сумел произнести лишь:

— Это все-таки ты…

Не то чтобы он ничего не подозревал. Оглядываясь назад и честно положа руку на сердце: все-таки мог догадаться. Эмма была уклончива и скрытна в отношении своего прошлого (кроме любимой Фьянты), но неожиданно прекрасно осведомлена о делах и характерах княжеской семьи. Он удивлялся, но вскользь: в столь маленькой стране и со столь доступным государем возможно и такое… А еще иногда в ее поведении и интонациях проскальзывало нечто, идущее не от сильного характера, а от привычки с детства повелевать окружающими. Можно было сложить два и два. Да только страсть плавит не только тело, но и мужские мозги, и логика отворачивается в смущении…


— Хитро придумано, нечего сказать! — Он прошелся по комнате, выглянул в окно и ничего не увидел. Взгляд туманило не бешенство — неожиданно нахлынувшая усталость. Разочарование. Ну как же ты, Эмма… — Ты с самого начала это планировала?

— Что планировала?

Эмма медленно села, как будто тоже устала… или попросту старалась не рухнуть на стул. Он мельком подумал, что она должна была испросить разрешения, прежде чем сесть в присутствии венценосной особы, — и забыл об этом.

— Всё! — рявкнул он, резко разворачиваясь. С удовлетворением заметил, как Эмма вздрогнула — и тут же вздернула подбородок. Прекрасно, княжна! Решила, что может противостоять ему? — Планировала свой побег? Планировала спрятаться в столице под самым моим носом?

— Я ничего не планировала. Просто так… получилось.

Он кивнул.

— Конечно. Получилось. Давай-ка я попробую угадать. Ты вышла прогуляться — и заблудилась. А нашла себя уже в столице, так?

Эмма молча смотрела на него.


Я сказала:

— Так получилось…

И сама поняла всю нелепость и даже оскорбительность объяснения, которое ничего не объясняет. Прекрасный ответ, не правда ли? И ты как бы ни за что не отвечаешь, словно это жизнь сама спеленала тебя по рукам и ногам и отправила посылкой в почтовой карете!

— Так получилось?! — Меривший комнату шагами Кароль развернулся настолько стремительно, что я с трудом заставила себя не вздрогнуть и не сжаться. — И это все, что ты можешь сказать? Оставим в стороне нанесенное мне оскорбление… Но ты ведь пропала на моей земле! В моем Ристе! А значит, именно я и мои люди виноваты в твоем исчезновении. Из-за тебя я вынужден был разжаловать одного из лучших своих капитанов! Отослать из столицы оплошавших придворных дам!

Ох! Об этом я уж точно не думала: ни о реакции Силвера, ни об охранниках, ни даже об отце. Только о себе, всё лишь о себе.

Всё, что я сейчас могла сказать в свое оправдание, было лишь жалкое:

— Я действительно ничего подобного… в смысле, я не планировала побег, Кароль!

Осеклась.

— Простите, ваше величество…

У него дернулся рот.

— Да, на самом деле меня зовут по-иному! Как и вас, ваше сиятельство.

Я уязвленно вскинула подбородок. Хоть в этом он не может меня обвинить!

— Эмма — одно из имен, данных мне при наречении. А Торенц — девичья фамилия моей матери, — и уколола, хотя в моем положении было куда лучше помолчать: — Вам бы это стало известно, если б вы дали себе труд узнать хоть что-нибудь о своей будущей супруге.

— Ах, да-а! Вы же так обиделись, что я не явился к вам лично с комплиментами и подарками! А вы никогда не задумывались, что на то могли быть серьезные причины?

— О да, — отозвалась я не менее ядовито. — Я сама могу назвать их с ходу — важные государственные дела, не так ли?

Кароль… Силвер некоторое время смотрел на меня, сжав губы. Потом процедил:

— А еще вернее будет ответить вашими же словами — так получилось!


Он никогда не задумывался о женитьбе. Ему нравилось быть не привязанным ни к чему, жить легким на подъем, без оглядки на кого бы то ни было. Любовницы имелись, еще и с избытком, родня советовала остепениться, но не настаивала всерьез. Пусть вон его величество Аггелус обзаводится потомством, ему нужнее и важнее. Кто же мог подумать, что мужчина во цвете лет и здоровья уйдет из жизни так внезапно, не оставив после себя ни одного наследника!

Но, и надев корону, он продолжал отмахиваться от намеков, становившихся все прозрачнее и прямее, — а не пора ли наконец Ристу подарить королеву, а тебе — обеспечить себя наследниками? Дошло лишь, когда Силвер очутился на госпитальной походной койке после финального сражения с хазратской конницей. От многочисленных ран спать было невозможно, так что все лихорадочные ночи оказались к его услугам для сомнений и раздумий. И в одну из таких ночей пришла к нему простая и ясная мысль: а вот умри он сейчас, и его серебряный Рист, все его победы и достижения загребет под себя жирный слизняк Финеар… И всё лишь потому, что ему было некогда и неохота заниматься поиском королевы.

А ведь ему и искать особо не приходится!

Так что уже на следующее утро озабоченный секретарь записывал надиктованное послание — как он сейчас сам понимает, краткое и деловитое до оскорбительности: я, такой-то такой-то, передаю привет тебе, князь Рагнар, и желаю жениться на твоей дочери Хельге, а буде она уже замужем, на любой другой твоей дочери, лишь бы та была крепка и умом и телом. Приехать сейчас не могу, поскольку ранен, но ко дню прибытия своей невесты надеюсь подняться на ноги. Все союзные обязательства подтверждаю, брачный контракт прилагается… Когда секретарь попытался уточнить условия контракта, отмахнулся: «Нас в долги тяжкие не вгони и девицу не обидь. А вышлите бумаги сегодня же!» Бедный секретарь впал в тоску и отчаянье, но взывать было уже не к кому, поскольку король, сочтя вопрос решенным, провалился в беспамятный сон, который целители с одинаковым правом могли счесть и предсмертным, и сном выздоравливающего. Он выбрал последнее.

Предполагаемый тесть оказался понимающим и расторопным, незамедлительно (через каких-то пару недель) отправив в Рист свадебный поезд с дочерью. А вот что эта самая дочь, заочная силверовская невеста, тоже может выбрать, причем нечто совершенно неожиданное, никому и в голову не приходило…


Запыхавшийся господин полицмейстер влетел в дверь, как раз когда в комнате воцарилось звенящее молчание: Эмма явно не знала, что сказать, а он хорошо знал, но, как назло, не мог сейчас вспомнить ни единого приличного слова. Полицмейстер кинул быстрый взгляд на княжну, на короля и попытался принять свой обычный невозмутимый вид.

Силвер оскалился раздраженно:

— Что, Эрик? Боялся, здесь прольется чья-то кровь?

Эрик отвесил ему не привычный короткий кивок, как обычно наедине, — полноценный поклон.

— С приездом, ваше величество! Я просил передать, чтобы вы сразу же встретились со мной — в любое время дня или ночи, но, вы, видимо…

И не закончив, замер, изображая полный почтения вопрос всей своей тощей сутулой фигурой. Он молча смотрел на друга. А ты, видимо, собирался принять первый удар королевского гнева на себя? Чего ты боялся, Эрик? Что я излуплю ее, удушу, в темницу брошу — и тем создам нежелательный повод для межгосударственного конфликта?

Король произнес:

— Видимо, мы должны послать нашему союзнику и другу князю Рагнару радостное известие о том, что его потерянная дочь нашлась.

— Уже, — отозвался Фандалуччи быстро.

— Вот как.

Значит, действительно боялся, раз решил подстраховаться и оповестить князя прежде, чем король надумает, что сотворить со своей несостоявшейся невестой. Ну что ж… умно, и не знаешь — то ли наказать полицмейстера за самоуправство, то ли поблагодарить за заботу о… государе и государстве.

— Значит, решено, — произнес он, глядя поверх головы женщины. — В течение двух недель сюда прибудет ваш отец, и я передам ему вас из рук в руки. Во избежание повторения истории.

— Я не собираюсь никуда бежать, — сказала Эмма устало.

Он проигнорировал ее слова. Обвел глазами комнату, старательно огибая женщину взглядом.

— Надеюсь, условия содержания вас устраивают и жалоб на жестокое обращение или на то, что вас морят голодом, вы нам не предъявите.

— Если желаете, могу дать в этом расписку, — в ее ровном голосе прорезался гнев. — Еще и с личной печатью!

Взгляд короля задержался на узком, забранном решеткой окошке: он вспомнил, как Эмма восхищалась большими светлыми окнами в его доме. Да и для рисования эта комната темновата… С какой стати это-то его заботит?

— Всего наилучшего… ваше сиятельство!

Ответа он не дождался — или тот был слишком тих, или Эмма просто промолчала.

Он стремительно пошагал по коридору и услышал, как друг устремился за ним следом.

— Силвер! Подожди!

Не оборачиваясь, король рубанул ладонью воздух.

— Оставь меня!

Хотя бы на время.

Хотя бы до тех пор, пока расхочется крушить все вокруг.

Глава 2

В которой полицмейстер ведет речь об одиночестве

Я в изнеможении откинулась на спинку стула. Разговор обессилил меня настолько, что, казалось, лучше б Силвер меня избил, тогда бы боль тела заглушила боль души.

А тут страдало и то и другое. Я обхватила руками колени, прижалась к ним лицом, вздрагивая в сухих беззвучных рыданиях. Ах, Кароль, Кароль, что же я наделала!

Не знаю, сколько прошло времени, но, подняв голову, я увидела господина полицмейстера, безмолвно стоящего на пороге. Поспешно выпрямилась — я вовсе не собиралась публично демонстрировать глубину своего раскаяния… или вызывать жалость у королевского друга и соратника.

Фандалуччи кивнул, словно услышав мои мысли. Прошелся по комнате, как совсем недавно Кароль… Силвер. Правда, не столь резко и стремительно, еле сдерживая свой гнев, — медленно, как бы в раздумьях.

— Итак, ваше сиятельство?

— Итак, господин полицмейстер? — я бессознательно скопировала его интонацию, и по лицу Фандалуччи скользнула слабая улыбка.

— Кажется, вы вызвали гнев нашего общего приятеля.

Это не требовало подтверждения, поэтому я промолчала.

— Позвольте узнать только одно — зачем вы это сделали?

— И вы называете это «только одно»?

Фандалуччи остановился прямо передо мной.

— Я верный слуга и, смею надеяться, друг его величества.

— Я это знаю.

— Меня интересуют не собственно причины, а только было ли в вашем исчезновении нечто, направленное на причинение вреда его величеству в частности и Ристу как государству в общем?

Я подняла брови:

— Больший вред, чем я уже причинила?

Услышав, как господин полицмейстер хмыкнул уже явственно, я, к своему удивлению и радости, поняла, что в стане противника у меня имеется неожиданный союзник.

— Вы разрешите присесть?

Фандалуччи опустился на стул с явным облегчением. По-простецки потер костлявые колени, словно они у него ныли.

— Я намеревался увидеться с его величеством раньше, чем он узнает о вашем… возвращении.

Я оценила деликатность подобранного определения. Фандалуччи продолжал столь же доверительно:

— Видите ли, его величество бывает иногда несколько… несдержан.

— О! Неужели? Ни за что бы не подумала!

Он проигнорировал мой сарказм.

— Иногда этот гнев напускной. Но по-настоящему Силвер выходит из себя, когда его доверие теряют те, кто ему действительно дорог.

Пауза. Я грустно кивнула.

— Это я тоже уже поняла.

Полицмейстер откашлялся перед тем, как задать следующий вопрос:

— Прошу прощения за мою неделикатность, но были ли вы уже близки с ним… в телесном смысле?

Я молча покачала головой.

— О, — произнес господин полицмейстер, кажется, даже с разочарованием. — Это меня крайне удивляет… — Фандалуччи верно расценил выражение моего лица и поспешил добавить: — Я ни в коем случае не хотел обвинить вас в легкомысленности, просто его величество… — Он замялся, подыскивая слова, и я подсказала:

— Не жалейте мои уши, господин полицмейстер! Вы хотели сказать, что его величество — бабник?

— О, нет-нет, — поспешно заявил Фандалуччи. — Просто он пользуется большим успехом у дам и всегда крайне… целеустремлен, поэтому я предполагал, что…

— Оставим в стороне привычки и склонности его величества, — перебила я. — Что бы изменилось, если б мы, как вы предполагали, состояли в интимной близости?

— Просто он всегда добр по отношению к своим женщинам, пусть даже и…

— Недостойным?

Фандалуччи качнул головой:

— Я бы сказал по-иному.

— Как бы и что бы ни сказали и даже ни подумали вы и его величество, — горько признала я, — вам не придумать слов сильнее и сквернее, чем говорю себе я. Но я все же не собираюсь соблазнять Ка… Силвера, чтобы умерить его гнев. Если, конечно, вы, господин полицмейстер, собирались это мне предложить.

— Признаться, собирался, — откровенно ответил Фандалуччи. — Судя по всему, вам не пришлось бы прилагать для этого каких-то особых усилий.

Я вспомнила некоторые моменты общения с Каролем. Да уж… Фандалуччи внимательно следил за моим лицом. Я готова была поклясться, что он буквально читает мои мысли, потому что полицмейстер вновь кивнул.

— Этот союз крайне желателен и выгоден обеим нашим странам, ваше сиятельство. Политический, военный и семейный союз.

— Я знаю. Я всегда это знала. И вы видите, как я распорядилась этим знанием!

— Я сказал это как верный слуга его величества. А теперь я говорю уже как давний друг Кароля, которого вы знали…

Фандалуччи вновь откашлялся, как бы готовясь затронуть следующую деликатную тему.

— Возможно, такова участь любого монарха, но с каждым годом он становится все более одиноким. Недаром Силвер завел эту птицу: та не ищет его милости и выгоды для себя или своих родственников, ей довольно лишь бережных рук, горсти семян и чистой воды. У меня, — полицмейстер задумался, словно взвешивая себя на невидимых весах, — тоже весьма умеренные аппетиты, и я не предам его, как бы и что бы мне ни сулили… а предлагали многие и многое, уж вы мне поверьте! Так что у него остались только я, эта птица… и его вторая, площадная, жизнь.

— Кстати, — незавидная участь участью, а ведь любопытство все равно меня не покинуло! — Расскажите, как так получилось, что король Силвер превратился в Человека С Птицей?

Господин полицмейстер наконец улыбнулся — хоть и коротко, но вполне по-человечески.

— О, это очень давняя история! А началась она…

Глава 3

В которой появляются Кароль и Лис

Началась она, когда на улицах Риста повстречались двое мальчишек. Своевольный и упрямый принц, то и дело сбегавший из-под контроля воспитателей и родителей — да и то сказать, у царственных супругов наследников насчитывалось даже с избытком; это до зрелого возраста дожили лишь Аггелус и Силвер. В семье приехавшего из Фьянты корабельного плотника детей тоже было немало, поэтому к делу их приставляли сызмальства. Только один вышел непутевый, все норовил от работы отлынивать да удирать — даже несмотря на регулярную порку. Мало того (благо не знали его добропорядочные родители), он и крутился еще на площади, норовя чего стянуть у торговцев или выполняя мелкие поручения контрабандистов.

Незнакомого долговязого мальчишку, иногда появлявшегося на площади, Эрик принял за удачливого вора, который при хорошем раскладе любит сорить деньгами направо-налево: то помог Толстой Берте, торговке рыбой, у которой слег муж и некому стало кормить семь голодных ртов, то выручил из долговой ямы проторговавшегося купца, то скупил по какой-то прихоти картинки помиравшего от запоя художника… Эрик с самого детства любил докапываться до сути и решил разузнать, откуда этакий мот взялся и откуда у него этакие шальные деньжищи. Проследил, как тот уходит через Королевский сад во дворец: ага, поди, там же и служит, да потихоньку таскает оттуда вещички и деньги! Однако дворцовый парень тоже оказался не дурак: слежку заметил и задал тощему рыжему шпиону хорошую трепку. Впрочем, и тот отбивался отчаянно, понаставив будущему королю отменных синяков.

После драки подростки сдружились, образовав странный союз — мошенников — не мошенников, контрабандистов — не контрабандистов — благородных разбойников своего рода. Кароль обожал рисковать и договариваться, Эрик — наблюдать и рассчитывать. Удачные ставки и участие в контрабанде частенько приносили парочке доход, с которого друзья условились всегда отдавать некий процент в пользу нуждающихся.

Вскоре Кароль нашел еще одну выгоду от своих вылазок. На улочках и площадях Риста всегда можно разжиться тем, что крайне редко доходит до королевского трона: информацией и слухами, которые суть та же информация, просто переработанная народными умами. Можно сказать, он начал шпионить на самого себя и так в этом преуспел, что мог бы продавать добытые сведения не только главному полицмейстеру, но и службе безопасности государя. Ведь мало кто заподозрит в шустром и щедром мальчишке персону, рядом с которой лучше не распускать языки. Да и в подросшем улыбчивом парне тоже. К тому времени уже и главная площадь и закоулки Риста признали его за своего — удачливого и обаятельного проныру, делавшего немало добра, не примкнувшего ни к одной городской банде или воровской гильдии, но сумевшего внушить уважение к себе настолько, что иногда его даже призывали на сходки как третейского судью.

И всегда рядом с ним был молчаливый и внимательный Лис Фандалуччи. К тому времени тот уже знал, кто таков его приятель, но, как ни странно, это ничего не поменяло в их дружбе…


Теперь эти два взрослых, хоть и не сказать, чтобы окончательно остепенившихся мужчины — один король, другой его правая рука и главный советник — сидели в кабинете и неспешно приканчивали бутылочку фьянтского красного. Силвер рассеянно рассматривал на огонь рубиново сияющее вино в бокале. Эрик с удовольствием грел у камина костлявые ноги: застуженные когда-то суставы ныли, предсказывая ухудшение погоды.

Сгущались в комнате тени. Сгущалось молчание. Когда его можно было уже просто резать ломтями, подал голос тот, кто и должен был его нарушить.

Король произнес:

— И что же?

Полицмейстер с готовностью ответил:

— Собственно, ничего нового княжна мне не сказала. Считай, твердила то же самое, что и тебе: не знаю, не злоумышляла, просто так оно как-то вышло…

— Зато ты наговорил ей много чего, — промолвил король с неудовольствием. — Наверняка пытался давить на женскую жалость: рассказывал о моем несчастном одиночестве и долгих хладных ночах, так?

— Что-то в этом роде, да.

— И как же она среагировала? — спросил Силвер с неожиданным для себя любопытством.

Эрик зорко поглядел на него поверх края поднесенного ко рту бокала.

— Не сказать, чтобы принялась тут же лить по тебе горькие слезы…

Силвер невольно усмехнулся.

— О да, этого от нее не дождешься!

— Силвер, — сказал Фандалуччи и сделал глоток. — Когда я вернулся, Эмма плакала.

Король резким движением выплеснул в огонь остатки вина из бокала.

— Да она не только рыдать, еще и на коленях передо мной ползать должна, чтобы вымолить прощение!

— Вот этого ты точно от нее не дождешься.

— Знаю.

— И знаешь, как нужен нам этот союз?

— Эрик, я еще не страдаю старческой забывчивостью!

— Ну, тогда за будущее страны я спокоен! Наш король все знает и все помнит!

— Пусть судьбу княжны решает ее бешеный папаша!

— А кто же решит нашу? — смиренно спросил Эрик.

Глава 4

В которой Эмма переселяется

На следующий день все тот же господин, которого я звала про себя Безликим, потому что назвать свое человеческое имя он упорно отказывался, предложил сопроводить меня на прогулку. Это что-то новенькое! Страж молча ждал у двери, пока я торопливо надевала теплые вещи, боясь, что он (а скорее всего кто-то другой, давший на то разрешение) возьмет да передумает.

Рист гневался. По-другому я никак не могла определить это хмурое небо со стремительно несущимися темными тучами, грозящими ледяными дождями, а то и снегом (просто готовая акварель, только бери и пиши!); хлесткий ветер, налетавший на меня из-за каждого угла и поворота; недолгий, но больно секущий щеки дождь… Казалось, город знает, что я не имею никакого права здесь находиться, и стремится наказать меня за это.

Но даже такой — мрачный, раздраженный, холодный — Рист был мне мил.

Как и его повелитель.

Сравнимый по размерам с Ботаническим, Королевский сад произвел — по крайней мере на меня — такое сильное впечатление, что, несмотря на холод, я готова была бродить здесь часами. Что и делала в сопровождении своего безмолвного и неслышного стража, пытаясь запечатлеть в памяти неторопливо разворачивающийся передо мной великолепный парковый ансамбль: каждую аллею, скамью, скульптуру, пруд, фонтан, беседку. Так как изначально королевский замок строился именно как замок, крепость, здесь не было и не должно было быть пышной лепнины, мраморных кружев, золотых куполов и праздничных фресок — всего того, чем славится знаменитый герцогский дворец во Фьянте. Строгие и четкие линии Королевских садов прекрасно подходят суровому облику дворца… и опять же его владельцу.

Мы поднялись на крепостную стену. Изогнувшись, я исхитрилась протиснуться между зубцов, чтобы окинуть взглядом весь Рист и расстилавшееся до горизонта море. Это была самая высокая точка города, и вид оказался просто ошеломляющим. Ах, если б мне позволили запечатлеть его на холсте или хотя бы на бумаге!

Я не сразу обратила внимание на тянувшего меня за рукав охранника, так что ему пришлось вежливо, но твердо взять меня под локоть.

— Не надо вот так делать, ваше сиятельство, — сказал Безликий столь же бесцветным, как его внешность, голосом.

— Как — так?

— Вы можете упасть, а мне потом отрубят голову.

— Я вовсе не собираюсь падать! — запротестовала я. — Я очень крепко держалась.

— Меня предупредили, что вы весьма… неожиданная особа.

— О!

Видимо, некто — уж не сам ли Кароль-король? — запугал охранника тем, что я могу не только сбежать, но и попытаться покончить жизнь самоубийством. И тем самым превратил Безликого из бдительного сторожа еще и в телохранителя…

— Погода сегодня очень ветреная, вы можете простудиться. Идемте назад.

И он непреклонно повлек меня обратно.

…а вдобавок еще и в няньку…


Я была уверена, что не увижу Силвера до самой моей передачи из рук в руки отцу. И смирилась с этим, хотя и мучилась недосказанностью нашего расставания. Я готова была извиняться перед ним снова и снова — если даже не добьюсь прощения, хотя бы утешусь тем, что сделала для этого все возможное.

Хотя круг лиц, которых я видела изо дня в день, по-прежнему не менялся, моя тюрьма расширилась теперь до границ парка и даже чуть дальше, за пределы дворцовой стены, до террасы, которую Кароль как-то назвал «местом своего отдохновения». Я садилась на скамью и рисовала бухту. Не спеша, фрагментами, детально. Торопиться было некуда, до приезда отца еще не меньше полутора недель, так что я успеваю закончить обещанный когда-то пейзаж.

Тут-то и появился заказчик собственной персоной.

Безликий, традиционно занимавший свой пост у парапета (а вдруг я, такая непредсказуемая, кинусь со стены прямо в столь любимую королем бухту?), встрепенулся и поспешно выпрямился. Я чуть было не обернулась, но, догадавшись по поведению охранника, кто появился, удержалась. Шагов я не услышала, просто ощутила его присутствие. Силвер молча постоял у меня за спиной. Я крепче ухватила кисть, чтобы она не начала дрожать — разбухшее сердце билось в самом горле, перехватывая не только голос и дыхание, но даже и движения.

— Стоит ли теперь утруждать себя этим, ваше сиятельство? — наконец произнес Силвер.

— Я же обещала нарисовать бухту, ваше величество, — сказала я, не оборачиваясь. — И я ее нарисую.

— А вы, конечно, всегда исполняете свои обещания? — Насмешка в звучном голосе. Силвер обошел меня и добавил: — И да, конечно, вы можете не вставать, чтобы поприветствовать короля.

— Спасибо, ваше величество, вы очень добры, — отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал столь же ровно и насмешливо.

— Даже сам удивляюсь, насколько! — отозвался он.

Я бросила быстрый взгляд исподлобья. Силвер стоял, опершись обеими руками о парапет, спиной ко мне. Рассматривал свою любимую бухту. Волосы, сегодня не забранные в хвост, рассыпаны по вороту черного камзола; знакомая линия прямых широких плеч; сильные руки, умеющие ласкать и убивать, украшены лишь массивной печаткой. Пальцы начали барабанить по серому камню парапета. Я поняла, что Силвер почувствовал мой взгляд, и опустила глаза, прежде чем он быстро обернулся.

Теперь уже я делала вид, что сосредоточена исключительно на картине. Добавить мазок, макнуть кисть в краску, добавить следующий, слегка отклониться, оценивая результат… Но долго так выдержать не смогла. Я вскинула взгляд: Силвер стоял, прислонившись спиной к парапету, сложив на груди руки. Наблюдал за мной с прищуром и с саркастической усмешкой. Конечно, для него, привыкшего к интригам и играм, я со своим напускным спокойствием и деловитостью была вся как на ладони.

А я смотрела теперь на него открыто и жадно: резкие черты лица; чистый цвет и свет глаз приглушен четкой линией припущенных ресниц, левая бровь поднята в насмешливом вопросе… Ох, Кароль, как же я по тебе скучаю!

Он заговорил — привычным бархатным баритоном Кароля, но с ядовитыми интонациями Силвера:

— Отчего же ваше сиятельство не спрашивает, какое впечатление произвел на меня мой портрет?

Я встрепенулась. Да я и думать про него забыла! Переболела, дорисовала — и отпустила на волю, как выросшего воспитанника. Конечно, неприятно, если портрет не поймут или даже уничтожат в приступе гнева, но и это от меня никак не зависит, все уже закончено и исправляться ни в коем случае не будет…

— И каково же произведенное впечатление, ваше величество?

Ответ был неожиданным:

— Всё истинная правда.

— О… — я растерялась, но не успела порадоваться, как Силвер продолжил:

— Вы прекрасно отобразили мой характер. Коварство, жестокость, изворотливость, надменность…

— Подождите…

— …властолюбие, деспотизм. — Король холодно смотрел на меня. — У вас очень зоркий глаз, княжна. Просто странно, как к подобному человеку вообще можно испытывать нежные чувства. — Пауза, нажим в голосе. — Но ведь многие женщины любят именно таких мужчин, правда?

Он упрекает меня в том, что я не изобразила его взглядом ослепленной любовью женщины? Я сцепила пальцы, но ответила ровно:

— Что ж, значит, портрет не удался. Или удался — но не для вас.

— Поясните.

— Я очень редко прибегаю к аллегориям в собственных картинах. Но в вашем портрете наличествует четкая и ясная аллегория. Вы — словно тьма и свет, ваше величество. В вас имеются все те черты, которые вы только что перечислили. Но они смешаны и переплетены с другими, оборотными сторонами вашей натуры. В вас есть и мягкосердечие, преданность, великодушие и тонкость чувств… Но, в отличие от большинства людей, ваше сердце контролируется вашим мозгом…


…а иногда — особенно в отношении этой женщины — еще и иным органом…

Он не собирался встречаться с Эммой вплоть до приезда ее Волчьего папаши. Да и зачем? Чтобы выплеснуть на нее весь свой гнев и разочарование? Уничтожить ядовитыми насмешками и беспощадными словами, как он это прекрасно умеет? Смысл? С таким же успехом можно было переколотить весь драгоценный королевский фарфор, побиться головой о стену… или сомкнуть пальцы на ее нежной шее. Ничего уже не изменишь. Пусть даже и Эрик делает откровенные намеки. Да пошел он… к хазратским демонам в соответствующее отверстие!

После традиционных докладов о состоянии дел в столице и кое-каких — в государстве — Фандалуччи с постным лицом ежедневно добавлял одну и ту же фразу: «Княжна чувствует себя хорошо. Кушает нормально. Прогуливается. Рисует». Поначалу он рычал на полицмейстера по поводу этих совершенно не нужных ему сообщений, потом смирился… потом начал досадовать на скудость информации.

А сегодня, выслушав уже наизусть заученный текст, помедлил и спросил:

— И всё?

Друг отмер лицом и мгновенно откликнулся:

— Если желаешь подробностей, иди и узнай сам!

Он фыркнул и свернул аудиенцию.

Встал из-за стола, потянулся, разминая затекшее тело. Подошел к окну. Давненько он не выбирался из дворца, даже на площадь. Не тянуло. Джок, нахохлившийся на своей жердочке, тоже грустно смотрел на облетевший парк. Да, неподходящая для прогулок погода, моя птица…

А наша волчица, значит, изволит прогуливаться. Тесно, ей, значит, в замковых стенах… Тоскливо.

И темно.

Скривившись, он потянулся за колокольчиком. Приказал появившемуся слуге:

— Переселить женщину из Северной башни в Белые покои!

Он не сомневался, что слуги все распрекрасно знают про княжну. Но вот что именно говорят — про него, про Эмму, — не выяснишь. Это тебе не площадь, подслушать и разговорить людей уже не удастся. А прямо, кроме Эрика, ему никто не ответит.

Пойти и самому размяться, что ли…

После получасового бесцельного блуждания по парку он перестал притворяться перед самим собой и начал искать княжну уже целенаправленно.

А потом понял, где она может быть. И не ошибся.

Эмма изо всех сил делала вид, что не очень-то ее волнует его присутствие. А Силвер смотрел на ее склоненную шею — поверх скинутого на плечи капюшона плаща пушились светлые пряди волос — и вспоминал, как, расплетая, запускал в них пальцы… Для того чтобы отвлечься от ненужных воспоминаний и ощущений или чтобы не обрушить на женщину новые упреки и обвинения, он и завел разговор про портрет. А Эмма неожиданно начала его расхваливать и приписывать черты характера, которых у него сроду не водилось. Лицо серьезное, щеки сияют огнем, глаза — искренностью. Искренностью, а? Он прервал поток этих ненужных (смущающих его?) славословий:

— Не тратьте на меня свое красноречие, княжна! В этом нет никакой необходимости. Я же не собираюсь бросать вас в тюрьму, как герцог Армани, лишь из-за того, что мне не понравился портрет, вышедший из-под вашей кисти.

— Ох, а откуда вы это?.. — Эмма прикусила губу, но все же продолжила: — И как вы вообще узнали, что я… это я?

— Подпись.


Я чуть не стукнула себя по лбу. Ну конечно! Я машинально поставила на подаренном Каролю наброске личную подпись: сложный вензель, составленный из букв моего имени, имени матери и фамилии отца. Оставалось только лишь написать рядом собственное признание…

Значит, Силвер с самого начала мне не доверял. Подозревал. Приглядывался. Стала бы я столь же внимательно изучать подпись дарителя? Вряд ли. Еще одна новая для меня черта его характера или приобретенная привычка не доверять никому из окружающих? Может, он и прав — уж в моем-то случае, безусловно, — но… жаль мне его.

Пожалей-ка прежде всего саму себя! И я пожалела: начала складывать кисти и краски. Все равно сегодня больше рисовать не смогу. Как раньше Человек С Птицей заражал меня своей энергией и жизнерадостностью, так теперь этот стоящий напротив незнакомец со знакомыми чертами вытягивал из меня последние жизненные силы. Пойду-ка я в свою каморку, останусь одна и… Нет, плакать я не буду. Достаточно одного раза. Сама виновата, что ж теперь на кого-то еще обижаться? Ушедшую волну уже не вернешь. Делом займусь: закончу этюды парка.

Возникший как из-под земли Безликий — я даже вздрогнула, Силвер тоже глянул как бы в недоумении: и он позабыл — не заметил? — подхватил мой этюдник. Маленькая молчаливая процессия: я, по левую руку король, охранник за моей спиной — двинулась по тропинке.

Я уже привычно направилась к Северной башне, но Силвер неожиданно прикоснулся к моему плечу.

— Вам в другую сторону.

Он вошел первым, повернулся, кивком и движением руки предлагая мне войти.

— Это теперь ваши комнаты.

Я шагнула за порог, настороженно оглядываясь. Как же здесь просторно и светло!

— Ну что, ваше сиятельство довольны обстановкой?

Я рассеянно скользнула глазами по мебели и обшивке стен — все светлое, спокойное, — и мой взгляд вновь устремился к окнам. Окна здесь были почти во всю стену и выходили прямо на Каролевскую бухту — про себя я называла ее именно так. Солнце, пусть даже неярко-осеннее, будет в комнате, считай, целый день.

— Да-да, спасибо, все просто великолепно!

Силвер по-хозяйски прошелся по комнате, внимательно осматривая ее. Остановился перед красными розами в белом кувшине.

— А розы уберите. Княжна их терпеть не может.

Да, но откуда он?..

Король действительно очень наблюдателен.

Глава 5

В которой Рагнар великолепен

Рагнар был великолепен.

Он прибыл на несколько дней раньше, чем его ожидали. Даже страшно прикидывать, сколько лошадей было для этого загнано — на этот раз князь изменил с сушей своему любимому морю. Ворвался в Большую гостиную так стремительно, будто собирался взять ее штурмом: огромный, с развевающимися длинными волосами и полами плаща.

— С прибытием, князь!

— А, Силвер!

Рагнар чуть не пролетел мимо, но вовремя спохватился, сжал его руку обеими руками (Силвер умудрился не поморщиться) и заключил в объятия — надо сказать, довольно небрежные. Отстранился и завертел лохматой головой:

— Где она?! Где моя дочь?

— Я здесь, отец…

А голосок-то дрожит и срывается, отметил про себя Силвер, разворачиваясь вместе с князем к поднявшейся с кресла Эмме. Стоит, как когда-то при его появлении: руки стиснуты на животе, пыльцы вцепились в локти (ее защитный жест?), бледная, глазищи вполлица…

Рагнар медленно двинулся к ней. Он надвигался на княжну, словно готовящийся к нападению бык, и король забеспокоился: не то чтобы он против родительской трепки — в данном случае очень даже за! — но убийства или членовредительства своей бывшей нареченной допускать не собирается. Торопливо направился к отцу с дочкой, говоря:

— Давайте все успокоимся и всё обсудим…

Князь словно не слышал. Остановился напротив Эммы, окинул ее пристальным тяжелым взглядом. Та молча смотрела на него и, кажется, начала дрожать. Взметнулись тяжелые руки — Силвер приготовился прыгнуть…

И врос в пол.

Эмма рыдала в объятиях отца. Тот прижимал ее к себе, гладил по голове и бормотал: «Жива… дочка… ну как же ты, дочка!» Эмма открыла зажмуренные мокрые глаза, увидела его, смотрящего на них с открытым ртом, и, пряча лицо, уткнулась в грудь Рагнару.

Ощущая себя полным дураком — и ведь это крайне редко посещавшее его чувство опять связано с Эммой! — Силвер отвернулся и отошел.


— Мать ее была во-от такулечкой! — рассказывал Рагнар, чуть разведя большой и указательный палец. — Птаха чистая! Я Марию у принца Корнелла сосватал. Как увидел, втюрился — и в тот же день сосватал!

Он кивал с пониманием: а кто бы не сосватал? С Корнеллом, принцем крохотного и крайне богатого государства, его, как и князя, территориальные интересы не связывают, зато связывают финансовые — многие августейшие особы предпочитают хранить свои средства именно в известных своей честностью и надежностью банках Корнелла. Да и кредитом у пройдохи принца пользоваться не брезгуют.

Силвер представил, как молодой вожак стаи Морских Волков запал с одного взгляда на маленькую хрупкую принцессу, и пожалел несчастную. Рагнар взглянул на промежуток между пальцами и вновь умилился.

— Пташка! А уж воспитанная — жуть! Прямо и не рыгни лишний раз при ней, и переобуйся, когда в дом входишь, и мойся каждый день… как строжилась — ты не представляешь! Хотя и голоса не повысит никогда, а уж отважная — у-у-у!..

Он отпил из своей кружки и кивнул на Эмму:

— Эта вся в мать!

Эмма, все еще с покрасневшими глазами, сидела с ними за столом. Молчала и почти не двигалась — разве что когда кубок приходилось поднимать. Механически пригубливала и вновь застывала. Просто скульптура с живыми внимательными глазами.

— Хельгу-то я как парня растил, — толковал Рагнар, вкусно закусывая. — Потому как парня ждали. Но вторую дочку, Мария сказала, воспитает в настоящую принцесску. Скажи же, да? Принцесса! — и он так нежно хлопнул дочь по плечу, что у Силвера его собственное заболело. — Так, значит, моя девочка, а твоя невеста прямо здесь, у тебя под боком, жила, а ты и не догадывался? — Наевшийся и напившийся Рагнар немедля перешел к сути дела. Силвер не стал отпираться. Известно ли княжескому агенту (без сомнения, таковой в Ристе имеется, впрочем, как и ристовский — в Вольфсбурге), насколько «под боком» у него была Эмма? И что встречались они практически каждый день на протяжении нескольких месяцев, а он даже подумать не мог… ладно, мог, но не думал. Прямо по той морской поговорке: под носом вижу, под килем — нет!

— Умно! — выдохнул князь с восхищением. — Ай да дочка, вся в меня! Умно, скажи же?

— Умно, — согласился он. Что отрицать: и умница-разумница, и воспитанная-превоспитанная, и при всех, как говорит Эрик, женских достоинствах… Только что это меняет?

— А вот скажи ты нам, — теперь Рагнар взялся уже за дочку, — какая такая шлея тебе под хвост попала, что ты удрать от нас с Силвером задумала?

«От нас», отметил он. Ну уж нет, княжеский папа, ты нас в одну-то семью не записывай! Ибо бесполезно. Он ожидал, что Эмма будет опять бормотать нечто невразумительное, как тогда, когда он задал ей точно такой же вопрос. Но княжна ответила просто, не задумываясь:

— Я струсила.

Пауза.

— Струсила? — повторил князь и вопросительно поглядел на него как бы в поисках объяснений. Он едва заметно пожал плечами: и самому, мол, интересно и непонятно.

— Прости, отец. Я подвела тебя. Подвела нас всех.

Князь засопел. Он все глядел и глядел на свою дочь с сомнением, как бы подозревая, что его дурят.

— Струсила? Ты?! Да ни в жизнь не поверю!

Эмма не сводила с отца глаз. Они вновь начали наливаться слезами, и Рагнар, раздраженно махнув на дочь рукой, повернулся к Силверу.

— Женщины! — сообщил, пожимая плечами, словно тяжелый вердикт эскулапа вынес. — Иногда как напридумывают чего несуразного вовсе, вобьют себе в головы, а потом вот такое и… Вот ты что думаешь, у нас с Марией сразу все срослось? Мы…

Не желая вникать в семейную историю Волчьего князя, Силвер перебил:

— А вы знаете, что ваша настоящая принцесса и замужем уже успела побывать?

Эмма метнула в него укоризненный взгляд, и он — вот странно! — ощутил себя на мгновение виноватым. Рагнар развернулся к дочери всем корпусом.

— Да?!

Та кивнула.

— Ишь ты! А чего ж с зятьком меня не познакомила?

— Он умер.

— Поди, вертопрах какой? Художник? Умер — ну и хорошо, — спокойно сказал князь. — А то бы я его на рее собственными руками вздернул. Ишь чего удумал, моей дочурке голову дурить!

Подумал и вновь развернулся к Эмме. Спросил — даже с надеждой:

— А может, у меня тогда и внучок уже имеется? Или хоть внучка какая-никакая?

— Нет, батюшка.

На этот раз Рагнар похлопал ее по плечу уже с сочувствием.

— Ну ничего, в следующий раз обязательно получатся. Дети — они такие, приходят, когда их никто не ждет!

Правильно расценил выражение лица Силвера, потому что расхохотался:

— А ты что же, девственницу в жены ждал? Так тогда тебе в другом месте невесту надо было искать! У нас девки знаешь какие — у, огонь! Если уж кого из парней выберут — за волосья тащи, не отцепятся. А сыночка родит — живо замужем окажется, ибо настоящая женщина, плодовитая! Это тем, — он благодушно махнул полуобглоданной костью на короля, — кто сравнения по мужеской части боится, непременно девица требуется. Чтобы других мужчин не знала. А мы-то на девственности не повернуты, — Рагнар подмигнул зорким серым глазом под мохнатой бровью, — хотя и с удовольствием ее лишаем, гы-гы!

Не выдержав, Силвер глянул на Эмму — та смотрела на него, криво улыбаясь. Улыбку ее можно было понять двояко. Да, говорила эта улыбка, извиняясь, мой отец таков! Да, утверждала эта улыбка с вызовом, — я такова! И что?

Тихой воде не верь…

Да и ничего, ответил он взглядом. Что мне до вас вообще за дело? Кого ты там до своего Агнази любила, кого после…

Но только вот чего же ты все-таки испугалась или что себе напридумывала и потом испугалась? Раз твой отец не спрашивает, придется задать вопрос мне.

Но едва он открыл рот, как Рагнар сказал:

— А не пойти ли тебе, дочура, спать? А мы тут с королем по-своему, по-мужски потолкуем.

Эмма с сомнением перевела взгляд с отца на Силвера, но все-таки послушно поднялась. Прошелестела: «Спокойной ночи, ваше величество, спокойной ночи, ваше сиятельство», — и тихо удалилась.

А вот теперь князь всерьез возьмется за его обработку: растолкует про сложную международную обстановку на полуострове, про выгоды от этого брака для обеих сторон, про скрытые и открытые достоинства своей дочуры…

Но Рагнар улыбался ему заговорщицки:

— А не надраться ли нам, Силвер? Как тогда на Пике, а?

И он почувствовал, как губы растягивает ответная ухмылка. После снятия осады они несколько дней беспробудно пили. Такого жуткого пойла и такого жестокого похмелья у него не было ни до, ни после. Но те три дня были просто… феерическими.

— А почему бы и нет?

Глава 6

В которой происходит межгосударственная попойка

— Они заперлись во внутренних покоях и выкладывают друг другу государственные секреты!

Господин полицмейстер, обычно крайне аккуратно одетый и волосок к волоску причесанный, выглядел сейчас всклокоченным и помятым — видимо, с трудом вырвался из гостеприимных рук запивших владык. Но избежать насильственного вливания ему явно не удалось: от него отчетливо разило свежим винным духом. Язык слегка заплетается, глаза блестят, рыжие волосы стоят дыбом — то ли от ужаса, то ли потому, что его за них основательно оттаскали…

— Я пытался остановить его величество, но знаете, куда он меня послал, знаете?!

С трудом сдерживая улыбку, я успокаивающе похлопала Фандалуччи по руке.

— Точного направления не знаю, но догадаться могу. Не расстраивайтесь так. Когда они протрезвеют, вряд ли кто из них вспомнит, о чем вообще шла речь!

— Остается только на это и надеяться, — пробормотал несчастный полицмейстер. — Но говорят, у этого клятого Волчьего князя печень и мозги просто луженые… ох, простите, ваше сиятельство!

Я все-таки рассмеялась.

— Вам не за что извиняться, господин полицмейстер, так оно и есть! Но мне почему-то кажется, что наш князь и ваш король друг друга в этом смысле стоят. И еще — опять же мне это только кажется — в государственных секретах они постараются друг друга как следует надуть… то есть дезинформировать.

Фандалуччи слегка просветлел: эта мысль ему в голову не приходила.

— Да, пожалуй, так оно и есть!

— Как поживает наша общая знакомая, дама Грильда?

Господин полицмейстер принялся рассматривать осенний пейзаж за окном.

— Неплохо.

— Вы ведь часто с ней видитесь?

Мужчина откашлялся.

— Ну как вам сказать… Достаточно регулярно.

— Грильда — настоящее сокровище, ведь так, господин полицмейстер? — продолжила я с мягким нажимом.

Фандалуччи взглянул мне в глаза прямо.

— Вы совершенно правы, она редкая женщина!

Мы посидели еще в мирном и слегка смущенном молчании. Ну хоть этой паре есть польза от того, что я теперь не живу в доме Грильды, — Фандалуччи может посещать свою даму без стеснения.

— У меня к вам просьба, господин полицмейстер.

Его смягчившийся взгляд моментально стал привычно-оловянным.

— Да, ваше сиятельство?

— Я написала письмо и хотела бы его отправить. — Я протянула ему сложенную бумагу, Фандалуччи посмотрел на нее с некоторой опаской. — Оно не запечатано. Вы можете прочесть и убедиться, что в нем нет ничего такого… государственно-секретного. Это письмо моему доброму знакомому во Фьянту. Он занимается продажей моих картин, и я хотела уведомить его о перемене места жительства и о том, что полотна будут отправлены попозже, уже из Нордлэнда.

Фандалуччи взял письмо, но читать не стал.

— Хорошо, ваше сиятельство, я это письмо принял. Но вы же понимаете, без разрешения его величества я не могу ничего…

— Ох уж! — непочтительно выпалила я.

Губы полицмейстера дрогнули в легкой улыбке, но он продолжил, как будто его не перебивали:

— …но обещаю, когда их августейшие особы…

— …выйдут из запоя?

— …придут в себя, ваше письмо будет представлено его величеству для ознакомления.

— И еще одна просьба… Да не пугайтесь вы так, господин Фандалуччи, ничего страшного или запрещенного! Я просто хотела бы еще раз посетить Королевскую галерею перед отъездом. Вряд ли мне потом представится такой случай, ибо вряд ли я когда-нибудь вернусь в Рист.

Полицмейстер, глядя в окно, в задумчивости вытянул губы.

— Пожалуй, это можно устроить. Хотя я все же попробую предварительно получить разрешение его величества.

* * *

Силвер с наслаждением плескал в лицо ледяной водой, ежился и фыркал; вновь заглядывал в зеркало. Слава всем богам, горящая от холода кожа сменила пастозно-белую, прояснились… да и просто раскрылись отекшие глаза. Он оттянул нижние веки и скривился, обнаружив красную сетку расширенных сосудов и легкую желтизну белков. А его несостоявшийся тесть бодр, здоров и весел; и ни следа от трех дней беспрерывных возлияний! Вон в соседней комнате басит и хохочет, завлекая придворных дам, и без того слетавшихся на морского дикаря роем, словно мошки на пламя свечи. Силвер пришел к неутешительному заключению, что опыт таки взял верх над молодостью. Что называется, мастерство не пропьешь. Тем более если это мастерство пития…

Смена одежды. Завтрак. Ворох бумаг на рассмотрение и подписание (часть наиболее важных он отложил, не надеясь на себя сегодняшнего, еще и утреннего). В кабинет прокрался лис Эрик, посмотрел на него и вытянул губы трубочкой: «У-у-у!»

— Сам знаю! — буркнул он. — Входи и молчи.

Эрик ненавязчиво расположился рядышком с кавой и принялся за бодрящий напиток и сдобные пышки. Он понаблюдал за другом пару минут и профилактически отодвинул кувшин подальше: а то так и страждущим, то бишь ему самому, ничего не достанется!

Лицо Эрика смутно напомнило ему…

— Ты заходил к нам во время… гм… нашего общения с князем?

— Во время вашей трехдневной попойки? — уточнил дотошный полицмейстер. — Заходил, и не раз. Пытался призвать тебя к государственным делам.

— А я? — спросил он, заранее зная ответ.

— А ты меня посылал. Во всех направлениях… причем весьма и весьма неожиданных. Еще и твой… якобы родственник подсказывал. Перечислить, что я запомнил? — и Эрик собрался загибать пальцы.

— Не стоит! — поспешно отказался он. Кажется, эти самые направления он тоже сейчас припоминает. Некоторые весьма… затейливы, да. Алкоголь частенько не только отключает мозги и память, но и приносит неожиданное вдохновение.

— А ты помнишь, как сдавал Волчьему князю наши государственные секреты?

— Да ты что! — послушно ужаснулся Силвер. — Как я мог?!

Эрик зорко посмотрел на него и вдруг расслабился: вольготно вытянул ноги и отхлебнул еще кавы. Произнес задумчиво:

— А ведь Эмма была права!

На него будто снова холодной воды плеснули, но теперь уже за шиворот.

— Эмма? Ты о чем?

— Сказала, вряд ли вы выложите все как на духу, скорее, попытаетесь друг друга надуть.

Он невольно усмехнулся: эта волчья… Эмма, оказывается, неплохо его изучила!

— Н-ну… не совсем. Одну тайную тропку через Лунный перевал в Нордлэнд придется заменить… — (Эрик застонал.) — В игре против принца Корнелла нас теперь двое. — (Полицмейстер вжался в кресло.) — Ну и так… по мелочи.

— Вот эти твои мелочи меня как раз больше всего и пугают! — потребовал Фандалуччи. — Что еще?!

Он смущенно подергал себя за ухо. Сказал нерешительно:

— Ну… я все-таки не всё помню.

— Силвер, ради всех богов!..

— Но думаю, что и князь тоже! — поспешно добавил он. — Кстати, зато теперь мне известна одна бухточка, в которую доставляют контрабандный товар. И кое-какие подробности личной жизни герцога Фьянты тоже. Как думаешь, обмен неплохой? Я не очень прогадал?

— Лишь бы обмен был еще и честный… — проворчал Эрик.

Силвер отпил кавы, прежде чем задать следующий вопрос. Покатал на языке густую маслянистую жидкость — в одном глотке бодрящая горечь и мягкая сладость… Спросил небрежно:

— А княжна случайно к нам не заглядывала? Когда мы там… надирались?

Эрик хмыкнул:

— Боишься, что и ее невзначай послал?

— Есть такое дело, — признал он.

— Нет, не заглядывала. Видимо, женщина опытная, понимает, когда мужчинам надо расслабиться…

— А чем она тут занималась?

— Чем-чем, да рисовала, как обычно! Еще пыталась очаровать Стерха.

— Стерха? Это кто?

— Мой лучший шпион. Теперь еще и ее сторож. Ты же сказал приставить к ней лучших, вот я и приставил.

— И как… он?

— В каком смысле?

— Устойчив… к очарованию?

Эрик нахально заржал.

— Пока крепится изо всех сил, но уж и не знаю, надолго ли его хватит! Да ты никак ревнуешь?

Силвер серьезно обдумал вопрос, прежде чем признаться самому себе и другу: да. С чего это женщина, предназначавшаяся ему в жены, будет тратить свою редкостную улыбку, лучистый взгляд и волнующий грудной голос невесть на кого?! Пусть даже этот «кто» — его верный и лучший шпион. Помнится, во время пирушки они с князем сошлись во мнении: дочь его хороша безмерно, но безмерно же… мягко говоря — неожиданна. «От кого угодно мог ожидать! — вещал Рагнар, для пущей убедительности комкая на его груди рубашку. — Хельга — да! Там характерец — ого-го! Вся в меня! Вирте, младшенькая, балованная, тоже… с вывертами! Но Эмма! Ни слова против, глазки долу… а хороши у нее глазки-то, скажи же?» Скажу, соглашался он. Чистые, ясные, спокойные, будто горные озера, отражающие небо. «И тут такое вытворяет! Я уж, грешным делом, думал, нет ее на белом свете, сгинула моя доченька! А она, оказывается, у тебя под самым носом прячется. Ну и девка — и со дна моря выплывет, да еще и с рыбкой в зубах! Ну хитра-а-а!» Хитра, соглашался он. И ведь если хорошенько подумать, за все время знакомства с ним-Каролем она ему ни слова неправды не сказала. «А рисует как! Ничего я в этих картинках не понимаю, но ведь хвалят же! И покупают же!» А уж КАК рисует, я знаю куда больше твоего, Волчий князь. Он смотрел в пьяные и честные глаза Рагнара и говорил, что все равно на Эмме не женится. «А и дурак ты тогда, парень! — спокойно отвечал князь. — Наливай еще!»

Кстати, не помешало бы ему размяться-проветриться после попойки на высочайшем уровне (во всех смыслах этого определения), проверить, что там северная красавица поделывает. А заодно на этого своего верного шпиона взглянуть. Где она сегодня рисует?

— Нигде, — ответил Эрик. — Ушла она.

— …Что?

Видимо, что-то произошло у него с лицом, потому что Фандалуччи мигом подобрал ноги и сел прямо. Отчеканил:

— Их сиятельство изъявили желание посетить картинную галерею. Перед отъездом, сказали они. Я испросил разрешения у вашего величества, а вы изволили сказать, чтобы она шла… — тут полицмейстер сделал длительную паузу, подбирая слова, и он начал криво улыбаться: да добивай уже! Эрик закончил фразу с немилосердной деликатностью: —…куда ей только захочется. Княжна и пошла.

Он открыл было рот, и Фандалуччи тут же добавил:

— Разумеется, безо всякого официоза, но со всей полагающейся охраной!

Ой, Эрик, ты… Нет, не будет он говорить, что полицмейстер у него — чистое золото. Еще загордится. Впрочем, Лис и так все про себя знает. И про него — тоже. Потому что добавил безо всякого перехода:

— И если ты немного поторопишься, то в галерее ее и застанешь!

Глава 7

В которой преследуют Милену

— Опять плачешь?

Я вздрогнула и поспешно смахнула слезы: я даже не замечала их, того и гляди уже начнут капать с подбородка. И Кароля сегодня не заметила. Именно Кароля — он стоял передо мной в привычной одежде Человека С Птицей. И с птицей же в руке. Перевозбудившийся — видно, давненько не гулял — Джок верещал на всю галерею, и на нас начали оглядываться; кто с недовольством, кто с улыбками. Кароль смотрел поверх моей головы на «Танцовщиц Роз».

— Сегодня-то по какому поводу?

— Я счастлива.

Он быстро глянул на меня и вновь перевел глаза на триптих. Пробормотал:

— Что-то незаметно…

— Счастлива, — упрямо повторила я. — Пьетро был бы очень доволен. Его «Плясуньи» висят в столице большого государства, в открытой галерее, их может увидеть — и уже увидело, смотри, больше всего зрителей именно перед его картинами! — множество народа…

— И это все, что тебе нужно для счастья? Нетребовательная же ты женщина, Эмма!

Ох, если бы…

— Вообще-то я не ожидала тебя увидеть так быстро, — призналась я. — Если отцу кто-то очень нравится, ну или наоборот, очень не нравится, он может поить его целую неделю. Такая своеобразная проверка.

— Вот как? Осталось выяснить, к какой же категории отнесли меня!

На нас опять начали оглядываться, и, чтобы не мешать, я потихоньку пошла от картин Пьетро.

— Думаю, что нравишься.

— Почему это?

— Почему нравишься или почему я так решила?

— Второе.

Я ответила, не задумываясь:

— Мужчине, которого он не уважает, Рагнар попросту не отдал бы свою дочь — несмотря на всяческие государственные и прочие интересы!

Выразительный рот Кароля дрогнул, и я спохватилась:

— Ох, прости, я не должна была вновь заводить разговор об этом!

— Не должна была, — подтвердил Кароль. — И я просто не знаю, как пережить столь нетактичное упоминание о моем сокрушительном фиаско на матримониальном фронте!

Я ответила в том духе, что хороший полководец всегда сумеет обратить любое свое поражение в победу. «Так это же хоро-оший!» — протянул Кароль. Мы двигались по галерее, перебрасываясь репликами, как в добрые старые времена. Как же я скучаю по тем дням на площади и беззаботному обаятельному площадному Королю!

Я заметила, что он постоянно оглядывается. На мой вопрос ответил: «Ищу Стерха».

— Кто таков?

— Твой охранник.

— Ага, так вот как его зовут! А он мне так и не признался, — я тоже завертела головой. — Иногда кажется, что он просто настоящий невидимка. Я никак не могу его обнаружить… А, вот он, смотри! Опять исчез…

Некоторое время мы развлекались, пытаясь отыскать растворяющегося в толпе или сливающегося со стенами и колоннами охранника — Силвер, по-моему, куда азартнее, чем я.

В прошлый раз я была здесь с Олафом, и мы обсуждали, в какой технике, в какой период была создана та или иная картина, спорили о композиции, гамме, работе со светом, о том, под влиянием каких старых мастеров писалось полотно. В Ристе мне не с кем было говорить на подобные темы, Олафа покупатели тоже редко баловали знаниями и пониманием живописи и графики — так что тогда мы получили истинное наслаждение от беседы двух специалистов.

Сейчас Силвер отпускал короткие комментарии о картинах, мимо которых мы проходили: почему та ему нравится или не нравится, когда и где он ее приобрел. Кое-какие замечания меня изрядно повеселили, но по другим стало ясно, что не такой уж он профан в искусстве, как любит подчеркивать.

— А как тебе вообще в голову пришло создать Королевскую галерею?

— Я несколько раз побывал во Фьянте, видел все эти дворцы, музеи, галереи и завидовал герцогу. Конечно, Фьянте куда легче — она уже пару веков не знает войн. Но ведь и мы не лыком шиты!

Силверовские предки и родственники, тот же Аггелус, кроме полотен придворных живописцев, приобретали и принимали в дар изрядное количество картин и скульптур. Но всё это находилось в небрежении, без описи, без оценки знатоков. Аггелус слишком был занят оккультными науками, Силвер — военными походами, так что до картин дело дошло, лишь когда занял трон Силвер. Сознавая, что опыта ему явно не хватает и он не в состоянии отличить подделку от работы старых мастеров, а лубочная картинка может ему понравиться больше, чем признанный шедевр, король прибегнул к помощи знатоков, а позже решил построить и галерею.

Силвер окинул очередной зал взыскующим взглядом: здесь под празднично расписанным золотом и лазурью потолком располагались мраморные скульптуры.

— Мое последнее по-настоящему удачное приобретение — это «Танцовщицы Роз» твоего мужа. Тут в кои-то веки мнение мое и специалиста совпали… Так что спасибо тебе.

— Скорее уж Олафу — ведь это он привез их сюда!

— Да, кстати, о твоем письме. Линдгрин собирается продавать твои картины? Почему бы тебе самой этим не заняться?

— Знаешь, либо рисовать, либо продавать… иначе слишком много времени уйдет на переговоры, доставку и прочее, мне еще пока неведомое… Да и пришлось бы больше рисовать картинок — то есть то, что сиюминутно хочется заказчику, но зачастую совершенно не хочется делать мне самой. Так что пусть лучше этим занимается опытный специалист, изучивший торговлю и вкусы покупателей.

— Смотрю я, Линдгрин весьма в тебе заинтересован.

Короткий взгляд из-под ресниц, нейтральный тон… Раньше Кароль бы лукаво поддел меня вниманием симпатичного коллекционера, я бы тоже нашла, как отшутиться и чем поддразнить ответно. Сейчас ни шутить, ни отрицать интереса Олафа ко мне (а скорее к моим картинам) не хотелось вовсе.

— Он уговаривал уехать с ним во Фьянту.

Получилось тоже двусмысленно, но какая теперь разница…

— И ты согласилась?

Я пожала плечами.

— Как видишь, я все еще здесь!

— Лишь потому, что мои люди тебя задержали. Но теперь ты возвращаешься домой и…

— И?

— Рагнар сказал, что выдаст тебя за первого встречного.

— А мне он, наоборот, угрожал оставить в старых девах. Это он с досады!

Силвер усмехнулся.

— И что для тебя страшнее, первое или второе?

— Третье.

— То есть?

— Перестать рисовать.

Кароль помолчал.

— А скажи, почему ты все-таки…

— Смотри, а вон Милена! — перебила я.

Я давно уже заметила пристальное внимание женщины, стоявшей в тени черно-белой мраморной колонны, но относила это либо на счет Джока, всегда привлекавшего внимание, либо на счет притягательной внешности его хозяина. Однако в женщине чудилось нечто знакомое, и после нескольких быстрых взглядов я узнала свою недавнюю невольную покровительницу — ведь это Силвер отдал ей приказ познакомить меня с Линдгрином. Наверняка не слишком приятно заботиться о своей сопернице!

Сегодня дама Милена как будто пыталась приглушить свою яркую красоту — темным невзрачным платьем, капором с большими низкими полями, надежно спрятавшим блестящие кудри. Кажется, она не хотела, чтобы ее заметили, — когда мы встретились глазами, Милена не ответила на мой приветственный кивок и быстро отвернулась.

— Тебе показалось! — с полнейшей уверенностью заявил Кароль. — Я приказал ей уехать из города, пока все не утрясется.

Что именно должно было утрястись? Поиски сбежавшей невесты? А потом бы он дал своей любовнице отмашку вернуться? Ох, да мне-то что за дело до этого!

— Ну так, значит, она уже приехала, — спокойно сообщила я. — А в данный момент очень быстро уходит.

Силвер круто обернулся, увидел удалявшуюся Милену (даже уродливая одежда не могла скрыть ее стати и походки), неприлично выругался и, сунув мне Джока со словами: «Подержи, я сейчас», — кинулся за ней следом.

Глава 8

В которой Милене очень жаль

Он сначала не поверил Эмме, а потом и собственным глазам.

После происшествия в переулке он допросил свою бывшую любовницу. Милена призналась, что очень боится ту самую старуху-ведьму. Нет, в Магическом совете Паучиха Ивица не состояла, но была в некотором роде не менее могущественна, чем его члены, ибо хранила знания, кто и когда из горожан самых разных сословий прибегал к помощи запретной магии. Паучиха исчезла одновременно с разогнанными властолюбивыми колдунами и колдуньями, и все вздохнули с облегчением, понадеявшись, что старая карга погибла в облавах или скрылась далеко и надолго. Как оказалось — зря. Увидев у Эммы портрет Ивицы, Милена поняла, что колдунья вернулась. А может, и всегда жила, затаившись, здесь, в Ристе.

Выспросив все, что она знает о Паучихе, Силвер отправил женщину подальше из столицы — пока он не разберется с заговорщиками-колдунами окончательно. А заодно и с теми, кто им покровительствует. После чего передал сведения Эрику, крайне удрученному, что ему не дали допросить даму лично, и думать о ней забыл.

А она, оказывается, вернулась! Вопреки его приказу. Тайно. Характер у Милены, конечно, вздорный, но о собственной выгоде женщина никогда не забывала и если уж рискнула вызвать непослушанием его гнев, тому должна быть крайне веская причина.

И он должен эту причину узнать.

Силвер не окликал Милену — та и без того знала, что он идет за ней; она ускоряла и ускоряла шаг, пока не подобрала юбки и просто не пустилась бегом. Король стремительным шагом следовал за ней через все выставочные залы, по лестницам, переходам, спускам и подъемам. Зря Милена думала затеряться в причудливой архитектуре галереи: он потратил изрядно времени, вникая и контролируя каждую пядь здания еще при строительстве, и потому знал его как свои пять пальцев.

Выскочив вслед за Миленой на улицу, Силвер остановился. Женщина, выбежавшая из галереи в первую попавшуюся открытую дверь, сама себя поймала в ловушку и теперь стояла внизу на маленькой площадке возле канала, кидая по сторонам отчаянные взгляды.

Он взялся руками за ограждение, произнес негромко:

— Ну? И что это значит, Милена?

Женщина вскинула голову. Смотрела на него, не отрываясь, пока он неспешно спускался по крохотному зигзагу лестницы. Когда Силвер шагнул на площадку, попятилась. Пришлось остановиться, чтобы она не оступилась и не упала в темную воду канала, поднявшуюся этой дождливой осенью вровень с маленьким лодочным причалом. С тем количеством тряпок, что сейчас на нее наворочено, Милена моментально пойдет ко дну, и он изрядно намучается, прежде чем вытянет ее на поверхность.

— Я слушаю, — напомнил Силвер, не повышая голоса, но прибавив в него стали.

Милена смотрела на него, часто дыша. В распахнувшемся пальто была видна вздымавшаяся высокая грудь со знакомой соблазнительной родинкой в начале глубокой ложбинки — как часто он пробовал ее на вкус! Силвер поднял взор и встретился взглядом с женщиной: в ее больших карих глазах были и страх и возбуждение.

— Я… — она облизнула губы и вновь оглянулась.

— Милена!

Женщина вздрогнула, как будто он оттянул ее хлыстом, и затараторила. Ей надо было его увидеть обязательно и срочно, потому она и приехала, но никак не могла с ним связаться! Силвер недоверчиво щурился: не могла добиться аудиенции? Да по старой памяти Милена получила бы ее мгновенно! Если уж на то пошло, можно было просто передать ему записку!

Он перехватил вороватый взгляд женщины, брошенный на канал: из-под ближнего горбатого мостика показалась медленно приближавшаяся лодка. Да она же просто тянет время! Собирается устроить сейчас шумную сцену, на которые всегда была большая мастерица. Или поднимет отчаянный крик, обвиняя его в нападении на беззащитную женщину. Пока суд да дело, пока трое дюжих парней, сидящих в лодке, поверят, что он в своем праве — как мужчина и как король…

— Милена, — сказал он спокойно. — Мне просто нужна правда. Ничего более.

Она уставилась на него из-под нелепо широких полей затрапезного капора — это Милена-то! По-прежнему с опаской, но теперь и с любопытством, даже с какой-то жадностью. Вновь облизнула яркие губы, прежде чем вымолвить чуть слышно:

— Силвер, мне очень жаль. Честно.

Шагов король не услышал, но, заметив, как взгляд Милены метнулся ему за плечо, понял, что не он загнал ее в ловушку, а она сама его туда заманила. Оборачиваться уже не было времени, Силвер пригнулся и кинулся в сторону, под прикрытие гранитной стены.

И лишь поэтому не потерял сознание сразу.

Брошенная сверху сеть с крючками не накрыла его целиком, и он почти смог из-под нее выбраться, когда обрушилась следующая — уже колдовская.

Кажется, даже причал вздрогнул… или не показалось, потому что качнувшаяся Милена панически завизжала, балансируя на самом краю площадки. Кто-то стиснул его голову круговыми клещами, ломая кости черепа и впиваясь остриями прямо в мозг; во рту появился металлический привкус крови: кажется, она хлынула из носа, да что там — начала сочиться из самих глаз… рука шарила по груди, не в силах нащупать охранные руны… зато другой с выхваченным стилетом Силвер ударил прыгнувшего на пристань «лодочника». Сквозь застилавшую зрение красную пелену увидел, как тот отпрянул, хватаясь за живот. Второй «лодочник» наступил сапогом ему на руку, выкручивая из пальцев нож и дробя кости…

Следующих ударов — магией, ногами и кулаками — Силвер уже не почувствовал.

Глава 9

В которой Джок кричит

Очень мило!

Сунул клетку и бросился догонять свою строптивую любовницу! Хоть смейся, хоть плачь!

Я постояла, подождала. Потом очень медленно двинулась по галерее. Клетка все больше оттягивала запястье, пришлось обхватить ее обеими руками. Джоку такое положение и моя близость не понравились совершенно: он нахохлился и пугливо косился на меня черным глазом. Ну потерпи, птица, сейчас вернется твой хозяин…

Крохотными шажками, все больше злясь, я дошла уже до самого конца галереи, когда Джок решил заявить, что больше он терпеть не намерен. И заявил настолько громко, что обернулись разом все посетители, а служитель направился ко мне с явным намерением изгнать нас вон. Я поднесла клетку к лицу, пытаясь успокоить разбушевавшуюся птицу: щелкала языком, пыталась насвистывать, подражая Каролю… Бесполезно. Джок переворачивался на своей жердочке, словно попугай; прыгал по клетке, хлопая крыльями, долбил клювом прутья и кричал, кричал…

Служитель внушительно покашлял у меня за плечом:

— Дорогая дама, не соблаговолите ли успокоить свою птицу или покинуть вместе с ней помещение?

Кричал…

Открыв рот, я смотрела на рвущуюся на свободу птицу: перепархивая с одной стороны клетки на другую, она билась грудью о решетку, пыталась протиснуться между прутьями…

И я поняла.

— Уважаемая дама, я к вам обращаюсь!

— Я поняла. Замолчи.

— Что-о?!

— Замолчи, — повторила я Джоку, и тот вдруг послушался — умолк и замер, вцепившись в прутья клетки. Было видно, как под взъерошенными серыми перьями бьется маленькое сердце. Маленькое верное сердце. Я резко повернулась, напугав служителя, уже протянувшего ко мне руку. Скользнула нетерпеливым взглядом по толпе и, как всегда, не нашла. Позвала: — Стерх!

Подождала и гаркнула во все горло, уже нимало не заботясь производимым мной впечатлением:

— Да Стерх же!!

Бедный служитель шарахнулся от меня и от выросшего как из-под земли охранника.

— Слушаю?

Я придвинула лицо к лицу Стерха и, глядя в ускользающие, неопределенного цвета глаза, произнесла тихо, ровно и отчетливо:

— Его величество в беде. Где остальные охранники?

Стерх моргнул и уставился на меня светло-светло-серыми, прозрачными, словно грани хрусталя, глазами. Он поверил мне сразу.

— На улице.

— Зовите.

Стерх дернулся было к выходу и остановился.

— Но я же должен охранять вас!

— Да плевать на меня! Бегите, кричите, свистите! Делайте что-нибудь, умоляю!

Кинув на меня отчаянный взгляд, Стерх бросился бежать.


Обняв клетку, я стояла посреди зала, в нетерпении постукивая носком туфли. Служитель бродил в отдалении, заложив руки за спину; бдительно и строго поглядывая на нас с птицей, ворчал под нос нечто неодобрительное. Но уже не приближался.

Минуты ожидания растянулись в вечность. Неужели Стерх еще не поднял тревогу? Неужели королевская охрана настолько нерасторопна и непрофессиональна? Неужели…

И тут я увидела вышедшую из-за угла Милену. Она шла очень быстро, глядя себе под ноги, в самом деле меня не замечая, пока я не заслонила ей путь.

— Где он? — спросила я.

Милена отшатнулась и напряженно улыбнулась. Затрепетала густыми ресницами.

— О, дама Эмма, какая неожиданная встреча! Как поживаете?

— Где он? — повторила я, словно не слыша.

Милена отбросила притворство и прищурила глаза. Ядовито улыбнулась.

— В чем дело, дама художница? Ревнуете?

Я отмахнулась. Спросила раздельно:

— Где Силвер?

Милена закатила глаза, словно призывая на помощь небеса. Ответила мученическим тоном:

— Не знаю, и мне это совершенно неинтересно! Он так разозлился всего лишь оттого, что я осмелилась его ослушаться! Так кричал! Даже не дал мне объясниться… Я развернулась и ушла!

Вернее будет сказать — удрала. Я внимательно смотрела на женщину: та выглядела в достаточной мере уязвленной и сердитой. И все же…

— Где вы с ним расстались?

Милена встряхнула головой, ответила небрежно:

— О, где-то там!

Но взгляд ее метнулся. Я шагнула к ней вплотную.

— Вам придется показать мне это место.

— Но я очень плохо знаю галерею! Я не помню, где это было! И вообще, кто дал вам право…

— И немедленно!

Я схватила и стиснула ее запястье — Милена охнула, попыталась вырваться — бесполезно.

— Вы что делаете?! С ума сошли?

Попыталась оттолкнуть меня, но я стояла скалою и лишь сильнее сжала пальцы. Милена даже тоненько взвизгнула. Завертела головой. Служитель в отдалении, раскрыв рот, смотрел на нас: не сообразил пока, что две приличные дамы собираются прилюдно затеять неприличную драку. Милена, видимо, смекнула, что скандал не принесет ей никакой пользы, прошипела:

— Вы друг друга стоите! Что ж, идемте! Да осторожнее, вы так сломаете мне руку… медведица!

Я усмехнулась про себя: да уж, тебе не приходилось тягать в ледяной шторм корабельные канаты!

Следовало бы дождаться стражников и сдать им Милену из рук в руки, но нетерпение и тревога меня просто снедали. Да еще тревожил Джок: птица молча вцепилась в прутья клетки и, раскрыв клюв (виднелся треугольный язычок), тяжело и часто дышала. Может быть, Джоку просто хотелось пить, но после недавней птичьей истерики я склонна была считать, что он отражает происходящее сейчас с его хозяином.

Я шагала за Миленой вплотную — пусть эта мерзавка и не думает, что сумеет от меня ускользнуть! Несмотря на свое заявление о скверном знании галереи, двигалась дама вполне уверенно. Зато я сама вскоре совершенно запуталась во всех этих переходах, лестницах, поворотах и дверях — да уж не водит ли она меня попросту по кругу? Обуревало яростное желание схватить женщину за шиворот и трясти, как кутенка, до тех пор, пока из нее не посыплются признания. Милена толкнула очередную дверь и обратилась ко мне с неприязненным:

— Вот здесь мы с ним и расстались! И что? Может, вы еще…

Она глянула в открытую дверь и, вытаращив глаза, замолчала.

Глава 10

В которой пригодилась серебряная маргаритка

За дверью оказалось множество народу.

Но все равно первым, что я увидела, было окровавленное лицо Силвера, лежавшего навзничь на крохотной пристани. В воздух взлетел возмущенный крик Милены: «Вы что, до сих пор еще здесь?!» Люди разом оглянулись.

Я молча сунула Милене клетку с Джоком (дама от неожиданности взяла), отмахнулась от нерешительно заступившего мне дорогу мужчины и мгновенно, словно во сне, оказалась внизу. Потянула за рукав одного, оттолкнула другого, оттеснила третьего — и склонившиеся над лежавшим люди расступились.

Опустившись на колени, я осторожно коснулась лица Кароля. Избитое, окровавленное… кожа влажная, холодная… глаза закрыты…

— Не так уж сильно его и стукнули, — сказал надо мной мужчина, словно оправдываясь. — А он, кажись, взял и помер.

Скрипучий голос отозвался:

— Да вам-то шшто за дело! Говорю который раз — грузите его в лодку, ошштолопы!

— Не-е-е, — упирался мужчина. — Нам мертвого не заказывали! Все ты, ведьма, виновата! Видать, сильно ты колданула!

— Помолчите вы! — скомандовала я, не вникая в смысл перепалки. И они — скорее от неожиданности — перешли на яростный шепот.

Я положила ладони на впалые щеки Кароля. Провела пальцами по изученным до мельчайшей черточки скулам, линии ресниц, четким крыльям бровей… Кароль… пусть Силвер… не надо, не заставляй меня придумывать эскиз твоего надгробного памятника!

Ему пытались помочь — свернутая куртка под головой, компрессы из мокрых тряпок на груди и на лбу. Торопливая повязка на правой руке, протянутой к уроненному или выбитому ножу… Мужчина, стоявший над нами, проследил мой взгляд, цокнул языком и отбросил ногой подальше зазвеневший клинок.

Я положила руку на влажную то ли от пота, то ли от воды грудь Силвера. Сердце еще билось, но чуть слышно, замедляющимися, замирающими ударами…

— Что случилось? — спросила я, не поднимая головы.

Ботинки, стоявшие рядом, начали переминаться. Густой голос промолвил сверху:

— Ну… досталось ему маленько от ведьм… и мы отвесили, конечно, когда он Рика порешил. Здоровый же мужик, сразу видно, драться привычный… А тут упал, и его вроде как корчить начало, аж подбрасывает… Типа падучей. А затих — и сразу дышать перестал. Чего ето с ним, дамочка?

Скрюченные пальцы чуть-чуть не дотянулись до амулетов на груди. Не так уж ты и неуязвим для магии, и кто-то, кроме меня, это знает… Какая же из этих рун тебе нужна была, Кароль? От ристовских охранных рун мысли перебросило на мои собственные обереги. Я дернула пуговички высокого ворота платья, потянула через голову цепочку, спешно перебирая амулеты. Пальцы нащупали серебряную маргаритку. Как там говорил Кароль: «Я чувствую его магию»? Кто, как не Пьетро, по-настоящему любил меня? Может ли волшебство его страсти и его искусства снять злые чары? Или это лишь бессильный самообман, жалкая и нелепая попытка?

Куда приложить? На сердце? Ко лбу? Я прижала цветок к холодным неподвижным губам Кароля. Губам, которые умеют так улыбаться и так целовать… Потом и сама склонилась — так низко, словно и сама к ним приникла.

Кароль, пожалуйста, перестань умирать…

Прекращай умирать, слышишь?

Прекрати немедленно!

…Дыхание было таким тихим, что не будь я так близко, ни за что бы его не заметила. За выдохом последовал прерывистый длинный вздох, потом новый выдох — и маргаритка соскользнула с шевельнувшихся губ.

— Не… дождешься… — шепнул Кароль.

Всхлипнув, я выпрямилась и села на пятки. Яростно вытерла глаза. Подняв взгляд, увидела перегнувшуюся через перила, напряженную бледную Милену.

— Что, всё, отошел? — спросил мужчина. — Гляди-ка, не… ожил! Вот ведь!.. — и он разразился тирадой, из которой я поняла хорошо хоть одно слово — так эмоционально он выразил свое удивление и восхищение. Очень мягко говоря…

Силвер глядел в небо распахнутыми, такими же серыми, как само небо, глазами. Они казались стеклянными шариками, но, когда ненадолго сомкнувшиеся ресницы вновь поднялись, ожили. Взгляд метнулся вправо-влево, остановился на мне: Силвер все еще мог пошевелить лишь глазами и губами, но уже оценивал обстановку.

— Ну тогда что… взяли… да осторожнее, опять его не угробьте!

— Господа, — сказала я громко, — а вы знаете, что в эту самую минуту покушаетесь на королевскую особу?!

Слабая надежда, что охотились только лишь на Человека С Птицей, умерла, когда я увидела устремленные на меня взгляды. Знают.

— Вы это, дамочка, — произнес верзила с густым голосом. — Помолчите. Мы все тут… смертники. Берите его!

— И ее возьмите! — неожиданно заявила Милена. — Она ведь его любовница! И теперь знает, что я тоже замешана!

— А зачем же ты тогда ее сюда приводила?!

Милена топнула ногой.

— Но я думала, что вы давно уже уплыли!

— А… — и верзила махнул рукой на недоступную его разуму прихотливую женскую логику. Уставился на меня с некоторым замешательством: — А вы ведь молчать не будете, да, дамочка?

Я глядела на его заросшее темной щетиной лицо: тяжелая челюсть, перебитый нос, щелки глаз. Встретишь такого в темном переулке — отдашь кошелек, не раздумывая, даже без всякого требования.

— А вы поверите, если я поклянусь молчать?

— Н-ну… тогда что же… — Он покосился на старуху — ту самую, что наслала колдовство на нас с Каролем в проулке. За ее спиной стоял бледный белокурый молодой человек в черных одеждах и толстуха в длиннополой шляпе, кутавшаяся в серый плащ. Втроем они следили, как Силвера перетаскивают в лодку. Это и есть чародеи, одолевшие защиту королевской крови? — Или идете в лодку по-хорошему, или…

Его рука многозначительно легла на нож у пояса. Жест недвусмысленный, но я отвлеклась на происходящее за его спиной, воскликнула с досадой:

— Да что ж вы, бестолочи, делаете! Ни убить не можете как следует, ни даже перенести с места на место! Зачем вы положили его лицом вниз? Он же так задохнется!

Я решительно отодвинула здоровяка с дороги и ступила в качнувшуюся лодку. Усевшись на баке, подтянула и прислонила Кароля спиной к своим ногам. Похитители оторопело глазели на меня. Главарь очнулся первым.

— Ну так что… тогда двигаем? Эй, Милена, а ты тоже с нами поедешь!

— С какой это стати?

Верзила недобро сощурил и без того узкие глаза.

— А неизвестно, кого ты приведешь с собой в следующий раз! Может, всю королевскую рать?

Милена гневно фыркнула, топнула на него ботиночком и порывисто развернулась, но… старуха-ведьма подняла скрюченный палец и медленно ее поманила. Женщина дернулась было к двери в галерею, сникла… и медленно пошла к нам.

Старуха подступила к причалу, с таким жадным любопытством разглядывая Кароля, что мне даже захотелось его заслонить собой. Ведьма моргнула, облизнула губы быстрым змеиным движением — странно, что язык оказался не раздвоенным, — и с усмешкой посмотрела мне в глаза. Этот взгляд я выдержала с трудом: было в нем и старческое ехидство, и любопытство, и темная глубина ведовства, варящегося в котле безумия и злобы. Вот кто настоящий враг Силвера, а эти головорезы — так, наемные подонки…

Милена топталась на краю причала, не решаясь шагнуть в лодку, на дне которой лежало тело убитого Рика. Мужчины почесали затылки, сноровисто (видно, что не впервой) привязали мертвецу на ноги увесистый камень и перевалили через борт — только одежда расплылась по темной воде, прежде чем последовать на глубину за своим хозяином. Я выразительно взглянула на побледневшую Милену: вот и с тобой так же быстренько разделаются, как мешать станешь! Женщина с брезгливой гримаской пристроилась на носу лодки и, обхватив обеими руками клетку с притихшим Джоком, отвернулась ото всех.

Чародеи оставили нас без напутственных слов: молча ушли гуськом по узкой дорожке вдоль здания. Верзила аккуратно оттолкнул от причала лодку, и та двинулась между серых стен канала. Кажется, пора перестать надеяться, что вот-вот распахнется дверь и из нее вывалится до зубов вооруженная королевская стража, и начать думать, как оставить им весточку. У Фандалуччи наверняка имеются сильные поисковые маги. Неужели эти трое колдунов окажутся могущественнее? Они ведь наверняка состряпали обманку, отвели глаза… Я, конечно, «обронила» на причале карандаш, который в задумчивости всегда втыкаю себе в прическу, но… Этого мало.

Я машинально приглаживала взлохмаченные волосы короля — жесткие, кое-где слипшиеся от крови. Почувствовав, как по его телу прошла дрожь, нагнулась, заглянула в напряженные глаза: он что-то пытался сказать мне взглядом и непослушными губами. Я покачала головой — не понимаю. Силвер нахмурился и закрыл глаза. Да он же и замерз еще, ведь в галерее мы оба скинули верхнюю одежду… Я завозилась, стягивая с себя жакет.

— Вот, возьмите, дамочка, — сказал главарь, передавая мне кусок свернутой парусины. — Укройте его, а то этак околеет, прежде чем мы до места доберемся.

Удивившись неожиданной заботе, я горячо поблагодарила его. Мужчина с досадой махнул рукой и отвернулся. Укутав Силвера, я тщательно подоткнула парусину со всех сторон. Заметив, как Милена украдкой наблюдает за нами, перехватила ее взгляд и даже некоторое время удерживала. Смотри-любуйся, глупая и неверная ты женщина! Вот перед тобой твой возлюбленный, твой король, беспомощный и безгласный. Это ведь ты предала, заманила его в ловушку! Почему? И что ты чувствуешь сейчас — удовлетворение, испуг… или сожаление?

Милена дернула головой, словно отказываясь отвечать на мои вопросы, и порывисто отвернулась.

Глава 11

В которой королю предлагают охрану

Сон был долгим и муторным — из тех мелькающих лихорадочных сновидений, в которые впадаешь, выплываешь-просыпаешься и срываешься вновь.

Он наблюдал за происходящим со стороны, не чувствуя ничего, даже боли. Мозги кипели, переполняя голову, — вот-вот взорвется под их напором! — а тело было словно впаяно в глыбу льда: невозможно ни шевельнуться, ни проснуться. Какие-то люди… ведьмы… черная вода… Что-то делали с его неподвижным телом — то ли пытались расшевелить, то ли, наоборот, добить. Лучше бы второе, потому что ему так хотелось покоя… или уже наконец проснуться.

Чьи-то горячие пальцы дотронулись до его лица. Хотя женщина произносила слова сухо и деловито, он слышал ее молчаливый крик: очнись, вернись, не умирай… Голос, звавший его, был таким настойчивым, а прикосновения такими теплыми и живительными, что ему и впрямь захотелось вернуться, чтобы хотя бы взглянуть на того, кто его так упорно окликает! Теплый металл, прижатый к его рту, становился все горячее, отогревая заледеневшие, застывшие, казалось, навсегда губы; он смог ими шевельнуть, смог даже ответить.

Эмма. Это, конечно, была Эмма. «Пойдет на самый конец света и стребует твою жизнь у богов обратно». Да. Истинная дочь своего отца.

Второй раз он очнулся уже в лодке — когда руки Эммы вновь коснулись его лба. Осмотрелся, все вспомнил и понял. Попытался сказать, чтобы она бежала… глупая.

Нет. Сидит. Вцепилась в него, словно в какое-то сокровище. Приготовилась защищать. Храбрая и сильная.

Моя волчица…


Когда он пришел в себя окончательно, никакой благодарности и восхищения уже не испытывал. Их заперли в тесной и низкой комнате или вовсе в тюремной камере — узкое окно под самым потолком было забрано весьма впечатляющей решеткой.

Силвер в который раз выговорил сидевшей на лежанке женщине:

— Вот кто тебя… дернул идти меня искать? Теперь вместо одного пленника у них двое!

— Я тебе уже все рассказала, — опасно ровным голосом отозвалась та.

— Надо было просто взять Милену за шиворот и сдать охране!

— Да, если бы твоя охрана к тому времени наконец заявилась! — взорвалась Эмма. — Силвер, габьяуя[6] тебя забери! Чем занимается твой полицмейстер? Что за люди тебя охраняют?! Их короля то ранят, то околдовывают, то похищают… а никому до этого и дела нет! Или ты снова сам подставился?

— Не на этот раз, — сказал он, во все глаза разглядывая незнакомую для него — разъяренную — Эмму. Глазищи горят, зубы сверкают, щеки пылают… Хороша!

— Да, в конце концов, возьми ты с десяток Морских Волков в телохранители — и никаких проблем с безопасностью у тебя уже никогда не будет!

— Я непременно рассмотрю столь ценное предложение, ваше сиятельство. Если мы, конечно, выберемся из этой конуры живыми.

Его подчеркнуто учтивый тон возымел свое действие: Эмма плюхнулась на лежанку, с которой только что вскочила, и мрачно умолкла. Но и он сам тоже прекратил метаться по камере от стены к стене. Остановился, заложив руки за спину, и уставился на сереющее сквозь решетку небо.

— На самом деле я думаю…

— Ну надо же, он еще и думать умеет! — проворчала себе под нос княжна.

Он вздернул бровь, но решил пренебречь.

— …что вряд ли поджидали именно меня. Я не так уж часто появляюсь в галерее… в любой из своих ролей. Скорее, меня следовало бы искать на площади.

— Может, тебя и там ждали.

— Может быть, может быть… но мне кажется, что в галерее ожидали именно тебя. Ведь ты художница и часто ее посещаешь.

— Меня? Я-то здесь при чем?

— Ты? Ты при мне.

Эмма выпрямилась.

— То есть?

Выслушав совет полицмейстера держаться от нее подальше, чтобы не привлекать внимания возможных убийц или похитителей, Эмма фыркнула:

— Они считали, что, взяв меня в заложницы, можно как-то повлиять на короля? Плохо же они тебя знают!

— Да, — согласился он, помедлив, — очень плохо.

— Так ты уже понял, кто взял тебя в плен? Твои любимые ведьмы?

«Тебя», отметил он, не «нас». Ну да, Эмма-то последовала за ним практически добровольно… И что, она думает, ей ничего не грозит?

— А вот мы сейчас это и узнаем!

И он повернулся к загремевшей засовом двери.

Глава 12

В которой появляется кузен

Силвер очнулся на удивление быстро.

Всего-то пара часов прошла, как нас доставили… куда?

Мне завязали глаза, едва лодка причалила к борту безымянной старой шхуны. Судя по времени плавания, едва ли не меньшего, чем само поднятие парусов, Рист мы не покинули. Но вот где в конце концов очутились — долгий изнурительный подъем по каменным ступеням, с которых я несколько раз чуть не сверзилась, пока кто-то из похитителей не ухватил меня за локоть и не повел наверх, поддерживая и понукая, мне ничего не подсказал. Разве что место нашего заключения высоко расположено.

Меня втолкнули в камеру, неподвижное королевское тело опустили на лежанку — и дверь с грохотом захлопнулась. Оставалось только оглядеться (лежак, табурет у двери, кувшин с водой, вонючий провал в углу, оконце под потолком), измерить шагами камеру: шесть шагов туда, четыре сюда. И сесть рядом с Силвером в ожидании, когда он окончательно придет в себя.

Пришел и начал ругаться, едва обнаружив меня по соседству. Я, конечно, понимала, что король зол прежде всего на самого себя: его элементарно, на «живца» (читай, женщину), заманили в ловушку… Но уж чуть ли не буквально обвинять меня в том, что я немало этому поспособствовала, да еще крайне осложнила ему жизнь, тоже дав себя похитить… Это я смогла вытерпеть лишь до определенного предела. Так что в конце концов посоветовала не валить с больной — его самого и его поразительно бесполезной охраны — головы на мою здоровую.

А тут и похитители подоспели.

Вошло четверо крепких мужчин. За ними вползла все та же старуха-ведьма (как ее называет Кароль? Паучиха Ивица?) — эдак мы скоро с ней по привычке раскланиваться начнем. Последним неспешно вошел еще один мужчина. Силвер слегка вздернул голову и то ли выдохнул, то ли просто подумал, но я все равно услышала: «Финеар…»

— Силвер, — сказал тот, наоборот чуть склонив в приветствии голову.

Я уставилась на Финеара во все глаза. Если вспомнить слова Кароля «жирный слизняк»… вовсе не был его кузен жирным: просто крепкий и плотный мужчина средних лет. Не будь его стрижка такой короткой, темные блестящие волосы явно бы спускались на плечи роскошными — на зависть всем любительницам локонов — кудрями. Кровь ристовских королей сказывалась и в нем: я подмечала в его лице изрядно смягченные, но все же узнаваемые черты Силвера. Финеар был очень привлекателен в своем расцвете мужской силы, ума, энергии и наверняка честолюбия. Такому трудно находиться на третьих и даже на вторых ролях. Аггелусу и Силверу с самого начала следовало быть с ним поосторожнее и либо тщательно продумать, как насытить его неуемную жажду власти… либо, если уж на то пошло, попросту уничтожить. Даже неважно, в открытом ли поединке или подсыпав яду. Или подослав наемных убийц — как делает он сам.

Родственники мерили друг друга взглядами и разговор начинать не спешили: ни сложивший на груди руки король, ни сунувший большие пальцы рук за пояс его неверный подданный. Каждый наверняка думал, что первый нарушивший тишину покажет свою слабость. Охрана стояла, замерев, и, кажется, даже не дышала, а я все больше находила ситуацию не только смертельно опасной, но и слегка комичной. Ох уж этот мой волчий юмор!

Помощь пришла с неожиданной стороны: Паучиха шагнула вперед, волоча по полу пыльную юбку. Она не говорила, а шипела — то ли это обычная ее змеиная манера разговаривать, то ли от старости просто подсели голосовые связки.

— Ну шшшто, видишшшь, он цел и здоров… шшшто бы тебе ни говорили эти болваны!

Оба разом оглянулись на старуху. Силвер криво усмехнулся.

— Ну… не тебе благодаря, ведьма, я цел!

— Что, братец, — произнес Финеар звучным баритоном — его я тоже сочла приятным, — наша Ивица слегка переусердствовала?

— Вовсе нет. Если, конечно, ты хотел получить парализованного, мочащегося под себя и пускающего слюни идиота…

Финеар нахмурился, глянув на ведьму.

— Ты забыла, что я тебе приказывал?!

Старуха оперлась о клюку, прижмурила ящеричные веки и сгорбилась еще больше: приняла неубедительно виноватый вид. Эй, поберегись, парень! Не знаю, кто ей на самом деле отдает приказы, но твоих она слушается, лишь пока они совпадают с ее целями. А цель ее — король. Я прекрасно помнила взгляд Паучихи: наслаждение беспомощностью врага, страстное торжество от того, что он наконец-то в ее власти…

— Ну, я вижу, ты все-таки вполне вменяем и держишься на ногах. Хотя и чуть-чуть… — Взгляд темных глаз скользнул по синякам и ссадинам на лице Силвера, и Финеар закончил не без удовольствия: — Изукрашен.

— А ты потерял одного из своих бойцов, — не остался в долгу Силвер.

Финеар равнодушно махнул рукой:

— Ах, этот… Таких вокруг как грязи…

Интересно, чем они еще померяются? Я вновь тихо присела на дощатую лежанку и приготовилась наслаждаться театром; благо, на меня пока не обращают внимания.

— Итак, — поинтересовался наконец Силвер, — и что все это значит, мой драгоценный кузен?

— А ты как думаешь?

— Ты всегда был очень осторожным и расчетливым ублюдком. Так что этот… поступок я могу расценить только лишь как жест отчаянья.

Голос Силвера был раздумчивым, тон Финеара, только что вальяжно-насмешливый, стал чуть посуше.

— Отчаянья? Да ты бредишь!

Король сочувственно кивнул ему, словно опытный лекарь страдающему, но упорно отрицающему собственную болезнь пациенту.

— Мы же приперли тебя к стенке! Так что тебе оставалось только бежать и либо отказаться от своих планов, либо искать могущественных союзников.

— А с чего ты решил, что у меня их нет?

Мазнув пренебрежительным взглядом по охранникам и Паучихе, король демонстративно оглядел стены камеры, как бы ища этих самых союзников. Спросил с сомнением:

— Надеюсь, ты не полагаешься всерьез на поддержку колдунов? Вспомни, к чему это привело Аггелуса. Их аппетиты воистину безмерны.

Финеар улыбнулся. Белые, очень ровные зубы. Но почему-то от этой улыбки он вдруг перестал быть симпатичным.

— Мои тоже.

Пауза. Финеар заговорил вновь:

— Итак, ты готов подписать отречение? Или мы с тобой еще немного поиграем?

— Ну-у, тут могут возникнуть некоторые сложности…

Финеар вздохнул с подчеркнутым терпением:

— Нисколько в этом не сомневался!

— …как физического… — Силвер продемонстрировал распухшую, кое-как перемотанную тряпками кисть руки, до того спрятанную под мышку.

— Это… это что еще такое?! — Финеар круто повернулся к старухе.

Та тут же с готовностью и удовольствием наябедничала ему на наемников.

— …так и морально-этического плана, — продолжил Силвер, как будто его никто не перебивал.

— Ты еще приплети сюда теологические причины! — фыркнул Финеар.

Силвер задумчиво подергал себя за мочку уха, сказал извиняющимся тоном:

— Я не слишком силен в теологии…

— Да где уж тебе!

— …но сейчас, когда ты столь любезно о ней напомнил, могу сказать: если бы боги хотели видеть тебя на троне Риста, ты бы давно на него взошел. Так что да, проблемы теологического свойства у тебя тоже могут возникнуть.

Я невольно улыбнулась: Силвер в этот момент вновь перевоплотился в велеречивого Человека С Птицей, говоруна, которого невозможно ни переспорить, ни переслушать.

— Пока я вижу проблемы только у тебя! — вполне резонно заметил Финеар. — И у твоей… — сопровождаемый двумя охранниками, он шагнул ко мне мимо повернувшегося следом Силвера, — подружки.

Я сидела, не шевелясь, на топчане и смотрела на него снизу. Финеар изучал меня не спеша, задумчиво — словно некую вещь с секретом, который необходимо разгадать. Я глянула поверх его плеча на Силвера. По-прежнему скрестив на груди руки, тот хмуро наблюдал за нами. Чуть двинул бровью. Что это? Предупреждение? Совет быть поосторожнее? Но я и так всегда осторожна. Вряд ли мои глаза выражали неприязнь, испуг или вызов, потому что в данный момент я как раз раздумывала, какими средствами могла бы написать портрет Финеара. Странно — если Каролю подходит абсолютно всё, даже прозрачная акварель (прекрасно передает цвет его глаз), то для Финеара я смогла подобрать только… тушь? Масло? Хм, стоит попробовать…

— Ну что ж, вполне приятна на вид, — сделал вывод Финеар.

— У вас прекрасный вкус! — Слова вспорхнули с моих губ быстрее, чем я успела их поймать.

Брови Силвера взлетели. Как и брови Финеара. Он изумленно полуобернулся к своему коронованному кузену.

— А она, я посмотрю, штучка с характером! Что ты говоришь? — Он слегка склонился к дергавшей его за рукав Ивице. Поморщился от ее шипения в самое его ухо и вновь взглянул на меня: — Наша Ивица утверждает, что вы оживили любовника одним своим поцелуем! Кстати, мои люди рассказывали то же самое…

— Полнейшая чушь! — заметила я с презрением. — Что за детские сказочки? Вы еще вспомните про волшебный поцелуй принцессы! Силвер просто перестал дышать, и мне пришлось сделать ему дыхание изо рта в рот — так откачивают захлебнувшихся ныряльщиков. Ваши наемники могли бы проделать это сами, если б кто-нибудь из них озаботился наконец выполнением порученного задания. Вместо этого Ивица пытается искалечить его величество, а бойцы заканчивают начатое, сломав ему руку и избив до полусмерти. Вам не кажется, что ваши приказы с удивительной легкостью игнорируются вашими же подчиненными?!

Я замолчала, переводя дух после своей тирады. О да, я всегда осторожна!

Иногда даже слишком…

Добавила — в качестве компенсации:

— Милорд.

Братья смотрели на меня с одинаковым выражением: удивления, перераставшего в гнев. Силвер глубоко и неслышно вздохнул. Финеар сжал губы в тонкую линию: не выносит, когда что-то и тем более кто-то выходит из-под его контроля… Указав, что собственные слуги князя ему не подчиняются, я, по мнению Финеара, прилюдно его унизила.

— Вели своей… художнице придержать язык! А лучше вообще пусть не раскрывает рта, пока ей не разрешат! А ты сам, — он резко развернулся к Силверу, указав на него пальцем, — думай! У тебя от силы пара часов!

И Финеар со всей… еще не королевской ратью покинул нашу камеру. Мы проследили, как закрылась тяжелая дверь, выслушали звук задвигаемого тяжелого засова и уставились друг на друга.

Глава 13

В которой один улетает, а двое остаются

— И что это… было? — негромко спросил Силвер.

— Что именно? — я поставила клетку себе на колени и склонилась к притихшему Джоку, делая вид, что занята исключительно птицей. — Привет, малыш, как дела?

— Эмма. — Голос Силвера раздался прямо над моей головой, и я вынуждена была вскинуть взгляд. Король стоял почти вплотную. Смотрел на меня, сузив глаза. Произнес ровным голосом: — Запомни: ты должна стать невидимой и неслышной. Чем меньше тебя замечают, тем больше у тебя шансов выжить. Я не знаю, что именно ты задумала, но лучше бы тебе от этой мысли отказаться.

Я со вздохом оставила Джока в покое. Отвернулась, уставившись на окно под самым потолком. Ну что ж, он без труда разгадал мой стихийный план — отвлечь внимание, а то и гнев Финеара от своего царственного кузена. Хотя бы на время…

Услышала слегка смягчившийся голос Силвера:

— Я пока раздумываю, сказать ли ему, кто ты на самом деле — похоже, его шпионы этого еще не разнюхали. Оставим на самый крайний случай. Финеар наверняка захочет получить за тебя выкуп или какие-нибудь уступки от твоего отца… а значит, сохранит тебе жизнь.

Ты сам-то в это веришь? Но я спросила про другое:

— Как думаешь, где мы сейчас?

— Судя по долгому подъему и по тому, что это точно, — Силвер обвел взглядом нашу камеру, — не подвалы какого-то дома и даже не тюрьма, а явные казематы, мы в крепости. В Ристе их две: королевский замок и…

— Гнездо Призраков, — закончила я упавшим голосом.

Гнездом Призраков называют останки древнего замка — его строили, когда предки Силвера еще не родились, да и самого Риста не было в помине. Он возвышается над западными районами города, венчая скалистый холм, словно корона с обломанными зубцами. Раньше замок звали Орлиным Гнездом, однако, когда по городу поползли слухи о пропадающих в развалинах людях и о являющихся призраках, замок понемногу сменил имя владельцев. Гнездо Призраков весьма живописно — я с удовольствием рисовала его в разных ракурсах и в разной степени приближенности. Но с наступлением сумерек крепость становится жутковатой. Факелами освещается только расчищенный от камней внутренний двор, а в темных бесконечных переходах, на лестницах, мостиках, в подвалах и казематах можно легко заблудиться даже белым днем. Кроме влюбленных парочек, страстно ищущих уединения, а потому не боящихся ни призраков, ни ледяных сквозняков, здесь обитают бродяги и — наверняка — преступники. Недаром полиция периодически устраивает облавы в Гнезде, а по весне из развалин выволакивают людей, не только замерзших в морозы, но и умерших неестественной смертью.

А теперь это место нашего заключения. И поди попробуй нас здесь найди!

— Думаешь, они с самого начала скрывались в Гнезде?

Силвер скривился: не хотелось признавать, что буквально под самым его хищным королевским носом завелось змеиное кубло заговорщиков.

— Навряд ли. Эрик с полицейскими магами регулярно прочесывает столицу на предмет колдовских ковенов. Но вот Финеара здесь никто не искал… Или он с самого начала запутывал следы, или передумал бежать из страны для спасения собственной шкуры и поиска союзников, потому что получил реальную помощь здесь…

— Ведьмы?

Силвер кивнул.

— Ты была права, они прибегают теперь не только к чистой рунной магии, поэтому и традиционная защита не слишком действенна.

— Паучиха что… и впрямь хотела тебя убить?

Силвер поморщился и потер лоб: то ли почувствовал эхо давешней боли, то ли голова у него раскалывается до сих пор.

— Нет. Скорее всего, просто подчинить. Сделать марионеткой. Покорным идиотом. Не знаю, как только она мне мозги не выжгла… Перестаралась слегка.

Увлеклась-перестаралась? Скорее отвела душу. Я ведь помню взгляд ведьмы — и возбужденный, и торжествующий.

— Скажи, а кто еще знал, что ты не… защищен от колдовского воздействия?

Силвер посмотрел на меня с удивленной полуулыбкой.

— Но я защищен! Защита передается наследнику с королевской кровью. Иначе бы меня давно не было в живых. Да и та колдовская троица легко убила бы меня там, на пристани.

Да ведь почти и убила! Силвер понял мой взгляд.

— Эти амулеты и руны лишь аккумулируют мою защиту. Это как… одежда, укрывающая от дождя. Ты же не умрешь всего лишь от того, что попадешь под сильный ливень?

— А если к ливню прибавятся еще и молнии, град и ураган?

— Тогда к теплой одежде потребуется добавить прочную крышу и крепкие стены. И все это есть… — он ткнул себя большим пальцем в грудь. — Есть во мне.

— Ну так почему тогда… раз уж ты защищен от магического воздействия собственной кровью, почему не сумел справиться с колдунами?

— Потому что сам я не колдун, — сказал Силвер просто.

Я качнула головой.

— И что вам с вашими чародеями не живется мирно? Мы же как-то со своими ведунами справляемся! Даже мой отец владеет кое-какими колдовскими умениями.

— Это старая и долгая история… — Силвер поднял голову, втянул воздух, словно надеясь почуять запах моря, проникающий в высокое окошко. — Эх, передать бы весточку нашему Эрику!

Полицмейстер наверняка перевернул в поисках короля уже полгорода… Но вот только с какого конца Риста он начал? И есть ли у Силвера время на обыск второй половины?

Разве что…

Я вновь обернулась к клетке. Привычный к человеческим прикосновениям Джок позволил взять себя и моим не слишком ловким пальцам. Я поднесла его к губам, постаралась поймать взгляд маленьких птичьих глаз.

— Джок, лети домой. Предупреди их. Приведи их к нам!

— Погоди-ка…

— Если любишь его, лети! — Я подкинула Джока вверх, не обращая внимания на протестующий возглас и протянутую руку Силвера. Птица сделала круг по камере — мы следили за ней, запрокинув головы, — и, трепеща крыльями, устремилась вверх, к крохотному окошку.

— Джок! — зычно крикнул Силвер.

Птица уцепилась за решетку, повертела головой, чирикнула, словно попрощавшись, и выпорхнула на волю. Силвер тяжело опустился рядом со мной.

— Это… глупо, Эмма! Джок ведь тебе не почтовый голубь. Вряд ли он вообще найдет дорогу в замок.

— Не недооценивай свою птицу, — возразила я, — она же привела меня к тебе! Откуда ты вообще его взял?

— Нашел как-то с перебитым крылом. Может, мальчишки из рогатки подстрелили или попал кошке в зубы. Подобрал, подлечил. Хотел позже отпустить, но…

— Но не отпустил, — закончила я.

— Он слишком маленький, да и отвык жить на воле. Любой коршун, кошка… да просто недобрый человек — и ему конец!

Склонив голову, я смотрела на него с удивленной улыбкой. Спешите видеть: король Силвер выказал свою слабость!

— Ты к нему привязался, да?

Силвер поморщился, но кивнул, хоть и еле заметно.

— Не беспокойся о нем. Он сильнее, чем кажется; ведь птицы пересекают море дважды в год, чтобы вывести птенцов в благодатном месте. А Джок вообще… — я замялась, подыскивая слова: — Мне кажется, он тоже твой талисман. Живой талисман. Да и сейчас ему куда лучше оказаться подальше отсюда. Ему же запросто свернут шею — лишь бы тебе досадить.

Силвер размял лицо, сказал устало:

— Да, может, ты и права.

— Не хочешь отдохнуть?

Он оглядел узкую лежанку:

— Вряд ли мы здесь вдвоем уместимся. Ложись, я посижу.

— Но это тебе нужно набраться сил! — возразила я. — Если ты ослабеешь, погибнем мы оба. Поспи немного.

Силвер нехотя согласился — это доказывало, что он и впрямь скверно себя чувствует, иначе б вряд ли признал свою слабость… С нескрываемым вздохом облегчения вытянулся на лежанке. Я пристроилась возле его ног, оперлась спиной и затылком о ледяную стену. Закрыла глаза. Но и под опущенными веками продолжали мелькать огни, лица и картинки происшедшего сегодня, а в пылающей голове никак не унималась мешанина бессвязных мыслей. Отчаявшись задремать, я открыла глаза. Узкий свет высокой луны проник в колодец нашей камеры. Силвер дышал ровно и глубоко, но из-под полуприкрытых ресниц блеснули глаза. Он наблюдал за мной.

Сказал, протянув руку:

— Иди сюда.

Я заколебалась.

— Не думаю, что это удачная идея!

Он неожиданно ухмыльнулся:

— Эмма, ты слишком хорошего мнения о моей мужественности, если думаешь, что после всего у меня хватит сил на… что-то еще! Просто приляг рядом. Ты тоже устала.

Мы кое-как устроились: Силвер на спине, я на боку у стены, положив голову ему на плечо. Спросила, глядя на сломанную руку:

— Очень болит?

— Да как обычная сломанная кость…

— А почему Финеар так разозлился, увидев твою руку?

— Отречение должно состояться по всем правилам — раз уж он так озабочен его законностью в глазах других правителей. Я праворукий, видишь ли. — Силвер помолчал немного. — Зная Финеара, не удивлюсь, если он отрубит мне правую руку, чтобы объяснить, почему я не смог поставить подпись.

Я содрогнулась, поняв, что Силвер вовсе не шутит. Но если он не сможет подписаться, тогда остается только…

— Я слышала про Королевское Слово.

Если б Силвер мог, то наверняка отмахнулся бы сломанной рукой; сейчас пришлось ограничиться лишь энергичным пожатием плеч.

— Легенда, — сказал он кратко.

Но легенда красивая. Когда Ристом владели короли-маги, фраза: «Таково мое Королевское Слово» означала не просто вердикт, договор или даже клятву, а истинное — так оно и будет. И само бытие изменялось, перестраивалось, подчиняясь этим словам… И не было тому Слову возврата. А сил — физических и магических — оно забирало немыслимо много.

То ли по первой, то ли по второй причине большинство королей Риста за всю жизнь подобной фразы так никогда и не произносили. А с утерей семейного чародейского дара она и вовсе лишилась сакрального и магического смысла и превратилась в формальность. Но опять же имеющую юридическую силу формальность: нечто вроде невидимой королевской печати.

— Конечно, если я не подпишу свое отречение, — Силвер как будто подхватил и развил мои мысли, — меня попытаются заставить произнести Королевское Слово, что подтвердят и запротоколируют… хм, уважаемые свидетели.

— Ну они и без того могут солгать, ведь так?

— Э нет, на это даже Финеар не пойдет! Либо моя подпись под отречением, либо произнесенное Слово! Третьего не дано, поскольку прийти к власти формально законным путем — после моей смерти, убив меня чужими руками, — у него уже не вышло.

Я помедлила и спросила, не зная, хочу ли на самом деле услышать ответ:

— А… как они… как он будет добиваться, чтобы ты…

— Думаю, будут долгие уговоры, логические доводы, запугивание… Ну и пытки, — закончил Силвер обыденно.

Я похолодела. Приподнялась на локте, чтобы лучше видеть его лицо.

— И ты… ты сумеешь их выдержать?

Силвер следил за лунной полоской на стене.

— Какое-то время. У меня, видишь ли, имеется некоторый опыт… А когда — если — я пойму, что мое тело больше не выдержит и вот-вот сдастся, я…

— Да?

Он перевел на меня взгляд, но лунный льдистый свет как будто остался в его глазах.

— Я остановлю свое сердце. Финеар не станет законным правителем Риста.

Ох! Я вздрогнула, и его рука обняла меня покрепче. Силвер прошептал — словно вечернюю сказку испуганному ребенку:

— Эмма, но это навряд ли — ты же знаешь, как я упрям, а значит, продержусь долго-долго… Давай думать, что наш храбрый и сообразительный Джок долетит до Эрика и подскажет ему, где нас искать. И тогда завтра утром здесь будет тесно от солдат и королевской стражи!

Он старается успокоить — меня! Всхлипнув, я наклонилась и прижалась губами к его груди в разорванной рубашке — там, где под горячей плотью ровно и мощно билось сердце. Силвер вздрогнул, как от укуса, и задержал дыхание, когда я осыпала его грудь вперемежку со слезами быстрыми поцелуями. Прижалась щекой к любимому сердцу, слушая сильные убыстряющиеся удары. Силвер глубоко вздохнул, приподнял пальцами мой подбородок:

— Ах, Эмма, ну почему… так?

В долгом поцелуе смешались страхи, соль моих слез, горечь беспомощности, незаданные вопросы и неполученные ответы, сожаления о том, что могло бы быть, но уже никогда, никогда не случится…

Глава 14

В которой во всем виновата Эмма

Живой талисман, а?

Наплакавшаяся Эмма уснула, обхватив его поперек груди. Он неловко пристроил на ее плечо распухшую и непрерывно мозжащую руку; сложно назвать это объятием, но хоть так… Тепло прижавшегося к нему женского тела одновременно и успокаивало, и будоражило. Согревало.

И пришпоривало мысли.

Конечно, он солгал ей: если бы Эмма сперва дождалась стражи, его душу бы сейчас уже вел совий.[7] Так что княжна оказалась для него тоже чем-то… кем-то вроде живого амулета.

Паучиха не постоит за тем, чтобы нанести удар снова. Ею, в отличие от Финеара, управляет не расчет, а ослепляющая разум ненависть и жажда реванша. Это ясно. Наверняка именно опальные колдуны подтолкнули крайне осторожного кузена к таким решительным действиям: Финеар предпочел бы тайное убийство с собственным непоколебимым алиби, а не похищение короля среди бела дня, да еще в самой столице. Которое, впрочем, тоже закончится убийством. И это ясно. У них уже наверняка разработан убедительный сценарий… куда теперь придется вписывать еще и Эмму.

Женщина, словно услышав его мысли, вздохнула, шевельнулась. Ее растрепавшиеся волосы щекотали ему подбородок. Странно, что им вдвоем вовсе не тесно на столь узкой лежанке. Даже удобно, уютно. Что уж говорить про большую мягкую кровать в его спальне…

До которой ты с Эммой так и не добрался и уже не доберешься. Размечтался!

О да. Немного. О таком всегда стоит подумать.

И он разрешил-таки себе пару минут подумать. Помечтать. Как ясные глаза Эммы подернутся дымкой желания… как она припустит отяжелевшие ресницы, когда он разметает по подушкам ее сияющие волосы, когда сожмет полные груди и скользнет ладонями по стану, по мягкому вздрагивающему животу до округлых бедер. Как она вздрогнет от прикосновения к ее влажному жару и покорно раскроется ему навстречу… манящий запах женщины… стоны и хриплое дыхание… раскаленное тело под стремительно двигающимся его…

Он судорожно вздохнул. Плохая идея. В смысле думать. В смысле об этом.

Потому что ему все больше казалось, что и узкая лежанка сейчас тоже вполне сойдет.

Ну конечно, это Эмма виновата! Легла с ним рядом, прижалась тесно, обняла — и спит себе как ни в чем не бывало; мешает ему строить планы…

Женщина словно опять уловила его мысли: чуть приподняла голову, спросила сонно, не раскрывая глаз:

— Кароль, что…

— Да ничего, — отозвался он с раздражением. — Спи давай!

Глава 15

В которой кормят кашей

То ли планы заговорщиков изменились, то ли это было каким-то особо изощренным замыслом — чтобы мы, все больше нервничая, ждали и ждали их прихода, — но появились похитители только на рассвете. Если второе — совершенно напрасно. Мы к этому времени прекрасно выспались и отдохнули. Во всяком случае, я.

— Эмма, а если нам убраться отсюда тем же способом, что из моего дома?

— Уже думала над этим, но у меня сейчас, — я выразительно повертела пустыми руками, — даже угля нет. Да и не знаем мы с тобой Гнездо настолько досконально. Огромный риск заблудиться в картине и остаться в толще этих стен навсегда.

Хотя, с другой стороны, возможно, подобная участь куда лучше предстоящего…

Силвер молча кивнул. Был он с утра мрачен и неразговорчив. Наверняка ночью сломанная рука не давала ему спать. Да и сами обстоятельства никак к спокойствию и оптимизму не располагали.

Когда загремели засовы, Силвер медленно поднял голову.

— Пожалуйте, ваше величество, — произнес главарь похитителей безо всякой издевки в голосе.

Оглядев почетный эскорт из четверых громил, Силвер потянулся всем своим длинным телом, встряхнулся, словно залежавшийся пес, и легко поднялся с лежанки. Когда один из стражей попытался ухватить его за плечо, бросил, не поворачивая головы: «Не прикасаться!» — негромко, но как-то так, что мужчина отпрянул.

Силвер глянул на меня лишь на пороге — искоса, быстро, словно хотел, чтобы этого никто не приметил. Да и чтобы вообще обо мне никто не вспомнил… Как он тогда сказал: стать незаметной?

Я подошла к выходу из камеры посмотреть ему вслед. Думала, оставшийся главарь захлопнет дверь перед самым моим носом, но тот лишь протянул передо мной жилистую руку — словно шлагбаум опустил. Из-под потертых обшлагов куртки торчали седые волосы.

— Вас пока туда никто не вызывал, дамочка, — заявил он неожиданно дружелюбно. — Так что не торопитесь и тому радуйтесь. И поешьте давайте.

Я машинально приняла тарелку с какой-то кашей и кружку остывшего медовика.

— А его почему не накормили?

— Ну… вашему дружку лучше сейчас не есть. От удара в живот и… прочего… тошнит, бывает.

От его откровенности меня тоже чуть не затошнило. Я глядела на миску в своей руке, уговаривая себя, что это глупо: хоть кто-то из нас двоих должен крепко держаться на ногах, когда представится случай сбежать. Села на табурет у двери и начала заталкивать в себя холодную, крепко соленую кашу. Судя по пригару, ее явно соскребали со стенок котелка.

— Как ваше имя?

Привалившийся плечом к косяку наемник отозвался не сразу. Спросил подозрительно:

— Чего ето?

Я с усилием проглотила непроваренный комок каши.

— Меня зовут Эмма. А вас как?

— Зачем вам? Ну, допустим… Горон.

Я задумчиво облизала ложку. Спросила небрежно:

— Горон, а вы серьезно думаете выбраться из этой заварухи живым? — и принялась доедать краюшку хлеба, неспешно запивая ее медовиком. Тот оказался заправлен бренди — уж и не знаю, от щедрот ли Горона, или наемники таким напитком и пробавлялись. На мой внутренний счет «десять» наемник все же не выдержал:

— Угрожаете вашим дружком, что ли?

— Угрожаю? Я?! — Я даже развела руками в удивлении, прекрасно представляя, как в данный момент выгляжу: измученная перепуганная тетка, глядящая снизу вверх огромными беспомощными глазами.

…Пальцы оглаживали края чашки. Очень острые. С размаху ударить в кадык… не перережет, но дыхание перехватит, закашляется… выдернуть из-под себя табурет, ударить, втолкнуть в камеру, задвинуть засов и…

И что дальше? Пробежаться по всему подземелью, зовя на помощь во весь голос в надежде, что кто-нибудь наверху меня услышит?

— Тогда к чему вы ведете, а, дамочка?

Заинтересовался-таки.

— Вы же знаете, кого именно вас наняли похитить.

Так будет хорошо, не обвиняем: не ВЫ похитили, а вас НАНЯЛИ… Хотя кто этого Горона знает — может, наоборот следует давить, обвинять и приказывать? Или улещивать, сулить и обещать? Двигаемся вслепую…

— Ну, знаю. И чего?

— Исчезновение персоны такого масштаба не останется без последствий. Те, кто организовывал похищение, наверняка выйдут сухими из воды, свалив все на исполнителей. А вот исполнители, — я ткнула в его сторону ложкой, — как раз навряд ли выкрутятся. На мель-то легко залезть, да трудно слезть! Да еще вопрос — останетесь ли вы вообще в живых, — чтобы лишнего не наболтали.

Глаза Горона сузились настолько, что окончательно превратились в щелки. Я добавила наугад:

— Ведь обещанные деньги-то вам до сих пор не заплатили?

— А откуда… С чего ето вы взяли, дамочка?

Я пожала плечами.

— Да все просто: тогда бы вы забрали деньги и ушли. Вы же наемник, а не тюремщик, Горон. Вам не нравится быть тюремщиком. Иначе бы вы пошли сейчас вместе со всеми глумиться над королем.

Горон повернул голову в профиль. Тяжелая выступающая челюсть, нос сломан не единожды. Поглядел в темный коридор. Когда вновь обернулся, на потрескавшихся бледных губах появилась не понравившаяся мне улыбочка.

— С чего вы ето взяли-то? Может, мне просто нравитесь вы. Вы, я смотрю, дамочка аппетитная, — взгляд его пробежался по моему телу, особо задержавшись на груди. — А ваш дружок-король сейчас очень-очень занят и помешать нам не сможет!

Ох… О таком развитии событий я и не подумала. Хоть и должна была. Вряд ли Горон в благодарность за пользование моим… аппетитным телом решит вытащить это самое тело из тюрьмы. Я поднесла к губам почти пустую кружку, подыскивая ответ. Сказать — только попробуйте? Могу ведь и спровоцировать. Запугать местью Силвера — так он короля мысленно уже в могилу закопал и камнем сверху придавил. Так что придется вернуться к нашим табуретам…

Горон продолжал:

— Видать, шибко хорошо вы его ублажаете, раз он бросил своих высокородных шлюшек за-ради уличной художницы! Вы, случаем, не ведьма, а, дамочка? Вон ведь тогда поцеловали его, а он возьми и оживи!

— Ну… — многозначительно улыбнулась я кружке. Пусть лучше считает меня ведьмой; ведь всем известно, что колдуньи могут не только усилить мужскую силу, но и свести ее на нет. Кажется, не я одна сейчас прощупываю почву: Горон ведь ни словом не возразил про деньги и про дальнейшую свою судьбу — видно, и сам об этом уже размышлял. — Силвер из тех, кто никогда ничего не забывает; ни плохое, ни хорошее, — добавила я ему пищи для раздумий. Очень надеясь при этом, что у Горона имеется, чем думать.

— Ну вот, опять вы меня запугиваете, дамочка…

Звук приближавшихся шагов. Охранник выпрямился.

— Эй, Горон, приказано привести туда королевскую девку!

Горон поглядел на меня. В мутно-зеленоватых глазах — ни капли чувств. Как и в низком голосе:

— Ну что, дамочка, и вам тоже пора.

Я допила последние капли и сунула ему миску с кружкой. Очень надеясь при этом, что охранник не заметит пропажи ложки. Вставая, попыталась шевельнуть табурет, чтобы оценить его тяжесть, и вдруг рассмеялась. Горон глянул с подозрением:

— Вы чего ето?

— Да так… — и продолжая нервно посмеиваться над собой, пошла по темному холодному коридору. Хороша бы я была, если б попыталась его поднять!

Табурет оказался привинчен к полу.

Видимо, у местных тюремщиков уже имеется некоторый опыт.

Глава 16

В которой все готово

Все было готово.

Перо. Бумага. Чернила. Двое свидетелей. Один наверняка законник, второй — представитель Единого храма. Силвер нисколько не сомневался, что эти свидетели — не первый попавшийся на улице стряпчий и не юный аколит, похищенный прямо со службы; недаром оба кутались в плащи с низко надвинутыми капюшонами, дабы зоркий королевский глаз не мог их опознать. Как далеко распространилось предательство в его серебряном Ристе? И не он ли сам, увлекшись игрой в поддавки с Финеаром, в этом виноват?

В комнате обнаружилась еще одна предательница: сцепив у груди пальцы, на него смотрела Милена.

— Ну как, — спросил он приветливо. — Теперь ты наконец удовлетворена?

Милена сверкнула глазами и отвернулась, пробормотав что-то.

— Ответь мне только на один вопрос, — продолжал он. — Почему, Милена?

Женщина, не глядя на него, упрямо молчала. Сидевший в кресле Финеар произнес с укоризной:

— Не стоит так уж сердиться на свою любовницу, Силвер! Мы просто привели ей неопровержимые доводы, почему она должна оказывать нам всяческую помощь и содействие.

Силвер задумчиво и оценивающе посмотрел налево. На горевшую жаровню, на разложенные в зловещем порядке щипцы, лезвия, иголки и прочие любопытные инструменты. Финеар проследил за его взглядом и улыбнулся:

— Нет, разумеется, не эти! Эти доводы предназначены для тебя, мой упрямый кузен. Мы просто собирались поведать ристовскому королю, каким это удивительным образом на протяжении стольких лет дама умудряется сохранять свою красоту и свежесть неизменными…

— Милорд, вы же обещали! — негодующе воскликнула Милена, но Финеар продолжил, словно не слыша:

— Кровь младенцев, не попавших под благословение храма, кровь невинных девиц, неосторожно гулявших в безлюдном месте без присмотра старших родственников. Ты ведь знаешь, для чего ее используют в объявленной тобой запретной магии?

— Милена, это правда? — спросил он негромко. Женщина смотрела куда угодно: на стену, под ноги, в сторону, только не на него. — Милена!

Она вздрогнула и наконец встретилась с ним взглядом.

— У тебя было достаточно средств, сил и времени, — произнес Силвер ровно, — чтобы уехать из Риста далеко-далеко. Ты же знаешь, я бы не стал тебя преследовать, даже если б однажды узнал об этом. Но ты предпочла остаться и предать своего короля.

Милена приоткрыла рот, но ничего не сказала, только лишь тихо вздохнула. Он еще мгновение удерживал взгляд темных, когда-то так восхищавших его глаз, потом отвернулся.

— Ты мне неинтересна…

— Зато тебя наверняка заинтересует вот это, — любезно сказал Финеар, указав на набор пыточных инструментов своей по-женски белой ухоженной рукой, от прикосновения которой его передергивало еще в детстве. Уж не предвидел ли тогда мальчишка-Силвер будущее? Или он просто не выносил взрослого кузена за то, как расчетливо тот подставлял своих юных родственников. Да еще и постоянно и умело стравливал их между собой по любому поводу. Тогда и позже все это сходило Финеару с рук. Наверное, поэтому он до сих пор уверен в своей победе…

— Неужели замараешь в королевской крови собственные ручки?

Финеар хохотнул.

— Зачем же? Я выписал прекрасного специалиста. Насколько прекрасного — ты вскоре поймешь, если не предпочтешь, конечно… — теперь он показал на стол с бумагой и пером. Силвер машинально взглянул и туда, на мгновение ощутив себя рыцарем на распутье дорог со зловещим камнем-указателем. Вот только не было сейчас у рыцаря оружия, коня и того, чего ему больше всего хотелось, — возможности повернуть назад.

— Ну что ж, давайте посмотрим. — Силвер шагнул вперед и заметил, как откачнулись от стола свидетели, а пара охранников шагнула вперед, заслоняя своего господина. То, что его, со сломанной рукой, по-прежнему нетвердо стоящего на ногах, все-таки опасаются, доставило королю мрачное удовольствие. Упершись кулаком в стол, он начал зачитывать текст — черновик? — собственного отречения. — Так, что тут у нас? Мы, Силвер Ричард Кароль Орранский, законный повелитель Риста, находясь в здравом уме и в твердой памяти, в присутствии доверенных непредвзятых свидетелей… О, это вы? — остановившись, король отвесил насмешливый поклон еще больше подавшимся в тень доверенным. — Признали за благо отречься от престола ристовского, поскольку… м-м-м, я предполагал, что у тебя более развита фантазия, мой любезный кузен, причины ведь совершенно идиотские… Мы передаем наследие наше кузену нашему князю Финеару Алексесу Бруно Огастэсу Алдейскому… ба, сколько же у тебя имен!.. и благословляем его на вступление на престол Риста… отчего же не благословить, благословлю… Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего священного долга повиновения королю и… дальнейшее бла-бла-бла… Хм… — он искоса взглянул на наблюдавшего за ним Финеара. — В этом тексте имеется лишь одна удачная строчка.

— Какая же?

— Вот эта, самая последняя: «Боги да благословят Рист и его законного короля!»

— Ты можешь написать и свой собственный текст отречения, — ровным голосом предложил Финеар.

Силвер выпрямился и демонстративно побарабанил пальцами по руке, висящей на перевязи.

— Наш законник всегда готов записать его под твою диктовку, — поправился Финеар.

Король кивнул и, заложив за спину здоровую руку, в раздумье двинулся по комнате.

— И что же ты обещаешь мне взамен?

— Жизнь.

— И насколько длинную? — Силвер остановился напротив кресла Финеара и иронично поднял бровь.

— Настолько, насколько ты захочешь ее длить!

Он ухмыльнулся:

— Звучит крайне двусмысленно! Пока я не впаду в отчаянье и не начну молить о смерти, а? И ты не отдашь меня своим возлюбленным колдунам и ведьмам для того, чтобы они подробненько изучили защиту королевской крови?

Финеар сказал нетерпеливо:

— Ты будешь жить под постоянным присмотром, вдали от столицы, в сносных условиях, но будешь жить. И — нет, ведьмы тебя не получат!

Краем глаза Силвер заметил шевеление в том углу, где сидела Ивица, но продолжал смотреть Финеару прямо в лицо. Тот даже не моргнул. Еще и подался вперед, разведя в знак искренности открытые ладони. Губы короля растянулись в усмешке.

— Ну что ж, хорошая попытка. Ведь именно на этом условии они и согласились тебе помогать, а?

Финеар пожал плечами и отвалился на спинку кресла. Сцепил перед лицом руки, украшенные массивными перстнями.

— Ты можешь верить, ты можешь не верить. Но особого выбора у тебя все равно нет. Остается только вот это, — он мотнул головой в сторону палаческих инструментов. — Ты выйдешь отсюда либо калекой, либо мертвецом. Или просто королем, по собственной воле удалившимся на покой. Вот такой у тебя выбор, кузен. Не такой уж маленький, между прочим.

Силвер подошел поближе, с неподдельным интересом рассматривая разнообразные крючки, щипцы, лезвия, цепи и молотки. Палач — широкоплечий мужчина в маске, до того стоявший, прислонившись к стене со скрещенными руками, — сделал шаг вперед, как бы демонстрируя готовность в любой момент приступить к своему любимому ремеслу. Силвер поприветствовал его задумчивым кивком. Замешкавшийся от неожиданности палач опустил голые жилистые руки и довольно почтительно поклонился.

— А скажите, сударь, в чем заключается высшее мастерство в вашей профессии? — поинтересовался Силвер тоном человека, увидевшего нечто весьма занимательное.

Палач вопросительно посмотрел на Финеара и, получив от него кивок, кашлянул. Подумал и вновь откашлялся, прежде чем произнести хриплым от долгого молчания голосом:

— Не дать клиенту потерять сознание или умереть, прежде чем тот заговорит.

Силвер вновь кивнул — уже уважительно:

— Прекрасно сказано!

— Спасибо на добром слове… сударь.

Это обращение, как и дружеская болтовня палача и жертвы, Финеару отчего-то не понравилось.

— Послушай, Силвер, хватит уже тянуть время! Или мы ведем переговоры, или…

Не обращая ни малейшего внимания на нетерпеливого кузена, тот взял и покрутил перед глазами нечто похожее на долото.

— А скажите-ка, милейший, для чего служит сей инструмент?

— Это, — охотно пояснил польщенный его интересом палач, — чтобы, значит, косточки ломать. Например, плюсны там…

— Мне это надоело! — раздался за спиной голос Финеара. — Взять его и приковать к скамье!

— Вот как, — сказал Силвер, зажимая «долото» в кулаке. — Плюсны, значит…

И увидел в глазах собеседника мгновенное понимание. Но палач не кинулся отбирать у него свой инструмент, не шарахнулся, даже не крикнул — лишь отклонился в сторону, уходя от удара.

Но король целился не в него.

Резкий удар выпрямленной рукой с зажатым «долотом» назад, за спину: сдавленно охнул схвативший его за плечо наемник. Силвер отмахнулся от занесенного кулака другого, лягнул и запустил «долотом» в еще одного спешащего на помощь. Жаль, рука у него всего одна, и она нужна, чтобы… Не оглядываясь, на ощупь — у палача, как у истинного профессионала, все инструменты были расположены в идеальном порядке — он ухватил облюбованный треугольный нож без ручки и метнул его в Финеара.

И попал!

Почти…

Кровь хлынула так, как будто зарезали барана. Вскрикнув, кузен схватился… увы, не за горло — за ухо.

А Силвер — опять же, увы — больше палаческим инструментарием воспользоваться не успел…

Когда его, тяжело дышащего, сплевывающего кровью, изрядно помятого, приковали к пыточной скамье, палач, невозмутимо ожидавший конца потасовки в своей излюбленной позе, поприветствовал Силвера безо всякой насмешки:

— Добро пожаловать, — и, помедлив, добавил: — Ваше величество.

Силвер ухмыльнулся ему снизу:

— Ну что ж, попытка была хороша!

— Весьма, — одобрил палач и выжидающе поглядел на своего нанимателя, которому общими усилиями наконец-то удалось остановить кровь.

Силвер тоже изогнул шею, чтобы насладиться видом Финеара с хлопочущими вокруг слугами. Крикнул хрипло:

— Да, я ведь так и не дал тебе окончательного ответа, мой драгоценный кузен! Скажу сейчас: никогда не стать тебе королем Риста! Таково мое Королевское Слово!

Комната стихла, словно люди, находившиеся в ней, разом перестали дышать. Эта ритуальная фраза прозвучала всего второй раз за целое столетие.

…Последним ее произнес король Кевин Мудрый, когда Рист грозилась уничтожить многотысячная хазратская армия.

Осада длилась несколько месяцев, союзники забыли старые договоры и не спешили на помощь, в крепости кончались продукты и начался мор… Уныние и ожидание неминуемой близкой гибели давили на плечи и души осажденных. И тогда король Кевин поднялся в полнолуние на крепостную стену. Оглядел свой разграбленный и разрушенный город: число зажженных вокруг города костров могло соперничать с количеством звезд на небе. И крикнул, простирая над огнями руки: «Вам не одолеть и не взять наш серебряный Рист! Таково мое Королевское Слово!» Да и рухнул замертво, ибо был измучен и телом и душою, а произнесение Слова может отнять не только последние силы, но и саму жизнь.

Но зато назавтра запели военные горны — то опомнившиеся (или испуганные успехом Хазрата) союзники наконец пришли Ристу на помощь…

Однако сейчас ни земля, ни стены не содрогнулись в знак того, что Слово принято и будет исполнено, потому что тот, кто его произнес, не обладал ни истинной силой, ни королевским даром. В комнате послышались нервные смешки. Сиплым голосом отозвался Финеар:

— И что? Кто его слышал? Кто ему поверил?! — и распорядился: — Для начала заставь его вопить от боли! А вы оттащите этого мертвого… ротозея… вон хоть туда, в угол… И, кто-нибудь, приведите девку-художницу!

Глава 17

В которой Эмме ничего не нравится

Горон посторонился, с неуклюжей и совершенно не нужной сейчас галантностью пропуская меня вперед:

— После вас, дамочка!

Я шагнула через порог и сразу остановилась, почуяв запах недавней смерти и свежей крови. Горону даже пришлось подтолкнуть меня пятерней в спину. Я глянула влево, увидела Кароля и, чтобы сохранить самообладание, сразу отвела глаза. Уставилась на сидящего напротив двери Финеара, хотя не различала его из-за пелены мгновенно выступивших слез. Зато Горон успел как следует оглядеться и протянуть задумчиво:

— Да-а, вот и оставь вас на минутку без присмотра… Милорд, а ето… доля мертвецов, значится, к нам отходит?

— Ты всё про деньги… — произнес Финеар сдавленным и хриплым голосом, таким непохожим на давешний роскошный, вальяжный, что я сморгнула слезы и пригляделась к нему попристальней. И поспешила склонить голову, скрывая неуместную и опасную сейчас улыбку. Ай да Кароль! Ты мой король!

Горон со скрипом почесал голову.

— Ну дак, а как? — я заметила, что его речь значительно ухудшилась — он несомненно подыгрывал узурпатору, считавшему его тупым наемником. — Мы ж за денежки на ето дело подрядились, милорд! И только украсть и доставить вам евонное величество, а не торчать тут, пока полиция не нагрянет. Где денежки-то наши?

Я ли его так завела или мои слова оказались просто последней каплей? Пара людей Горона заметно оживилась, поглядывая то на своего вожака, то на нанимателя.

— О боги! Да ни одна полиция нас здесь не найдет! — мученическим тоном отозвался Финеар. — Получите вы свой расчет. Давай девку сюда!

Наемник вновь подтолкнул меня, от раздражения слишком сильно — я чуть не упала, почти пробежав до Финеара.

— Ну что, — сказал тот, указав пальцем, — как тебе это нравится?

Я даже не повернула головы. Картина, которую я увидела с порога, и без того навеки запечатлелась в моей памяти. Полотно ужаса и крови. Черные, бурые и красные мазки. Длинное нагое тело Силвера, распростертое на скамье. Тускло поблескивающие наручники на щиколотках и запястьях — они приковали даже сломанную руку! — и высверки начищенных отвратительных инструментов в руках палача. Склоненные, темные на фоне раскаленной жаровни фигуры палача и Паучихи. Черные тени перекрещиваются на стенах и на потолке, дотягиваются своими длинными хищными пальцами и до нас. Деловитое сопение палача, довольное хихиканье ведьмы, сорванное дыхание и задавленный крик Кароля…

Вместо этого я поглядела вправо — на двух неизвестных персонажей в плащах с капюшонами. На подчеркнуто отвернувшуюся от всего происходящего Милену. А потом уставилась на самого Финеара. Он сидел в кресле с необычайно высокой спинкой: уж не репетировал ли, как вскоре будет восседать на троне? На одежде — темные пятна и подтеки. Голова косо обвязана толстым слоем заляпанных кровью тряпок — полотенцами? Шарфами? Валик обхватывал и шею: интересно, что пытался Кароль с ним сделать? Задушить? Зарезать? Жаль, что попытка оказалась неудачной…

— Ну так как? — спросил Финеар. В сиплом голосе — боль, злость… нетерпение? — Нравится тебе лицезреть своего любовника в таком виде?

— Вовсе нет, сударь, — честно ответила я.

— Хочешь прекратить это?

— Конечно!

— Так убеди его поставить подпись на одном не слишком… не жизненно важном для него документе! И вы оба останетесь целыми и невредимыми!

— Не думаю, что это возможно… — начала я.

Поморщившись, Финеар поднялся и, схватив меня за руку, дернул по направлению к пыточной скамье.

— Похоже, тебе надо рассмотреть все как следует!

Палач при нашем приближении приостановил свою работу, блеснул на меня темными глазами и поклонился. До чего же… учтивое чудовище! Потому что иначе как чудовищным его дело назвать невозможно. Но еще ужаснее была Паучиха. Она погружала в свежие раны короля свои скрюченные пальцы — словно дерево, пускающее корни в воду. Казалось, старуха высасывает его кровь: широко открытые глаза ее горели, на восковом лице появился молодой румянец. Ведьма то ли шептала, то ли напевала какую-то песню — и в такт ее пению тело Силвера дергалось и извивалось от боли.

— Ну что? — через паузу спросил Финеар. На его лице были написаны одновременно и отвращение, и возбуждение: казалось, зрелище пыток равно отталкивает и завораживает его. — Скажи ему! Все зависит лишь от него самого: одно его слово, и все сразу прекратится!

— Кароль, — прошептала я. Слезы текли у меня по щекам, и я даже не пыталась их утереть.

Силвер открыл сжатые веки. Его затуманенный взгляд прояснился.

— О, Эмма… рад тебя видеть…

Ивица с шипением надавила на свежую рану, и Силвер, задохнувшись, выгнулся дугой. Финеар требовательно взглянул на меня. Не знаю, чего они ожидали: что я тут же упаду на колени, в рыданиях умоляя преступников и самого короля прекратить пытки? Или что, обезумев, кинусь на палачей с голыми руками? Я покосилась на зловещий инструментарий. Ну почему же с голыми? Палач перехватил мой взгляд и быстро сдвинулся, заслоняя их своим массивным телом. Пробурчал предупреждающе:

— Не стоит…

Он прав, не стоит. Пока Силвер прикован к скамье, нужно делать ставку не на грубую силу, а на хитрость, тянуть время, надеясь при этом, что его не успеют искалечить окончательно. Я склонилась над королем и накрыла его здоровую руку своей — сентиментально-отчаянное прикосновение для окружающих, но его пальцы шевельнулись и сжались, пряча мой подарок, выскользнувший из рукава.

— Кричи, — посоветовала я Силверу. — Будет легче.

— Не… дождешься. Не раньше, чем ты рухнешь… в обморок.

— Не дождешься!

Он почти улыбнулся:

— Моя храбрая-храбрая Эмма…

Ведьма переглянулась с Финеаром. Быстрый змеиный язык облизнул кроваво-алые тугие молодые губы.

— Кажется, он вешшма привязан к шшвоей подружке?

— О! — произнес Финеар, как будто осененный новой мыслью. — А что, если нам поменять их местами?

Глава 18

В которой Эмма хочет рисовать

Финеар наклонился к самому лицу короля: дыша сквозь зубы, тот смотрел на него снизу. Его кузен прошептал:

— Как тебе понравится, если на эту скамью ляжет твоя храбрая Эмма?

Силвер так резко боднул его головой, что сломал бы князю нос, если бы Финеар не был настороже: он со смешком отпрянул и тут же, скривившись, схватился за свою повязку. Пробормотал:

— Ну, значит, так тому и быть!

Выволок меня на середину комнаты, пошел по кругу, разглядывая оценивающе. Я заставила себя стоять неподвижно, не вертеть головой вслед. Финеар наконец остановился прямо передо мной. Произнес задумчиво:

— Силвер всегда так заботится о своих женщинах — будь то прачка или высокородная дама! Думаю, он будет весьма расстроен, если мы причиним вред его новой подружке. Мы начнем с малого: например, сломаем этот пальчик, — он поднял мою безвольную руку и прикоснулся губами к мизинцу (я содрогнулась и рефлекторно сжала руку в кулак). — Это ведь не помешает ей зарабатывать на жизнь рисованием… пока не найдется следующий богатый покровитель?

Я, конечно, желала переключить внимание с Силвера на что-то другое… но ведь не на собственные же пытки! Нет уж, увольте! Я не только не собиралась их опробовать на самой себе, но и прекрасно знала пределы своего мужества и терпения: уже вскоре я начну молить о пощаде Финеара и проклинать самого Силвера за его глупейшее королевское упрямство.

Я растянула губы в улыбке:

— На всякий случай, если вы забыли — ведь в этой комнате находится еще одна его любовница!

За моей спиной раздался полный неподдельного возмущения возглас Милены. В карих глазах Финеара появилось веселое любопытство.

— Кстати, да, — он повернулся, с улыбкой оглядывая свою соратницу. — Что ж, это открывает нам широкие возможности!

Вскочившая Милена пошатнулась, ухватилась за стол. В ее округлившихся глазах заплескался ужас.

— Милорд! Вы же не собираетесь… Вы не можете!

Вот последнее она сказала зря — Финеар не из тех, кому можно указывать, что он может, а чего нет… Князь нахмурился, резко повернулся.

— Да неужто? — Уселся на свой полутрон, подпер рукой подбородок. — Осталось только решить, кем из вас заняться в первую очередь! Милена — его прошлое, художница — настоящее… Будем двигаться из прошлого в настоящее или наоборот?

— Вот такая благодарность за верную службу, — пробормотала я. Эти слова предназначались вовсе не для онемевшей Милены, а для стоявшего неподалеку Горона. Судя по выражению его лица, он их прекрасно расслышал.

Я шагнула вперед.

— Милорд?

— А тебе что? Решила вызваться первой?

— Я бы хотела вас нарисовать.

Тишину нарушил длинный вздох-стон Силвера. Но относился он не к претерпеваемой им боли, а к моему внезапному предложению:

— О-о-о, Эмма, только не это!

Я не стала переспрашивать, что он имеет в виду: «опять она за свое!» или «ты себе же только хуже сделаешь!» Главное, что после его реплики озадаченный Финеар поглядел на меня уже с любопытством.

— Прямо сейчас?

— А когда еще представится такая возможность? Тем более что вы пообещали в скором времени переломать мне все пальцы.

— Почему я должен позволять рисовать себя какой-то уличной художнице?

Я вздернула подбородок:

— Не какой-то, а закончившей Художественную школу во Фьянте! Между прочим, мои картины скупают известные коллекционеры и…

— Да-да, она прекрасно рисует! — поспешно вставила Милена: ей не больше моего хотелось оказаться на пыточной скамье, а потому чем больше будет сейчас занят Финеар, тем меньше ему придет в голову подобных интересных идей. — Даже король позволил ей себя нарисовать, а вы ведь знаете, как он относится к собственным изображениям… Вы же, милорд, получите портрет, который будет написан в такой памятный момент — момент передачи вам власти над Ристом!

Финеар, как и всякий из нас, оказался чувствителен к лести и намекам на блестящие перспективы.

— Хм. И сколько же времени это займет?

Я поглядела на серый день за окном.

— Пока не стемнеет.

— И что для этого надо?

Был большой соблазн отправить слуг Финеара на поиски редких красок и негрунтованных холстов, но ведь за это время он может и передумать…

— Смотря какой материал и инструмент вы изберете для своего портрета. Для карандаша и угля — несколько больших листов бумаги. Для красок — собственно, сами краски, кисти и готовые холсты. И еще побольше свечей, пожалуйста.

Финеар задумался, и я взмолилась всем богам — своим и Кароля. Боги же наверняка в родстве друг с другом, так почему не напомнить о себе лишний раз всем им скопом?

— Ну что ж… — Он подозвал своего человека и отдал ему вполголоса какие-то распоряжения. Подарил мне беглую улыбку: — Но если ты решила таким образом просто протянуть время, то совершенно напрасно. Палач, довольно бездельничать!

— Я лишь ждал, не придется ли мне менять клиента, — прогудел тот в свое оправдание и вновь принялся за работу.

Глава 19

В которой Эмма рисует

…Я сидела перед собственным этюдником и гадала, кто кого здесь обманул: люди Финеара просто-напросто принесли из галереи все мои вещи — от этюдника и папки с бумагой до плаща.

…Значит, все-таки тогда следили за мной, а не за Силвером; я была просто ничего не подозревающим живцом. Если б я не вышла из дворца, король бы не отправился за мной следом, его бы не взяли в плен и сейчас не пытали бы и… И я решительно прекратила самобичевание (может, еще придется получить натуральных плетей от Финеара!). Королю самому не мешает наконец не только обзавестись нормальной охраной, но и бросить скверную мальчишескую привычку удирать от нее же!

— Ну так что? — поинтересовался Финеар. — Когда ты наконец приступишь к портрету?

— Уже, — отозвалась я, не задумываясь. — Я выбираю колористическое решение, подходящее для вашего будущего образа.

Финеар со значением поглядел на тусклое окно.

— Осенний день короток… Поторопись же!

— Тогда обойдемся без красок, — решила я. — Уголь — не лучший материал для передачи черт такого гладкого красивого лица, но за неимением времени…

— Ты собираешься изобразить и вот это тоже? — поинтересовался Финеар, двумя пальцами брезгливо оттягивая свою окровавленную повязку.

— Вовсе нет. Одежда ведь не главное, вы же понимаете! Король и в лохмотьях, и даже, — я стрельнула взглядом в сторону Силвера, — даже нагой все равно остается королем.

Финеар намек, конечно, понял, но одернуть наглую меня не успел — я тут же начала распоряжаться:

— А теперь попрошу вас занять удобную позу и по возможности стараться лишний раз не шевелиться!

Я сосредоточенно изучила князя и падающие на него тени, попросила переставить пару свечей и вновь уставилась на свою нежданную модель. Да, кажется, это обещает быть интересным и очень необычным для меня опытом…

— Начали! — скомандовала я скорее нетерпеливо завозившемуся Финеару, чем самой себе.

Через некоторое время князь устал сидеть в молчаливой неподвижности и спросил — весьма любезно:

— Вам не помешает, если мы будем с вами беседовать во время процесса рисования?

Был большой соблазн ответить: помешает, и еще как! Но следовало же чем-то занять собственные мысли и отвлечь внимание Финеара от короля, потому я согласно кивнула.

— Вы кажетесь весьма разумной особой…

Начало настораживает: обычно к такому комплименту прибегают, чтобы заставить собеседника перейти на сторону оппонента. Я ограничилась каролевским: «Вот как?»

— И потому попробуйте рассудить нас с кузеном непредвзято, — продолжил Финеар вкрадчиво. — Разве я не имею права претендовать на ристовский престол?

Я хмыкнула:

— При живом-то и законном правителе?

— Ну первое всегда возможно исправить, — возразил Финеар, и я закусила губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще провоцирующее. Отвлечь, а? — А второе можно и оспорить.

Я подняла брови.

— О, вот как? Я и не подозревала, что Силвер занял трон незаконно. Ведь он родной брат короля и…

— О нет, с точки зрения родства все выглядит правильно! Но вот с другой… Силвер вовсе не хотел становиться королем. Его вполне устраивала роль полководца и стратега, а скучные бюрократически-хозяйственные государственные проблемы — это не про нас, ведь так, мой боевой кузен? — Финеар, не поворачиваясь, слегка склонился в сторону пыточной скамьи, словно ожидая ответа. — Ведь ты сам говорил такое, и не раз! Но дело не только в этом. Ты ведь знал, Силвер, что уязвим и ущербен, несмотря на весь свой блистательный военный опыт!

— Но тем не менее, когда пришла его пора…

— Не перебивайте меня, я еще не закончил! Короля Риста делает королем не только родство с правящим родом, но и сама королевская кровь. Вы слышали об этом?

— Что в ней имеется защита от магии? Да, кое-что…

— Защита? — Финеар изогнул бровь, став в этот момент пугающе похожим на своего кузена. — И вы никогда не задавались вопросом, отчего же тогда ваш любовник увешан амулетами с головы до пят?

Уголь замер в моих руках, и Финеар торжественно кивнул мне.

— Никогда?

— Что вы хотите сказать? Что Силвер… он…

Финеар снисходительно улыбнулся:

— Разумеется, мой кузен — вовсе не бастард, а вполне законный отпрыск семьи Орранских королей. Вот только его м-м-м… дар в нем умер, даже не родившись. Уже Аггелуса хватало лишь на редкие эффектные магические фокусы во время всенародных праздников. На ристовском престоле давно уже не появлялись владыки, подобные древним легендарным королям. Король, защищенный от чародейских проказ, король-маг… Вот кто был когда-то настоящим повелителем Риста, — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Силвера. — Этот же увешанный магическими побрякушками вояка, лишенный истинной силы крови, имеет ровно столько же прав на престол, что и любой из нас! Поэтому я не считаю себя узурпатором и с тем же успехом могу претендовать на трон. Разве я не прав?

Как ты ни ворочай, а шлюпка корабля всегда короче. И ты еще считаешь себя настоящим королем? Я пожала плечами и вновь взялась за уголь.

— Прошу прощения, милорд, но мне своим слабым женским умом не понять вашей высочайшей логики. И, с вашего позволения, я бы лучше рисовала вас молча, не отвлекаясь.

Следующую пару часов я просто не заметила.

Нет, я видела, что вокруг ходят люди, замечала, как в комнате постепенно темнеет. Слышала вопли Силвера — он последовал-таки моему совету и перестал строить из себя безмолвного героя, который скорее откусит себе язык, чем застонет от боли. Правда, выкрикивал он исключительно ругательства и проклятья — на самых разных языках, которые, судя по кислому виду Финеара, тот тоже знал. Так как силверовская командирская глотка была просто луженой, охрипнет он еще не скоро — и это радует. Раз пока его хватает на такой ор, силы короля еще не на исходе. Вот если он замолчит…

Пару раз подходила Милена: она явно волновалась не столько о том, получится ли портрет, сколько чем это для нее обернется. Она даже попыталась добиться моей поддержки — хотя бы моральной.

— Осуждаете меня, Эмма? — спросила отрывисто.

Я мельком взглянула на нее и вновь уставилась на рисунок.

— А что это меняет?

— Да бросьте! Знай вы все мои обстоятельства… еще неизвестно, как бы вы сами поступили на моем месте!

— Думаю, — я со всем тщанием смахнула излишки угля, — если бы вы пришли с этими вашими обстоятельствами к королю…

— Ах, бросьте! Вы просто не знаете, каков Силвер в гневе! Разит и правых и виноватых! Да от него даже его невеста в ужасе сбежала, уж на что девица была из Волчьего княжества!

В пытках как раз наступил перерыв — притомившийся от трудов праведных палач громкими глотками пил воду. Слышно было лишь тяжелое сорванное дыхание Силвера и монотонное пение Ивицы, от которого у меня волосы вставали дыбом. Я помедлила, прежде чем произнести негромко:

— Она просто не знала, от чего и от кого отказывается…

Милена презрительно фыркнула:

— Ах, ради всех богов, вы просто невыносимо сентиментальная особа! — и метнулась по комнате. Экзотическая птица, нелепо-яркая посреди стаи черных воронов. Жаль, что я ее так и не нарисовала…

Постепенно ко мне подтянулись зрители — именно те, на кого я и рассчитывала. Двое оставшихся в живых наемников; потом люди Финеара. Даже один из безмолвно сидевших за столом поднялся, как бы размять ноги, дошел ко мне бочком, держась стеночки, да так и остался за моей спиной. Они просто стояли и смотрели. Я слышала их дыхание, скрип сапог и шорох одежды, когда кто-нибудь менял положение. Они не переговаривались и не обменивались впечатлениями, но даже спиной я чувствовала, как растет их напряжение и недовольство. Торопливо простучавшая каблучками по комнате Милена обогнула этюдник, взглянула, застыла и выдохнула:

— О!

После этого возгласа и Финеар отвлекся от безрезультатной перебранки со своим упрямствующим царственным родственником. Взглянул на молчаливую группку за моей спиной.

— На что это вы там все уставились?

Я услышала над своей головой угрюмое — голос не опознала:

— Смотрим портрет, значит. Ваш, милорд, то есть.

— И что? — Финеар зашевелился, выпрямился, разминая затекшую от неподвижности спину. — Портрет готов?

Глава 20

В которой дерутся все

Я ощутила дурноту от внезапной паники: нет-нет, потяни еще! Хоть немного! В то же самое время взгляд, брошенный на портрет, подтверждал: то, чего я хотела, я уже добилась, и продолжать дальше не было никакого смысла. Финеар меж тем неспешно приближался ко мне, говоря на ходу:

— А вообще вы удивительно хладнокровная штучка — так невозмутимо рисовать, когда ваш любовник буквально в двух шагах от вас вопит от боли…

— Бранится, — машинально поправила я. И замерла в ожидании, не сводя глаз с портрета.

Финеар обогнул меня и остановился. Пару минут ничего не происходило — люди у меня за спиной сдерживали дыхание в ожидании, Финеар смотрел. Потом из-за моего плеча появилась рука с растопыренными пальцами, содрала лист, скомкала и отшвырнула в сторону.

— Ты… девка, пасквили на меня вздумала рисовать?! Да как ты посмела?

Я ожидала удара и потому успела слегка уклониться, но оплеуха все равно скинула меня на пол.

— ФИНЕАР!

И без вопля Силвера у меня в ушах зазвенело; щека одновременно пылала и онемела и, казалось, разом распухла вдвое. Я увидела шагнувшие ко мне ноги в мягких кожаных сапогах, попыталась отползти, но дорогу им заступили кривоватые ноги, обутые в грязные потертые ботинки. Горон кашлянул надо мной, прочищая горло.

— Милорд!

— Ты что, за нее заступаешься?!

— Ни в коем случае! Лупите вы там, кого пожелаете, а я только всё насчет наших денежек…

— Да будут тебе деньги! — рявкнул Финеар.

— Когда же?

— Скоро! Вот только с этими разберусь…

— Но…

— Ты мне уже надоел! — Финеар махнул рукой, и один из его людей приставил пистолет к боку главаря похитителей. Пробурчал:

— Слыхал, что тебе милорд велел? Молчи и жди!

— И конечно, дождешься… когда тебя скинут вниз со стен Гнезда Призраков, — закончила я с полу. Оба посмотрели на меня хмуро, сознавая мою правоту.

— Си-и-илвер! — вдруг завизжала Милена.

Горон тут же, словно по команде, ухватил охранника за руку, выкручивая у него из пальцев пистолет. И тому и другому кинулись на помощь соратники, возле дверей моментально образовалась куча-мала. Я поспешно отползла подальше и поднялась на ноги. Ругань, хаканье, вскрики… выстрел, люди расступились, выпустив из свалки мертвое тело, и сцепились вновь.

Милена продолжала верещать, и я наконец увидела, что было тому причиной.

Силвер уже не лежал, а сидел на пыточной скамье и с помощью какого-то железного прута пытался раскрыть кандалы на ногах. Согнувшийся палач пошатывался, держась за залитое кровью лицо, и время от времени тряс головой, как всхрапывающий конь. Ага, пригодилась-таки моя ложечка! Ведьмы нигде не было видно. Хорошо бы ее успокоили как следует. Или навсегда упокоили… Я увидела метнувшуюся к королю фигуру.

— Силвер! Берегись!

Тот вскинул руку с прутом — как раз вовремя, чтобы успеть отразить удар Финеара. Я с облегчением убедилась, что король успел уже освободиться от оков. А дальше… Дальше я замерла в нерешительности.

У Финеара было преимущество в виде обеих здоровых рук, зато Силвера вел гнев, сводивший это физическое преимущество на нет. Я бы и хотела ему помочь, но… Мужчины бились так, что было ясно — это их и только их дело. Любой вмешавшийся мгновенно бы стал врагом обоих.

Так что оставалось только убраться от греха подальше от обеих групп дерущихся. Милена вон и вовсе залезла на стол, подобрав юбки, будто спасаясь от нашествия мышей. Одна из молчаливых особ в плаще забилась в угол, второго вообще не было видно — то ли его захватило водоворотом драки, то ли он под шумок удрал в более спокойное место. Не мешало бы и нам с Силвером последовать его примеру. Вот только неясно пока, кто все-таки одержит верх: сторонники Финеара или мы…

Глава 21

В которой появляется ложечка

Он лежал в коконе, сотканном из призрачных снов и повторяющегося эха фразы-ключа, которая обычно вводит его в транс: чему-чему, а этому даже не обладающих Даром королевских отпрысков обучить сумели. Как и множеству движений и слов, которые должны были управлять королевской магией, но из-за ее отсутствия превратились в набор бессмысленных звуков и сложных связок жестов, напоминающих бой с тенью. Да, мы отбиваемся и нападаем на противника-тень, но никогда не встретимся с нею, обретшей плоть…

Силвер не досадовал на отсутствие у себя магического дара. Ну разве что в раннем детстве. Как оказалось, у него имеется множество других полезных достоинств, которых нет у остальных братьев; даже у Аггелуса с некоторыми проблесками чародейского таланта. Главное, что продолжает действовать защита королевской крови, что никто из недобрых волшебников никогда не сумеет задурить ему голову и отвести глаз!

А потом у него появилась Площадь.

А после нее — весь город.

А потом нежданно-негаданно ему на плечи обрушилась вся страна… Тут уж не до сетований на то, чего не имелось с самого рождения, тут впору оплакивать то, что ты потерял!

Транс — очень полезная штука. Ты можешь отдохнуть всего за пять минут, пусть даже перед этим провел на ногах несколько суток. Можешь отпустить измученный разум, безуспешно бьющийся над решением какой-то проблемы, и догадка явится к тебе, словно на ладони, такая простая и изящная.

Или можешь спрятаться в трансе, укрыться от невыносимой боли ран, полученных в бою… или при пытках.

На этот раз пытались сломать и его трансзащиту. Иногда Паучихе это даже удавалось, и тогда боль пронизывала все его тело, заставляя корчиться, выгибаться, прикусывать губу до крови, чтобы задавить рвущийся на свободу отчаянный вопль…

Но все равно Силвер смотрел на происходящее с ним словно со стороны, издалека, как будто из будущего, когда стихнет уже острая боль и зарастут старые раны. Думал безо всяких эмоций, что при первом же удобном случае обязательно убьет Паучиху — никаких законов, договоренностей и прочих человеческих благоглупостей для нее не существует. Финеар… ну Финеар пойдет под суд за покушение на жизнь и здоровье законно правящего короля Риста и за попытку узурпировать трон. Оставалось сейчас всего ничего — выжить и найти способ выбраться из этой ситуации. Может, вместе с защитой от боли транс даст ему и решение…

Что-то неуловимо изменилось в окружающем мире, а потом проникло и в его кокон: словно все пространство пронизали новые линии энергии, появились новые цвета и оттенки, прозвучали и запели новые ноты; проснулись и обострились чувства.

Решение пришло само.

На собственных ногах.

В женском теле.

Пришла Эмма.

Теперь ему уже нельзя было оставаться в стороне. Надо возвращаться, чтобы наблюдать, выжидать… пытаться контролировать ситуацию.

Выход из транса на этот раз он выбрал постепенный, медленный — и все равно болевой шок едва не отправил его в забытье, из которого уже можно было не вернуться.

Но он вернулся. Нельзя же оставлять Эмму одну!

Он не слишком четко видел ее лицо, но ему показалось, что женщина плачет. Силвер понадеялся, что плачет она из-за него (ха!), а не оттого что кто-то ее успел обидеть, пока он… отсутствовал. Улыбнулся, ну или хотя бы попытался (очень уж ощущения от пыток были… разнообразными) — во всяком случае, его гримаса Эмму не напугала. Хотя ее вообще трудно запугать. Попытался успокоить и подбодрить парой приветливых слов…

А Эмма, как всегда, оказалась на высоте! Велела не терпеть боль молча, как мальчишке, желающему выказать себя героем, орать, если хочется. И сунула в руку металлический предмет. Он машинально скрыл его от посторонних глаз, прежде чем успел понять, что же это такое.

Ложка. С очень прочной и твердой ручкой, которая не гнется, когда расшатываешь-разгибаешь ею металлический наручник. С острым концом и острым же краем, которым можно подпиливать толстый кожаный ремень…

А при этом еще приходится орать от боли, собачиться с Финеаром, приглядывать за рисующей Эммой (ну, что ты там еще задумала, моя волчица?) и ждать, ждать, ждать подходящего момента…

Благо что палач пока не успел искалечить его окончательно: например, не дошел еще до дробящих кости инструментов. И благо что, соблюдая писаные правила своего устава, каждые сорок минут делал перерыв, дабы привести клиента в сознание, дать ему возможность подумать и ответить на вопрос нанимателя. Да и самому передохнуть. Палач иногда даже отгонял от Силвера старуху-ведьму, когда та чересчур увлекалась причинением ему мучений — на это она мастерица, да-а-а. Вот за последнее король был готов простить ему… многое.

Момент настал, когда Финеар ударил Эмму. Взметнувшуюся обжигающую волну гнева Силвер выплеснул лишь в окончательно сорвавшем глотку вопле «Финеар!», а сам расчетливо выждал, когда палач отвлекся на шум и свалку, и лишь тогда сжал кулак и рванул на себя наручник. Подпиленные ремни лопнули, металлический браслет нехотя разжал пасть, выпуская из своих тесных тисков окровавленное запястье. Силвер выхватил у зазевавшегося палача докрасна раскаленный с одного конца металлический прут, ударил им мучителя, отдернул обратно… Палач качался и пятился, хватаясь за лицо: кажется, в глаз угодил… Силвер резко развернулся и обрушил прут на Паучиху — та безмолвно рухнула на пол.

Среагировав на чей-то крик, успел отбросить кинувшегося на него Финеара…

Еще несколько секунд возни с кандалами — и он встал навстречу брату.

Глава 22

В которой ведьма встает

Никто из дерущихся и напряженно за ними наблюдающих не заметил, как поднялась на ноги оглушенная Силвером ведьма. Я оглянулась, только когда Финеар заорал:

— Нет! Ивица! Не надо!

Ведьма застыла у стены, вскинув напряженные руки со скрюченными пальцами — ни дать ни взять старый корявый карагач без листвы. Это впечатление подчеркивала и растущая гигантская черная тень за ее спиной. Широко раскрытые глаза торжествующе горят, на щеках румянец — да, знатно напоили ее сегодня королевскою кровушкой! Уж не из тех ли она злых ночных духов, что высасывают жизнь из беззащитных перед нечистью спящих?

Руки и тело ведьмы мелко дрожали, но не от усталости — вибрировали от переполнявших ее сил, энергии, которая струилась по распрямившемуся и странно удлинившемуся телу. Кажется, синхронно с ней дрожали и сами стены подземелья. Распущенные седые волосы извивались в воздухе, словно ленивые змеи. Их кончики искрили, как натертая шерстью эбонитовая палочка, да и сами ногти и пальцы тоже начали светиться зеленым…

— Нет! — в тревоге кричал Финеар. — Не надо, Ивица! Только не здесь!

Паучиха его не слышала. Запрокинутая голова ее опустилась, светящиеся белым огнем глаза-факелы нашли врага… Ведьма торжествующе ухмыльнулась. Руки завертелись, лепя из воздуха зеленоватый искрящийся шар — он рос, как снежный ком, разгорался, становился просто ослепительным…

— НЕТ!

Даже дерущиеся замерли от этого вопля, но остановить колдунью было уже невозможно. Хохотнув, Ивица коротко размахнулась и швырнула огненный шар в короля. В самом своем полете шар распухал, заполняя комнату зеленым свечением, как будто мы погружались в морскую глубину.

Ох…

Время замедлилось — мы все просто застыли, шар летел и летел. А Силвер…

Король вскинул над головой руки, словно в некоем танце: медленно кружатся скрещенные кисти рук со сложно сплетенными пальцами. Я едва удержалась от желания протереть глаза — его запястье, окутанное золотистой дымкой, как будто и вовсе не было сломано! Силвер и навстречу огню шагнул-то, как танцор — вскинутое колено, прямая спина, руки, беспрерывно движущиеся в только ему слышном ритме. Изогнулся. Застыл на одно бесконечное и мимолетное мгновение…

И обрушился руками, всем корпусом вперед, точно двинув перед собой невидимую массу воздуха. Невидимую, но вполне ощутимую: столкнувшийся с ней колдовской шар заискрил, сплющился, растекся зеленой кляксой, ища брешь в призрачной защите. Ивица тоже подалась вперед — из ее растопыренных корявых пальцев-сучков невиданными побегами прорастали тонкие огненные молнии, вонзавшиеся в прозрачный щит. Колдовской огонь воспрянул, уплотнился, надавил сильнее. Оскаленное лицо Силвера исказилось от напряжения, на выпрямленных руках выступили жилы, застывшее тело превратилось в мраморную скульптуру… Прямо бери его, рисуй и лепи!

Если б можно было ему как-то помочь! Но и сейчас, как в драке с Финеаром, это был только его, королевский бой… Я взглянула на князя — бледный, застывший, тот следил за происходящим с отчаяньем. Значит, королевский дар умер, да, Финеар? Чьей победы ты сейчас боишься больше?

Силвер все сильнее изгибался назад, хотя с места не сходил: сдвинься он сейчас хоть на дюйм, хоть на волосок — и его поражение станет неизбежным… На лице Паучихи, превратившемся от натуги в обтянутый кожей череп, проступала торжествующая и безумная, безумная усмешка. Она резко хлестнула вскинутыми руками, словно полоснула когтями воздух. Силвер вздрогнул, зашипел, и я увидела на его груди мгновенно проступившие глубокие царапины. Десяток царапин.

Ах ты… мер-рзавка! Мало ему от тебя на пыточной скамье досталось?! Я наклонилась, схватив первый попавшийся под руку предмет — им оказался свиной пузырь с налитой в него драгоценной красной краской, — и со свирепым: «Подавись, ведьма!» — швырнула его в Паучиху. Пузырь врезался в стену, окрасив ее стекающей кровью. Второй «снаряд» ведьма встретила на излете — отмахнулась небрежным движением руки. Желтая краска взорвалась, осыпав шипящими раскаленными брызгами все окружающее, в том числе и меня.

Зато Силвер успел воспользоваться тем, что ведьма на мгновение отвлеклась. Принял тяжесть «щита» и огня на грудь и мощным (даже со стороны чувствовалось, каких усилий ему это стоит) толчком отбросил колдовское пламя вперед и вверх. С грохотом, от которого содрогнулось все Гнездо Призраков, огонь столкнулся с камнем. Все замерли: мы-зрители, шатающийся от усталости Силвер, ведьма со вскинутыми руками…

Мгновение ничего не происходило.

Потом по потолку пошли трещины.

Ой-ой, подумала я, ой-ой-ой…

Глава 23

В которой все бегут

Паучиха еще не поняла, что проиграла и что вот-вот сейчас произойдет. Руки по-прежнему задраны, оскал — во весь беззубый рот, но во взгляде взамен ярости и триумфа проступает растерянность…

Зато он понял сразу. Схватил за руку Эмму.

— Бежим!

Упрямая художница все-таки затормозила у опрокинутого этюдника, похватала одной рукой то да се. Они чуть не столкнулись в дверях с самым сообразительным из наемников — остальные еще жались к стенам или, опрокинутые содрогнувшимся подземельем, пытались подняться с пола. Силвер оглянулся на пороге на жуткий треск и грохот: начал рушиться потолок. Ведьма стояла, как прикованная к месту, заслоняясь от сыпавшихся камней тощими старческими руками, в которых не было уже ни сил, ни чар. Финеар медленно пятился от своей соратницы.

— Да бегите же, идиоты! — крикнул им Силвер, развернулся и понесся с Эммой по темному коридору. Если это можно назвать «понесся»… Раскачивается то ли коридор, то ли его самого так качает: пол ли дрожит под ногами, или гудят отбитые ноги; в ушах гул то ли от потери крови, то ли от рухнувшего в… «пыточной» потолка. Продолжавшего рушиться и дальше. За спиной — топот, надсадное дыхание и возгласы очухавшихся людей Финеара, а может, и самого Финеара…

Детьми они изучили Гнездо Призраков вдоль и поперек, но эти самые казематы каким-то образом пропустили. Теперь приходилось ориентироваться лишь на топот впереди — наемник бежал вполне уверенно, не тормозя перед выбором налево-направо, значит, вольно или невольно, но выведет и их самих…

Бегущих следом уже не было слышно: или отстали, или свернули в ответвления коридора. Или все звуки заглушал следующий по пятам гул. Они свернули за метнувшейся в сторону фигурой и — наткнулись на стену. Тупик?!

— Как же… — Эмма дрожащими руками ощупывала стены. — Куда он делся?!

Наверное, на бегу они пропустили нужный поворот. Силвер выглянул в основной коридор и отпрянул: стены и потолок содрогались и схлопывались, как поставленные стоймя, а потом уроненные карты.

— Эмма…

— Эй, дамочка!

Оба вскинули головы на раздавшийся сверху голос.

— Давайте, лезьте живо, я вам руку подам!

— Но как?!

Силвер нащупал на уровне плеч железную скобу.

— Эмма, давай, быстро!

Женщина сунула за пазуху свои спасенные сокровища, оттолкнулась от его подставленных колен и начала проворно взбираться наверх. Не забыв скомандовать при этом:

— Ты за мной! Быстро!

Как скажешь, Эмма, как скажешь… Уговаривать меня сейчас не надо. Он ухватился, подтянулся, скользя мокрыми от крови подошвами по стене. Еще рывок, еще… Так! Вот и он на лестнице. Шахта явственно содрогнулась, накренилась, как пьяная… или у него голова поехала? Он вскинул глаза и увидел высоко над собой ослепительный свет. Быстро-быстро перебирая одной рукой (проклятая магия, раз уж ты так неожиданно меня навестила, не могла продержаться подольше?!) и ногами, двинулся к нему.

К свету. К выходу. К спасению.

Шахта ходила ходуном, и Силвер очень боялся, что сейчас она сложится, подобно коридору. Погребет его… Как Паучиху. И будут они… ха… два враждующих призрака… чуть не сорвался… вечно охотиться друг на друга… ох-х… в Гнезде Призраков… Еще чуть-чуть… еще… еще!

До света осталось всего ничего, когда Силвер обнаружил, что скобы кончились. Вернее, только что здесь была скоба… которая полетела вниз, едва он до нее дотронулся. А до края шахты осталось… нет, не допрыгнуть… даже если встать на самую последнюю ступеньку.

В шахте потемнело: кто-то заслонил собою свет.

— Силвер! Хватай меня за руку! Скорей!

Он устало мотнул головой.

— Ты меня не вытянешь, я очень тяжелый. Уходи.

— А я очень сильная. Ну!

Шахту встряхнуло, и он уперся рукой и плечом в противоположные стены, чтобы не свалиться.

— Силвер, что я тебе сказала! — крик у Эммы получился одновременно и угрожающий и жалобный.

— Уйди, а то свалишься… вместе со мной.

Неожиданно раздался еще один голос:

— Он прав. Посторонитесь-ка, дамочка. — Свет мигнул. — Эй, вашество! — Силвер вновь задрал голову и обнаружил перед самым носом спущенный сверху ремень. — Суй руку в петлю. Так, хорошо. Теперь на счет три отталкивайся и прыгай. Мы тебя живо вытянем. Ну, раз, два… Три!

Скоба под ногами подалась и полетела вниз. Но Силвер, поднимаемый вверх короткими рывками, уже висел на ремне, ногами отталкиваясь от качающихся, как будто пружинящих стен шахты. Еще. Еще немного… Наконец он смог уцепиться за край… а там и перевалиться через него, обдирая при этом себе грудь и живот. Но не свалился в изнеможении, как ожидала парочка его спасителей, а, бросив: «Бежим!» — припустил, то и дело оступаясь и поскальзываясь, прочь от рушившейся шахты. Земля ходила ходуном под ногами, кто-нибудь из них троих постоянно падал, его поднимали и бежали дальше…

Глава 24

В которой король говорит: «Эть!»

Наконец заполнив камнями пустоты каземата в своем чреве, Гнездо успокоилось и застыло. Правда, в развалинах образовалась внушительная впадина, как раз на краю которой они остановились. Силвер шатнулся и полуопустился-полушлепнулся на камень — очень вовремя, иначе бы не по-королевски просто рухнул плашмя. Эмма глядела на провал широкими глазами.

— И что… их всех засыпало?

— Ведьму точно… сам видел. Обрушившимся сводом. Остальные… — Силвер задрал голову, поглядел на наемника. — Там же еще были выходы?

Тот стягивал с себя широкую куртку.

— Несколько. Но этот был самым ближним. Давай привстань, вашество, а то яйца застудишь.

Силвер только сейчас понял, почему ему так неудобно: конечно, сидеть голой задницей на ледяном камне… Укутался, на что куртки хватило. Внимательно поглядел на заросшего бородой наемника.

— А с чего это ты нас спасаешь, а не убиваешь?

— Так мне дамочку, — тот коротко мотнул головой на Эмму, — не заказывали. Да и за тебя, вашество, — наемник осклабился, — тоже денег не заплатили.

Силвер согласился, что это вполне логичный довод, и стал благожелательно наблюдать, как по полуразрушенным стенам, через завалы, к ним спешат люди в форме стражников.

Разумеется, Эрик его нашел. Хоть и несколько сегодня подзадержался.

— Ваше величество! — подбежав, запыхавшийся Фандалуччи застыл, глядя на него, а потом медленно опустился перед ним на колени. — Силвер…

— Доброе утро, Эрик, — сказал он и сощурился на серое небо слезящимися с отвычки глазами. — Или уже день?

Взгляд полицмейстера с ужасом метался по его прижатой к груди сломанной руке, по окровавленному, покрытому порезами, ссадинами и ожогами телу.

— Силвер… Я даже боюсь к тебе прикоснуться!

— Это ерунда, — произнесла Эмма дрожащим от усталости и непролитых слез голосом. — Ничего, с чем бы не справился хороший лекарь. Но лекарь нам нужен поскорее!

Он слабо улыбнулся: разумная Эмма! Неистовая Эмма. Хитрая Эмма.

Моя обожаемая Эмма…

— Как вы нас нашли?

— Твоя сумасшедшая птица влетела к тебе в спальню и орала там до тех пор, пока меня не позвали — слуги ее поймать не смогли. Джок меня узнал, спустился на руку… Уж и не знаю, как мне в голову пришло использовать его вместо компаса — едва я отклонялся от правильного курса, птица-«стрелка» начинала верещать мне в ухо так, что хоть живых выноси… Но в Гнезде мы бы могли искать вас хоть целый месяц, если б не заметили околачивающегося здесь колдуна. Видно, его за часового поставили.

По знаку полицмейстера к ним подвели белокурого молодчика в черной одежде. Приглядевшись, Силвер узнал колдуна, оглушившего его вместе с Паучихой возле галереи.

— Пришлось повозиться, чтобы Сул сказал, куда вас увели. Ну, а все остальные — тут? — Эрик притопнул ногой, подразумевая свежий обвал.

— Скорее всего.

Полицмейстер задумчиво прошелся по краю впадины и сделал вывод:

— Но, чтобы нам спать спокойно, придется разобрать здесь всё по камешку. А…

— Всем стоять!

Силвер вместе с остальными обернулся на этот нервный вскрик. Воспользовавшийся тем, что все отвлеклись, колдун вырвался из рук стражника и схватил самого, на его взгляд, слабейшего — женщину. Сул пятился вместе с Эммой, подставив к ее горлу маленькое узкое лезвие, почти незаметное в пальцах: видимо, так он его и утаил от стражников. Эмма, задрав подбородок, тянула шею, чтобы не так кололо острие.

— Отпустите меня, или ваша девка умрет!

Это уже начинало надоедать! Силвер приподнялся было, но, почувствовав, как мир завертелся перед глазами, тут же и передумал. Стражники осторожно двинулись к колдуну; тот пятился к обрыву, уже практически визжа:

— Убью! Сброшу! Уйдите!

Парень по-настоящему впал в истерику и действительно мог выполнить свои угрозы.

— Стоп! — скомандовал Силвер и, глядя Эмме в глаза, развел руками. Вернее, одной рукой. — Ну давай сама!

Колдун обхватил художницу поперек груди, Эмма с утомленным вздохом закатила глаза к небу — и, прижав к себе его руку, резко наклонилась. Сул брыкнул ногами в воздухе, перелетел через женщину и ударился о камни так, что и дух вон.

— Эть! — прокомментировал Силвер.

Эмма еще и закончила прием, вывернув колдуну кисть, но нужды в этом уже не было — стражники моментально скрутили напавшего. Надменно вздернув подбородок, художница с достоинством заявила:

— Если уж взял манеру похищать человека, прояви к нему хоть каплю уважения!

Наемник густо хохотал, хлопая себя руками по ляжкам.

— Ну и дамочка, ну и молодец! Повезло тебе, вашество!

— Знаю.

Эмма, тяжело дыша, подошла к ним. На белой коже шеи виднелся свежий порез. Коренастый наемник заглянул ей в лицо:

— А ведь этот, — кивок в сторону короля, — на тебе никогда не женится!

Эмма повела царственным взглядом.

— Я знаю. И что?

— А я б женился, — задумчиво сказал наемник. — Дамочка ты при всех достоинствах, да еще и верная и храбрая.

Силвер нахмурился: это что еще за сватовство перед самым его носом?!

— Эй…

— Носилки, ваше величество!

— Еще чего не хватало! — но и после второй попытки подняться он решил не геройствовать. С тайным облегчением позволил уложить себя на носилки и закидать одеялами. Строго указал Эмме на место сбоку: — Иди рядом! И чтобы ни шагу в сторону, поняла?

— Поняла, — смиренно отозвалась та.

Он заворочал головой, чтобы распорядиться и наемником — того не было видно за спинами обступивших их стражников.

— А где этот… твой женишок новоявленный?

— Сбежал, — просто сказала Эмма. И надавила на плечо, когда он вскинулся. — Пусть. Я ему сказала, что ты не забываешь ни хорошее, ни плохое.

— Ну… да. — Силвер вновь откинулся на носилки. — Интересно, а спасся ли палач?

— Зачем он тебе?

Он закрыл глаза.

— Хотел взять к себе на службу.

В воздухе медленно закружились первые снежинки.

Глава 25

В которой портрет критикуется

Три дня прошли скучно. Королевский лекарь и маг-целитель, щелкая языками и синхронно качая головами, уложили его в постель. Повязки, мази, отвратительные настои, рука в лубке, бульоны и безвкусные жидкие каши, бесконечно звучащие священные гимны во здравие, сплетающиеся с монотонной ворожбой, — все это вкупе с почти полной неподвижностью, беспрестанным головокружением, зудом заживающих ран, ноющими переломанными костями кого угодно доведет до бешенства.

Да еще этот несостоявшийся тесть!

Рагнар вовсе не кинулся тогда на поиски собственной пропавшей дочери. По словам Эрика, он даже и глазом не повел. Только сказал: не беспокойтесь, мол, моя дочурка возвернет вашего короля.

И отправился ужинать.

Теперь князь заглядывал к Силверу пару раз в день и в каждый приход допрашивал досконально, во всех деталях про его пленение, поведение, пытки, освобождение. Первый раз Силвер рассказал все, как было. На второй раз начал подозревать, что Рагнар таким образом развлекается. На третий в этом убедился. Но все равно он был благодарен князю, что тот отвлекает его от скуки и боли… да еще потихоньку протаскивает фляжку с неким обжигающим бодрящим зельем.

Сегодня к ним заглянула и Эмма. Моментально реквизировала у отца спешно спрятанную фляжку, пресекла на корню разглагольствования Рагнара о том, сколько времени провел Силвер наедине с его маленькой дочуркой, неужели не собирается должным образом восстановить женскую честь? И ведь как оборвала — одним строгим взглядом, возгласом «папа!» и покачиванием головы. Рагнар засопел и засобирался уходить, а король сделал себе зарубку на память: не так уж послушны и покорны женщины Морских Волков, как те любят похваляться!

Эмма присела на краешек кровати. Взяла его за здоровую руку. Они помолчали, разглядывая друг друга. Царапины и ссадины на лице, шее, руках — да уж, над ней никто и не подумал напевать колдовских и священных гимнов! Но глаза ясные, спокойно-безмятежные. И не сказать, что эта женщина несколько дней назад была вместе с ним в казематах, плакала на его груди, а потом оттягивала на себя внимание Финеара…

— Кстати, — сказал Силвер, как будто они некоторое время уже вели разговор (или так оно и было?). — А что ты там все-таки такое изобразила на портрете? Отчего Финеар так взъярился?

— А, — сказала Эмма, нисколько не удивившись, и протянула ему изрядно помятый лист бумаги: так вот что она тогда спасала при бегстве из рушившегося каземата! Видно было, что рисунок пытались разгладить и даже для твердости приклеили на картон. — Его портрет. Особенный.

На первый взгляд черты Финеара были вполне узнаваемыми. Да и на второй тоже. Породистое красивое лицо мужчины в расцвете лет и амбиций. Но чем больше он смотрел на рисунок, тем больше понимал, что все-таки на Финеара портрет не похож. Этот был куда мельче, трусливей, глупее. Да при одном взгляде на него становилось ясно: такому нельзя доверять ни капли, непременно обманет, предаст, продаст!

— Увы, портрет тебе не удался, Эмма. Это не Финеар! — категорически заявил король. — Финеар, конечно, полная сволочь. Но опасная, сильная и умная сволочь. Настоящий враг.

Эмма с готовностью кивнула.

— Да, конечно, и потому портрет удался! Я намеренно исказила характер твоего кузена. Хотела, чтобы его люди прочувствовали, поняли, какое же он ничтожество, готовое подставить и бросить их в любой момент. Поэтому Горон и решился потребовать обещанные деньги, а соратники Финеара заколебались и… И это отвлекло всех и дало тебе немного времени.

Он помолчал, осмысливая.

— Никогда не предполагал, что рисунок тоже может послужить оружием.

Эмма улыбнулась:

— Никто так не думает! Но мы-то с тобой уже знаем… А еще Финеар говорил, что в тебе нет дара королевской крови…

— «Но ведь раньше ничего не случалось», — повторил Силвер слова из истории про немого мальчика, который заговорил, лишь когда сгорел его именинный пирог. Признался: — Я тоже так думал, хотя когда-то учитель сказал, что наш дар никуда не ушел, он просто до поры до времени крепко спит. Уж не знаю, проснулся бы он когда-нибудь, если бы не ты… Но ты все-таки рисковала. Очень. Зачем ты вообще туда за мной отправилась?

Эмма закатила глаза с выражением «опять он за свое!».

— Ну должен же кто-нибудь за тобой приглядывать, раз ты сам за собой приглядеть не в состоянии! Ума не приложу, как ты только без меня обходился!

— И сам не понимаю, — признался он. Получилось это уже не шутливо. Пальцы переплелись, Эмма положила его руку к себе на колено. Он удержал немедленный порыв исследовать это самое колено поподробнее. Вообще, присутствие и прикосновение Эммы были куда целительней и… живительней, чем все медицинские и колдовские ухищрения лекарей. Он уже начал обдумывать, насколько прилично в ее представлении прилечь к нему на кровать. В конце концов, спала же она рядом с ним в том проклятом каземате…

Но тут пришел дежурный лекарь и расшумелся, подробно перечисляя, какие именно неукоснительные правила целительного королевского режима нарушила княжна, злостно препятствуя тем выздоровлению его величества. Эмма прониклась, виновато улыбнулась и поспешно соскочила с кровати. Силвер отпустил ее и с сожалением и с облегчением: и впрямь, неизвестно, не опозорился бы он, начав то, что не сможет закончить…

Глава 26

В которой наступает зима

Отец говорил, что король быстро поправляется, но вид самого Силвера этому противоречил: от лица один лишь прекрасный нос и остался. Да еще князь решил провести свой собственный курс лечения — приволок любимейшего и драгоценнейшего самогона на сорока травах. Да, Силвер явно пришелся ему по душе, но, зная отцовскую манеру потчевать, я отобрала фляжку: это зелье и здорового-то одной чаркой с ног валит! Правда, Силвер все равно лежит, конечно…

Впрочем, рука его была крепкой — здоровая, разумеется. Да и рассуждал он вполне ясно и искренне досадовал на собственную слабость и докучливых лекарей. Вот и славно, а то я боялась, что, увидев больного Силвера, так и останусь рядом с кроватью до самого его выздоровления, мешая врачам и раздражая самого короля.

Я ходила в парк, и в город, и на набережную: чтобы немного порисовать, а пуще всего наглядеться и запомнить Рист зимой. Он был таким, каким я его и представляла. Вместо того чтобы смягчить суровый облик города, снежное покрывало, наоборот, подчеркивало простые и строгие линии улиц и домов. Пышные белые шапки на крышах, прозрачные сосульки на водосточных трубах, снежные вихри на перекрестках, покрытые ажурным ледяным узором мосты через незамерзающие черные горные реки. Дым каминных труб. Теплый свет в окнах и пляшущие огоньки уличных фонарей. Ледяные фигуры на площадях. Краснощекие, кажется, совершенно не мерзнущие дети, устраивающие «покатушки» где можно и особенно где нельзя. Девушки, прячущие руки в кокетливые муфточки и стреляющие глазками из-под пушистых шалей и высоких капоров. Посвист полозьев городских саней. Звон зимних колокольчиков и веское «бумм» часового колокола на ратуше. Красноватые отсветы морозного заката и зимние сумерки, накрывающие город синим покровом…

Охранники постоянно следовали за мной по городу, хотя и не слишком мозолили глаза. Как-то в коридорах дворца я встретила Безликого и успела изловить его прежде, чем тот слился с тенью или шмыгнул сквозь стену. Потребовала ответа, отчего меня сторожат какие-то неизвестные люди, а не он сам? Мой бывший страж прятал взгляд, бормотал нечто неубедительное и невразумительное и лишь на строгий приказ отвечать вскинул голову и посмотрел мне в глаза прямо.

— Ваше сиятельство, я ведь обычный шпион, а не охранник…

— Я знаю.

— И у меня есть семья. Есть дети…

— Это прекрасно, — отозвалась я с недоумением.

— И что с ними со всеми станет, если я опять не уберегу королевскую невесту?

И, воспользовавшись моей растерянностью, молниеносно скрылся. Я покачала головой: какая невеста?! Бедняга мог бы так и не бояться выдуманной им самим ответственности. С тех пор как король окончательно поднялся на ноги, мы виделись с ним только за обедом. Да и то беседу вели в основном сами владыки. Правда, Рагнар никак не мог удержаться, чтобы не намекнуть или не завести прямой разговор о свадьбе. Решил взять короля измором? Зря. Силвер отделывался шутками и учтивыми улыбками. Наедине с отцом я тоже лишь отмахивалась. В конце концов, ворча, сыпля ругательствами и потрясая кулаками, князь отступился от «двух упрямых идиотов» и утешился нежной компанией очарованных им фрейлин.

Сегодня отец заговорил о возвращении. Удивляюсь, что он до сих пор этого не сделал — Рагнар не любит надолго оставлять княжество без присмотра. Я промолчала, словно все между нами было уже обсуждено и решено, и недрогнувшей рукой подлила себе еще вина. Почувствовала взгляд Силвера, но, когда подняла глаза, король рассматривал свои сцепленные пальцы.

— Вот как, — обронил он буднично. — Ну что ж, не смею вас задерживать. Понимаю, государственные хлопоты… Следует отдать необходимые распоряжения, чтобы путешествие ваших сиятельств было быстрым и приятным.

Порывисто поднялся и вышел. Мы с отцом переглянулись — Рагнар пожал плечами и принялся доедать свою индейку.

Я знала, что по возвращении в Вольфсбург не буду хандрить и рыдать ночами в подушку. Я с радостью войду в свой родной дом, с удовольствием увижусь с родственниками и старыми знакомыми. Я буду жить, смеяться и, конечно же, рисовать. Как говаривала бабушка: «Волна придет, волна уйдет, и все по-старому пойдет». Возможно, я даже выберу приятного мне мужчину, который будет настолько терпелив — или равнодушен, — что, кроме детей, подарит мне возможность продолжать писать картины. Если отец не может понять, отчего люди готовы платить деньги за мои «картинки», то, возможно, поймет кто-то другой. А Рист и Силвер все равно останутся со мной навсегда — как одно из самых ярких и щемяще-трогательных воспоминаний.

И пусть временами будет болеть сердце, это нормально — старые раны всегда беспокоят в непогоду…

Ведь сворачивающая горы и разрушающая границы любовь зачастую заставляет делать великие глупости — в том числе и вешаться тяжким якорем на шею любимых. Этого я делать никогда не стану. А Силвер не станет просить меня остаться. Кто я такая — сбежавшая невеста, унизившая его перед всем королевством и перед венценосными соседями! Гордость тоже часто бывает куда сильнее… всего.

Чтобы занять чем-то свои мысли и руки, я принялась разбирать вещи — что возьму с собой, а что мне никак в Вольфсбурге не понадобится. Оказывается, за эти полгода я обросла весьма внушительным скарбом…

Часы на ратуше отбили два часа ночи, но вздрогнула я не от этого боя, а от нетерпеливого громкого стука в дверь. Именно из-за этой нетерпеливости я и открыла засов, не задумываясь, не спросив кто…

И, не веря своим глазам, уставилась на стоящего на пороге:

— Что ты тут делаешь?

Глава 27

В которой нужда велика

И она еще спрашивает?!


Выбравшись (ее заслуг в этом он нисколько не умаляет) из опасной ловушки, они вновь вернулись к тому, с чего начали. Когда он выздоровел, Эмма и минуты не провела с ним наедине: хорошо хоть вообще возвращалась из города, чтобы отобедать с ним в компании отца. И чуть ли не единственное, что Силвер от нее слышал, это спокойное: «Доброго дня, ваше величество» и «Спокойной ночи, ваше величество». Совершенно не такие слова хочется услышать от женщины, которая горько плакала на его груди при мысли, что он завтра умрет, да еще самозабвенно целовалась с ним ночью… Понятно, что обстановка казематов располагала… гм, к романтике, но что — и это всё?! И можно вот так запросто, буднично, не моргнув глазом, объявить, что они уезжают? Ничего не сказав, не объяснив, не спросив его решения, наконец?! Да за кого они — нет, она — его держит?

Поймав себя на том, что уже который раз за день произносит этот монолог (сейчас обращаясь к собственному снятому сапогу), Силвер мотнул головой и оскалился. Его рычание сделало бы честь самому Волчьему князю. Заходил по спальне. И ладно бы Эмма его не желала! Ладно бы он ей был противен! (Кстати, это бы он легко исправил.) Тогда какого… демона она то и дело затыкает рот заговаривающему о свадьбе Рагнару? Она что, считает, владыка Риста должен ей в ноги валиться, уговаривая стать его королевой, полюбить его самого и его серебряный Рист? Но ведь она и без того любит их обоих…

Силвер помедлил, прежде чем открыть ящик своего стола. Он закрыл этот ящик на замок и постарался забыть, где ключ лежит. Теперь вот вспомнил…

И зря. Потому что портрет при пламени свечей нравился ему еще меньше, чем при свете дня. Любит, значит?.. Портрет по-прежнему был живым, выражение королевского лица непрестанно менялось — стоило лишь чуть-чуть сдвинуться в сторону. Глаза посверкивают, губы изгибаются в усмешке. Самоуверенный ублюдок, всегда все знающий и все за всех решающий…

А ведь, хорошо изучив Эмму, должен же теперь понимать, что сбежала она тогда не просто так, с бабьей дури. И что именно эта причина мешает ей быть с ним до сих пор. Но что за причина…

Так иди и спроси!

Эта реплика повисла в воздухе, как будто произнес ее кто-то другой. Он даже огляделся машинально. И впрямь, что может быть проще и естественней — спросить? Прямо сейчас? Глубокой ночью, когда она уже наверняка спит? Силвер моментально задавил эту вполне здравую мысль как малодушную и неубедительную: да, именно сейчас, именно сегодня, ибо неизвестно, что они еще со своим Волчьим папашей порешают завтра…

Стражники у дверей взяли «на караул», когда его величество как был — полуодетый — вылетел из спальни. Силвер досадливо оглядел их, махнул коротко: «Продолжайте охранять покои!» — и понесся прочь.

Его стук в дверь мог не только мертвого поднять, но и до смерти перепугать живого — это он запоздало сообразил, когда грохот от его кулака разнесся по коридору, сливаясь с боем ночных часов. Он даже собирался извиниться, но забыл, когда дверь незамедлительно открылась и на него уставилась встревоженная Эмма. Несмотря на глубокую ночь, она, кажется, еще только собиралась ложиться, потому что выглядела совершенно не заспанной.

— Силвер? Что ты тут делаешь?

— Я… э…

Из одежды на ней была только тонкая ночная рубашка да наспех наброшенный на плечи шлафрок. По темно-вишневому бархату струились распущенные светлые пушистые волосы — как он себе не раз представлял. В руке — свеча. Глаза огромные от испуга.

— Ну, я…

Эмма выглянула в коридор налево-направо, больше никаких косноязычных королей не обнаружила и за рукав втянула его в комнату.

— Ты почему босой?!

Силвер поглядел вниз, только сейчас сообразив, отчего так мерзнут ноги.

— Не знаю…

И вновь принялся пожирать ее взглядом: благо тонкая ткань не то что не скрывала, а скорее соблазнительно подчеркивала линии полных грудей с выпуклостями сосков и округлые очертания бедер. Кровь бросилась ему в голову.

— Силвер, что случилось?

— Ни-че-го.

— Тогда зачем… что за нужда погнала тебя ко мне ночью?

Он не сразу понял. Когда Эмма повторила вопрос: «Так что тебе нужно?» — отозвался, еле выталкивая слова пересохшим языком:

— Моя нужда велика…

Эмма поднесла к его лицу свечу, всмотрелась. Выдохнула еле слышно: «Ох». Свеча опустилась, взгляд последовал за ней. Женщина слегка улыбнулась.

— Вижу, и впрямь велика…

Эмма вновь потянула его за руку, и Силвер пошел за ней послушно, как ребенок. Или как бычок на веревочке, подумал он с остатками юмора, стремительно вытесняемого кипящей кровью вместе с последними остатками разума. Женщина поставила свечу на прикроватный столик. Силвер заметил раскрытые сундуки и стопки разложенных вещей. А еще — расправленную кровать.

Достаточно длинную и широкую кровать…

Эмма обернулась к нему: сама будто горящая белая свеча, теплая и манящая. Кожа светится, разогреваемая изнутри огнем, как края тающей восковой свечки, пламя мягко мерцает в глазах; нежный румянец щек, полуоткрытый пылающий рот… Эмма шагнула, положила руки ему на плечи, медленно стягивая с него рубашку. Когда ее ладони скользнули по его бокам, спине, трогая, ощупывая, оглаживая, Силвер почти перестал дышать. Вскинул руки — правую дернуло уже привычной болью — и с досадой воскликнул:

— Я даже обнять не могу тебя как следует!

— Я обниму тебя за двоих, — утешила Эмма. И подтвердила это, обняв незамедлительно и крепко. — И ты как-то говорил же, что знаешь всякие положения…

— Положения?

— При которых нам ничто не помешает, — промурлыкала женщина.

Он вскинул голову, и чувствуя, и предчувствуя каждое ее движение, каждую ласку, прикосновение обжигающего тела. И зачем-то судорожно попытался вспомнить, с какой же целью он сюда пришел. Не считая, разумеется, этого… Его хватило только на:

— Я не могу тебе ничего обещать…

— Как это печально!

— …ни как мужчина… ни как король… Пока ты…

— Это ужасно, — поддакнула Эмма.

Охваченный внезапным подозрением, он отстранился, приподнял ее мягкий подбородок.

— Ты что… смеешься надо мной?!

Дразнящая улыбка светилась в ее глазах — улыбка, смешанная с огнем желания. Эмма шепнула ему в губы:

— Как можно, ваше величество, я не посмею! — и мгновение спустя, так, что у него дрожь прошла по спине, выдохнула: — Мой король…

Это ему полагается ее раздевать, да что там — срывать с нее одежду, — думал он смутно, высвобождая ноги из штанин. А не стоять перед ней голым, когда с нее даже тяжелый бархатный халат не стянут!

Но Эмма была бы не Эмма, если б не отвлеклась на мгновение и не преминула оценить его взглядом художника.

— Кароль… ты… ты же…

— Что?

— Ты прекрасен!

Тесно прижатые ладони скользят по его спине, словно изучая и запоминая изгибы и лепку мышц, по напрягшимся ягодицам, по бедрам, по… Издав полустон-полусмех, он хватает и отводит ее пальцы.

— Ну нет! Моя очередь!

Собственно, и одной, пусть даже дрожащей от возбуждения рукой можно орудовать стремительно — было бы умение (а оно есть!) и желание (и еще какое!), да еще и при охотной встречной помощи…

И кровать совсем рядом.

Раздетая, зацелованная и обласканная Эмма, казалось, удивилась, в какой-то миг обнаружив себя сверху. Но с его помощью быстро разобралась. Начала двигаться: сперва осторожно, медленно, как бы пробуя, потом увлеченно, убыстряя и меняя темп. Она то склонялась вперед, касаясь его грудью, то отклонялась назад, изгибаясь дугой, и тогда его рука, контрастно темная и грубая на фоне молочной атласной кожи, скользила по ее животу, проникала, лаская, между раздвинутых ног. Ему оставалось только приподниматься, чтобы покрыть поцелуями ее пылающее лицо, ее потяжелевшие груди, отвести рассыпающиеся волосы, мешающие видеть прекрасную горячую всадницу… И чтобы вцепиться мертвой хваткой в бедро, когда, ахнув и всплеснув руками, Эмма задрожала, вытянулась в струнку — и обмякла. Нет-нет-нет, подожди, не уходи, я сейчас тебя догоню! Торопливые, резкие, судорожные, почти не контролируемые толчки бедер… Эмма опять ему помогает… мир темнеет и суживается до одной-единственной ослепительной точки… еще… еще… и…

И он очнулся через очень длительное время. Проморгался. Шевельнулся. Пахло догорающими свечами и женщиной. Сонное, мягкое, влажное тело пошевелилось и вяло скатилось с него. Длинный выдох коснулся его виска.

— Силвер…

— М-м-м?

— Ты жив?

— Не уверен, — ответил он честно.

— Вот и я как-то…

Женщина вздрогнула, передернула плечами. После некоторого времени, потраченного на поиски одеяла (поиски затруднялись тем, что он не хотел отпускать Эмму даже на расстояние вытянутой руки), Силвер нашел его, нещадно сбитое в ноги, и укутал обоих. Эмма устроилась, удобно уложив голову ему на грудь. Он перебирал ее распущенные, влажные от пота пряди волос.

— Путаются, — сонно пробормотала Эмма.

— А?

— Если не заплетешь на ночь… мешают и путаются… Утром не раздерешь расческой… ужас…

— А мне нравится. Есть что разбросать по подушкам.

Они замолчали, отдаваясь на волю дремоты, потихоньку соскальзывающей в глубины здорового сна. Но Силвер вспомнил и вздрогнул, усилием воли заставляя себя проснуться.

— Что?.. — Эмма вскинула голову.

— Эмма, почему ты тогда ушла?

— Что? — вновь спросила она, хотя уже поняла.

— Почему ты сбежала от меня, Эмма?

Эмма уперлась подбородком в его грудь. Слегка нахмурилась. И повторила фразу, которую он уже слышал:

— Так получилось… — Но не успел он разозлиться, как Эмма продолжила: — Ты был почти прав. Я тогда вышла… правда, не прогуляться, а порисовать.

Глава 28

В которой Эмма выходит на пленэр

…От дождей раскисли дороги, и гонцы вернулись с неутешительным известием: впереди случился оползень, придется ехать другой дорогой, но день, а то и пару дней придется задержаться здесь, в гостинице на тракте. Хозяин, ошалевший от такого наплыва гостей, да еще и наполовину из Волчьей страны, сбился с ног, пытаясь всех разместить, накормить, а прежде всего напоить. Вскоре моя охрана и охрана, предоставленная королем Силвером, поначалу взаимодействующие со скрипом, сдружились за кружкой пива — и не одной! Нет, конечно, охранники и часовые бдили, за этим оба капитана следили строго, но хотя бы перестали шугать любопытных жителей, желавших взглянуть на Волчью невесту. Такое происходило везде на пути следования свадебного поезда: даже если б по всем дорогам Риста развесили объявления, и то бы мои будущие подданные не были информированы успешнее. Я старалась не реагировать на любопытные взгляды, нахальные комментарии или приветствия разной степени искренности — ну разве что иногда отвечала улыбкой и кивком. И потому радовалась передышке, обеспеченной парой дней остановки.

Силвер прислал с охраной еще и двух придворных дам, которые должны были мне прислуживать, но те по большей части бездельничали: я честно терпела их три дня, потом объявила, что всю жизнь обслуживала себя сама, я не безрукая и пока не старуха. Обе дамы поначалу восприняли это как недоверие и даже как оскорбление, но со временем расслабились. Дама Ирма, та, что постарше, дремала в экипаже и наслаждалась привалами-остановками — в кулинарном смысле. Младшая, Селена, с не меньшим удовольствием строила глазки офицерам и охране в общем. Я же была довольна тем, что меня просто оставили в покое.

Вот и сейчас, когда я оделась потеплее и поудобнее, загрузилась этюдником, красками и кистями и заявила твердо, что намереваюсь весь день — вне зависимости, дождь, град или снег падет на мою голову — посвятить пленэру, обе дамы совершили некие ритуальные телодвижения, показывающие, что они готовы самоотверженно продираться за мной по мокрой траве по пояс, среди мокрых же колючих кустарников… брр! Я поспешно заверила, что никакой необходимости в этом нет: уж там-то их услуги мне точно не понадобятся, и мы расстались со взаимным облегчением. Пара охранников лениво двинулась за мной следом, один наш, другой ристовский. Но они хотя бы не болтали и старались не беспокоить меня попусту — например, когда им вдруг вздумается помочь мне забраться на склон или перепрыгнуть через овраг… Ну, то есть перестали после нескольких профилактических бесед, состоящих в основном из моего сдавленного рычания.

Я пересекла дорогу и углубилась в лесок. Чем дальше я уходила от домов и людей, чем меньше было слышно голосов и запахов жилья, тем большее спокойствие на меня снисходило.

Спокойствие обреченного.

Известие о том, что король Силвер намерен на мне жениться, я восприняла хладнокровно — рано или поздно, этот или другой… Я ведь не собиралась всю жизнь вдовствовать, а тут замужество должно принести еще и пользу моей стране. Да и отцу я не смогла бы привести каких-то мало-мальски внятных доводов против.

Правда, заочное сватовство — даже без обмена портретами — меня несколько удивило. Может, так и положено по ристовским обычаям? У нас, пусть даже сговор заключен родителями, молодые все равно встречаются до свадьбы. Или… королю просто плевать на мою внешность, мой характер и мои желания, его интересует лишь союз с Нордлэндом? Я слышала, что у Силвера нелегкий нрав, от своих подданных он требует полного и безоговорочного подчинения и преданности. Насколько король будет готов принять еще одну сторону моей жизни, чуть ли не большую ее часть — мое рисование? А вдруг оно будет его раздражать? А вдруг он попросту запретит заниматься им как совершенно не нужным и не подобающим королеве Риста?

Я готова мириться с непростым характером будущего мужа (достаточно натренирована жизнью со своим отцом), готова соблюдать все правила и законы, готова выполнять свой долг королевы, жены, в будущем матери, но вот расстаться с тем, что так недавно ко мне вернулось… Рисовать для меня так же естественно и необходимо, как дышать, и бросить это по чьему-то приказу, вопреки собственному желанию — это все равно что отказаться от половины прожитых лет… Заниматься рисованием украдкой, в отсутствие мужа, словно каким-то запретным удовольствием? Это противно моему характеру, привычкам, да и нечестно по отношению к будущему супругу.

Поделиться страхами мне было не с кем — мама умерла за год до сватовства, отец ничего бы не понял; благо, что он вообще смотрел на мои «художества» снисходительно, как на придурь благородной девицы до замужества. Подруг у меня нет, младшая сестрица загружена по самые уши охмурением всех молодых людей в округе, старшая замужем и далеко… А так как я обычно сдержанна в выражении своих эмоций, все считают меня очень благоразумной и хладнокровной. Впрочем, я себя таковой тоже всегда считала. И если бы не побывала во Фьянте, не познакомилась с Пьетро, не погрузилась с головой в рисование, не хлебнула свободы и южного сумасбродства… Не узнала о собственном даре…

Я осталась со своими страхами наедине, и оттого они выросли просто до невероятных размеров. Да еще при упоминании Силвера-из-Риста наши даже самые опытные и бывалые вояки закатывали глаза и произносили нечто вроде: «Ого! Этот парень…» И рассказывали очередную байку, от которой у меня, не слишком впечатлительной и участвовавшей при необходимости в пограничных стычках, волосы вставали дыбом.

Вот в таком «прекрасном» настроении я и ехала навстречу своей судьбе.

Освободившись на время от спутников и от настойчивого внимания будущих подданных, я погрузилась с головой в пейзаж. Весенний Рист был прекрасен, как прекрасно это время года в любой, самой пустынной стране мира: говорят, даже в знойном Хазрате под смягчившимся весенним солнцем распускаются невиданной красоты цветы. А Рист вовсе не был пустынным. Обильная земля, густые леса, удобные гавани — все это приносит стране богатство и одновременно радует глаз.

Пейзаж у меня получался. Вскоре я поймала себя на том, что уже привычно мурлычу песенку. Ведь жизнь и мир вокруг меня приходят в равновесие, только когда я рисую. Если мне не дают этого делать — я становлюсь нервной, несчастной. Больной.

Я положила этюд на большой плоский камень, отступила, любуясь. И все-таки я хороша! Бумаге следовало подсохнуть, прежде чем быть упакованной. Тем более что небо немного прояснялось и уже не так грозило дождем. Я вновь загрузилась этюдником, цыкнула на лениво привставших сторожей:

— Сидите, я прогуляюсь с полчасика. И нечего идти за мной! Еще не хватало справлять нужду под вашим надзором!

Они послушно опустились на место. Отойдя, я услышала, как один сказал другому что-то вроде: «А я бы не отказался посмотреть…» Второй охотно посмеялся. Да и пусть. Мужики, что с них возьмешь!

Я пробралась через подлесок и вышла на открытый склон холма. Поросший редким кустарником, тот круто спускался к вьющейся дороге с ползущей вдалеке повозкой: я не удержалась и помахала ей. Напротив возвышались такие же холмы, покрытые густыми лесами. Рист казался мне бесконечным: у нас из любой точки видно море, а тут до побережья добираешься несколько суток. А краски, какие здесь краски! Яркая, свежая зелень разной степени насыщенности и оттенков; среди нее — стальные просветы скал и камней, серо-бурая лента дороги; на горизонте над холмами темный кобальт надвигающейся грозы.

Я беспечно сбежала вниз — благо, каменная просыпь препятствовала земле превратиться в грязь. Впервые за много дней я дышала свободно, полной грудью. Жадно оглядывалась по сторонам, стараясь увидеть и запомнить как можно больше: когда мне еще доведется это нарисовать! Если вообще доведется…

Спустившись, я уселась на камень, наскоро набрасывая контуры долины. Цвета я прекрасно запомнила, возможно, улучу минутку в дороге, чтобы перенести их на бумагу, а потом и на холст. Если, опять же, найдется на это время… Настроение вновь испортилось; возвратилась гложущая тревога, почти тоска, которую я не могла уже заглушить никакими разумными и успокоительными доводами.

Я очнулась, когда по макушке стукнула первая капля — туча была уже тут как тут. Надо быстрее сворачиваться и искать укрытие, да вон хотя бы под тем развесистым деревом…

Я успела добежать до него раньше, чем небеса разверзлись. Прижавшись к гладкому голому стволу — в Ристе растут такие чудные деревья, вроде бы совсем без коры, — я смотрела на шумящую стену дождя. На меня попадала лишь мелкая морось. Охрана явно сейчас до меня не доберется, так что отдохну от всех еще несколько минут.

Несколько минут растянулись на четверть часа, когда я увидела сквозь поредевшую пелену дождя остановившуюся неподалеку повозку. Она оказалась почтовой каретой. Кучер нетерпеливо встряхнул вожжами:

— Ну что, вы садитесь?

— Я?

Он указал кнутом на камень, на котором я сидела раньше.

— Разве не вы махнули мне до дождя? Или уже передумали?

Я поглядела на склон, соображая. Это и есть та дорога, по которой мы отправимся дальше? Если обогнуть по ней холм, сойти и подняться наверх, получится куда быстрее, чем я сейчас буду взбираться пешком…

Так я села в карету и изменила свою судьбу.

Потому что в течение получаса, пока мы огибали холм, я успела размечтаться: вот так бы ехать и ехать, и уехать туда, где меня никто не знает, где я никому не нужна, никому ничего не должна. Начать новую жизнь под чужим именем; делать то, что мне больше всего хочется, — рисовать… Наивная! Как будто прошлое можно оставить за спиной, не оглядываясь и избежав его последствий в настоящем…

И я замерла с рукой, поднятой, чтобы остановить кучера. А что мне мешает сейчас это сделать? Самое ценное — краски и кисти — у меня с собой. Кошелек (на мелкие расходы, как сказал отец) в сумке. А драгоценности и платья пусть по-прежнему остаются в сундуках.

Соседи-пассажиры спали или сонно смотрели в окно; никто не обратил внимания на мое незаконченное движение. Я устроилась поудобнее и предоставила судьбе везти меня, куда она пожелает.

Судьба решила — вот ирония! — отправить меня прямиком в Рист…

Глава 29

В которой предпринимается еще одна попытка увековечить нос

Умолкнув, я взглянула на Силвера: он лежал, заложив левую руку за голову и внимательно слушал. Он молчал, и чем дольше длилось это молчание, тем больше я понимала, каким бессвязным и наверняка глупым кажется ему мой рассказ-объяснение. Но я сцепила на животе руки и постаралась не слишком сутулиться под его взглядом: к тому времени я уже сидела на кровати.

Силвер длинно вздохнул и сказал:

— Давай-ка проверим, правильно ли я тебя понял. Ты сбежала, потому что боялась, что я запрещу тебе рисовать?

— Да.

— Вот как, — сказал Силвер и вновь умолк.

Я принужденно засмеялась. Вздрогнув от холодного ночного воздуха, обхватила себя за плечи.

— Знаю, это звучит не очень нормально, но…

— Это не только звучит, но и есть ненормально, — выразительно произнес Силвер. — Но… такая уж ты мне досталась. Иди сюда.

— Что?

— Ко мне. Под одеяло. Холодно ведь, — он показательно откинул край одеяла и похлопал ладонью по матрасу. Когда я скользнула обратно и нерешительно пристроила голову ему на грудь, Силвер глубоко вздохнул и обхватил меня здоровой рукой.

— И что, — пробормотала я, не веря, — это всё? Все, что ты мне скажешь?

— А чего ты от меня ожидала? Грома и молнии?

— Ну… да.

Силвер помолчал.

— А знаешь, когда мне сказали, что моя нареченная развлекается живописью, я подумал: неплохо было бы открыть в Ристе школу рисования.

Я сумела только беспомощно пробормотать:

— Ох, Силвер…

— Тш-ш-ш. Я сплю, а ты мне постоянно мешаешь!

Я проснулась под утро. Еще не понимая, почему мне сегодня так тепло, даже жарко, зашевелилась в тесных объятьях. Силвер повернулся на спину. Я лежала и смотрела на его профиль, все четче проступающий на фоне светлеющего окна.

И вдруг мне пришло в голову, что этот восхитительный нос можно увековечить и иным способом: просто передать его по наследству своим сыновьям! Полупроснувшийся от моего шепота и от моих прикосновений Силвер против этого совершенно не возражал.

Глава 30

В которой выясняется важная чушь

Значит, Эмма боялась не его славы, не его… ну скажем, не самого лучшего нрава — но того, что он запретит ей рисовать.

Чушь!

Очень важная для Эммы чушь. Он никак не мог отделаться от воспоминаний о дейве — прекрасных сказочных девах, которые выходят замуж за смертных… и покидают их, когда те нарушают некое оговоренное табу. Если бы они поженились сразу, если бы он не знал того, что знает сейчас — как важно для Эммы ее… художество… разве он бы не нарушил неведомое табу? Разве не запретил бы ей рисовать, если б ему это однажды помешало?

Силвер открыл клетку, привычно вынул в горсти Джока. Птица посидела на его руке, повертела головой, осматриваясь, чирикнула — и взлетела. Король закинул голову, наблюдая, как Джок возбужденно порхает по комнате.

Птицам, живущим в клетке, крылья мешают жить… Не про тебя ли это, моя сероглазая птица Эмма? Жизнь со мной для тебя — та же клетка?

Он взмахнул рукой, подзывая свистом свою птицу. Джок еще полетал, поскакал по столу, деловито поклевывая то да се, и вспорхнул ему на руку. Силвер пытливо заглянул в маленькие птичьи глазки-бусинки: Джок вертел головой, разглядывая его ответно.

Силвер помнил рассказ Эммы о том, как Джок привел ее к нему на крохотную пристань с бандитами. Слова Эрика, как птица привела их в Гнездо… Живой амулет, а? Почему ты возвращаешься ко мне? Прикормлен? Привык? Не помнишь иной жизни?

Или просто потому что любишь меня, а, моя птица?

Он пересадил Джока на клетку: тот попробовал прутья решетки на клюв и несколькими перескоками запрыгнул в дверцу. Силвер не стал ее закрывать.

Иногда стоит отпустить тех, кого ты любишь.

Если они любят тебя, обязательно вернутся.

Король мрачно улыбнулся. Отпустить…

Но оч-чень недалеко!

Глава 31

В которой Рагнар распускает хвост, а кое-кто — руки

На помолвке присутствовали лишь я, жених, отец, Фандалуччи и — по моему настоянию — моя дорогая Грильда. Онемевшая аж на целую пару минут почтенная домохозяйка чуть не задушила меня в своих пышных ароматных объятиях. Я знала, я всегда знала, что вы не просто какая-то там уличная бродяжка-художница (о, спасибо, Грильда!). Взгляд, стать, голос! А манеры! Сразу видна благородная кровь! Но что их сиятельство… то есть ваша светлость… Княжна! Невеста короля! Да кто бы мог такое подумать… И вы всё скрывали! Уж мне-то вы всегда могли довериться, моя милая Эмма! Вы же знаете — я бы никогда никому… ах, как же это… и прямо у меня дома! Невеста нашего серебряного короля! Жила у меня в доме! В крохотной комнатке наверху! (Уверен, вполне серьезно сказал Силвер, в этой комнате теперь будет музей. Твой музей, Эмма.) И вы ото всех скрывали свою любовь! Столько времени таились, встречались… Ах, как романтично! Как это удивительно! Как трогательно!

Хм, не уверена, что Силвер все это спланировал, но он явно воспользуется визитом моей домохозяйки, чтобы распространить по всему Ристу запутанную, удивительную и крайне романтичную историю о том, как король и его исчезнувшая невеста устраивали свидания прямо под носом у всей столицы. Недаром, поцеловав запястье Грильды, он надолго задержал ее руку в своих пальцах, велеречиво благодаря за заботу о своей нареченной (даже у меня самой создалось впечатление, что только лишь благодаря моей домовладелице я избежала каких-то ужасных опасностей и напастей), проникновенно вещая о неких обстоятельствах и тайнах, препятствующих влюбленным воссоединиться ранее. Грильда внимала, еле дыша. Люди просто обожают подобные сказки. А для соседей-владык он обязательно придумает сказку иную. Государственную. Он крайне находчив, мой Кароль!

Я очень волновалась, но так и не поняла, признала ли Грильда в Силвере Человека С Птицей, или ослепительно-белый королевский наряд, вышитый серебром и усыпанный жемчугом, вкупе с величаво-учтивым обхождением отвели-таки ее внимание от явно каролевской физиономии. Грильда просто таяла от комплиментов и благодарностей, приседала в низких реверансах, одновременно осматривая малую столовую жадно блестящими, всё запоминающими глазами.

А потом ей стало не до воспоминаний и узнаваний, ибо ею занялся мой энергичный батюшка.

Когда Силвер объявил ему о помолвке, князь негодовал и недоумевал. Что за чушь, помолвка ведь и без того уже состоялась почти год назад! Зачем откладывать свадьбу до весны? Ты, парень, как тот баклан, который ждал-ждал, пока море высохнет, чтобы рыбки поесть, да так и не дождался — сдох. А вдруг дочура еще что-нибудь этакое выкинет? Нет? Ты проследишь? Уверен? А я что-то не очень… Рагнар ругался и брюзжал беспрерывно целыми днями — до тех самых пор, пока не увидел мою прекрасную домовладелицу.

Трио виртуозов-музыкантов трудились вовсю, но танцевали лишь Рагнар и Грильда — князь вызвался научить ее «нашему нордлэндскому народному танцу фейлах». Я бы сказала, очень отдаленному подобию фейлаха в не очень… хм… в очень неприличном варианте: казалось, танец весь состоит из синхронных скольжений по паркету двух тесно прижатых тел, переплетенных рук и многозначительных взглядов и улыбок. Глядя на них, я веселилась от души — до тех пор, пока не заметила реакцию Фандалуччи.

Личный друг короля, одна из влиятельнейших фигур государства, забился в темный угол и грыз ногти, исподлобья наблюдая за своей ветреной возлюбленной. Кажется, пора наводить порядок… Воспользовавшись тем, что отец отвлекся на какой-то длительный тост с Силвером, я подсела к разгоряченной, обмахивающейся кружевным платочком Грильде и мягко обратила ее внимание на страдания достойнейшего кавалера.

Глаза дамы блеснули воинственным огнем.

— Он не заглядывал ко мне уже добрых две недели! Ну так пускай теперь и мучается!

И, вспорхнув, поплыла белым лебедем в только что придуманных Рагнаром для собственного удовольствия танцевальных па. Я вскинула брови — и впрямь, преступление полицмейстера велико. Разве можно на такое длительное время оставлять столь прекрасную даму?

Фандалуччи и сам заговорил о том же.

— Конечно, — горько заявил он, едва я подошла. — Вы только поглядите на нее! Такая роскошная женщина может выбирать кого угодно! Ну кто я рядом с ней! А он — он князь!

Я критически оглядела распустившего хвост Рагнара — нет, кажется, остановить его сегодня уже невозможно. Но я знала самое главное достоинство Фандалуччи, которое однозначно перевешивает и княжеский титул, и блестящие перья, и безудержный пыл моего папеньки.

— И какое же? — безнадежно спросил полицмейстер. Сердце его было разбито.

Я склонилась к его уху.

— Корабли уходят, а берег всегда остается… Вы остаетесь!


Плиточный пол балкона был чисто выметен, но на узорчатых чугунных перильцах снег лежал затейливыми нашлепками. Обхватив себя за плечи, я вдохнула морозный воздух и закинула голову к чистым, празднично-разноцветным звездам. Теплые руки обняли меня крест-накрест. Чуть откинувшись назад, я прижалась спиной к неслышно шагнувшему на балкон Силверу. Он поцеловал меня в висок.

Через некоторое время я сказала:

— Силвер!

— М-м-м?

— А ты уверен, что это прилично?

— Ну, помолвленным людям дозволены некоторые вольности, — рассудительно заметил Силвер.

Я прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновениями.

— Кстати, насчет помолвки…

— Да-да?

— Прекрати, я не могу думать, когда ты так делаешь!

— Того и добиваюсь, — искушающе шепнули мне в ухо.

— Си-илвер!

— Хорошо-хорошо, — вздрогнув всем телом, он обнял меня крепче и уткнулся подбородком в мой затылок. — Так что ты там спрашивала?

— Зачем ты затеял эту повторную помолвку? Я бы и так пошла за тебя.

Силвер хмыкнул:

— Да просто надо еще денежек на свадебку подкопить, я-то весь поиздержался, тебя отыскивая… Ой! Ты что пихаешься!

— Просто ответь!

— Придется, а то еще кинешь меня через плечо, как того несчастного колдуна!

Силвер помолчал.

— Ты когда-то говорила, что у тебя не было никакого выбора. Так вот, я хочу, чтобы он у тебя был.

— Что?

— Выбор. Но на самом деле это, конечно, иллюзия выбора, потому что я твердо намерен на тебе жениться — разумеется, исключительно из-за твоих удивительных художественных талантов, которые так славно послужат моему Ристу…

Он продолжал болтать, пока я не обернулась и не положила ладони на его гладко бритые впалые щеки.

— Силвер.

— Да?

— Я тебя люблю.

— Какое совпадение! — восхитился король, увлекая меня с балкона. — А ты можешь повторить это еще раз, но уже в спальне?

Глава 32

В которой кормят пирогами

Весна в Нордлэнд приходит неохотно, то и дело чередуясь с зимой, словно для того, чтобы не оставалось между ними никаких обид: мол, давай меняться, сегодня ты, завтра я… И до самого конца этих переменок неясно, кто же из них все-таки останется.

Здесь же, в Ристе, зима сдала позиции сразу, буквально в несколько дней. Только позавчера еще лежал снег, вчера по улицам текли весело журчащие многочисленные ручьи, а сегодня — гляди, и камни мостовых сухие, лишь слегка парят на солнце, и ветки напыжились, раздумывая, не выпустить ли уже назавтра тугие почки…

Джок самозабвенно славил весну: таких трелей я от него не слышала. Впрочем, прошлой весной я его еще не знала и, помнится, только лишь осторожно загадывала провести в Ристе хотя бы лето… Народ умолкал, оборачивался на птичьи трели и даже подходил поближе, чтобы послушать.

Человек С Птицей сидел рядом со мной на корточках и сосредоточенно смотрел, как я рисую солнечно-яркую сцену площади.

— Ну как?

— Прекрасно!

Я сомневалась.

— А мне как-то не так, чего-то не хватает… Тебе не кажется?

— Не кажется, — решительно заявил он. — Все отлично!

Я вздохнула.

— Нет, это ты просто ко мне пристрастен…

— И еще как пристрастен!

Силвер наклонился и поцеловал меня — крепко.

— Ох, погоди…

— Чего годить? Перебирайся ко мне в замок, а? Ну сколько можно?

— Но…

— Ты бы видела мастерскую, которую я тебе построил! — искушал Силвер.

— Нет, но… мы же договорились!

— Тогда я сегодня сам к тебе приду!

— Конечно, это ведь твой дом, приходи, когда захочешь…

— Сегодня! — твердо сказал он и напоследок поцеловал меня так, что вокруг засвистели и заулюлюкали. Артистично прижав ладонь к груди, Человек С Птицей с достоинством поклонился благодарным зрителям, взял клетку и пошел вверх по улице. Оглядываясь при этом с довольной усмешкой. Он-то знал, какое действие оказывают на меня его поцелуи! Когда Силвер целовал меня так, что-то сдвигалось в моей голове — или, наоборот, занимало правильное положение? — и я уже не понимала, почему до сих пор мы не вместе, что нам мешает…

Я проморгалась, отдышалась и вновь взялась за картину. А, так вот чего в композиции не хватает! Кажется, силверовские поцелуи сегодня мне лишь на пользу!

Не было нужды оглядываться, чтобы узнать, кто подошел, — исходящий от булочницы Деллы хлебный дух в сочетании с корицей и ванилью разбудят аппетит даже у мертвого.

— Вот, я тебе приготовила, Эмма. — Делла — сама словно румяная сдобная булочка — сноровисто снимала с лотка пирожки и булки, исходящие соблазнительным паром.

— Да куда мне столько! — запротестовала я.

— Это же не только тебе, а еще и… — она мотнула головой в направлении ушедшего Человека С Птицей. — Его б откормить не мешало! А то совсем отощал наш король, за тобой бегая!

И она мне подмигнула.

Примечания

1

Черт.

2

Морской волк.

3

Богиня смерти.

4

Ведьма.

5

Рагана не тонет в воде, если при ней нет металлической иглы.

6

Черт.

7

Проводник душ в царство мертвых.


Купить книгу "Король на площади" Колесова Наталья

home | my bookshelf | | Король на площади |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 104
Средний рейтинг 4.9 из 5



Оцените эту книгу