Book: Уоррен Баффет. Лучший инвестор мира



Уоррен Баффет. Лучший инвестор мира

Alice Schroeder

The Snowball


Warren Buffett and the Business of Life

Bantam Books New York

Элис Шрёдер

Уоррен Баффе


Лучший инвестор мира

Перевод с английского 2-е издание

Издательство «Манн, Иванов и Фербер» Москва, 2013

УДК 336.76 ББК 65.02 Ш85

Издано с разрешения P&R Permission & Rights Ltd. На русском языке публикуется впервые

Перевод с английского Павла Миронова при участии Светланы Кицюк, Катерины Конкиной, Андрея Шароградского, Антона Золотых

Шрёдер, Э.

Ш85 Уоррен Баффет. Лучший инвестор мира: пер. с англ. / Элис Шредер. — 2-е изд. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013. — 800 с.

ISBN 978-5-91657-751-8

Это биография одного из самых богатых людей нашего времени (состояние Уоррена Баффета в 2011 году оценивалось в 50 миллиардов долларов). Она дает ответы на множество вопросов тех, кто интересуется феноменом Баффета. Какой метод инвестирования дает такой эффект? Какой ум, характер и образ жизни нужен для наращивания богатства? Чем мультимиллиардер занимается в свободное время? Какой образ жизни ведет его семья?

Автор проделала огромную работу, сведя воедино воспоминания самого Уоррена, его родных, знакомых, коллег и партнеров, а также данные семейного архива Баффетов. Получившаяся книга представляет интерес для любого, кто имеет отношение к финансам.

УДК 336.76 ББК 65.02

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс»

VEGAS LEX © Alice Schroeder, 2008

ISBN 978-5-91657-751-8

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2013

Оглавление

Посвящается Дэвиду

Уоррену девять лет. На дворе стоит зима. Он играет в снегу вместе со своей младшей сестрой Берти.

Уоррен ловит снежинки. Поначалу по одной. Затем хватает горсть снега, начинает лепить из него шарик. Постепенно шарик превращается в ком. Уоррен кладет его на землю и начинает катать. К комку прилипает все больше снега.

Мальчик толкает снежный ком по лужайке, тот все растет и растет в размерах. Через какое-то время Уоррен достигает границы их лужайки. Остановившись на мгновение в сомнении, он возобновляет движение — и вот снежный ком катится уже по соседской земле.

Уоррен катит и катит снежный ком вперед, глядя на лежащие перед ним бескрайние просторы, пока еще усыпанные нетронутым снегом.

Часть первая

Пузырь


Глава 1. Менее лестная версия

Омаха • июнь 2003 года

Уоррен Баффет раскачивается в кресле, скрестив длинные ноги, за простым деревянным столом, принадлежавшим еще его отцу Говарду. Кажется, что дорогой пиджак марки Zegna сшит не по размеру, а то и вовсе куплен на распродаже. Этот пиджак Уоррен носит изо дня в день, не обращая внимания на то, во что одеты остальные пятнадцать сотрудников головного офиса компании Berkshire Hathaway. Его белая рубашка туго застегнута на шее, воротничок (явно меньшего размера, чем нужно) выбивается из-под галстука, который выглядит так, будто Уоррен носит его еще с тех времен, когда был молодым бизнесменом. Судя по всему, этот человек не измерял окружность своей шеи в течение последних сорока лет.

Его руки скрещены за головой поверх седеющих прядей. Одна из них, особенно большая и растрепанная, проходит через всю голову и, напоминая лыжный трамплин, заканчивается прямо над правым ухом. Мохнатая правая бровь постоянно движется над черепаховой оправой очков, и ее движение придает лицу то скептическое, то мудрое, то открытое выражение. Сейчас он улыбается, и «странствующая» бровь поднимается все выше. Тем не менее взгляд бледно-голубых глаз остается сосредоточенным и решительным.

Он сидит в окружении знаков, символов и воспоминаний последних пятидесяти лет. На стенах коридора рядом с кабинетом висят фотографии футбольной команды Nebraska Cornhuskers, чек за участие в одной из серий мыльной оперы, оферта (так и не принятая) о покупке хедж-фонда под названием Long-Term Capital Management, разнообразные сувениры с логотипом Coca-Cola. На кофейном столике в кабинете стоит «классическая» бутылка той же Coca-Cola. Рядом с ней лежит бейсбольная перчатка, запаянная в акриловый футляр. Над диваном висит сертификат, подтверждающий, что его обладатель окончил в январе 1952 года курсы публичных выступлений Дейла Карнеги. Чуть выше и левее книжного шкафа — картина с изображением почтового дилижанса компании Wells Fargo. Неподалеку от нее — диплом Пулитцеровской премии, полученной в 1973 году газетой Sun Newspapers of Omaha, принадлежавшей инвестиционному товариществу Баффета. По всей комнате разбросаны книги, газеты. Фотографии членов его семьи и друзей стоят на комоде, на боковом столике и даже на выдвижной полке, предназначенной для компьютерной клавиатуры. На стене за спиной Баффета — огромный портрет отца, чей взгляд встречает каждого входящего в комнату.

И хотя за окном прекрасное утро поздней весны, окна закрыты коричневыми деревянными ставнями. Телевизор, повернутый к столу Баффета, настроен на канал CNBC. Звук приглушен, но текстовая строка, бегущая внизу экрана, снабжает хозяина

кабинета свежими новостями в течение всего дня. К его немалому удовольствию, на протяжении многих лет в новостях часто говорится и о нем самом.

Однако на самом деле лишь немногие люди могут похвастаться тем, что хорошо его знают. Лично я познакомилась с Баффетом шесть лет назад, когда работала финансовым аналитиком и занималась оценкой акций Berkshire Hathaway. Со временем наши отношения стали дружескими, а теперь мне предстоит узнать его еще лучше. Мы сидим в офисе Уоррена, потому что он собирается писать книгу. Непокорные брови будто подчеркивают слова, которые он повторяет раз за разом: «Элис, ты сделаешь эту работу куда лучше, чем я. И я рад, что эту книгу пишешь ты, а не я сам». Чуть позже вам станет понятно, почему он говорил мне все это. А пока что мы начнем наш рассказ с того, что ближе всего сердцу этого человека.

«Откуда у вас это, Уоррен? Откуда такое большое внимание к деньгам?»

Его глаза на несколько секунд теряют привычную сосредоточенность — кажется, будто в поисках ответа он перебирает в мозгах один файл за другим. Наконец Уоррен начинает рассказывать свою историю: «Бальзак говорил, что за каждым огромным состоянием лежит совершённое преступление1. Это неприменимо в случае Berkshire...»

Он приподнимается из своего кресла, стараясь удержать эту мысль, и пересекает комнату за пару огромных шагов. Пересев в другое кресло, обитое парчой горчичнозолотого оттенка, Уоррен наклоняется вперед, напоминая скорее подростка, хвастающегося своей первой любовной победой, чем семидесятидвухлетнего финансиста. Баффет начинает рассказывать мне, как интерпретировать историю, с кем еще побеседовать, о чем писать — в сущности, он говорит, какой видит эту книгу. Он подробно делится со мной мыслями о человеческой природе и слабости памяти, а потом произносит: «Всякий раз, когда моя версия будет отличаться от чьей-то еще, прошу тебя, Элис, использовать менее лестную для меня версию».

Лучшие уроки из общения с Баффетом можно извлечь, просто наблюдая за ним. Вот первый урок: смирение обезоруживает.

На самом деле в этой книге мне пришлось не так уж часто использовать менее лестные версии, и, когда я выбираю их, это связано не с недостатками памяти, а с человеческой природой. Один из подобных прецедентов произошел в 1999 году в Солнечной долине.

Глава 2. Солнечная долина

Айдахо • июль 1999 года

Уоррен Баффет вышел из своей машины, достал из багажника чемодан и прошел через ворота на летное поле аэродрома, где его с семьей уже ожидал блестящий белый реактивный самолет Gulfstream IV, размерами больше напоминающий ближнемагистральный лайнер (в 1999 году — самый большой частный реактивный самолет в мире).

Один из пилотов взял у него чемодан, чтобы положить в багажное отделение. Каждого нового пилота, который только начинал летать с Баффетом, обычно шокировало, что тот ездил без шофера, сам вытаскивал из машины и нес свой багаж. Баффет вскарабкался по трапу, поздоровался со стюардессой (заметив, что видит ее впервые) и направился к креслу около иллюминатора, в который во время полета он обычно никогда не глядел. Настроение у него было приподнятым — Уоррен Баффет предвкушал эту поездку на протяжении нескольких недель.

Его сын Питер, невестка Дженнифер, дочь Сьюзан со своим приятелем, а также двое внуков уже сидели в кожаных креслах цвета кофе с молоком, размещенных по всему четырнадцатиметровому салону. Они развернули кресла так, чтобы было удобнее сидеть. Стюардесса принесла напитки, заранее подобранные в соответствии со вкусами всех членов семьи. На кушетке неподалеку от кресел лежала кипа журналов: Vanity Fair, New Yorker, Fortune, Yachting, Robb Report, Atlantic Monthly, Economist, Vogue и Yoga Journal. Самому Баффету хорошо обученная стюардесса подала вместе с упаковкой картофельных чипсов и Cherry Coke, цвет банки которой практически совпадал с оттенком его свитера, стопку свежих газет. Он поблагодарил девушку, поболтал с ней пару минут, чтобы снять напряжение от первого ее полета с боссом, а затем попросил передать второму пилоту, что пассажиры готовы к взлету. Затем углубился в газеты и не поднял головы даже тогда, когда самолет взлетел на двенадцатикилометровую высоту. В течение следующих двух часов шестеро молодых людей болтали между собой, смотрели фильмы, звонили по телефону. Стюардесса расстелила скатерти, поставила вазы с орхидеями на обеденные столики, сделанные из старого клена с узором «птичий глаз», и вернулась на кухню, чтобы приготовить обед. Баффет по-прежнему читал, спрятавшись от всех за газетами, словно находился в одиночестве в своем офисе.

Пассажиры сидели внутри настоящего летающего дворца стоимостью в 30 миллионов долларов, который считался «долевым». Он принадлежал восьми владельцам, каждый из которых при необходимости мог им воспользоваться. Пилоты в кабине, персонал, готовивший самолет к вылету, стюардесса, подававшая обед, — все эти люди работали в компании Netjets, принадлежавшей Berkshire Hathaway Уоррена Баффета.

Через некоторое время Gulfstream IV пересек равнину Снейк-Ривер и приблизился к горной цепи Соутуз, огромному массиву из темного гранита, нагретого лучами летнего солнца. Самолет спланировал в прозрачном небе по направлению к долине реки Вуд, снизился до высоты двух с половиной километров. Несмотря на начавшуюся болтанку, Баффет невозмутимо продолжал чтение, не обращая внимания на то, что его семейство мотается из стороны в сторону в своих креслах. В иллюминаторах показались освещенные солнцем вершины холмов, чуть ниже — ряды сосен, покрывавших склоны хребтов и долины. Пассажиры нетерпеливо заулыбались. Освещенный полуденным солнцем самолет стал снижаться, и его увеличивающаяся тень накрыла старый шахтерский городок Хейли.

Через несколько секунд шасси коснулись летного поля аэропорта «Фридман Мемориал». К тому времени как семья Баффета спустилась по трапу, через ворота аэропорта уже въехали два внедорожника, управляемые сотрудниками фирмы «Хертц». Водители были одеты в фирменные рубашки золотого и черного цветов. Однако вместо привычного значка «Хертц» на них красовался логотип Allen & Со.

Дети буквально прыгали в нетерпении, пока в багажники внедорожников загружались теннисные ракетки и красно-белая сумка для гольфа. Затем Баффет и осталь-

ные пассажиры пожали руки пилотам, попрощались со стюардессой и расселись по машинам. Миновав Sun Valley Aviation — миниатюрное здание на южной границе аэропорта, они выехали на дорогу, ведущую в направлении гор. С момента, когда шасси самолета коснулись земли, прошло не более двух минут.

Через восемь минут, строго по расписанию, на аэродроме приземлился следующий самолет, сразу же направившийся на свое место для стоянки.

В лучах золотого полуденного солнца на летное поле в Айдахо садился один самолет за другим. Одни летели с юга или востока, другие заходили на посадку с запада, из-за гор. Вскоре на аэродроме можно было видеть и «рабочих лошадок» Cessna Citation, и роскошные Learjet, и скоростные Hawker, и фантастические Falcons, но гораздо чаще — впечатляющие G-IV. Когда солнце начало клониться к закату, здесь уже выстроилась целая дюжина огромных блестящих лайнеров. Чем-то все это напоминало витрину магазина игрушек, только для миллиардеров.

Конечной целью путешествия Баффетов был небольшой городок Кетчум в нескольких километрах от национального парка Соутуз. Через некоторое время автомобили объехали гору Доллар-Маунтин, и перед пассажирами предстал зеленый оазис, покоящийся среди коричневых гранитных склонов. Здесь, окруженная соснами и осинами, раскинулась знаменитая Солнечная долина2, самый известный курорт на Западе. Здесь Эрнест Хемингуэй начал писать свой знаменитый роман «По ком звонит колокол». Многие лыжники и конькобежцы из олимпийской сборной США считали Солнечную долину своим вторым домом.

Группа семей, к которой Баффеты планировали присоединиться в этот вторник, была так или иначе связана с Allen & Со, инвестиционным банком-бутиком, специализировавшимся на работе в индустриях СМИ и коммуникаций. Allen & Со, осуществившая ряд крупных операций по слиянию компаний в Голливуде, уже на протяжении десяти лет выступала организатором серии дискуссий и семинаров, объединенных с отличным отдыхом на свежем воздухе в Солнечной долине. Герберт Аллен, глава компании, приглашал в долину только приятных ему людей или тех, с кем он рассчитывал заняться бизнесом.

Поэтому на конференциях часто можно было увидеть как богачей, так и знаменитостей, таких как Кэндис Берген, Том Хэнкс, Рон Ховард и Сидни Поллак; гигантов индустрии развлечений — Барри Дилера, Руперта Мердока, Роберта Игера и Майкла Айснера; уважаемых журналистов Тома Брокау, Дайану Сойер и Чарли Роуза; титанов мира технологий — Билла Гейтса, Стива Джобса и Энди Гроува3. Неудивительно, что каждый раз Солнечную долину осаждала и целая армия репортеров.

Беднягам журналистам приходилось для этого проделывать немалый путь. Накануне конференции они прилетали в Ньюарк, пересаживались на коммерческий рейс до Солт-Лейк-Сити. Там они сидели в терминале Е в окружении людей, направлявшихся в богом забытые места вроде Каспера или Сиу-Сити, ожидая момента, когда можно будет втиснуться в маленький чартерный самолет. После посадки в Кетчуме их самолет отгоняли в самый дальний конец аэродрома, и журналисты только издали могли наблюдать за тем, как крепкие молодые сотрудники Allen & Со, одетые в рубашки-поло пастельного цвета, приветствуют многочисленных гостей компании, прибывающих коммерческими рейсами. Гостей легко было узнать в толпе пассажиров. Мужчины обуты в ботинки марки Western, одеты в рубашки Paul Stuart и джинсы, женщины облачены в замшевые куртки, у всех бусы из крупной бирюзы. Сотрудники Allen определяли новичков по заранее изученным фотографиям. Тех же, с кем им доводилось видеться раньше, приветствовали как старых друзей. В счита-ные секунды они забирали у гостей багаж и провожали их до внедорожников на парковке в нескольких шагах от аэропорта.

А репортеры плелись к стойке «Аренда автомобилей» и самостоятельно добирались до Солнечной долины, болезненно переживая свой «низкий статус». В течение последующих дней многие места в Солнечной долине будут отмечены табличкой «Частное мероприятие», спрятаны от любопытных глаз стараниями сотрудников различных служб безопасности за огромными растениями в кадках и цветами в вазонах, развешанных по стенам. Репортеры не будут иметь никакой возможности узнать о множестве интересных вещей «за занавесом», им останется только издали следить за происходящим, навострив уши1. С тех пор как в 1995 году Майкл Айснер из Disney и Том Мерфи из Capital Cities/ABC мечтали о слиянии своих компаний в ходе Sun Valley League (именно так эта конференция обычно именуется в СМИ; и это вполне справедливо, поскольку в ее работу оказывается вовлечен весь курорт), она широко освещается в прессе — порой даже может показаться, что речь идет о Каннском фестивале, только в области бизнеса. Однако сделки по слиянию, о которых становится известно после конференций, чаще всего являют собой лишь верхушку айсберга. Происходящее здесь не ограничивается заключением сделок, хотя именно последние привлекают наибольшее внимание прессы. Каждый год по деловому сообществу расползаются слухи, что та или иная компания работает над заключением важной сделки в ходе «конклава» в горах Айдахо. Поэтому, когда приметные внедорожники подкатывают к навесу перед входом в здание местного отеля, репортеры изо всех сил вглядываются в лобовые стекла автомобилей, стараясь определить, кто же прибыл в этот раз. Когда выясняется, что эта фигура заслуживает внимания прессы, они начинают преследовать свою жертву по всему курорту, размахивая камерами и микрофонами.

Разумеется, репортеры быстро узнали Уоррена Баффета, вылезавшего из своего автомобиля. «Баффет встроен в структуру ДНК Sun Valley League», — сказал как-то его друг Дон Кью, председатель правления Allen & Со2. Баффет симпатичен большинству представителей прессы, поскольку он никогда не делает ничего, что могло бы вызвать их неудовольствие. А еще Уоррен представляет собой большую загадку. Его публичный образ «простого парня» многим кажется вполне искренним. Однако на самом деле Баффет — человек куда более сложный, чем может показаться. Ему принадлежало пять домов, но жил он лишь в двух из них. В какой-то момент получилось так, что он был



женат на двух женщинах. Он говорит мягко и с добрым огоньком в глазах, любит афоризмы, может похвастаться, что у него много преданных друзей, однако при этом имеет репутацию жесткого и холодного дельца. Кажется, что сам он избегает публичности, однако при этом ему удается привлечь к себе больше внимания, чем любому другому бизнесмену на планете*. Он летает по всей стране на своем G-IV, часто посещает публичные мероприятия, среди его друзей множество знаменитостей. И при этом утверждает, что предпочитает Омаху, гамбургеры и бережливость. Он часто говорит о том, что его успех базируется на нескольких простых идеях в области инвестирования и настойчивом ежедневном труде. Но если все ограничивается только этим, то почему же никому не удалось повторить его путь?

И в этот раз Баффет, как обычно, доброжелательно помахал журналистам, одарив их отеческой улыбкой. Они сделали несколько фотоснимков и принялись ждать следующую машину.

Баффеты подъехали к своему дому, выстроенному в стиле французского шале. Он стоял в ряду нескольких похожих домов рядом с бассейном и теннисными кортами — в них Герберт Аллен обычно расселял наиболее важных гостей. Внутри Баффетов уже ждал привычный набор подарков — куртки с логотипом Allen & Со, бейсболки, флисовые свитера на молнии и рубашки-поло (каждый год цвета одежды менялись), а также блокнот на застежке-молнии. Несмотря на свое состояние, превышавшее 30 миллиардов долларов (на них можно было купить тысячи самолетов G-IV, подобных стоявшим сейчас в местном аэропорту), Баффет многим иным подаркам предпочитал бесплатную рубашку-поло, подаренную другом. Некоторое время Уоррен внимательно изучал подарки, подготовленные к нынешней конференции.

Но наибольший интерес Баффета вызвали персональная записка Герберта Аллена и информационный буклет, рассказывавший о программе «Солнечной долины» на этот год. Предложенный в буклете график Баффета на каждый час и каждый день был выверен буквально до секунды, заполнен до предела и доведен до совершенства, как накрахмаленные манжеты Герберта Аллена. В буклете перечислялись докладчики, темы для обсуждения (до самого последнего момента эта информация держалась в секрете), а также обеды и ужины, на которых ожидалось присутствие Баффета. В отличие от других гостей Уоррен знал о программе заранее, но все равно ему было интересно взглянуть, что же было написано в буклете.

Герберт Аллен, «господин из Солнечной долины» и основной негласный «хореограф» конференции, обычно задавал мероприятию тон неброской, но заметной роскоши. Окружающие ценили его за высокие моральные принципы, блестящий ум, хорошие советы и щедрость. Один из гостей как-то даже сказал: «Заработав уважение такого человека, как Герберт Аллен, можно спокойно умирать». Многие из тех, кто осмеливался критиковать Аллена, втайне боялись, что не будут приглашены на следующую конференцию, поэтому ограничивались расплывчатыми намеками на его «необычность», постоянную обеспокоенность, нетерпеливость и чрезмерное внимание к собственной персоне. Собеседникам Аллена приходилось изрядно напрягаться, чтобы уловить поток слов, который тот извергал со скоростью пулеметной очереди. Герберт быстро задавал вопросы, а затем, не дослушав ответ, перебивал собеседника на полуслове, как будто тот отнимал у него драгоценное время. Он мог 4 Разумеется, за исключением Дональда Трампа.

без труда произносить любые обескураживающие фразы. «Разумеется, Wall Street bank будет ликвидирован», — сказал он как-то раз одному репортеру, хотя сам возглавлял этот банк. Своих конкурентов он часто называл «продавцами хот-догов»3.

Аллен сознательно не расширял свою компанию Allen & Со, и банкиры зачастую вкладывали в организуемые ею сделки свои собственные средства. Этот необычный подход превращал компанию из «слуги» клиентов (элиты Голливуда и мира медиа) в их партнера. Поэтому, когда Аллен организовывал то или иное мероприятие, его гости испытывали гордость, получив приглашение. У них не возникало ощущения, что они находятся в заложниках у навязчивого продавца. Для каждого ежегодного мероприятия Allen & Со разрабатывала детальную повестку дня, связанную с сетью контактов каждого гостя (которую фирма достаточно хорошо знала), а также включавшую в себя знакомство того или иного гостя с новыми людьми, которые, по мнению сотрудников Аллена, заслуживали этого. Согласно негласным правилам иерархии дома, в которых останавливались участники конференций, находились на том или ином расстоянии от отеля (в котором проходили основные встречи). Для каждого приглашенного не только разрабатывался список официальных обедов и ужинов, на которые он был приглашен, но и указывалось, за каким столом ему предстоит сидеть.

Друг Баффета Том Мерфи назвал подобные мероприятия «толчеей в стаде слонов». «Каждый раз, когда крупные игроки собираются вместе, — говорит Баффет, — не составляет проблем позвать их на то или иное мероприятие. Если им позволено участвовать в “толчее стада слонов”, это означает, что каждого из них считают слоном»4.

У «Солнечной долины» есть свое реноме, потому что в отличие от многих других подобных мероприятий право присутствовать на этих конференциях невозможно купить. В результате в среде элиты возникает своего рода «искусственная демократия». Участникам мероприятия всегда интересно следить за тем, кого из новичков пригласили на этот раз. Не менее интересно анализировать, кому из прежних гостей отказано в приглашении. Когда люди находятся в привычных для себя «де7ювых» рамках, им зачастую не удается установить новые контакты. Allen 8с Со, понимая это, способствовала налаживанию дружеских отношений с помощью развлекательных программ, начинавшихся с первого же вечера. Приехавшие и передохнувшие гости облачались в одежду жителей Дикого Запада, забирались в старомодные конные повозки и вслед за группой ковбоев отправлялись по петлявшей, извилистой каменистой дороге в высокогорную долину Трейл-Кэбин-Крик. Там Герберт или один из его сыновей приветствовали собравшихся в тот момент, когда солнце начинало клониться к закату. Ковбои развлекали детей разнообразными трюками с лассо возле большой белой палатки, украшенной алыми петуниями и синим шалфеем. «Старая гвардия “Солнечной долины”» воссоединялась и приветствовала новых гостей, стоя с тарелками в руках в очереди к буфету со стейками и лососем. Обычно Баффеты завершали первый вечер, сидя с друзьями у костра под усыпанным звездами небом.

Развлечения продолжались и в среду днем, когда гостям предлагалось сплавиться на лодках по тихой Салмон-Ривер. В ходе этого мероприятия укреплялись старые связи и завязывались новые контакты. Сотрудники Allen & Со внимательно контролировали как посадку в автобусы, направлявшиеся к месту начала сплава, так и сам сплав. Лоцманы молча вели лодки по реке, струившейся по долине, не прерывая деловое общение или дружескую болтовню пассажиров. Спасатели из числа местных жителей и автомобили скорой помощи стояли наготове на случай, если кто-то ненароком упадет в холодную воду. Как только гости откладывали в сторону весла и вылезали из лодок, им сразу же вручались теплые полотенца, а следом и тарелки с барбекю.

Те, кому было неинтересно участвовать в рафтинге, могли половить рыбу нахлыстом, покататься на лошадях, пострелять по тарелочкам, покататься на горном велосипеде, научиться вязанию или фотографированию пейзажей, сыграть в бридж или побросать фрисби, покататься на коньках на крытом катке, отдохнуть в бассейне, сыграть в теннис на идеальных грунтовых кортах или в гольф на великолепных зеленых лужайках, по которым разъезжали электромобили (в их багажном отделении можно было найти и зонты, чтобы защититься от солнца, и закуски, и даже крем от насекомых)5. Развлекались без большого шума и без малейшего напряжения. Все, что было нужно гостям, моментально возникало перед их глазами благодаря усилиям незаметных, но постоянно находившихся рядом сотрудников Аллена, одетых в рубашки-поло с логотипом SV’99.

Среди них можно было заметить и группу подростков, в основном блондинов крепкого телосложения, одетых в те же рубашки-поло и имевших на спине рюкзаки с логотипом Allen & Со. Это было «секретное оружие» Герберта Аллена. В то время как родители и дедушки с бабушками развлекались, подростки следили за тем, чтобы у каждого малыша Джошуа и малышки Бриттани был товарищ для игр, с которым они могли заняться кучей интересных дел — научиться играть в теннис или футбол, покататься на велосипеде и электрической железной дороге, посмотреть на ученых лошадей, покататься на коньках или на лодке, поудить рыбу, порисовать, а то и просто поесть пиццы и мороженого. Цель подростков-нянек состояла в том, чтобы создать для ребенка такую приятную атмосферу, чтобы он потом год за годом упрашивал родителей снова поехать в это место. Самим же родителям было очень приятно наблюдать за тем, как симпатичный подросток берет на себя все заботы и позволяет им без угрызений совести отлично проводить время в компании других взрослых.

Баффету нравилось, как Аллен организует подобные мероприятия. Он любил Солнечную долину как отличное место для семейного отдыха — если бы ему пришлось оказаться на горном курорте одному со своими внуками, он растерялся бы и не знал, что делать. Ему не нравился активный отдых на воздухе, за исключением гольфа. Он никогда не был на охоте, не ездил на горном велосипеде, считал воду «своего рода тюрьмой» и даже под угрозой ареста не согласился бы сплавляться по реке. Напротив, Баффет чувствовал себя совершенно комфортно, находясь в самом центре «слоновьей толчеи». Иногда он играл в гольф или бридж, причем его партнером по гольфу всегда выступал Джек Валенти, президент Американской ассоциации кинокомпаний (обычно ставки в их поединках не превышали одного доллара), а по бриджу —

Мередит Брокау. Еще он проводил время в общении с людьми типа исполнительного директора Playboy Кристи Хефнер или Майкла Делла.

Однако часто Уоррен Баффет просто закрывался в своем доме — читал газеты, смотрел деловые новости по телевизору в гостиной, сидя у камина нереальных размеров4. Едва ли он обращал внимание на красоту сосновых лесов на горе Болди, вид на которую открывался прямо из его окна, или цветочные поляны, напоминавшие своей расцветкой великолепный персидский ковер, — на пастельные люпины, сапфировые дельфиниумы, вздымающиеся над маками, шалфей и веронику, нашедшие свое место среди заячьей капусты и бородника. «Уверен, что за моим окном открывается красивый вид», — говорил порой Баффет. На самом деле его влекла сюда атмосфера, созданная стараниями Герба Аллена6. Ему нравилось находиться рядом со своими ближайшими друзьями: издательницей Кей Грэхем и ее сыном Доном; Биллом и Мелиндой Гейтсами; Микки и Доном Кью; Барри Дилером и Дианой фон Фюрстенберг; Энди Гроувом и его женой Евой.

Но важнее всего для Баффета было то, что Солнечная долина объединяла всю его семью, это был редкий момент, когда они могли провести время вместе. «Ему нравится, когда мы все находимся под одной крышей», — говорит его дочь Сьюзи Баффет-младшая. Сама она жила в Омахе; ее младший брат Хоуи с женой Девон (в этот год они не приехали) — в Дикейтуре; другой младший браг, Питер, и его жена Дженнифер — в Милуоки. Жена Баффета, сорокасемилетняя Сьюзан, живущая отдельно от мужа, прилетела для того, чтобы встретиться с семьей, из своего дома в Сан-Франциско. А Астрид Менкс, подруга Уоррена на протяжении вот уже двадцати лет, осталась дома в Омахе.

Пятничным вечером Уоррен облачился в гавайскую рубашку и вместе с женой отправился на традиционную «встречу у бассейна», проходившую неподалеку от их дома. Большинство гостей были знакомы со Сьюзи и симпатизировали ей. Она являлась постоянной звездой этих вечеринок — ее коронным номером были старомодные шлягеры, которые она распевала в свете факелов перед подсвеченным олимпийским бассейном.

В 1999 году в привычный шум дружеского общения за коктейлями и звуки оркестра вплетались прежде неизвестные слова из новояза: В2В, В2С, «баннерная реклама», «широкополосный доступ». На протяжении всей недели странное ощущение беспокойства пронизывало обеды, ужины и коктейли, своеобразным молчаливым туманом покрывало рукопожатия, поцелуи и объятия. Новички — новоиспеченные руководители технологических компаний — представлялись людям, которые год назад и не подозревали об их существовании5. Некоторые вели себя очень высокомерно, и это шло вразрез с обычной неформальной атмосферой Солнечной долины, где Герберт Аллен ввел негласное правило: чрезмерная помпезность карается изгнанием.

Особенно это высокомерие было заметно в ходе презентаций, проводившихся в центральном конференц-зале отеля. Главы компаний, высокопоставленные правительственные чиновники, другие серьезные и ответственные люди говорили слова, которые вряд ли осмелились бы произнести где-то еще, потому что были уверены, что ни одно из сказанных ими слов не выйдет за границы дверей конференц-зала. Доступ репортерам сюда был категорически запрещен, а ведущие журналисты и главы медиаимперий (владельцы телевизионных сетей и газет), хотя и были допущены в зал, хранили полное молчание. Поэтому все выступавшие, обращавшиеся к равным себе, говорили правильные и важные вещи, которые никогда не стали бы известны представителям прессы, так как эти слова были чересчур откровенными и пугающими. Журналисты толпились снаружи, надеясь ухватить любую «косточку», которую участники сочтут нужным им бросить.

В этом году новые напыщенные магнаты эпохи Интернета с помпой хвастались приобретенными компаниями и пытались найти финансирование у «денежных мешков», сидевших в зале: финансовых менеджеров, управлявших пенсионными и сберегательными фондами множества частных вкладчиков и в совокупности владевших активами на фантастическую сумму — свыше триллиона долларов6. Триллиона долларов в 1999 году было бы достаточно для того, чтобы оплатить подоходные налоги всех жителей США. За эти деньги можно было бы подарить по новенькому «бентли» каждой семье более чем в девяти штатах4. За эту сумму можно было купить все объекты недвижимости в Чикаго, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе вместе взятых. Эти деньги были очень нужны некоторым из компаний, выступавших со своими презентациями.

Исследование Тома Брокау «Интернет и наша жизнь» стало первой ласточкой в целой череде презентаций о том, каким образом Интернет можехд7зменить природу современного коммуникационного бизнеса. Джей Уокер из компании Priceline продемонстрировал аудитории головокружительную перспективу, которую открывает Интернет, сравнив информационную супермагистраль с сооружением трансконтинентальной железной дороги в 1869 году. Выступавшие рассказывали о блестящих перспективах своих компаний, наполняя комнату опьяняющими видениями будущего, не ограниченного географическими расстояниями. Это звучало так многообещающе, так красиво, что напоминало многим байки продавцов чудодейственных препаратов (хотя справедливости ради надо сказать, что многие участники были по-настоящему впечатлены картиной нового мира, открывавшегося у них перед глазами). Ребята из технологических компаний казались себе Прометеями, несущими огонь простым смертным. Представители всех других индустрий, занимавшиеся скучной работой по обеспечению потребителей всем необходимым — теми же автозапчастями или садовой мебелью, — интересовали новичков только с одной точки зрения: какой объем технологий они готовы закупить. Акции некоторых интернет-компаний торговались по цене, во много раз превышавшей их еще не заработанные доходы, в то время как компании из «реального сектора», занимавшиеся производством конкретных вещей, теряли капитализацию. Когда объем акций технологических компаний превысил объем акций представителей «традиционной экономики», промышленный индекс Доу-Джонса (Dow Jones Industrial Average, широко используемый показатель состояния фондового рынка США) легко перевалил за знаковую отметку в 10 000 пунктов (достигнутую всего за четыре месяца до этого), а затем менее чем за три с половиной года его значение удвоилось.

Многие из недавно обогатившихся бизнесменов в перерыве между выступлениями собрались на огороженной обеденной террасе около пруда, в котором плавала парочка лебедей. Именно здесь любой гость — но не репортер — мог протиснуться сквозь массу людей, одетых в штаны цвета хаки и кашемировые свитера, и задать вопрос Биллу Гейтсу или Энди Гроуву. Журналисты тем временем преследовали интернет-магнатов между конференц-залом и домиками, в которых те жили, еще больше усугубляя атмосферу чрезмерно завышенной собственной значимости, пронизавшую Солнечную долину в этом году.



Некоторые из новоиспеченных «королей Интернета» провели вторую половину пятницы, упрашивая Герберта Аллена допустить их на субботнюю фотосессию знаменитого фотографа Анни Лейбовиц, которая планировала сделать серию снимков представителей медиаиндустрии для журнала Vanity Fair. Они чувствовали, что их пригласили в Солнечную долину, потому что они были королями текущего момента. И никак не могли поверить в то, что Лейбовиц сама решает, кого ей фотографировать. Почему, к примеру, она намерена снимать Баффета? Его роль в медиаиндустрии была вторичной —■ конечно, он участвовал в советах директоров ряда компаний, обладал широкой сетью личных контактов и в прошлом делал крупные и небольшие инвестиции в этой отрасли. Но он в любом случае был представителем «старых СМИ». Этим парням сложно было поверить в то, что лицо Баффета на обложке помогало продавать журналы.

Потенциальные звезды бизнеса чувствовали себя ущемленными, потому что отлично знали, насколько сильно баланс в отрасли массовых коммуникаций сместился в сторону Интернета. Этого нельзя было отрицать, однако Герберт Аллен полагал, что «новая парадигма» оценки акций в индустрии технологий и медиа (основанная на количестве кликов и движении глаз по поверхности экрана, а не способности компании просто зарабатывать деньги) — это полная ерунда. «“Новая парадигма”, — фыркал он. — Это все равно что “новый секс”. Такого не бывает»7.

* 8 8

На следующее утро Баффет, символ «старой парадигмы», встал довольно рано — ему предстояло выступить на конференции с заключительной речью. Он не задумываясь отказывался выступать на конференциях, организованных другими компаниями. Но когда Герберт Аллен просил его выступить в Солнечной долине, всегда отвечал согласием8. Заседание в субботу утром было ключевым мероприятием конференции, поэтому вместо того, чтобы поиграть с утра в гольф или поудить рыбку, почти все ее участники ограничились легким завтраком и расселись в конференц-зале. Сегодня Баффет должен был говорить о фондовом рынке.

В частных беседах он высказывал немало критических оценок в отношении ненормальной ситуации, складывавшейся на фондовом рынке, на протяжении всего года поднимавшей на пьянящую высоту цены акций технологических компаний. Акции его собственной Berkshire Hathaway здорово «просели», жесткое правило Баффета воздерживаться от покупки акций технологических компаний начинало казаться старомодным. Однако это критическое отношение никак не влияло на то, каким образом Баффет занимался инвестированием. И до сего момента единственным публичным заявлением Уоррена Баффета о ситуации на фондовом рынке были слова о том, что он никогда не делает прогнозов его развития. Поэтому решение выйти на сцену в Солнечной долине было совершенно беспрецедентным. Хотя, возможно, для этого просто пришло время. Баффетом владела твердая убежденность в собственной правоте и безграничное желание проповедовать9.

Уоррен провел за подготовкой своей речи несколько недель. Он понимал, что рынок — это не просто некая группа людей, торгующих акциями, словно фишками в казино. За каждой такой фишкой стояла конкретная компания. Баффет всегда думал об общей ценности фишек. Чего каждая из них стоит? Затем изучал историю компании, обрабатывая в мозгу огромные объемы информации и данных. Новые прогрессивные технологии не в первый раз появлялись на арене и сотрясали фондовый рынок. История бизнеса была наполнена такими «взрывами» — в ней присутствовали и железные дороги, и телеграф, и телефон, и автомобили, и самолеты, и телевидение. Все эти вещи были призваны ускорить тем или иным образом взаимодействие — но многие ли из них смогли обогатить инвесторов? Именно на этом вопросе Баффет и хотел акцентировать внимание аудитории в Солнечной долине.

После короткого завтрака на подиум поднялся Кларк Кью. Баффет знал семью Кью на протяжении многих лет, в Омахе они были соседями. Именно благодаря отцу Кларка — Дону Баффет смог обрести связи, которые и привели его в Солнечную долину. Дон Кью, председатель правления Allen & Со и бывший президент Coca-Cola, познакомился с Гербертом Алленом, когда в 1992 году купил от имени Coca-Cola у Allen & Со компанию Columbia Pictures. Кью и его начальник, исполнительный директор Coca-Cola Роберто Гойзуэта, были настолько впечатлены подходом Герберта Аллена к этой сделке (непохожим на поведение обычных дельцов), что убедили его войти в состав правления Coca-Cola.

Дон Кью, сын скотника из Сиу-Сити и бывший церковный служка, уже отошел от руководства Coca-Cola, но продолжал жить и дышать в соответствии с лозунгом Real Thing5' и сохранял столь большое влияние в компании, что его часто называли «теневым исполнительным директором»8.

Живя бок о бок с семьей Кью в Омахе в 1950-х годах, Уоррен как-то поинтересовался у Дона, каким образом тот собирается оплачивать обучение своих детей в колледже, и предложил инвестировать 10 000 долларов в созданное Баффетом товарищество. Однако Дон в тот момент был вынужден водить своих шестерых детей в приходскую школу за 200 долларов в неделю, подобно мелкому и неудачливому торговцу. «У нас не было таких денег, — рассказывал собравшимся в Солнечной долине его сын Кларк. — И это часть истории нашей семьи, которую мы никогда не забудем».

Баффет, одетый в свой любимый красный свитер поверх клетчатой рубашки, поднялся на сцену, встал рядом с Кларком. И закончил начатую тем историю5'10 11.

«Кью были прекрасными соседями, — сказал он. — Конечно, порой Дон не забывал между делом намекнуть, что в отличие от меня у него есть настоящая работа, но в целом наши отношения были прекрасными. Как-то раз моя жена Сьюзи зашла к соседям в гости и, как это часто бывает между соседями, попросила дать в долг чашку сахара. Микки, жена Дона, дала ей целый пакет. Когда я услышал об этом, то решил в тот же вечер сам зайти к Кью. Я сказал Дону: “Почему бы тебе не дать мне двадцать пять тысяч долларов в качестве инвестиций в товарищество?” Вся семья Кью немного оторопела, мое предложение было отвергнуто. Затем в один прекрасный день я вернулся к ним и попросил десять тысяч долларов, о которых рассказывал

Кларк. Получил тот же результат. Я вернулся еще раз и попросил пять тысяч долларов. И снова мое предложение было отвергнуто. Поэтому одним прекрасным летним вечером 1962 года я вновь направился к дому Кью. Не помню, хотел ли я попросить рее две с половиной тысячи, но в любом случае, когда я подошел к дому соседей, в нем было темно и тихо. За окнами ничего не было видно, но я точно знал, что Дон и Микки прячутся наверху, поэтому ждал. Я позвонил в звонок. Я постучал. Ничего. Однако Дон и Микки были наверху, и в доме не горел ни один светильник, хотя было слишком темно для того, чтобы читать, и слишком рано для того, чтобы ложиться спать. И я помню этот день, как будто он был вчера. Это было 21 июня 1962 года. Кларк, когда ты родился?»

«Двадцать третьего марта 1963 года».

«Ну что ж, именно из таких мелких деталей и рождается история. Думаю, ты должен быть рад тому, что твои родители не дали мне десять тысяч долларов».

Очаровав аудиторию этим рассказом и особенно его неожиданной концовкой, Баффет приступил к делу.

«Что ж, сегодня я попытаюсь решить сразу несколько задач. Герберт попросил меня добавить к выступлению несколько слайдов. Его просьба звучала так: “Покажи им, что умеешь обращаться с этой штукой”. А когда Герберт что-то говорит, то Баффеты воспринимают это как приказ».

Сразу же после этого он рассказал анекдот уже про самого Аллена. Суть его заключалась в следующем: секретарь президента США врывается в Овальный кабинет с извинениями за то, что назначил две встречи на одно и то же время. Президенту нужно выбрать, с кем встретиться — с Папой Римским или с Гербертом Алленом. Для пущего эффекта Баффет сделал паузу.

«Президент сказал: “Попросите Папу войти. В его случае я могу ограничиться тем, что поцелую кольцо на его руке”. Итак, мои друзья, целующие кольца, я хотел бы поговорить с вами о фондовом рынке. Я буду говорить о том, как оценивать акции, но вы не услышите ни слова о том, как предсказывать их курсы или планировать действия на будущий месяц или год в зависимости от этого. Оценка — совсем не то, что прогноз. В краткосрочной перспективе рынок — это машина для голосования. А в долгосрочной — это весы. Вес наращивается постепенно. А голоса “за” и “против” можно посчитать быстро. И это достаточно недемократический способ голосования. К сожалению, как мы все знаем, машины не слишком грамотны».

Баффет нажал на кнопку, и на огромном экране справа от него высветилась страница презентации в PowerPoint от Microsoft.

Билл Гейтс, сидевший в зале, на несколько секунд затаил дыхание, пока известный своей неуклюжестью Баффет смог наконец придать слайду более или менее удобный для просмотра вид9.

ПРОМЫШЛЕННЫЙ ИНДЕКС ДОУ-ДЖОНСА

31 декабря 1964 г. 874,12

31 декабря 1981 г. 875,00

Баффет подошел к экрану и приступил к объяснениям.

«В течение этих семнадцати лет объем нашей экономики вырос в пять раз. Продажи компаний из списка Fortune 500 выросли более чем в пять раз4. Но фондовый рынок за эти же семнадцать лет практически не сдвинулся в сколько-нибудь определенном направлении. Напротив, он сделал шаг или два назад. Инвестируя, вы отказываетесь от текущего потребления и отдаете часть денег, рассчитывая впоследствии получить обратно еще больше. И здесь возникают два вопроса. Первый — сколько денег вы получите назад, а второй — когда. Разумеется, мы понимаем, что Эзоп, сказавший что-то типа: “Лучше синица в руках, чем журавль в небе”, вел себя не как финансовый специалист. Кроме того, Эзоп не упомянул слова “когда”».

Далее Баффет объяснил, что цена понятия «когда» выражается в процентных ставках, или стоимости привлечения заемного капитала. Это понятие для финансов сродни понятию гравитации для физики. Так как процентные ставки меняются, то меняется и ценность всех финансовых активов — домов, акций и облигаций. В случае Эзопа речь могла бы идти об изменении ценности разных птиц. «Вот поэтому иной раз лучше ориентироваться на синицу в руках, а в других случаях — на журавля в небе».

Он говорил ровным и немного хриплым голосом, слова срывались с его губ так быстро, что иногда наскакивали одно на другое. Баффет сравнил Эзопа с «бычьим» рынком 1990-х годов, который он назвал «полным вздором». Прибыли росли значительно медленнее, чем в предыдущие периоды, однако «журавли в небе» были дороги, так как процентные ставки были низкими. Мало кто хотел иметь «синицу в руках» (то есть наличные деньги) по такой низкой ставке. Поэтому инвесторы были готовы платить запредельные суммы за «журавлей». В какой-то момент своей речи Баффет охарактеризовал это положение вещей как «фактор алчности».

Аудитория, значительную часть которой составляли гуру мира технологий, изменявшие весь мир и богатевшие на растущем рынке, слушала Баффета в полном молчании. Они сидели на портфелях, битком набитых акциями, цена на которые устанавливалась по крайне необычным методам оценки. И это им очень нравилось. Это была «новая парадигма», рассвет эпохи Интернета. Им казалось, что у Баффета нет никакого права называть их алчными. Уоррен — человек, занимавшийся накоплением денег на протяжении тридцати лет, редко делившийся с другими, экономный настолько, что на его автомобиле вместо номера висела табличка Thrifty («Бережливый»), проводивший основную часть времени за размышлениями о том, как бы заработать еще, человек, игнорирующий технологический бум и «упустивший свой поезд», по сути, сейчас занимался тем, что старался «плюнуть им в шампанское».

А Баффет тем временем продолжал: «Есть всего три способа, благодаря которым фондовый рынок может расти на десять процентов в год и более. Первый — это падение процентных ставок и их сохранение на уровне ниже исторического минимума. Второй — доля экономической ценности, поступающая инвесторам (а не работникам или государству), превысила свой исторический максимум44. А третий вариант, по его мнению, — когда экономика растет быстрее обычного*. Он полагал, что подобные оптимистичные предположения представляют собой не что иное, как «попытку выдать желаемое за действительное».

По его словам, многие люди отнюдь не считают процветающим рынок в целом. Они просто верят в то, что могут отличить победителей от всех остальных игроков. Баффет, размахивавший руками, как дирижер, смог успешно переключиться на следующий слайд. Попутно он объяснял, что, хотя инновации и могут вытянуть мир из лап бедности, люди, инвестировавшие в них, не всегда были довольны последствиями своих действий.

«Вот лишь половина страницы из семидесятистраничного перечня американских компаний, связанных с автомобильной промышленностью, — воскликнул он, а затем поднял в воздух и помахал всем увесистым списком. — Производством автомобилей занималось почти две тысячи компаний. Возможно, изобретение автомобиля было самым выдающимся изобретением первой половины XX века. Автомобиль оказал поразительное влияние на жизнь людей. Если бы в то время, когда в стране только появились первые автомобили, вы могли бы предвидеть, к каким последствиям это приведет, то наверняка захотели бы заняться этим бизнесом». Но всего через несколько лет из двух тысяч компаний в живых остались лишь три**. И каждая из этой троицы в то или иное время стоила на рынке меньше своей балансовой стоимости, то есть суммы денег, инвестированных в компанию и остававшихся там. Так что влияние автомобилей на Америку было потрясающим. Но не менее потрясающим оно оказалось и для инвесторов — только с противоположным знаком».

Он положил список на стол и продолжил свою речь. «В наши дни выявить неудачников значительно проще. Но даже в прежние времена была возможность принять одно очевидное решение. Вне всякого сомнения, лучшее, что можно было бы сделать, — это входить в короткую позицию по лошадям»***.

Клик. На экране появился слайд с изображением лошадей.

ПОГОЛОВЬЕ ЛОШАДЕЙ В США 1900-й — 17 миллионов 1998-й5 миллионов\

«Честно говоря, я немного обескуражен тем, что семейство Баффетов в течение всего этого времени не занималось операциями в короткой позиции по лошадям. Что ж, неудачи случаются всегда».

Сидевшие в зале люди засмеялись, однако негромко и недружно.

Конечно, их компании тоже иногда теряли деньги, однако в глубине души они считали себя победителями, сверхзвездами, сверкающими в небесах в момент

* На протяжении долгого времени реальный темп роста экономики США составлял 3%, а номинальный (с учетом инфляции) — 5%. Этот показатель крайне редко превышается — исключением являются периоды послевоенного бума и восстановления после серьезной рецессии.

** Компания American Motors, самая маленькая из «большой четверки» автопроизводителей, была куплена компанией Chrysler в 1987 году.

*** Короткая позиция на фондовом рынке предполагает продажу товаров или ценных бумаг, которых у продавца нет в наличии на момент продажи. Продавец делает ставку на то, что цена акций в будущем снизится и он получит прибыль, покупая акции обратно по более низкой цене. Если же цена акций повышается, он терпит убытки. Обычно открытие короткой позиции достаточно рискованно — в сущности, вы играете против долгосрочной тенденции, существующей на рынке.

своего триумфа. Несомненно, эти люди полагали, что их имена когда-нибудь появятся на страницах учебников по истории.

Клик. На экране появился очередной слайд.

«Вторым великим изобретением первой половины этого века был аэроплан. В период между 1919 и 1939 годами в этой индустрии работало около двухсот компаний.

Представьте себе, что вы можете увидеть будущее авиационной индустрии, живя во времена первого полета братьев Райт. Такого нельзя было представить даже в самых смелых фантазиях. Однако допустим, что вам повезло — у вас было видение будущего. Вы предугадали, что огромные массы людей сядут в самолеты, чтобы навестить своих родственников, или, напротив, сбежать от них, направиться в другие города по всевозможным делам. Разумеется, вы наверняка решили бы, что таким бизнесом стоит заняться. Но два года назад выяснилось, что совокупные инвестиции в акции всех компаний, когда-либо работавших в авиационной промышленности, приносят нулевую доходность. 12

Скажу вам так: мне хотелось бы думать, что если бы мне довелось в то время жить в Китти-Хоук, то я был бы достаточно дальновидным и патриотичным для того, чтобы сбить самолет Орвилла удачным выстрелом12. Таким образом я сделал бы большой подарок капиталистам будущего»13.

Снова легкий смешок в зале.

Кое-кто из аудитории начал уставать от «нафталиновых» историй из прошлого. Однако из чувства уважения к Баффету они позволили ему продолжать.

А Уоррен тем временем перешел к их собственной индустрии. «Конечно, продвигать новые отрасли легче. Крайне сложно убедить людей вкладывать деньги в обычные мирские товары. Гораздо проще продвигать продукт, понятный лишь посвященным, особенно тот, у которого отсутствуют количественные показатели измерения деятельности. И на котором можно потерять деньги. — Эта фраза ударила аудиторию в самое больное место. — Однако люди, как известно, всегда склонны инвестировать. Это напоминает мне историю про нефтяника-изыскателя, который после смерти попал на небо. Святой Петр говорит ему: “Ну что ж, я изучил всю твою жизнь и ты соответствуешь всем нашим требованиям. Но есть одна проблема. У нас здесь очень жесткие законы относительно распределения по зонам, поэтому все изыскатели содержатся на одной площадке. И, как видишь, она переполнена. Для тебя нет места”. Изыскатель задает вопрос: “Могу я сказать всего четыре слова?” Святой Петр отвечает: “Не вижу в этом ничего страшного”. Изыскатель складывает ладони рупором и кричит изо всех сил: “В аду нашли нефть!” И все изыскатели тут же устремились в пекло. Святой Петр говорит: “Отличная выдумка. Заходи и чувствуй себя как дома. Располагайся где тебе удобно”. А изыскатель молчит несколько мгновений, а затем говорит: “Нет, спасибо, я пойду туда же, куда и все ребята. Не исключено, что в этих слухах есть доля правды”10. Примерно то же самое люди чувствуют в отношении акций. Очень легко поверить, что во всех слухах есть какая-то доля правды».

В аудитории раздались короткие смешки, которые, впрочем, прекратились сразу же, как только до собравшихся дошел смысл шутки. Они почувствовали, что ведут себя неразумно, следуя за слухами и пытаясь найти «нефть в аду».

Баффет закончил выступление, вновь вернувшись к теме синицы и журавля. «Нет никакой “новой парадигмы”, — сказал он. — Как бы то ни было, ценность фондового рынка может лишь отражать результаты работы экономики».

Он показал собравшимся слайд, на котором было наглядно видно, что за несколько лет темпы капитализации компаний превысили темпы роста экономики в невероятные несколько раз. Это, по словам Баффета, означало, что следующие семнадцать лет будут выглядеть никак не лучше, чем длительный период с 1964 по 1981 год, когда индекс Доу-Джонса практически не рос. «Если бы мне нужно было прикинуть наиболее реалистичный показатель возврата на инвестиции для этого периода, — сказал он, — то я остановился бы на цифре шесть процентов»11. Однако недавний опрос PaineWebber-Gallup показал, что инвесторы ожидают возврата в пределах от тринадцати до двадцати двух процентов12.

Баффет подошел ближе к экрану. Двигая своими кустистыми бровями, указал на карикатуру, взятую из легендарной книги о фондовом рынке под названием Where Are the Customers’ Yachts? и изображавшую обнаженных мужчину и женщину13. «Видите? Мужчина говорит женщине: “Есть вещи, которые невозможно объяснить девственнице ни с помощью слов, ни с помощью картинок”».

Аудитория вполне уяснила основную мысль его выступления — по мнению Баффета, люди, вложившиеся в акции интернет-компаний, потерпят крах. Собравшиеся сидели в полном молчании. Никто не захохотал, не засмеялся, даже не улыбнулся.

Стараясь не обращать внимания на реакцию аудитории, Баффет вернулся к трибуне и рассказал, какие подарки он припас для собравшихся от имени Berkshire Hathaway. «Я только что купил компанию Netjets, продающую доли во владении реактивными самолетами, — сказал он. — Я поначалу подумал о том, чтобы передать каждому из вас в собственность по одной четвертой части самолета Gulfstream IV. Но когда прилетел в аэропорт, то понял, что для большинства из вас это будет слишком мелким подарком». И тут аудитория, наконец, расхохоталась. Поэтому вместо четверти G-IV он дарит каждому из собравшихся по ювелирной лупе, которую можно использовать для того, чтобы рассматривать брилли£нты на обручальных кольцах чужих жен (в особенности третьих).

Шутка достигла своей цели. Аудитория дружно рассмеялась и зааплодировала. Затем опять наступило молчание. Было понятно, что все участники дискуссии глубоко задумались. Рассказы о чрезмерной раздутости фондового рынка в Солнечной долине в 1999 году были столь же уместны, как проповедь целомудрия в публичном доме. Речь Баффета заставила многих напряженно вцепиться в ручки кресел, но это еще не означало, что все слушатели как один завтра же начнут новую жизнь.

Тем не менее кое-кто из собравшихся посчитал, что услышал для себя нечто полезное.

«Потрясающе. Он открыл нам суть фондового рынка всего за один урок», — подумал Гейтс14. Финансовые менеджеры, многие из которых охотились за недооцененными акциями, сочли речь Баффета утешительной, даже прочищающей мозги.

Баффет помахал в воздухе книгой. «Это интеллектуальная основа бума на фондовом рынке 1929 года. Книга Эдгара Лоуренса Смита “Простые акции как объект долгосрочного инвестирования” доказала, что акции всегда дают больший доход, чем облигации. Он выявил пять причин этого, однако суть состоит в том, что компании сохраняют часть своей выручки, которую могут впоследствии реинвестировать с той же доходностью. Это не что иное, как капитализация — идея, которая в 1924 году потрясала своей новизной! Однако, как часто говорил мой наставник Бен Грэхем: “Хорошие идеи могут доставить тебе куда больше неприятностей, чем плохие”, потому что ты забываешь, что у хорошей идеи есть свои границы. Лорд Кейнс в предисловии к книге написал: “Существует немалая угроза, связанная с тем, что мы ожидаем от будущего определенных результатов, основываясь на прогнозах из прошлого”»15.

Баффет пытался донести до собравшихся одну простую вещь: невозможно экстраполировать будущее развитие, основываясь на чрезмерном росте цен на акции за несколько последних лет. «Ну что, остался ли здесь хоть кто-то, кого бы я не оскорбил?»14

Он сделал паузу. Вопрос был риторическим, и никто не поднял руку. .

«Спасибо», — произнес Баффет и завершил выступление. 14

Его правилом всегда было: «Хвали человека, критикуй конкретные шаги». Его речь была призвана стать провокационной, а не обескураживающей. Баффет в немалой степени заботился о том, что будут думать о нем собравшиеся. Он не назвал никого из виновников по имени и предполагал, что все правильно воспримут его шутки. Его аргументы были столь мощными, практически неопровержимыми, что даже те, кому не понравилось его послание, должны были признать его силу. В любом случае никто из аудитории не высказал своих ощущений во всеуслышание. Он отвечал на вопросы до момента официального окончания собрания. Наградив его овацией, участники начали вставать со своих мест. Вне зависимости от того, как они восприняли его выступление — как совершенный образец правильного хода мысли об инвестировании или как последний рык старого льва, — в любом случае оно было проявлением силы и мастерства.

На протяжении сорока пяти лет Баффет оставался на плаву в бизнесе, для которого всего пять лет работы с высокими результатами уже казались немалым достижением. Однако с годами все чаще вставал вопрос: «Когда же он споткнется? Сам ли он объявит о том, что покидает свой трон, или слетит с него из-за сильного сейсмического потрясения?» Некоторым казалось, что для Баффета пришло время уходить. Вполне вероятно, его невозможно было согнать с трона до момента появления столь грандиозного изобретения, как персональный компьютер, и столь быстрорастущей технологии, как Интернет, но для многих являлось неоспоримым, что Баффет не замечал того, что было у всех на виду, отрицал реалии приближавшегося нового тысячелетия. И хотя «молодые львы» и бормотали что-то вроде «Отличная речь, Уоррен!», мало кто делал это искренне. Саркастические реплики слышались даже из уст жен обитателей Кремниевой долины, сплетничавших в перерывах заседаний в дамских комнатах отдыха16.

Не то чтобы Баффет был неправ на сто процентов, но даже если бы его точка зрения оказалась верной (что подозревали некоторые из собравшихся), высказанный им прогноз в корне противоречил тому, что сам Баффет делал на протяжении десятилетий. На заре своей славы он черпал акции компаний горстями (в то время они были крайне дешевы). Он был практически единственным из игроков рынка, кому удавалось находить золотые яблоки практически под ногами. С годами начали расти всевозможные барьеры — все сложнее стало инвестировать, получать перевес или находить решения, незаметные для других. Так почему Баффет считал себя вправе читать проповеди относительно их собственной индустрии? С чего вдруг он заявляет о том, что им не следует зарабатывать деньги, когда рынок выглядит столь привлекательным!

В оставшееся время последнего дня конференции гости Герберта Аллена либо решали в последний раз сыграть в теннис или гольф, либо направлялись к пруду, чтобы расслабленно поболтать. Баффет провел это время со старыми друзьями, наперебой поздравлявшими его с триумфальной речью. Сам же он полагал, что проделал вполне убедительную работу и смог раскачать аудиторию. В его речи не было директив и указаний, которые аудитория должна была бы записывать под диктовку.

Баффет, которому было приятно нравиться другим людям, обращал внимание на овации, а не на бормотание. Но менее лестная версия состояла в том, что огромное количество людей остались несогласными с ним.

Они считали, что рассуждения Баффета не учитывают нынешнего технологического бума, и для них было очень странно, что он делает столь определенные прогнозы, которые совсем скоро покажут свою несостоятельность. В кулуарах шло постоянное бормотание: «Старый добрый Уоррен, он упустил свой поезд. Как же так получилось, что он не обратил внимания на технологии? Ведь он дружен с Биллом Гейтсом»17.

Вечером того же дня в помещении River Run Lodge, расположенном в нескольких километрах от конференц-зала, состоялся прощальный ужин. Гости вновь расселись по местам в соответствии с каким-то незримым планом. Герберт Аллен выступил с речью, поблагодарив нескольких людей и вкратце напомнив собравшимся об основных событиях прошедшей недели. Затем Сьюзи Баффет поднялась на сцену неподалеку от окон, смотревших на усыпанные галькой берега Вуд-Ривер, и спела несколько старых добрых песен. Чуть позже гости вернулись на террасу Sun Valley Lodge и принялись наблюдать за акселями и арабесками, которые проделывали на льду участники олимпийской сборной по фигурному катанию.

К тому времени, как в небе взорвался яркий фейерверк, конференция Sun Valley-99 уже была объявлена очередной удачной пятидневной феерией. Однако большинству участников запомнились не сплав на лодках и не катание на лошадях. Они постоянно держали в уме сказанное Баффетом о фондовом рынке и первый прогноз, который он сделал за тридцать лет.

\

Глава 3. Порождения привычек

Пасадена • июль 1999 года

Партнера Баффета Чарльза Мангера не было в Солнечной долине. Организаторы из Allen & Со никогда не приглашали его. И это вполне устраивало Мангера — он был готов даже приплатить за то, чтобы не участвовать в такого рода мероприятиях. Свойственные им ритуалы требовали ублажать слишком большое количество людей1. Баффету же, напротив, нравилось быть приятным для других. Даже говоря аудитории не самые ласковые слова, он постоянно контролировал ситуацию и старался, чтобы у слушателей сложилось хорошее впечатление о нем. Мангер же ценил лишь искреннее уважение — он совершенно не хотел лебезить перед кем бы то ни было, особенно перед теми, кого считал сукиными детьми.

Однако в восприятии множества людей эти два человека идеально дополняли друг друга. Сам Баффет называл себя и Мангера «практически сиамскими близнецами». У них была одинаковая раскачивающаяся и неловкая походка. Они оба предпочитали серые костюмы, туго обтягивавшие их отнюдь не гибкие фигуры — тела людей, проводивших десятилетия за чтением книг и газет, а не за занятиями спортом или физической работой. Они одинаково причесывали свои седые волосы, носили одинаковые очки фирмы Clark Kentish, а их глаза светились одинаковой энергией.

Они мыслили похоже и оба восторженно относились к бизнесу, воспринимая его как головоломку, на разгадывание которой не жалко потратить всю жизнь. Они оба считали рациональность и честность высшими добродетелями. По их общему мнению, учащенный пульс и самообман были основными причинами ошибок. Они любили размышлять о неудачах как о средстве выведения правил успеха. «Я всегда пытался понять истинную природу вещей с помощью изучения их обратного состояния, примерно так же, как это делал великий математик Карл Якоби, — говорил Мангер. — Всегда меняй положение на обратное». Он иллюстрировал эту идею притчей о мудром крестьянине, как-то сказавшем: «Расскажите, где меня ждет смерть, и я туда не пойду»2. Но если Мангер воспринимал эту фразу фигурально, то Баффет относился к ней буквально. Ему недоставало присущего Мангеру чувства фатализма, особенно когда речь заходила о том, что и его собственная жизнь конечна.

Оба этих человека были инфицированы желанием проповедовать. Мангер называл себя «любителем назиданий». Время от времени он разражался экспромтами об искусстве успешной жизни, которыми слушатели настолько проникались, что передавали слова Мангера из уст в уста, пока, наконец, Интернет не сделал их доступными для всех. Порой Мангер настолько заражался собственным энтузиазмом, что, по выражению Баффета, «вгонял себя в состояние исступления» и его почти насильно уводили со сцены. В частных беседах Мангер был склонен читать лекции и самому себе, и окружающим. В результате общение с ним походило на езду на заднем сиденье дилижанса, несущегося во весь опор.

И хотя Мангер считал себя непрофессиональным ученым и архитектором, он не отказывался время от времени поразмышлять об Эйнштейне, Дарвине, рациональных привычках мышления или об оптимальном расстоянии между домами в Санта-Барбаре, опасаясь тем не менее делать существенные шаги в сторону от того, чему уже научился. Он очень боялся пасть жертвой того, что один из его соучеников по юридическому факультету Гарварда называл «комплексом обувной пуговицы»15.

Как рассказывал Мангер, его отец каждый день общался с одной и той же группой людей. «Один из его собеседников ухитрился стать основным игроком на рынке обувных пуговиц — рынок был крайне мал, но принадлежал ему практически полностью. У него имелось свое мнение по любому вопросу, который только можно было себе представить. Доминирование на рынке обувных пуговиц превратило его в эксперта по всем вопросам. Мы с Уорреном всегда чувствовали, что вести себя таким образом — большая ошибка»3.

Баффет не боялся пострадать от «комплекса обувной пуговицы». Скорее, он опасался показаться людям неприятным человеком или, что еще хуже, ханжой. Он, веривший в существование так называемого «круга компетентности», очерчивал вокруг себя окружность и оставался внутри нее, выглядя абсолютным экспертом по трем вопросам — деньгам, бизнесу и своей собственной жизни.

Однако, как и Мангер, он страдал от некоторых особенностей своего характера, приводивших его в исступление. Если Мангер выступал с лекциями выборочно, но, начав лекцию, никак не мог ее завершить, то Баффет мог отлично завершить любую лекцию, однако с трудом сдерживался, чтобы не начать новую.

Он выступал с речами, писал статьи и редакционные колонки, собирал вокруг себя людей на вечеринках и давал им уроки по тем или иным вопросам, свидетельствовал в ходе судебных заседаний, появлялся в документальных фильмах, давал интервью и брал с собой журналистов в деловые поездки; он читал лекции для учеников колледжей, приглашал студентов к себе в гости, делился своими мыслями на церемониях открытия мебельных магазинов, телемаркетинговых центров, страховых компаний и на ужинах для потенциальных клиентов Netjets, беседовал в раздевалках со спортсменами, выступал в ходе деловых обедов с конгрессменами, поучал газетчиков на заседаниях редколлегий, давал уроки даже собственному совету директоров. А помимо всего этого он примерял на себя профессорскую мантию в письмах, адресованных акционерам, и на встречах с ними. Компания Berkshire Hathaway была для него своего рода Сикстинской капеллой — не просто шедевром, а иллюстрацией его убеждений. Именно по этой причине Мангер называл эту компанию «нравоучительным предприятием Баффета».

Эти два человека представляли собой идеальную аудиторию друг для друга с тех пор, как впервые встретились благодаря общим друзьям на ужине в 1959 году. Доведя своими разговорами хозяев дома до нервного истощения, они остались за столом лишь вдвоем, что не помешало им продолжить беседу друг с другом. С тех пор их общение не прерывалось на протяжении десятилетий. Со временем каждый из них научился распознавать, о чем думает его второй собеседник. Порой они просто прекращали разговаривать, и казалось, что общаются с помощью телепатии. Однако к этому времени их аудитория значительно расширилась — в нее вошли друзья, деловые партнеры, акционеры — словом, целый мир. Люди выходили из офиса Баффета или с лекций Ман-гера, буквально стуча себя по лбу со словами «боже мой!» — очень часто они получали в дар новое видение, казалось бы, неразрешимой проблемы, которое задним числом воспринималось как очевидное. Вне зависимости от того, много или мало говорили Баффенили Цангер, заинтересованность в их словах лишь возрастала. Они нашли эту роль, подобно многим другим вещам в жизни, легкой и комфортной. За долгие годы она превратилась для них в постоянную привычку.

Однако когда Баффета обвиняли в том, что он представляет собой ходячую привычку, он отвечал на это взглядом раненого зверя. «Я совсем не порождение привычки, — говорил он. — Хотите увидеть настоящее порождение привычки — посмотрите на Чарли».

* 16 16

Мангер просыпался ранним утром и сразу же водружал на переносицу старомодные очки с линзами толщиной в полсантиметра. Он забирался в машину (ровно в ту же минуту, что и день, и два назад), аккуратно ставил на сиденье рядом с собой отцовский портфель (которым теперь пользовался сам) и направлялся из Пасадены в центр Лос-Анджелеса. Для того чтобы перестроиться в левый ряд, он, слепой на один глаз, сначала считал едущие за ним машины через зеркало заднего вида, потом внимательно следил за тем, как они проезжают мимо, и пытался прикинуть, хватит ли ему времени для удачного перестроения4. (На протяжении многих лет он возил в багажнике канистру с бензином на случай, если бензобак вдруг опустеет. Со временем его убедили отказаться от этой привычки — но только от этой.)4 Приехав в центр города, он обычно встречался с кем-нибудь за завтраком в здании California Club, спроектированном в стиле ар-деко и отделанном песчаным кирпичом. California Club было одним из наиболее почтенных учреждений города; входя в его обеденный зал, Мангер автоматически садился за первый столик и погружался в чтение кипы свежих газет, прихваченных со стоДика, стоявшего рядом с лифтом на третьем этаже. Он изучал одну газету за другой, отбрасывая их от себя, так что через какое-то время вокруг него лежала целая груда бумаги, как будто большая семья распаковала ворох рождественских подарков.

«Доброе утро, мистер Мангер», — представители делового сообщества Лос-Анджелеса отвешивали поклон, проходя мимо его столика к менее почетным местам, мечтая о том, чтобы он их узнал и перекинулся парой слов. Мангер смотрел на них правым глазом. Левый был потерян вследствие неудачной операции по удалению катаракты5. Теперь, когда Мангер говорил, его левое веко было приопущено, а голова постоянно поворачивалась из стороны в сторону в попытках охватить взглядом окружающее. Его единственный глаз находился в постоянном движении — казалось, что Мангер пребывает в состоянии вечной бдительности и одновременно с этим постоянного презрения.

Покончив с черничным десертом, Мангер возвращался в скромный и шумный офис, который арендовал у юридической компании Munger, Tolies & Olson (он основал ее в 1962-м и уже через три года вышел из состава владельцев). За офисом, спрятавшимся на верхнем этаже Wells Fargo Center, присматривала его многолетняя секретарша, истинная тевтонка Доротея Оберт. Там, в окружении научных фолиантов и книг по истории, биографий Бенджамина Франклина, огромного портрета мастера афоризмов и лексикографа Сэмюэла Джонсона, планов своей последней сделки с недвижимостью и бюста Франклина неподалеку от окна, он чувствовал себя как дома. Мангер восхищался Франклином, который был способен поддерживать протестантские буржуазные ценности, ведя при этом чертовски приятную жизнь. Он часто цитировал Франклина, проводил многие дни в изучении его работ, а также трудов других, говоря его собственными словами, «выдающихся мертвецов» — Цицерона и Маймонида. Кроме этого, он руководил деятельностью Wesco Financial (подразделения Berkshire), Daily Journal Corporation (компанией, публиковавшей юридическую литературу и принадлежавшей Wesco), время от времени занимался сделками с недвижимостью. У людей, способных отвлечь его своей болтовней от дел (за исключением членов семьи, близких друзей или партнеров по бизнесу), не было шанса пообщаться с ним — любые их намерения натыкались лишь на иронические остроты и туманные ответы секретарши Доротеи.

Мангер проводил основную часть своей жизни за работой по четырем причинам. Когда ему было интересно, он включался в любую деятельность и при этом не жалел денег. Однако поскольку он не имел привычки доверять большинству окружавших 16 его людей, его благотворительная деятельность приобретала форму дарвиновского отбора лучших. Значительную часть его взносов на благотворительность получали больница Good Samaritan, школа Гарвард-Уэстлейк, Хантингтонская библиотека и юридический факультет Стэнфордского университета. Представители всех этих организаций знали, что помимо денег и усилий Мангера им придется иметь дело с его поучениями и настоятельными просьбами делать все именно так, как он считает нужным. Он с готовностью оплачивал строительство общежитий для студентов юридического факультета Стэнфорда, но при этом каждая комната должна была иметь определенное количество метров в ширину, ее окно — располагаться в определенном месте, спальня — находиться в точном количестве метров от кухни, а парковка общежития — в месте, указанном самим Мангером. Он всегда знал, как сделать лучше, и использовал массу старомодных и достаточно раздражающих способов опутать получателей денег множеством обязательств — разумеется, им же во благо.

Но даже при таком активном участии в делах других людей Мангер каждый день выкраивал время для того, чтобы немного поиграть в гольф со своими соратниками в лос-анджелесском Country Club. Затем он ужинал вместе со своей женой Нэнси, иногда в собственном доме в Пасадене, который он лично проектировал, либо (значительно чаще) со своими старыми верными друзьями — в California Club или L.A. Country Club. День Мангер завершал, зарывшись носом в какую-нибудь книгу. Он регулярно отдыхал со своими восемью родными и усыновленными детьми, а также множеством внуков и выбирал для этого домик на Стар-Айленде в Миннесоте, где увлеченно (как прежде и его отец) занимался рыбной ловлей. Он принимал огромное количество гостей на своем гигантском катамаране под названием Channel Cat (который напоминал, по замечанию одного из гостей, плавучий ресторан и использовался в основном для развлечений). Короче говоря, несмотря на все свои странности, Мангер был прямолинейным семейным человеком, любившим своих друзей, свои клубы и объекты своей благотворительности.

* 16 16

Баффет также любил своих друзей и клубы, однако почти не занимался благотворительностью. Несмотря на то что его тип личности был значительно сложнее, чем у Мангер^, жизнь Баффета выглядела существенно проще. Он проводил основное время в Омахе, однако его расписание состояло в основном из собраний правлений различных компаний и визитов к друзьям, чередовавшихся с поразительной регулярностью, подобно фазам Луны. Если он был в городе, то проезжал меньше трех километров от дома, в котором жил уже четыре десятилетия, в офис на Кайвит-Плаза (который занимал примерно столько же лет) и в 8:30 садился за стол, принадлежавший еще его отцу. Перед тем как погрузиться в чтение кипы газет, он включал телеканал CNBC, отключал звук и лишь изредка отрывал взгляд от прессы, лежавшей перед ним на столе: American Banker, Editor & Publisher, Broadcasting, Beverage Digest, Furniture Today, A.M. Bests Property-Casualty Review, New Yorker, Columbia Journalism Review, New York Observer, а также статей нескольких авторов, которые, по его мнению, хорошо писали о фондовом рынке и рынке облигаций.

Затем Баффет приступал к поглощению ежемесячных, еженедельных и ежедневных отчетов компаний, принадлежавших Berkshire и поступавших по факсу, обычной и электронной почте. Список этих компаний рос от года к году. Из отчетов можно было узнать, сколько страховых полисов продала компания GEICO на прошлой неделе и какую компенсацию по страховым случаям она заплатила. Баффет мог в точности выяснить, сколько комплектов униформы для тюремщиков было заказано у компании Fechheimers; сколько килограммов Sees Candies было продано накануне; сколько человек купили право долевого владения реактивными самолетами Netjets в Европе и США. Он мог легко найти информацию и обо всем остальном — о тентах, зарядных устройствах, киловатт-часах, воздушных компрессорах, обручальных кольцах, арендованных грузовиках, энциклопедиях, тренажерах для пилотов, домашней мебели, медицинском оборудовании, стойлах для свиней, кредитах на покупку лодок, списках недвижимости, мороженом и десертах, лебедках, кубометрах газа, дренажных насосах, пылесосах, рекламе в газетах, счетчиках яиц, ножах, аренде мебели, обуви для медсестер й электромеханических компонентах. В его офис стекались все данные об издержках и объемах продаж по каждому из видов товаров и услуг, и многие цифры он знал на память4.

А в свободное время он изучал отчетность сотен компаний, которые еще не успел купить. Отчасти он делал это из интереса, а отчасти — на всякий случай.

Если какое-то заслуживающее внимания лицо добиралось до Омахи, чтобы встретиться с ним, то он садился в свой синевато-стальной «Линкольн-Таункар» и проезжал через центр города пару километров до аэропорта, чтобы лично встретить гостя. Для многих визитеров этот жест был приятной неожиданностью. Однако достаточно быстро он начинал играть у них на нервах, не замечая ни сигналов светофора, ни знаков обязательной остановки, ни других автомобилей — Баффет просто мчался по дороге, не умолкая ни на минуту. Он пытался давать своему поведению на дороге некое рациональное оправдание, говоря, что едет настолько медленно, что даже в случае аварии повреждения будут незначительными44.

Он всегда показывал гостям свой офис, демонстрируя важные вещи, способные рассказать историю его карьеры. Затем садился на краешек кресла, скрещивал руки и приветственно поднимал брови — эту позу он сохранял все время, пока его гость или гостья задавали вопросы или излагали свои просьбы. Для каждого из собеседников Баффет находил моментальное и мудрое решение, причем выражавшееся в форме не только делового предложения, но и теплого, дружеского совета. Когда же гости (знаменитые политики или руководители какой-нибудь крупной компании) завершали беседу, он мог огорошить их предложением перекусить в «Макдоналдсе» перед тем, как отвезти их обратно в аэропорт.

В то время как Баффет читал, занимался исследованиями и встречался с другими людьми, его телефон звонил не переставая. Те, кто звонил Баффету в первый раз, часто терялись, слыша в трубке приветственное «алло!». Часто они не могли поверить, что беседуют именно с ним, или попросту теряли дар речи. Его секретарша, милая Дебби Босанек, постоянно вбегала и выбегала из его кабинета с сообщениями, связанными с телефонными разговорами. Время от времени звонил и еще один телефон, 17 18 стоявший в отдалении от письменного стола. Эти звонки Баффет принимал сразу же, так как по этому номеру мог звонить только его трейдер на бирже. «Алло... м-м-м... хм-м-м... ага... сколько... м-м-м... хм-м... действуй!» — говорил обычно Баффет и вешал трубку. Затем он возвращался к другим звонкам, чтению или просмотру программ CNBC, а ровно в половине шестого вечера вставал и собирался домой.

Женщина, ждавшая его дома, не была его женой. Он ни от кого не скрывал своих отношений с Астрид Менкс, с которой жил с 1978 года в рамках крайне странного тройственного союза. Сьюзи Баффет не возражала против такого положения вещей и даже сама помогла правильным образом выстроить эти сложные отношения. Нужно отметить, что и Баффет, и Сьюзи много сделали для того, чтобы даже в этих условиях говорить о себе как о семье. Их семейные взаимоотношения строились по определенным четким правилам, как практически и все в жизни Баффета. Единственное объяснение, которым он был готов делиться с публикой, звучало примерно так: «Если бы вы хорошо знали всех нас, то прекрасно бы все поняли»6. Наверняка это было справедливым утверждением. Однако никак не помогало снизить градус любопытства, так как мало кто хорошо знал и Сьюзи, и Астрид, и самого Баффета (по крайней мере с этой стороны). Эти взаимоотношения (как и многие другие в его жизни) никак не пересекались между собой. Кроме того, как ни странно, Астрид и Сьюзи можно было бы даже назвать своего рода подругами.

Чаще всего Баффет ужинал (гамбургером или свиной котлетой) дома с Астрид. После пары часов общения с ней он переключал внимание на онлайновую игру в бридж, которой посвящал около двенадцати часов в неделю. Когда он полностью включался в игру, прилипая к экрану, Астрид обычно оставляла его одного и заходила только тогда, когда он время от времени просил ее принести бутылочку кока-колы. По завершении партии он обычно беседовал по телефону с Шерон Осберг, тренером и партнером по бриджу. Астрид в это время занималась мелкими делами по дому. В десять часов вечера, когда Баффет приступал к своим ночным разговорам с Аджитом Джейном, управлявшим его деятельностью по перестрахованию, Астрид обычно отправлялась в супермаркет и покупала только что привезенные завтрашние газеты. Баффет знакомился с их содержанием, а она отправлялась спать. Так протекала обычная простая жизнь мультимиллиардера.

Глава 4. Уоррен, в чем проблема?

Омаха и Атлантаавгуст-декабрь 1999 года

Почти все состояние Баффета (точнее, около 99 процентов его 30-миллиардных активов) было вложено в акции Berkshire Hathaway. На конференции в Солнечной долине он говорил о том, насколько важнее для рынка «весы» по сравнению с «машиной для голосования». Однако следует понимать, что именно мнение «машины для голосования» о цене его акций и определяло высоту, с которой Баффет вел свои проповеди. Люди обращали на него внимание потому, что он был богат. Предсказывая, что рынок будет разочаровывать инвесторов на протяжении семнадцати лет17, он вставал на край 19

обрыва и прекрасно понимал это. Если бы Уоррен ошибся, то не просто превратился бы в посмешище для тех, кто слышал его в Солнечной долине — он бы в значительной степени утратил свои позиции в рейтинге самых богатых людей мира. А место в этом рейтинге было для Баффета крайне важным.

В течение всей второй половины 1990-х годов цены на акции BRK (аббревиатура Berkshire Hathaway, принятая на фондовом рынке) росли значительно быстрее, чем рынок в целом, и в июне 1998 года достигли своего пика на уровне 80ч900 долларов за акцию. Для американской экономики была нестандартной ситуация, когда за цену одной акции можно было купить небольшую квартиру. Для Баффета цена акций на рынке была простым способом измерения своего успеха. Она стабильно росла с того момента, как он купил BRK — по цене 7,50 доллара за акцию. Несмотря на то что в конце 1990-х годов рынок шатался то в одну, то в другую сторону, инвестор, купивший и державший акции BRK, находился в неплохом положении4.

Ежегодный прирост цены акций, %
199319941995199619971998
BRK39255763552
S&P10138233329

Но теперь Баффет обнаружил себя стоящим на тонущей платформе из акций, которые не нравились рынку. Ему оставалось только наблюдать за тем, как растет рынок акций Т&Т (технологических и телекоммуникационных компаний). К августу 1999 года цена акции BRK упала до 65 000 долларов. Сколько денег хотел бы заплатить кто-то за акции крупной и устойчивой компании, обеспечивавшей ежегодную прибыль в размере 400 миллионов долларов? А сколько рынок был готов платить за акции небольшой и новой компании, терявшей деньги в текущем периоде?

Компания Toys “R” Us зарабатывала прибыль на уровне 400 миллионов долларов в год при объеме продаж в 11 миллиардов.

Компания eToys ежегодно теряла по 123 миллиона долларов при продажах на уровне 100 миллионов.

Рыночная «машина для голосования» полагала, что eToys стоит 4,9 миллиарда долларов, a Toys “R” Us — на миллиард меньше. Рынок считал, что eToys сможет сокрушить Toys “R” Us благодаря продажам через Интернет1.

Единственная тень сомнения, окутывавшая рынок, была связана с календарем. Эксперты предсказывали, что вечером 31 декабря 1999 года разразится катастрофа, так как компьютеры во всем мире не были запрограммированы на правильную работу с датами, год в которых начинался с цифры 2. Федеральная резервная система США в панике начала быстро наращивать объем денежной массы, чтобы предотвратить дефицит наличности в случае, если бы все банкоматы страны в один момент отключились. По этой причине вскоре после конференции в Солнечной долине рынок устремился вверх, как фейерверк в День независимости. Если бы вы в январе вложили один доллар в индекс NASDAQ, сформированный в основном на основе стоимости акций 20 технологических компаний, то после взлета рынка доллар превратился бы в доллар с четвертью. Аналогичная сумма, вложенная в акции BRK, превратилась бы в 80 центов. К декабрю показатель индекса Dow Jones Industrial Average подскочил на 25 процентов. А показатель NASDAQ5' проскочил отметку в 4000 пунктов и вырос на невероятные 86 процентов. Цена акции BRK упала до 56 100 долларов. Всего за несколько месяцев BRK потеряла почти весь прирост, достигнутый за предыдущие пять лет.

В течение почти всего года любимым занятием финансовых гуру было рассуждение о том, что Баффет превратился в символ прошлого и его время ушло. Перед наступлением нового тысячелетия авторитетный для Уолл-стрит еженедельник Barrons поместил изображение Баффета на обложку и сопроводил его текстом «Уоррен, в чем проблема?». В статье говорилось о том, что позиции компании Berkshire «сильно пошатнулись». Баффет столкнулся с невиданной ранее волной негативных отзывов о своем бизнесе. И ему оставалось лишь повторять: «Я знаю, что все изменится, но не знаю, когда именно»2. Его напряженные нервы требовали, чтобы он дал отпор своим оппонентам. Но Баффет ничего не предпринимал. Он хранил молчание.

Ближе к концу 1999 года многие из значимых для Баффета инвесторов, следовавших его стилю инвестирования, либо закрыли свой бизнес, либо сдались и начали скупать акции технологических компаний. Баффет этого не сделал. От колебаний его удерживало то, что он называл своей Внутренней Оценкой (Inner Scorecard) — убеждение в правильности принятых им финансовых решений, которое подпитывало его с незапамятных времен.

«Я представляю себе, что лежу на спине в Сикстинской капелле и расписываю ее купол. Мне нравится, когда люди говорят: “Как красиво!” Но если кто-то посоветует: “Почему бы тебе не взять вместо голубой красную краску?” — я отвечу: “До свидания!” Это мое творение. И мне неважно, за что они его выдают. Моя работа никогда не будет завершена. И пожалуй, это самое прекрасное в ней3.

Основная причина, по которой люди ведут себя тем или иным образом, связана с тем, используют ли они Внутреннюю или Внешнюю Оценку. Если ты можешь быть удовлетворен своей жизнью, используя Внутреннюю Оценку, это прекрасно. Я всегда смотрю на вещи следующим образом. Я говорю: “Кем бы вы хотели быть? Хотели бы вы быть лучшим в мире любовником, несмотря на то что все вокруг убеждены в том, что вы худший любовник в мире? Или же наоборот — вы предпочли бы быть худшим в мире любовником, а в глазах окружающих выглядеть лучшим?” Это интересный вопрос.

А вот вам еще один “крючок”. Если бы ваши результаты не были видны миру, то предпочли бы вы, чтобы о вас думали как о лучшем в мире инвесторе, в то время как ваши показатели хуже, чем у любого другого инвестора? Либо вы предпочтете, чтобы о вас думали как о худшем в мире инвесторе, в то время как вы зарабатываете больше всех остальных?

В самом раннем возрасте дети получают один очень важный урок, когда обращают внимание на то, что важно для их родителей. Если родители уделяют слишком много внимания тому, чтобы вы соответствовали ожиданиям окружающего вас мира, то в конце концов вы останетесь с Внешней Оценкой. Мой собственный отец совершенно не был таким: он был на сто процентов человеком с Внутренней Оценкой.

Он был настоящей белой вороной. Но не только потому, что ему нравилось так жить. Просто он не обращал внимания на то, что думают другие. Мой отец научил меня, как следует прожить свою жизнь. Я никогда не встречал другого такого человека». 21

Часть вторая

Внутренняя Оценка


Глава 5. Страсть к проповедованию

Небраска • 1869-1928 годы

Джон Баффет, первый известный Баффет в Новом Свете, был ткачом французского происхождения. Он сбежал в Америку в XVII веке, спасаясь от религиозных преследований (Джон был потомком гугенотов), обосновался на северо-востоке США, в Хантингтоне, и стал фермером.

О жизни первых Баффетов в Соединенных Штатах известно немного, кроме того факта, что они были фермерами1. Однако очевидно, что стремление Уоррена Баффета постоянно читать проповеди было врожденным. Известен случай, когда один из сыновей Джона Баффета, переплыв пролив Лонг-Айленд, высадился в прибрежном поселке, поднялся на холм и начал проповедовать погрязшим в грехе жителям. Однако вряд ли отщепенцы, нарушители законов и неверующие из Гринвича успели покаяться, услышав его слова, так как, согласно семейным преданиям, его тут же поразила молния.

Через несколько поколений Зебулон Баффет, фермер из Дикс-Хиллс, оставил свой след на генеалогическом древе семейства, впервые показав пример другой характерной особенности Баффетов — чрезвычайной скупости в отношении родственников. Его собственный внук, Сидни Хоман Баффет, бросил работу на ферме деда из-за оскорбительно низкой зарплаты.

Сидни, в то время неуклюжий подросток, отправился на запад, в Омаху, и устроился на работу на извозчичьем дворе у своего деда по материнской линии Джорджа Хомана2. На дворе стоял 1867 год, и Омаха представляла собой скопление деревянных лачуг. Во времена золотой лихорадки, когда старатели закупали тут все необходимое снаряжение, Омаха давала им и многое другое — азартные игры, женщин и алкоголь. После окончания Гражданской войны город изменился. Первая трансконтинентальная железная дорога должна была связать побережья объединившихся штатов, и президент США Авраам Линкольн лично объявил о том, что головное железнодорожное управление будет располагаться в Омахе. Открытие Union Pacific поначалу заразило горожан коммерческим духом и ощущением собственной значимости. Тем не менее город сохранил за собой репутацию паршивой овцы и притона для разнообразных прощелыг в благочестивом штате3.

Отработав на извозчичьем дворе, Сидни открыл первый продуктовый магазин в городе, в котором еще не было мощеных улиц. Занимаясь этим приличным, но скромным делом, он продавал фрукты, овощи и дичь каждый день до одиннадцати ночи: тетерева уходили по четвертаку, зайцы — по десять центов4. Дед Зебулон, беспокоившийся о будущем своего внука, забрасывал того письмами с советами, которым до сих пор следуют его потомки (за одним существенным исключением):

«Будь пунктуальным во всех своих делах. С некоторыми людьми тяжело работать, старайся свести дела с такими до минимума... Береги свою репутацию, потому что она ценнее, чем деньги... В бизнесе довольствуйся небольшой прибылью. Не спеши сразу стать очень богатым... Я хочу, чтобы ты жил достойной жизнью и умер достойной смертью»5.

Следуя совету «курочка по зернышку клюет», Сидни постепенно превратился в успешного бизнесмена6. Он женился на Эвелин Кэтчум, которая родила ему шестерых детей. Некоторые из них умерли еще маленькими, но два сына, Эрнест и Фрэнк, сумели выжить22.

Уоррен Баффет вспоминал одну замечательную фразу: «Никто не заслужил своего имени больше, чем Эрнест23 Баффет»7. Последний родился в 1877 году, проучился восемь лет в обычной школе и присоединился к бизнесу отца во времена финансовой паники 1893 года. Фрэнк Баффет, гораздо более эксцентричный, чем его практичный брат, вырос большим и тучным мужчиной. Он считался паршивой овцой в пуританской семье и не отказывал себе в удовольствии время от времени пропустить стаканчик-другой.

Однажды в магазин в поисках работы зашла потрясающая молодая женщина. Ее звали Генриетта Дюваль8, она приехала в Омаху, спасаясь от злой мачехи. Фрэнк и Эрнест влюбились в нее по уши, однако она отдала свое сердце более красивому Эрнесту. В 1898 году они поженились. Не прошло и года, как у них родился первенец, которого назвали Кларенсом, а затем на свет появились еще три сына и дочь. После ссоры с братом Эрнест стал сотрудничать со своим отцом и в конце концов ушел, чтобы открыть еще один продуктовый магазин. Фрэнк оставался холостяком большую часть жизни, и в течение следующих двадцати пяти лет, пока была жива Генриетта, он, по-видимому, не общался с Эрнестом.

Эрнест поставил перед собой цель стать «стержнем города». Его новый магазин работал допоздна, цены были низкие, мнение покупателей ценилось превыше всего, а ошибки не допускались9. Всегда одетый с иголочки, он сидел на возвышении за своим стоЛом и подгонял бездельничавших работников или писал письма поставщикам с любезными просьбами «по возможности ускорить доставку сельдерея»10. Он очаровывал покупательниц, но никогда не ленился записать в свой маленький черный блокнот имена людей, которые его раздражали, — представителей Демократической партии и неплательщиков по счетам11. Эрнест был уверен, что мир нуждается в его мнении, поэтому ездил на конференции по всей стране и оплакивал печальное состояние нации с единомышленниками12. Как говорил Уоррен Баффет: «Он никогда не сомневался в себе. Всегда говорил уверенно и ждал от собеседника такой же уве-рейности в своей правоте».

В письме к сыну и невестке Эрнест советует им всегда иметь наличные деньги и описывает Баффетов как воплощение буржуа:

«Я хочу сказать, что никогда не было Баффета, который оставил бы очень большое состояние, но и никогда не было такого, который не оставил бы ничего. Они никогда не тратили все деньги, которые зарабатывали, всегда откладывали часть, и эта система работала безошибочно»13.

На самом деле принцип «трать меньше, чем зарабатываешь» мог бы стать девизом семьи Баффет, если бы он дополнялся еще одним постулатом — «не влезай в долги».

Генриетта, которая также была французской гугеноткой, обладала таким же бережливым характером, железной волей и стремлением к трезвой жизни, как и ее муж. Будучи набожной кэмпбеллиткой, она тоже почувствовала стремление проповедовать. Пока Эрнест работал в магазине, она запрягала лошадей в легкий семейный кабриолет, отделанный бахромой, собирала своих детей, отправлялась с ними по окрестным фермам и раздавала религиозные брошюры. Ее пример только подтверждает семейную традицию Баффетов. На самом деле, по некоторым сведениям, Генриетта была самой яростной сторонницей проповедования из всех Баффетов, когда-либо живших на свете.

Баффеты не были крупными оптовиками или работниками умственного труда — они были обычными розничными торговцами. И при этом одними из первых поселенцев Омахи, поэтому отлично осознавали свое место. Генриетта надеялась, что четверо ее сыновей и дочь будут в семье первыми, кто окончит колледж. Чтобы оплатить их учебу, она урезала семейный бюджет больше, чем это было необходимо даже по суровым стандартам Баффетов. Все мальчики работали в семейном магазине. Окончив колледж с ученой степенью в области геологии, Кларенс сделал карьеру в нефтяном бизнесе (правда, он погиб достаточно молодым в 1937 году в автомобильной аварии в Техасе). Второй сын, Джордж, получил докторскую степень в области химии и переехал на Восточное побережье. Самые младшие, Говард, Фред и Алиса, окончили Университет штата Небраска. Фред продолжил заниматься семейным бизнесом, а Алиса стала преподавать домоводство.

Говард, третий сын Генриетты и отец Уоррена, родился в 1903 году. Во время учебы в средней школе в начале 1920-х годов он постоянно ощущал себя неудачником. В то время руководство городом находилось в руках нескольких семей, которые владели складами, банками, магазинами и унаследовали состояние от пивоваренных заводов, закрытых во времена сухого закона. «Одежда переходила ко мне по наследству от двух старших братьев, — вспоминал Говард. — Я разносил газеты и был сыном торговца. Так что школьные братства даже не смотрели в мою сторону; я не входил в зону их интересов». Он остро чувствовал пренебрежительное отношение к себе, и это привело к тому, что социальный статус, положение и привилегии, данные от рождения, стали вызывать у него глубокое отвращение1 ‘.

В Университете штата Небраска Говард учился на журналиста и работал в газете колледжа под названием Daily Nebraskan, в которой смог соединить любовь к описанию деятельности влиятельных людей с семейным увлечением политикой. Вскоре он встретил Лейлу Шталь, в которой, так же как и в нем, любовь к журналистике соседствовала с чувством неловкости относительно своего социального положения.

Отец Лейлы, Джон Шталь, симпатичный коротышка германо-американского происхождения, приехал в Каминг-Каунти в конной повозке и стал руководить деятельностью местных школ15. Семейная история гласит, что он обожал свою жену Стеллу, которая родила ему трех дочерей — Эдит, Лейлу и Бернис — и сына Мэриона. Англичанка по происхождению, Стелла чувствовала себя несчастной в Вест-Пойнте, населенном в основном домохозяйками с немецкими и американскими корнями. Утешение Стелла находила в игре на органе. В 1909 году у Стеллы случился нервный срыв, что стало зловещим повторением истории ее матери, Сьюзан Барбер, которая долгое время была пациенткой государственной психиатрической клиники Небраски, где и умерла в 1899 году. После того как Стелла, согласно семейному преданию, как-то раз начала гоняться за Эдит с каминной кочергой в руках, Джон Шталь отказался от работы и посвятил себя уходу за детьми. Все чаще и чаще Стелла оставалась в своей темной комнате, накручивая волосы на палец и пребывая, по-видимому, в полнейшей депрессии. Эта изоляция периодически прерывалась приступами жестокости по отношению к мужу и дочерям16. Понимая, что он не может оставить детей наедине с матерью, Шталь купил газету Cuming County Democrat, чтобы иметь возможность зарабатывать на дому. С пяти лет Лейла и ее сестры вели домашнее хозяйство и помогали отцу выпускать газету. Лейла научилась читать, перебирая типографские литеры. «Я училась в четвертом классе, — рассказывала она. — Возвратившись домой из школы, мы должны были завершить набор очередного номера газеты и только потом имели право отдыхать и играть». К одиннадцати годам она уже умела работать на линотипе и каждую пятницу пропускала школу из-за головной боли, возникавшей после выпуска газеты в четверг вечером. Проживая в помещении над офисом в доме, полном мышей, семья возлагала все свои надежды на гениального Мариона, который учился на юриста.

Во время Первой мировой войны жизнь семьи Шталь еще больше усложнилась. Когда Cuming County Democrat выступила против Германии в германоамериканском городе, половина подписчиков отказались от газеты в пользу West Point Republican, и это стало финансовой катастрофой. Джон Шталь был горячим сторонником Уильяма Дженнингса Брайана, крупной фигуры в Демократической партии. На рубеже веков Брайан был одним из наиболее важных политических деятелей своей эпохи и чуть не стал президентом Соединенных Штатов. На пике своей деятельности он выступал за популистские меры, которые изложил в своей самой знаменитой речи:

«Существует две формы правления. Первая гласит: чтобы сделать низшие слои населения процветающими, необходимо обеспечить сначала процветание зажиточных классов. Демократическая же форма правления, наоборот, выступает за первоочередное обеспечение процветания народных масс, которое приведет к процветанию классов, которые находятся выше по социальной лестнице»17.

Семейство Шталь относило себя к народным массам, классу, который находился внизу этой лестницы, держа на своих плечах все остальные. Их способность выносить такую тяжесть была небезграничной. К 1918 году шестнадцатилетняя сестра Лейлы, Бернис, которая считалась в семье тупицей с IQ, равным 139, по-видимому, начала сдаваться. Она была убеждена, что завершит свои дни психически больной, как ее бабушка и мать, и умрет в психиатрической клинике Небраски18. В это самое время семейные обязанности Лейлы начали мешать ее учебе. Она была вынуждена отложить обучение, чтобы помогать отцу. Проучившись один семестр в Университете штата Небраска в Линкольне, она вернулась домой помогать отцу еще на один год19. Лейла, самая активная и способная из всех сестер, впоследствии описывала этот период своей жизни в более радужных красках. Она считала свою семью идеальной и говорила, что бросила колледж на три года исключительно для того, чтобы заработать на дальнейшее обучение.

В 1923 году Лейла приехала в Линкольн с ясной и четкой целью — найти мужа. Она направилась прямо в газету колледжа и попросилась на работу20. Лейла была суетливой хрупкой девушкой с короткой стрижкой и очаровательной улыбкой, которая смягчала ее чрезмерно острый взгляд. Говард Баффет, который начинав в газете Daily Nebrascan в качестве спортивного комментатора и постепенно дорос до редактора, нанял ее без раздумий.

Симпатичный, темноволосый, представительный Говард был одним из тринадцати студентов, принятых в братство Innocents («Невинные»), которое представляло собой сообщество выдающихся людей из числа студентов на территории кампуса и было выстроено по образцу аналогичных сообществ Гарварда и Йеля. Члены Innocents, названного так в честь тринадцати «Невинных» Пап Римских24, провозгласили себя борцами со злом. Они также спонсировали выпускной вечер и встречу выпускников25. Познакомившись с таким важным человеком в университетском городке, Лейла немедленно ухватилась за него.

Позже Говард говорил: «Я не знаю, много ли она работала в газете или нет, но она точно работала на меня. Не думайте, я никогда не жалел об этом, это была лучшая сделка, которую я заключил»21. Лейла была хорошей студенткой и отлично разбиралась в математике. Поэтому, когда она объявила о том, что хочет оставить колледж и выйти замуж, профессор математического анализа (по слухам) в расстроенных чувствах разорвал толстый учебник в клочки22.

Перед окончанием колледжа Говард пришел к отцу, чтобы обсудить дальнейший выбор профессии. Он не слишком интересовался деньгами, но по настоянию Эрнеста отказался и от благородной, но низкооплачиваемой профессии журналиста, и от возможности поступить в юридическую школу. Эрнест занялся продажей страховок26.

После свадьбы (26 декабря 1925 года) молодожены переехали в небольшое четырехкомнатное бунгало в Омахе, которое Эрнест заполнил продуктами в качестве свадебного подарка. Лейла полностью обставила дом всего за 366 долларов, покупая вещи, как она выразилась, «практически по оптовым ценам»23. С этого дня она направила всю свою энергию, амбиции и талант к математике (сфере, в которой даже Говард не мог с ней сравниться) на благо быстрого продвижения мужа по карьерной лестнице.

12 февраля 1928 года у Баффетов родился первый ребенок — девочка, получившая имя Дорис Элеонора. В том же году Бернис, сестра Лейлы, перенесла нервный срыв и бросила преподавательскую работу. Однако, судя по всему, Лейлу обошла стороной апатия, угнетавшая ее мать и сестру. С неиссякаемой энергией она могла часами говорить без перерыва (хотя чаще всего пересказывала одни и те же истории). Говард в шутку называл ее Ураган (Cyclone).

После того как они немного обустроились, Лейла приобщила Говарда к Первой Христианской Церкви и с гордостью отметила в своем дневнике тот день 1928 года, когда ее 25-летнего супруга выбрали псаломщиком. Все еще активно интересуясь политикой, Говард начал проявлять желание к проповедованию, присущему его семье. Но когда он и Эрнест начинали обсуждать за обеденным столом то одни, то другие вопросы, брат Говарда, Фред, начинал скучать настолько сильно, что ложился на пол и засыпал.

Лейла приняла новые политические взгляды мужа и тоже стала ярой республиканкой. Баффеты аплодировали Кэлвину Кулиджу, человеку, который сказал, что «основное занятие американцев — бизнес»24, и разделяли его веру в минимальное вмешательство государства в экономическую жизнь страны. Кулидж снизил налоги, дал гражданство американским индейцам, но в основном он придерживался политики невмешательства. В 1928 году вице-президент Герберт Гувер, пообещавший продолжить политическую программу Кулиджа, направленную на поддержку бизнеса, был избран его преемником. Во времена правления Кулиджа фондовый рынок страны процветал, и Баффеты считали, что Гувер пойдет этим же путем.

* 27 27

«Когда я был ребенком, — скажет позже Уоррен, — у меня была прекрасная жизнь. Мне нравилось проводить время дома, где обсуждались интересные вещи, у меня были умные и интеллектуальные родители, и я ходил в достойные школы. Я думаю, меня воспитали самые лучшие родители в мире. И это было чрезвычайно важно. Они не давали мне деньги, но я в них и не нуждался. Я родился в нужное время в нужном месте. Я выиграл в “лотерею сперматозоидов”».

Баффет всегда считал, что значительная часть его успеха стала возможна благодаря удаче. Однако что касается воспоминаний о своей семье, он несколько отходит от реальности. Мало кто будет спорить с тем, что его вырастили прекрасные родители. Но когда он говорит о том, как важно родителям для воспитания детей знать свои сильные и слабые стороны, то всегда приводит в пример отца. И никогда не упоминает мать.

Глава 6. Шарики и даты

Омаха1930-е годы

В двадцатые годы XX века брызги шампанского от пузырящегося фондового рынка заставляли простых людей делать свои первые инвестиции27. В 1927 году Говард Баффет решил присоединиться к всеобщему «пиру» и устроился в Union State Bank фондовым брокером.

Праздник закончился два года спустя, 29 октября 1929 года, в так называемый «черный вторник», когда всего за один день рынок рухнул на 14 миллиардов долларов1.

Капитал, в четыре раза превышавший бюджет Соединенных Штатов, испарился в течение нескольких часов2. К 14 ноября 1929 года рынок потерял от 26 до 30 миллиардов долларов*, что было сопоставимо с затратами страны на участие в Первой мировой войне3.

На волне последовавших за финансовым крахом банкротств и самоубийств люди перестали доверять акциям и начали копить деньги.

«Мой отец смог что-то продать лишь спустя четыре месяца. Его первые комиссионные составили всего пять долларов. Когда он обходил дома потенциальных клиентов, мать дожидалась его снаружи и ездила с ним вечерами на трамвае. Она делала это ради того, чтобы он, возвращаясь домой, не чувствовал себя таким подавленным».

Через десять месяцев после обвала, 30 августа 1930 года, у Баффетов родился (на пять недель раньше срока) второй ребенок, Уоррен Эдвард.

Говард, обеспокоенный положением вещей, отправился навестить своего отца в надежде, что тот примет его на работу в семейную продуктовую лавку. Все члены семьи Баффетов один день в неделю трудились в лавке в дополнение к основной работе. Только брат Говарда Фрэнк был занят в лавке постоянно и получал за работу жалкие гроши. Эрнест сообщил Говарду, что у него нет денег, чтобы платить еще одному сыну28 29.

С одной стороны, Говард почувствовал облегчение. Однажды он уже избежал работы в лавке и не хотел туда возвращаться4. Его останавливал только страх, что семье придется голодать. Но Эрнест сказал, чтобы Говард не беспокоился о пропитании: он готов открыть ему кредит. «Кредит... Это было так типично для моего деда! Не то чтобы Эрнест не любил свою семью, просто всем хотелось, чтобы он демонстрировал это чуть почаще», — вспоминает Уоррен. Говард предложил жене вернуться домой в Вест-Пойнт. «Там ты хотя бы будешь есть три раза в день». Но Лейла осталась с мужем, только начала ходить к молочнику пешком, чтобы не платить за проезд в трамвае.

Ей пришлось пропускать встречи в церковном кружке. Когда подходила ее очередь покупать всем кофе, она не могла позволить себе потратить 29 центов5. Чтобы не копить долги в семейной лавке, она часто обходилась без еды, но всегда следила за тем, чтобы Говард был сыт6.

В одну из суббот, за две недели до первого дня рождения Уоррена, в центре города можно было видеть огромные очереди перед банками. На улице стояла почти сорокаградусная жара, пот лился с людей ручьями. Но все терпеливо ждали возможности вызволить свои деньги из полуразорившихся банков. Очередь медленно двигалась с раннего утра до десяти вечера, люди молились, пересчитывая стоящих перед ними: «Господи, пусть на меня хватит денег»7.

Но не все молитвы были услышаны. В тот месяц в штате закрылись четыре крупных банка, оставив вкладчиков ни с чем. Одним из них был и Union State Bank, работодатель Говарда Баффета8. Фамильная легенда гласит, что Говард отправился в банк утром 15 августа 1931 года, спустя два дня после своего дня рождения. Двери банка оказались наглухо закрытыми. Говард остался без работы и без денег30.

Нужно было как-то кормить двоих детей, но он не знал, что делать. Другой работы у Говарда не было.

В течение двух недель Говард и его новые партнеры Карл Фальк и Джордж Скле-ничка зарегистрировали брокерскую компанию Buffett, Sclenicka & Со9. Заняться работой на бирже в эпоху, когда никто не хотел покупать акции, было поистине нестандартным решением.

Спустя три недели Англия отказалась от золотого стандарта31. Государство, погрязшее в долгах, печатало все больше и больше денег, чтобы избежать банкротства и рассчитаться с кредиторами. Подобный фокус могло себе позволить только правительство. Это выглядело так, как будто страна с самой стабильной и ходовой валютой вдруг объявила: «Мы начнем выписывать вам чеки без покрытия, а вы можете делать с ними все что душе угодно». После этого заявления доверие к прежде стабильным финансовым организациям было подорвано, рынки рухнули по всему миру.

Экономика Соединенных Штатов, и без того трещавшая по швам, обрушилась словно карточный домик, потащив за собой банки и финансовые организации. Картина была неизменной от города к городу: вереницы вкладчиков устремлялись к кассовым окошкам и уходили ни с чем32. Однако посреди этого хаоса бизнес Говарда разрастался. Поначалу его клиентами были преимущественно члены семьи и друзья. Он продавал им сравнительно безопасные ценные бумаги: акции предприятий коммунального обслуживания и муниципальные облигации. В первый же месяц фирма начала приносить доход. Пока мир скатывался в пучину финансовой паники, Говард на комиссионных заработал 400 долларов33. В последующие месяцы, когда и накопления населения, и доверие к банкам испарялись, он упорно придерживался консервативных вкладов, с которых и начинал. Он стабильно расширял свой бизнес и клиентскую базу10. Удача повернулась к его семье лицом.

Вскоре после того, как Уоррен отметил свой второй день рождения, в марте 1932 года был похищен и убит двадцатимесячный Чарльз Линдберг-младший. По словам известного публициста Генри Менкена, похищение сына «Одинокого Орла» стало величайшей сенсацией со времен воскрешения Христа. Родители по всей Америке начали панически бояться за своих детей, и Баффеты не были исключением11. Примерно тогда же Говард попал в больницу с сердечным приступом. Врачи обнаружили у него болезнь сердца и наложили на его образ жизни множество ограничений12. Он не должен был поднимать тяжести, бегать и даже плавать. Вся жизнь Лейлы теперь вращалась вокруг него. И неудивительно — ведь Говард был прекрасным принцем, спасшим ее от жалкой участи оператора линотипа. Ее ужасала даже сама мысль о том, что с ним может случиться что-то плохое.

Уоррен и без того был осторожным ребенком, вздрагивавшим от каждого шороха. Едва научившись ходить, он старался «прижаться» к земле и даже передвигался на полусогнутых ногах. Когда мать брала его на собрания церковного кружка, он спокойно сидел у нее в ногах. Она развлекала его импровизированной игрушкой — зубной щеткой. Уоррен мог спокойно глазеть на щетку по два часа кряду13. О чем только он думал, разглядывая ее щетинки?

В ноябре того же года, в разгар кризиса, президентом США избрали Франклина Делано Рузвельта. Говард был уверен, что этот отпрыск богатого и респектабельного семейства, не знавший ничего о нуждах простого народа, окончательно обесценит национальную валюту и пустит страну по миру14. Готовясь к худшему, он припас на чердаке мешок сахара. К этому времени Говард в своем деловом костюме, с редеющими темными волосами и глазами, близоруко смотрящими из-под очков в тонкой оправе, выглядел эдаким подобием Кларка Кента34. Он держался очень доброжелательно, всегда с искренней улыбкой на лице. Но как только разговор заходил о политике, он взрывался. Каждый вечер за ужином разражалась гроза, как только Говард начинал обсуждать новости прошедшего дня. Дорис и Уоррен, скорее всего, понятия не имели о том, что имеет в виду их отец, разглагольствуя об ужасах, ожидающих страну теперь, когда Белый дом захватили демократы. Но термины вроде «социализма» все же оседали в их детских головках. Отец вызывал у них благоговение, и они внимательно следили за тем, как после ужина он усаживался в красное кожаное кресло в гостиной, отгородившись от мира стопкой вечерних газет и журналов.

В доме Баффетов было допустимо обсуждать вопросы политики, финансов и философии, но не чувства15. Сдержанность не была редкостью в то время, но Говард и Лейла давали сто очков вперед любым сухим и строгим родителям. Никто из Баффетов никогда не произносил «Я люблю тебя» и тем более не целовал детей перед сном.

Однако со стороны Лейла казалась идеальной женой и матерью. Ее называли живой, энергичной, никогда не унывающей и даже «болтушкой»16. Она любила рассказывать о себе, опуская при этом неловкие моменты. Она много говорила о своих родителях и о том, как ей повезло вырасти в христианской семье. Но самыми ее любимыми были истории о жертвах, на которые им с Говардом пришлось пойти. Она, к примеру, пожертвовала тремя годами обучения в школе, чтобы заработать на колледж, а когда Говард только начинал свой бизнес, он четыре месяца не мог ничего продать. Конечно, Лейла любила говорить и о том, как пешком ходила в молочный магазин, чтобы не тратиться на трамвай, и о приступах невралгии (которую часто путала с мигренью). Виновниками этих приступов она считала годы, проведенные за постоянно стучащим линотипом35. Несмотря ни на что, она вела себя так, будто должна была все успеть, и ни капли себя не жалела — в ее распорядок дня входили и партии в бридж, и вечные барбекю, и дни рождения, и годовщины, и визиты, и ужины с членами церковного кружка.

Она навещала соседей чаще, чем кто-либо, пекла больше всех печенья и писала больше всех поздравительных записок. Однажды во время беременности она в одиночку приготовила ужин для всей семьи, занюхивая утреннюю тошноту куском мыла17. Но всю ее жизнь определяла одна идея — все ради Говарда. Ее золовка Кэйт Баффет говорила, что Лейла постоянно приносила себя в жертву18.

Но у чувства ответственности и безоглядного самопожертвования Лейлы была и обратная сторона — стыд и осуждение. Когда Говард по утрам уезжал на работу на трамвае, а Дорис и Уоррен одевались или играли, Лейла внезапно набрасывалась на детей. Иногда по ее тону можно было догадаться, что вот-вот разразится буря, но чаще всего ничто не предвещало беды.

«Каждый раз, когда мы говорили или делали что-то неправильное, разражалась неутихающая буря. Мать бесконечно припоминала все наши прошлые прегрешения. И хотя она иногда списывала эти вспышки гнева на невралгию, но никогда это не показывала».

В гневе Лейла хлестала детей словами снова и снова, каждый раз говоря одно и то же — их жизнь слишком легка, а ее страдания безграничны. Она кричала, что они неблагодарные, никчемные и эгоистичные и им должно быть стыдно за это. Она цеплялась к каждому их реальному и предполагаемому промаху, чаще направляя свой гнев на Дорис. Ее тирады могли продолжаться час или даже два, Лейла раз за разом повторяла свои обвинения. Уоррен вспоминает, что она не могла остановиться, пока дети не начинали всхлипывать. «Она успокаивалась, только доведя нас до слез», — рассказывает Дорис. Уоррен был вынужден наблюдать за ее вспышками гнева, не имея возможности защитить сестру и отчаянно пытаясь избегать выпадов в свой адрес. Было понятно, что агрессия матери не была случайной и в какой-то степени она могла ее контролировать, но неясно, осознавала ли она, как в этой ситуации должен вести себя родитель. Но к тому моменту, как Уоррену исполнилось три года и родилась их младшая сестра Роберта, или Берти, души Уоррена и Дорис уже были безвозвратно травмированы.

Уоррен и Дорис ни разу не попросили помощи у отца, несмотря на то что знали — он в курсе выходок их матери. Иногда Говард говорил им: «Мама вышла на тропу войны», предупреждая о начинающемся приступе гнева. Но сам никогда не вмешивался. К тому же чаще всего Лейла впадала в ярость, когда Говарда не было рядом, сам же он никогда не был объектом ее гневных вспышек. В каком-то смысле он был спасительным кругом для своих детей. Хотя Говард никогда и не защищал их напрямую, одно его присутствие означало, что дети в безопасности.

* 36 36

Тем временем за стенами аккуратного бунгало на Баркер-авеню Омаха медленно скатывалась в пучину беззакония. Бутлегерство36 процветало вплоть до того момента, когда Уоррену исполнилось три года19. В штате начались беспорядки. Фермеры столкнулись с лишением права выкупа закладных на свои обесценившиеся земли20. Пять тысяч человек вышли на площадь перед муниципалитетом в Линкольне, и запаниковавшие законодатели штата были вынуждены торопливо принять билль о моратории на ипотеку21.

В ноябре 1933 года холодные ветра стали причиной сильнейшей песчаной бури. Ветер на скорости почти 100 километров в час (25 метров в секунду) захватил даже Нью-

Йорк. Буря оставляла за собой искореженные машины по обочинам дорог и разбитые вдребезги витрины. Газета «Нью-Йорк тайме» сравнила эту бурю с извержением вулкана Кракатау. Следом за ней песчаные и пыльные бури накрыли многие штаты. Одновременно с разгулом стихии страну поразила сильнейшая за XX столетие засуха22.

Жители Среднего Запада искали убежища в своих домах, пока летящие камни бомбардировали их машины, оставляли вмятины на кузовах и разбивали стекла. Каждое утро Лейла сметала с крыльца красную пыль. В день, когда Уоррену исполнилось четыре года, крыльцо было целиком засыпано пылью, а порыв ветра сдул бумажную посуду и салфетки с праздничного стола23.

Следом за пылью пришла невыносимая жара. Летом 1934 года столбик термометра в Омахе поднялся до 47 градусов. Иссушенная земля покрылась глубокими трещинами24. Местные жители пересказывали друг другу шутку о человеке, потерявшем сознание от капли воды, попавшей ему на лицо. Чтобы привести его в чувство, потребовалось три ведра песка. В домах было жарко, как в топке. Люди спали у себя на задних дворах, на территории школы, на газоне перед Джослинским художественным музеем в Омахе. Уоррен пытался спать, завернувшись в мокрые простыни, но ничто не могло остудить обжигающий воздух в его маленькой комнате на втором этаже дома.

В самый разгар этой рекордной жары и засухи 1934 года явилась саранча25. Миллионы насекомых набросились на высохшие кукурузные и пшеничные поля, сжирая стебли до основания26. В тот же год Джон Шталь, отец Лейлы, перенес удар. Навещая дедушку в Вест-Пойнте, Уоррен слышал, как в отдалении стрекочут полчища голодных насекомых. Они жадно поглощали столбики ограждений, белье, сушившееся на улице, и даже друг друга. Издаваемые ими звуки заглушали гул работавших тракторов27. В воздухе их было так много, что за тучами насекомых не было видно автомобилей на дороге.

Сказать по правде, в начале тридцатых годов случилось столько неприятностей, что можно было уже не бояться ни бога, ни черта28. Экономический спад продолжался. Новое поколение гангстеров, подражавших Капоне, Диллинджеру и Малышу Нельсону, рыскало по Среднему Западу, грабя и без того обессиленные банки37. По городам шатались полчища бродяг, заставлявшие родителей еще сильнее переживать за своих детей. Несладко приходилось и самим детям. Их то запирали дома, опасаясь разгула собачьего бешенства, то пугали всякими страшилками. В разгар лета из страха перед «детским параличом» — полиомиелитом — закрылись общественные бассейны. Детей предупреждали, что пить из уличных фонтанчиков чревато подключением к аппарату искусственной вентиляции легких38.

Но жители Небраски с рождения были научены переносить тяготы и лишения со стиснутыми зубами. Засушливые годы были достаточно типичными для Среднего Запада. Здесь с детства привыкали к странной погоде, сильнейшим ветрам и постоянной угрозе ураганов, способных сбросить с рельсов железнодорожные составы29.

Трое юных Баффетов ходили в школу и играли с друзьями даже в сорокаградусную жару. Их отец всегда был в костюме, а мать не снимала чулок и длинного платья.

Многие их соседи в период экономического спада были вынуждены бороться за выживание, но Говард, сын бакалейщика, смог пробиться в заветную прослойку среднего класса. «Наше дело стабильно развивалось даже в эти непростые времена», — скромно рассказывал он позднее. Нужно заметить, что Говард всегда был эталоном скромности даже по меркам семьи Баффетов. В то время как десятки взрослых мужчин ждали шанса поработать водителем оранжевого грузовика в лавке Баффетов за 17 долларов в неделю, упорство Говарда вело его компанию (переименованную в «Баффет и Ко») к успеху30. В 1935 году в связи с забастовками и беспорядками в Омахе было объявлено чрезвычайное положение. Несмотря на это, Говард купил новый «бьюик» и стал активистом местного отделения Республиканской партии. Семилетняя Дорис, боготворившая отца, стала его первым биографом, написав на обложке одного из своих дневников: «Говард Баффет, государственный деятель»31. Год спустя, когда тень Великой депрессии все еще нависала над Америкой, Говард выстроил для своей семьи в Данди, пригороде Омахи, новый двухэтажный дом из красного кирпича в стиле Тюдоров39.

Пока семья готовилась к переезду, Лейла узнала, что ее брату Мэриону, успешному адвокату из Нью-Йорка32, поставили страшный диагноз — неоперабельный рак. «Дядя Мэрион был гордостью и опорой маминой семьи, — вспоминает Баффет. — К тому же родственники надеялись, что он сохранит фамилию, не запятнанную сумасшествием». Он умер в ноябре того же года в возрасте 37 лет, не успев завести детей и разрушив надежды семьи. Немногим позже у Джона Шталя, отца Лейлы, случился очередной удар, на этот раз серьезно подорвавший его здоровье. Ее сестра Бернис, ухаживавшая за отцом, впала в депрессию. Другая сестра, Эдит, школьная учительница, самая красивая и смелая из трех сестер, дала обет безбрачия — либо до тех пор, пока ей не исполнится тридцать, либо пока замуж не выйдет Бернис. И только Лейла не желала погружаться в болото семейных проблем. Она стремилась во что бы то ни стало построить нормальную жизнь с нормальной семьей33. Она планировала переезд, покупала новую мебель и даже смогла позволить себе нанять на полставки домработницу Этель Крамп.

С тех пор как Лейла стала матерью благополучного семейства, приступы гнева случались с ней гораздо реже. Поэтому младшая дочь, Берти, росла намного более спокойным ребенком. Она знала, что у матери тяжелый характер, но всегда чувствовала себя любимой в отличие от Уоррена и Дорис. Лейла совершенно очевидно любила Берти сильнее, что не могло не сказаться на самооценке старших детей34.

В ноябре 1936 года Рузвельт был переизбран на второй срок. Говарда утешало только то, что этот срок будет последним и через четыре года тот покинет Белый дом. Каждый вечер, пока он читал свои консервативные журналы, дети играли и слушали радио. Иногда они пели церковные гимны, а Лейла аккомпанировала им на органе, последнем приобретении семейства, похожем на тот, на котором играла ее собственная мать.

Новый дом Баффетов и роскошные приобретения вроде органа были явным свидетельством их растущего благосостояния. Однако при этом Лейла покупала своим детям дешевые, незапоминающиеся подарки: уцененную одежду без возможности

возврата или предметы первой необходимости — одним словом, вещи, которые никак не отвечали детским мечтам. У Уоррена была самая маленькая модель железной дороги, а хотел он ту, что стояла в витрине универмага, — со множеством паровозов, семафоров с яркими огнями, тоннелями и усыпанными снегом горами, сосновыми лесами и деревушками, расположившимися вдоль рельс. Но ему приходилось довольствоваться лишь каталогом с фотографиями вожделенной дороги.

«Если вы были ребенком с одним маленьким паровозиком, вы просто не могли оторваться от этой витрины. Вы с радостью заплатили бы 10 центов за каталог детских железных дорог, чтобы просто смотреть на картинки и мечтать».

Уоррен был замкнутым ребенком и мог листать каталог часами. Правда, иногда, еще в дошкольном возрасте, он прятался от родных в доме своего друга Джека Фроста. Он был по-детски влюблен в Хейзел, ласковую мать Джека. Со временем он все чаще оставался у соседей и родственников35. Больше всех Уоррен любил свою тетку Элис, высокую старую деву, преподавательницу экономики, оставшуюся жить со своим отцом. Она тепло относилась к Уоррену, была внимательна к тому, чем он занимался, и всегда его поощряла.

К тому времени, как Уоррен пошел в детский сад, его больше всего волновали цифры40. Ему было около шести, когда его захватила идея точного измерения времени в секундах, и он мечтал о секундомере. Но Элис дарила подарки только с определенными условиями. «Она была без ума от меня, — вспоминает Баффет, — но все равно ставила условия. Например, я должен был съесть спаржу или еще что-нибудь, чтобы получить подарок. Вот чем она меня мотивировала. Но я все равно получил свой секундомер».

Уоррен брал секундомер и звал сестер в ванную комнату посмотреть на придуманную им игру36. Он наполнял ванну водой и выставлял на бортике стеклянные шарики в ряд. У каждого из шариков было свое имя. Затем скидывал их в воду с определенным интервалом. Шарики катились по фарфоровой чаше и подпрыгивали, достигнув воды. Они катились друг за другом к водостоку, а Уоррен останавливал секундомер, как только первый шарик достигал цели, и объявлял победителя. Сестры наблюдали, как он снова и снова устраивал гонку, пытаясь установить новый рекорд. Шарики не уставали, секундомер не ломался, и в отличие от сестер Уоррену никогда не надоедала эта игра.

Уоррен думал о цифрах всегда и всюду, даже в церкви. Ему нравились проповеди, остальная же часть службы казалась слишком скучной. Он убивал время, высчитывая продолжительность жизни авторов церковных гимнов, производя вычисления с датами их рождения и смерти, указанными в сборнике гимнов. Уоррен полагал, что верующим должно воздаться по их вере, следовательно, авторы гимнов должны были жить дольше большинства других смертных. По какой-то причине он считал крайне важным, если тому или иному человеку удавалось прожить дольше среднего. Но по его расчетам оказалось, что набожность никак не влияет на продолжительность жизни. А так как его вера была не слишком сильна, он стал относиться к религии весьма скептически.

Гонки в ванной и собранные Уорреном данные о композиторах научили его чему-то гораздо более ценному — рассчитывать шансы и внимательно глядеть вокруг себя. Возможности подсчитывать шансы были повсюду. Нужно было только собирать максимум информации — именно она была ключом ко всем остальным умозаключениям.

Глава 7. День перемирия

Омаха • 1936-1939 годы

Поступив в 1936 году в первый класс Роузхиллской школы1, Уоррен сразу же полюбил ее. Начнем с того, что он стал меньше времени проводить дома с матерью. Школа открыла перед ним новый мир, и он тут же завел себе двух друзей — Боба Расселла и Стю Эриксона. С Бобом, которого Уоррен называл Расс, они стали вместе ходить в школу, а спустя несколько дней он уже торчал у Расселла в гостях после занятий. Порой Стю, чья семья жила в небольшом щитовом доме, приходил в новый кирпичный дом Баффетов, расположенный в окрестностях загородного клуба Happy Hollow. Уоррен всегда находил, чем заняться после школы до прихода с работы отца. Он всегда ладил с другими детьми и теперь чувствовал себя в безопасности.

Уоррен и Расс могли часами сидеть на крыльце дома Расселлов, наблюдая за движением по Милитари-авеню и записывая в блокноты номерные знаки всех проезжающих машин. Их родители считали это занятие весьма странным хобби, но объясняли его интересом мальчиков к числам — любовь Уоррена к подсчетам букв и цифр была известна всем. Но ребята скрыли от родителей реальные причины. На самом деле улица перед домом Расселлов была единственной дорогой из тупика, где был расположен банк Douglas County. Уоррен убедил Расса, что, если когда-нибудь банк ограбят, полицейские смогут поймать злоумышленников при помощи записанных номеров машин. И они с Рассом будут единственными обладателями столь необходимых полиции данных.

Уоррен любил все занятия, связанные с подбором, подсчетом и запоминанием чисел. Еще он был страстным коллекционером монет и марок. Он высчитывал частоту появления тех или иных букв в газетах и в Библии. Он любил читать и много времени проводил за книгами, которые брал в Бенсонской библиотеке.

Но именно борьба с преступностью и потенциальная возможность поймать грабителей с помощью номерных знаков, о чем семьи мальчиков так никогда и не узнали, раскрыли другие стороны его характера. Он любил играть в полицейских и завоевывать внимание людей, даже если для этого приходилось переодеваться и играть различные роли. Когда Уоррен был еще дошкольником, Говард привез из Нью-Йорка, куда он ездил в деловую поездку, костюмы ему и Дорис. Теперь Уоррен мог перевоплощаться в индейского вождя, ковбоя или полицейского. А в школе он начал придумывать свои собственные мизансцены.

Уоррен любил играть, даже если соперничать приходилось с самим собой. От бега с препятствиями он перешел к игре с йо-йо, затем с мячиком боло на резинке, отправляя его в полет тысячу раз подряд. Как-то раз в субботу между сеансами (три фильма за пять центов) в Бенсонском театре он вышел на сцену с другими детьми в надежде выиграть соревнование по игре в боло. В конце концов все остальные устали и сдались, на сцене остался один Уоррен, мяч которого все еще был в движении.

Он поддерживал свой дух соперничества даже в отношениях с сестрой Берти. Он называл ее «пухлой», зная, как это злит Берти, обманом заставлял петь за обеденным столом, что было против семейных правил. Он постоянно играл с ней в игры, но никогда не позволял выигрывать, хотя она была на три года младше его. Однако Уоррен испытывал и нежные чувства к сестре. Однажды, когда после ссоры с матерью Берти выкинула свою драгоценную куклу Дайди в мусорную корзину, Уоррен «спас» ее и принес обратно. «Я нашел ее в мусорной корзине, — сказал он. — Ты же на самом деле не хотела ее выбрасывать?»2 Еще в детстве Берти знала, что ее брат мог быть тактичным.

Сама же Берти была уверенной в себе, авантюрной особой, что, по мнению Дорис и Уоррена, и объясняло, почему их мать Лейла редко срывала на ней свою злобу. У Берти была своя теория, согласно которой нужно вести себя так, как этого хочет мать, или по крайней мере хорошо притворяться.

Больше всего Лейла ценила свою репутацию — то, что Уоррен позднее назовет Внешней Оценкой. Она всегда беспокоилась о том, что подумают соседи, и поэтому постоянно пилила своих дочерей насчет их поведения. «Я старалась делать все правильно. Я не хотела, чтобы мать выражала мне свое неудовольствие», — говорила Берти о тирадах Лейлы.

Дорис же была бунтаркой. С ранних лет она обладала изысканным вкусом и легко приходила в возбуждение, что противоречило степенному и скупому укладу жизни Баффетов. Ее привлекало все экзотическое, стильное и новое. Это отличало ее от матери, которая закрылась маской смирения и поставила строгость выше всего. Поведение Дорис постоянно бросало вызов матери, и они бесконечно ссорились. Дорис была симпатичной девочкой. «И чем красивее она становилась, — говорил Баффет, — тем хуже шли дела».

Еще в детстве у Уоррена проявился талант к общению с людьми, он любил соревноваться, был не по годам интеллектуально развит, но, к сожалению, слаб физически. На восьмилетие родители подарили ему боксерские перчатки, но Уоррен позанимался один раз и больше никогда к ним не прикасался41. Он попытался кататься на коньках, но его ноги заплетались3. Он никогда не играл в уличные игры с другими детьми, хотя любил спорт и обладал хорошей координацией. Единственным исключением был настольный теннис. Когда Баффеты купили стол, Уоррен играл дни и ночи напролет с кем угодно, кто соглашался на это (друзья родителей, дети из школы), пока не стал первой ракеткой в округе. Однако если ситуация требовала физической силы, все проблемы решала Берти. Он мог легко расплакаться, если кто-то был груб с ним, но упорно работал над тем, чтобы понравиться другим людям и ладить с ними. И все же, несмотря на демонстративное дружелюбие Уоррена, чувствовалось, что на самом деле он по характеру одиночка.

На Рождество 1937 года Баффеты сфотографировали своих детей. На снимке Берти кажется счастливой. Дорис и Уоррен, сжимающий в руках свое сокровище — никелированный автомат для размена денег (подарок тети Алисы), выглядят гораздо менее радостными, чем положено детям в такой праздник.

Лейла очень хотела, чтобы их семья выглядела как счастливые герои картин Нормана Роквелла42, однако этому мешало множество обстоятельств. Когда Уоррену исполнилось восемь лет, на семью Шталь свалились новые бедствия. Состояние матери Лейлы, Стеллы, ухудшилось, и семья поместила ее в государственную больницу Норфолк, бывшую психиатрическую клинику Небраски, где в свое время умерла бабушка Лейлы4. Сестра Лейлы, Эдит, попала в больницу с разрывом аппендикса, провела там три месяца и чуть не умерла от перитонита. Выйдя из больницы, она решила «развеяться», в чем и преуспела, выйдя замуж за человека с сомнительным прошлым, но хорошим чувством юмора. Это не улучшило мнение Лейлы о сестре, которую всегда больше интересовали развлечения, чем обязательства.

Тем временем отец Уоррена Говард был избран в школьный совет, что стало предметом гордости для всех членов семьи5. Испытывая на себе все прелести достижений Баффетов и бедствий Шталь, Уоррен старался проводить большую часть времени вне дома, подальше от матери. Он ходил в гости к соседям, заводил друзей среди родителей своих сверстников и слушал их разговоры на политические темы6. Уоррен бродил по улицам и собирал крышки от бутылок для своей коллекции. Он обошел все автозаправки города, выуживая крышки из-под холодильников, куда те закатывались после того, как клиенты открывали содовую. В подвале дома Баффетов росла гора крышек из-под пепси, шипучки из корнеплодов, кока-колы и имбирного эля. Мальчик был одержим собиранием крышек. Сокровища лежали под ногами, и никто не собирал их! Это было невероятно. После обеда Уоррен раскладывал свою коллекцию на газетах на полу в гостиной, бесконечно сортируя и подсчитывая свое богатство7. Результаты подсчетов показывали, какие безалкогольные напитки были самыми популярными. Уоррен также наслаждался самим процессом сортировки и подсчета — это помогало ему расслабиться. Когда он не был занят крышечками, то сортировал и пересчитывал свои монеты или марки.

В школе же Уоррену чаще всего было скучно. Чтобы скоротать время на уроках мисс Тикстун в четвертом классе, в который ходил вместе со своими друзьями Бобом Расселлом и Стю Эриксоном, он играл в математические игры и считал в уме. Однако Уоррен любил географию и правописание, особенно специальные конкурсы, в которых шесть учеников из первого класса соревновались с шестью из второго. Выигравшие ученики затем соревновались с третьеклассниками и так далее. Теоретически первоклассник может выиграть шесть раз подряд и в конце концов победить шестиклассника. «Я хотел обогнать Дорис, а Берти хотела обогнать меня». Увы, хотя все трое Баффетов были очень умными детьми, никто из них не победил. «Тем не менее ничто так не захватывало наше внимание, как конкурсы по правописанию».

Однако ничто не увлекало Уоррена так, как задания по арифметике. Во втором классе учеников вызывали к доске парами. Сначала они соревновались на скорость в сложении, затем в вычитании, умножении и, наконец, в делении. Уоррен, Стю и Расс были самыми умными в своем классе. Сперва они шли на равных, но со временем Уоррен вырвался немного вперед. А затем благодаря постоянной практике оторвался от своих друзей еще сильнее8.

Наконец в один прекрасный день мисс Тикстун попросила Уоррена и Стю остаться после занятий. Сердце Уоррена стучало в груди. «Интересно, что, черт возьми, мы натворили?» — повторял Стю. Однако вместо того, чтобы ругать, мисс Тикстун попросила мальчиков перенести свои учебники из класса 4А в класс 4В9. Их перевели в следующий класс. Боба Расселла оставили в прежнем классе, несмотря на то что мистер Расселл был расстроен и даже выступил с жалобой.

Уоррен продолжал дружить с обоими мальчиками, но по отдельности. Теперь они никогда не играли все вместе.

Любовь Уоррена к мелочам продолжала расти. Его родителям и их друзьям, звавшим мальчика Уорни, очень нравилось, когда он безошибочно называл столицы штатов. К пятому классу Уоррен открыл для себя «Мировой альманах» за 1939 год, который скоро стал его любимой книгой. Он точно знал численность населения каждого города. Он выиграл у Стю спор о том, кто сможет назвать больше городов с населением свыше миллиона жителей10.

Но однажды вечером страшная боль в животе отвлекла Уоррена от альманаха и коллекции крышечек. Приглашенный врач осмотрел его и, не найдя ничего особенного, отправился домой. Однако дома он никак не мог выкинуть этот случай из головы, поэтому вернулся и отправил Уоррена в больницу. Вечером того же дня ему вырезали воспалившийся аппендикс.

Врач чуть не опоздал. Несколько недель Уоррен провел в католической больнице, восстанавливаясь после болезни. Окруженный заботами сестер-монашек, он вскоре обнаружил, что ему там комфортно. Пойдя на поправку, Баффет-младший вернулся к своим любимым занятиям. Ему принесли «Мировой альманах». По просьбе учителя девочки-одноклассницы написали ему письмо с пожеланиями скорейшего выздоровления11. Тетка Эдит, с которой они хорошо ладили, подарила набор для дактилоскопии. Это было очень кстати. Уоррен уговорил сестер милосердия зайти в его палату, вымазал им пальцы чернилами, получил множество отпечатков и тщательно обработал эту коллекцию по возвращении домой. Семья посчитала такой поступок несколько странным. Кому нужны отпечатки пальцев монахинь? Но Уоррен полагал, что одна из монахинь может рано или поздно совершить преступление. И если это произойдет, то только у него, Уоррена Баффета, будет ключ к личности преступника12.

В холодный и ветреный майский день 1939 года, вскоре после выписки из больницы, родители попросили Уоррена принарядиться. Приехал его дед. Одетый в добротный однобортный костюм, с платком, торчащим из нагрудного кармана, Эрнест Пибоди Баффет представлял собой образец респектабельности, к которой его обязывал пост президента «Ротари-клуба».

Эрнест хорошо ладил с детьми и, несмотря на строгость характера, любил играть с внуками. Берти боготворила его. Однажды он сказал: «Уоррен, сегодня мы едем в Чикаго». Они сели на поезд и отправились смотреть игру команд Chicago Cubs и Brooklyn Dodgers. Игра затянулась, счет не менялся в течение десяти дополнительных подач, команды играли на равных, пока, наконец, встречу не прекратили из-за наступления темноты. Она длилась четыре часа сорок одну минуту13. После этого захватывающего приобщения к миру Высшей бейсбольной лиги Уоррен обрадовался, когда Эрнест купил ему за 25 центов книгу о бейсбольном сезоне 1938 года. Уоррен запомнил подарок деда на всю жизнь. «Это была самая ценная книга, — говорил он. — Я знал биографию каждого игрока и мог рассказать ее наизусть. Даже во сне».

Еще один новый мир открыла мальчику тетя Элис, подарив книгу об игре в бридж — вероятнее всего, это была книга «Контракты в бридже: новая золотая книга о ставках и игре» Кулбертсона14. Увлечение этой игрой, в которой осознание проблемы так же важно, как и поиск ее решения, захватило тогда всех американцев, и Уоррен обнаружил, что бридж интереснее, чем шахматы43.

Еще одним из его многочисленных интересов была музыка. В течение нескольких лет он учился играть на корнете. Его героями были трубачи Банни Бериган и Гарри Джеймс. Несмотря на то что уроки музыки требовали от Уоррена находиться дома с матерью, которой невозможно было угодить, он продолжал заниматься. И вот после мучительных часов практики, приправленных язвительной критикой Лейлы, он был вознагражден. Его выбрали для участия в школьной церемонии в честь Дня перемирия.

Каждый год 11 ноября, в день подписания Компьенского перемирия, положившего конец Первой мировой войне, в Роузхиллской школе проводилась церемония в честь павших героев. Согласно старой школьной традиции, по обе стороны входа в спортивный зал, где проходила торжественная церемония, стояли трубачи, которые играли сигнал отбоя. Первый игрок выдувал партию «ту-ру-ру — ту-ру-ру», второй повторял ее и так далее.

В том году Уоррен играл уже настолько хорошо, что ему доверили роль второго трубача, партия которого должна была звучать как эхо первого. Он проснулся утром в прекрасном настроении, счастливый от того, что будет выступать перед всей школой. Когда великий момент настал, он был готов.

Уоррен стоял у дверей. Первый трубач сыграл свое «ту-ру-ру — ту-ру-ру».

Но на втором «ту-ру-ру» трубач взял фальшивую ноту.

«Вся моя жизнь промелькнула перед глазами. Я не знал, что делать дальше. Меня не готовили к такому повороту событий. Это был мой большой день, а я стоял словно парализованный». Должен ли он скопировать ошибку другого трубача или сыграть правильную ноту и тем самым смутить первого трубача? Уоррен был уничтожен. Сцена намертво отпечаталась в его памяти — все, кроме того, что он сделал дальше.

Даже многие годы спустя он так и не мог вспомнить, что же он сделал и сыграл ли вообще хотя бы одну ноту. Он получил важный урок: на первый взгляд кажется, что повторять за другими легко, но лишь до той минуты, пока тот, за кем ты повторяешь, не возьмет фальшивую ноту.

Глава 8. Тысячи путей

Омаха • 1939-1942 годы

Свои первые центы Уоррен Баффет заработал на продаже жевательной резинки. Уже тогда, в шесть лет, он проявил себя как неуступчивый и непреклонный продавец, и это наложило отпечаток на весь его дальнейший стиль ведения бизнеса.

«У меня был маленький зеленый лоток, разделенный на пять частей. Уверен, что мне его подарила тетя Эдит. Там было место для пяти различных видов жвачки: фруктовой, мятной, супермятной и так далее. Я покупал жвачки у деда и продавал их соседям. В основном я ходил к ним по вечерам.

Помню, как женщина по имени Вирджиния Макобри сказала: «Я возьму одну фруктовую пластинку», а я ответил: «Мы не распечатываем упаковку». У меня были свои принципы. Упаковка стоила пять центов, а она хотела потратить всего пенни.

Он хотел продать товар, но не настолько, чтобы изменить своим принципам. Если бы он продал одну пластинку Вирджинии Макобри, у него осталось бы еще четыре, которые нужно было бы продать кому-нибудь другому, а это могло быть не так просто. На каждой упаковке он зарабатывал по два цента1. Они лежали на его ладони, тяжелые и твердые. Именно они стали первыми снежинками в будущем снежном коме его денег.

Летом Уоррен продавал кока-колу. Его покупателями были отдыхающие, которые загорали у озера Окободжи. Продавать содовую было намного выгоднее, чем жевательную резинку. За каждые шесть бутылок он выручал пять центов и с гордостью опускал их в никелированный аппарат для размена денег, который носил на поясе. Этот аппарат он также использовал, когда ходил по домам и продавал газету Saturday Evening Post и журнал Liberty.

Аппарат для размена денег заставлял его чувствовать себя профессионалом. Он символизировал ту часть процесса продаж, которая больше всего нравилась Уоррену, — собирательство. И хотя он все еще собирал крышки от бутылок, монеты и марки, но теперь занялся еще и коллекционированием наличных денег. У него дома в ящике лежали двадцать долларов, которые отец подарил на шестилетие. Туда же Уоррен складывал деньги, вырученные от продаж, и записывал все поступления в маленький бордовый блокнот — свой первый банковский счет.

Когда Уоррену было девять или десять лет, они со Стю Эриксоном занялись продажей подержанных мячей для гольфа в Элмвуд-Парк, пока кто-то не сообщил в полицию и их не выгнали. Однако когда полицейские пожаловались родителям Уоррена, Говард и Лейла никак на это не отреагировали. Они считали, что их сын стремится к чему-то и это хорошо. По мнению сестер Уоррена, то, что он был единственным мальчиком в семье, да еще и развитым не по годам, создавало вокруг него своеобразный ореол и многое просто сходило ему с рук2.

В возрасте десяти лет Уоррен получил работу продавца арахиса и попкорна на играх по футболу в Университете Омахи. Он ходил по трибунам и кричал: «Арахис, попкорн, всего за пять центов, покупайте арахис и попкорн!» Президентская избирательная кампания 1940 года шла полным ходом, и он насобирал десятки различных значков за Уилки—Макнари44 45, которые нацепил на рубашку. Их лозунг «Вашингтон не хочет, Кливленд не может, а Рузвельт не должен» разделяли все Баффеты, считавшие возмутительным решение Рузвельта баллотироваться на третий срок. И хотя в то время в США не было конституционного ограничения количества сроков, страна отказалась от идеи «президента-императора»46. Говард считал, что Рузвельт был деспотом, играющим на публику. Сама мысль о том, чтобы Рузвельт остался еще на четыре года, приводила его в бешенство. Хотя, по мнению Говарда, Уэнделл Уилки был политиком слишком либеральных взглядов, он проголосовал бы за любого кандидата, лишь бы избавиться от Рузвельта. Уоррен разделял политические взгляды отца и с удовольствием носил значки в поддержку Уилки—Макнари на стадионе. Узнав об этом, менеджер пригласил его к себе в кабинет и потребовал снять их, боясь реакции сторонников Рузвельта.

Уоррен положил значки в фартук, и некоторые из монет застряли между значками и булавками. Когда после игры он пришел сдавать деньги, менеджер попросил его вывернуть карманы и выложить содержимое на стол. Он забрал все значки. «Это был

мой первый урок бизнеса, — говорил Баффет. — И довольно печальный». А когда Рузвельт после победы на выборах остался на третий президентский срок, Баффетам стало еще печальнее.

В то время как у Говарда на первом месте стояла политика и лишь потом шли деньги, у его сына все было наоборот. Уоррен бродил вокруг офиса отца, который находился в старом здании Национального банка Омахи, каждый раз, когда у него была такая возможность. Он читал биржевую колонку в журнале Barron’s и книги с книжной полки Говарда. Он «прописался» в комнате для клиентов небольшой компании Harris Upham & Со, которая находилась этажом ниже офиса Говарда и занималась операциями с ценными бумагами. Ему поручили задание, которое он считал для себя верхом роскоши, — по субботам он указывал текущие котировки акций на специальной доске. Во времена Великой депрессии работы было немного. В выходные по-прежнему проходили двухчасовые торги. Скучающие работники, которым нечего было делать, сдвигали стулья в комнате для клиентов полукругом и вяло наблюдали за ценами на основные акции, появляющимися на мониторе Trans-Lux47. Иногда кто-то неторопливо поднимался с места и отрывал кусок ленты из лениво щелкавшего тикера. Уоррен приходил в контору с двоюродным дедом по отцовской линии Фрэнком Баффетом (семейным мизантропом, который чувствовал себя несчастным из-за того, что Генриетта, которая уже давно умерла, в свое время выбрала в мужья его брата Эрнеста) и двоюродным дедом по материнской линии Джоном Барбером3. Каждый из них был рабом давно укоренившейся привычки узко мыслить.

«Дед Фрэнк был абсолютным “медведем”, а дед Джон — “быком”. Я сидел между ними, и каждый хотел завоевать мое внимание, убедить меня в своей правоте. Они не любили друг друга и не стали бы даже разговаривать, если бы между ними не сидел я. Мой двоюродный дед Фрэнк думал, что мир в целом катится к своему концу.

А когда кто-либо подходил к стойке компании и говорил: “Я хочу купить сто акций U.S. Steel за двадцать три доллара”, дед Фрэнк всегда вскакивал и заявлял: «U.S. Steel? Но они скоро разорятся!”, и это было плохо для бизнеса. Служащие не могли просто взять и выкинуть его из офиса, но они возненавидели деда. Продавцам, играющим на понижение, там не было места».

Уютно расположившись между двумя дедами, Уоррен смотрел на цифры, но они расплывались у него перед глазами. Именно по тому, что он не мог читать цифры с монитора, Баффеты поняли, что их сын близорук. Надев очки, Уоррен обнаружил, что цифры сменяют друг друга по каким-то своим правилам. И хотя деды стремились обратить его каждый в свою веру, Уоррен заметил, что их высказывания не имеют, по-видимому, никакого отношения к цифрам на мониторе Trans-Lux. Он решил разобраться в системе, по которой располагались эти цифры, но пока еще не знал, как к этому подступиться.

«Дед Фрэнк и дед Джон соревновались за то, кто поведет меня на обед, потому что так они могли одержать друг над другом верх. С дедом Фрэнком мы спускались

в старый отель “Пакстон” и заказывали вчерашнюю еду за 25 центов». Уоррену нравилось проводить время со взрослыми, он наслаждался, когда деды боролись за него. На самом деле ему нравилось, когда за него боролись. Он жаждал внимания других родственников, друзей родителей, но особенно — отца.

Каждого из своих детей, когда тому исполнялось десять лет, Говард отвозил в поездку по Восточному побережью, и это было чрезвычайно важное событие в их жизни. Уоррен точно знал, что он хотел сделать: «Я сказал отцу, что хочу увидеть три вещи: компании Scott Stamp и Coin Company, компанию Lionel Train Company и, наконец, Нью-Йоркскую фондовую биржу. Scott Stamp и Coin Company находились на 47-й улице, Lionel Train Company — рядом с 27-й, а фондовая биржа — в деловом центре города».

В 1940 году Уолл-стрит уже начала возрождаться после кризиса, но все еще работала не в полную силу. Служащие с Уолл-стрит напоминали группу наемников, продолжающих сражаться после того, как большинство их товарищей пали на войне. Их способ зарабатывать на жизнь казался «смутно непорядочным» людям, хорошо помнившим о кризисе 1929 года. Тем не менее некоторые из этих «солдат» чувствовали себя довольно неплохо, хоть и не кричали об этом за пределами своих бункеров. Говард Баффет привел сына в нижнюю часть Манхэттена и зашел в одну из самых крупных брокерских компаний. В этот день маленький Уоррен Баффет впервые заглянул за позолоченные двери бункера финансового дельца.

«Тогда я встретил Сидни Вайнберга, самого известного человека на Уолл-стрит. Мой отец не был с ним знаком, ведь он был всего лишь владельцем маленькой фирмы в Омахе. Но мистер Вайнберг впустил его, может быть, потому, что тот был с маленьким ребенком, или еще по какой-то причине. Мы разговаривали минут тридцать».

Как старший партнер инвестиционного банка Goldman Sachs, Вайнберг годами кропотливо восстанавливал репутацию фирмы после того, как во время кризиса 1929 года ее погребла под собой рухнувшая пресловутая «финансовая пирамида»48. Уоррен ничего не знал ни об этом, ни о том, что Вайнберг вырос в семье иммигрантов и начинал помощником швейцара в этом же банке, опорожняя урны4. Но как только Уоррен оказался в кабинете, отделанном ореховыми панелями, с развешанными по стенам подлинниками писем, документов и портретом Авраама Линкольна, он сразу же понял, что попал в гости к большой шишке. И то, что Вайнберг сделал в конце их визита, произвело на него огромное впечатление. «Когда я выходил, он обнял меня и спросил: “Какие акции тебе нравятся, Уоррен?” Наверняка он забыл об этом на следующий же день, а я — запомнил навсегда».

Баффет не забыл о том, сколько внимания уделил им Вайнберг, большая шишка с Уолл-стрит, и как он интересовался его мнением49.

После этого Говард повез Уоррена на Брод-стрит и через множество коринфских колонн невероятного размера вывел его к Нью-Йоркской фондовой бирже. Здесь, в храме денег, мужчины в ярких пиджаках, стоящие вокруг железных торговых

стоек, кричали и быстро писали что-то, в то время как служащие бегали вперед и назад, разбрасывая по полу бумажный мусор. Однако сцена, которая захватила воображение Уоррена, произошла в столовой фондовой биржи.

«Мы обедали с членом фондовой биржи, представительным человеком, голландцем по имени Эт Мол. После обеда к нему подошел парень с подносом, на котором лежали различные виды листьев табака. Он скрутил сигару для мистера Мола из лично выбранных им листьев. И я подумал — вот оно! Лучше не бывает. Сигара, сделанная на заказ».

Какие образы она вызвала в математическом разуме Уоррена! Он не собирался курить сигары. Но он понял, что значит, когда ты можешь нанять себе сотрудника для выполнения столь необычных заданий. Несмотря на то что большая часть страны все еще находится в депрессии, работодатель умудряется делать огромные деньги. Перед Уорреном открылась новая и ясная картина. В его глазах фондовая биржа извергала потоки денег: реки, фонтаны, каскады, водопады, которых хватало на то, чтобы нанять человека для такой пустячной деятельности, как скручивание сигары на заказ для удовлетворения прихоти биржевика.

В тот день, когда Баффет увидел человека с сигарой, его будущее было определено.

Вернувшись в Омаху с четким видением своего будущего, Уоррен уже был достаточно опытным, чтобы разработать систему для его достижения. Даже когда он вел себя как обычный мальчик, играя в баскетбол и настольный теннис, собирая монеты и марки, оплакивая своего славного дедушку Джона Шталя, умершего в том же году в возрасте семидесяти трех лет (это была первая потеря в жизни Уоррена), — даже тогда он со всей страстью работал на свое будущее. Он хотел денег.

«Деньги сделали бы меня независимым. Я смог бы делать то, что хочу. А больше всего я хотел работать на самого себя. Я не желал, чтобы другие люди указывали мне, что следует делать. Для меня очень важно было делать то, что я захочу, причем каждый день».

И вскоре такая возможность упала ему прямо в руки. Внимание Уоррена привлекла одна из книг в библиотеке Бенсона. Ее серебристая обложка блестела как горсть монет, намекая на содержание. Привлеченный названием книги, Уоррен открыл ее и больше не смог оторваться. Она называлась «Тысяча способов заработать тысячу долларов». Иными словами, книга рассказывала о том, как можно заработать миллион долларов!

На фотографии маленький человек смотрел на огромную гору монет.

Первая же страница начиналась словами «Хватай удачу за хвост». «Никогда еще в истории Соединенных Штатов не было времени столь благоприятного для человека с небольшим капиталом и желанием начать свой собственный бизнес, как нынешнее».

Какая идея! «Мы много слышали о возможностях прошедших лет... Но те возможности — ничто по сравнению с возможностями, которые ожидают смелого и находчивого человека сегодня! Сейчас можно заработать такие состояния, по сравнению с которыми состояния Астора и Рокфеллера покажутся мелочовкой». Эти слова вызывали сладкие видения рая перед глазами юного Уоррена Баффета. Он полностью погрузился в чтение.

«Но, — предупреждала книга, — вы не сможете ничего достичь, пока не начнете что-то делать. Чтобы заработать деньги, нужно начать зарабатывать... Сотни тысяч людей по всей стране хотели бы получить много денег, но они ничего не делают, а просто ждут». «Начать!» — говорила книга, а затем объясняла, как именно, и была переполнена практическими советами и идеями по зарабатыванию денег. Она начиналась с описания «истории денег»: суть излагалась таким простым и дружелюбным языком, словно один друг рассказывал историю другому. Некоторые описанные в книге идеи, такие как производство продуктов из козьего молока и управление больницей для кукол, были непрактичными, но большинство — вполне осуществимыми. Идея, которая пленила Уоррена, заключалась в покупке весов для взвешивания людей. Если бы у него были весы, он сам взвешивался бы по пятьдесят раз за день. Уоррен был уверен, что и другие люди будут платить деньги за это.

«Эту концепцию было легко понять. Я покупаю весы и на заработанные с их помощью деньги покупаю еще больше весов. Через некоторое время у меня будет двадцать весов, и каждые будут взвешивать по пятьдесят раз в день. И я подумал — вот они, деньги50. Что может быть лучше совокупного эффекта от нескольких весов?»

Эта концепция поразила его. В книге было написано, что он сможет заработать тысячи долларов. Если он начнет с тысячи долларов и будет увеличивать эту сумму на десять процентов в год, то через пять лет 1000 долларов превратится в 1600. Через десять лет эта сумма достигнет 2600 долларов. А через 25 лет — 10 800 долларов.

Размышляя о том, как с течением времени цифры растут с постоянным темпом, Уоррен понял, каким образом маленькая сумма превращается в целое состояние. Он мог четко представить себе, как растут цифры, подобно увеличивающемуся снежному кому, который он катал по лужайке. Уоррен начал думать о времени по-другому. Принцип увеличения количества уравнял настоящее и будущее.

Сидя на крыльце дома своего друга Стю Эриксона, Уоррен заявил, что к 35 годам станет миллионером5. Это было смелое и достаточно самоуверенное заявление для ребенка, который жил во времена депрессии 1941 года. Но собственные расчеты и книга говорили ему, что это возможно. У него было двадцать пять лет впереди, и ему нужно больше денег. Тем не менее он был уверен, что сможет это сделать. Чем больше денег он заработает на первых порах, тем быстрее они будут увеличиваться и тем вероятнее его шансы достигнуть своей цели.

* 50 50

Год спустя он заложил первые основы своего будущего. К удивлению и восхищению семьи, его сбережения к весне 1942 года составили 120 долларов.

Взяв свою сестру Дорис в партнеры, он купил для нее и для себя по три привилегированные акции компании Cities Service, заплатив за свою часть 114,75 доллара6.

«Я не очень хорошо разбирался в акциях, когда покупал их, — говорил Уоррен. — Я только знал, что это были любимые акции отца и он продавал их своим клиентам на протяжении многих лет»7.

В июне того же года рынок упал до низшей точки, и стоимость Cities Service снизилась с 38,25 до 27 долларов за акцию. По словам Баффета, Дорис каждый день по дороге в школу напоминала ему о том, что цены на акции падают. Уоррен чувствовал крайне сильную ответственность за происходящее. Поэтому, когда дела на фондовом рынке наконец пошли в гору, он продал их по 40 долларов за штуку, заработав 5 долларов на двоих. «Вот тогда я поняла, что он знает, что делает», — вспоминает

Дорис. Однако стоимость акций Cities Service быстро выросла до 202 долларов. Уоррен назвал этот эпизод одним из самых важных в жизни и извлек из него три урока. Первый — не слишком зацикливаться на том, сколько именно он заплатил за акции. Второй — не бежать бездумно за небольшой прибылью. Он выучил эти два урока, размышляя о тех 492 долларах, которые мог бы заработать, если бы не поспешил расстаться со своими акциями. Для того чтобы собрать 120 долларов и купить их, ему потребовалось пять лет (начиная с шестилетнего возраста). Размышляя о том, сколько лет ему пришлось бы продавать мячи для гольфа или попкорн и арахис на стадионе, чтобы получить обратно прибыль, которую он «потерял», Уоррен понял, что никогда, никогда, никогда не забудет эту ошибку.

Был еще и третий урок — вкладывая чужие деньги, ты рискуешь тем, что в случае ошибки именно ты будешь виноват в их потере. Он не хотел нести ответственность за чьи-либо деньги, если только не был абсолютно уверен, что достигнет нужной цели.

Глава 9. Пальцы, испачканные чернилами

Омаха и Вашингтон • 1941-1944 годы

Одним воскресным декабрьским днем Баффеты с одиннадцатилетним Уорреном возвращались из Вест-Пойнта после посещения церкви. В машине играло радио, но в какой-то момент ведущий прервал программу и сообщил, что японцы напали на Перл-Харбор. Никто не объяснил, что случилось и сколько людей было убито или ранено, но по общему волнению Уоррен понял, что мир изменился навсегда.

Политические взгляды его отца, и без того достаточно консервативные, быстро превратились в еще более реакционные. Говард и его друзья считали Рузвельта подстрекателем, который захотел стать диктатором путем вовлечения Америки в еще одну европейскую войну. Они считали, что Европа, которая не в состоянии решить свои мелкие ссоры до того, как они превращаются в смертельные конфликты, должна самостоятельно вариться в своем котле.

До сих пор уговоры и лесть Рузвельта ни к чему не привели. Ни «международное сотрудничество» — до безобразия лживая программа ленд-лиза, которую Говард называл «Операцией “Крысиная нора”»1, представлявшая собой прямые поставки (а не кредит или аренду) необходимого снаряжения в Англию, ни совместные речи с пользующимся популярностью дородным англичанином Уинстоном Черчиллем не втянули Америку в войну. Рузвельт говорил: «Я уверяю всех матерей и отцов... Ваши сыновья не будут сражаться в чужой войне», — и при этом, как считали многие, нагло врал2. Говард пришел к выводу, что, находясь в отчаянном положении, Рузвельт и начальник штаба сухопутных войск США генерал Джордж Маршалл решили, что «единственный путь вовлечь Америку в европейскую войну — это заставить японцев напасть на нас и оставить людей в Перл-Харборе в неведении», — говорит Уоррен. В то время это мнение было широко распространено среди консерваторов.

Весной следующего года Республиканская партия поручила Говарду щекотливое задание — найти кандидата для выборов в Конгресс, способного выступить против популярного политика Чарльза Ф. Маклафлина. По семейным преданиям, отчаявшись найти человека, согласного стать жертвенным ягненком и работать против имевшего все преимущества демократа, Говард в последнюю минуту вписал в бюллетень свое имя.

Он понял, что ему нравится участвовать в избирательной кампании. Баффеты расклеивали простые листовки с надписью «Баффета в Конгресс» на телефонных столбах. Говард и Лейла раздавали агитационные листовки на сельских ярмарках, выставках домашнего скота и конкурсах на самый большой овощ. «Он был самым малообещающим кандидатом. Он ненавидел говорить на публике. Моя мать была общительным человеком, а вот отец — замкнутым». Лейла, любительница поговорить, инстинктивно знала, как работать с людьми, и наслаждалась общением. Дети ходили по ярмаркам и спрашивали посетителей: «Вы будете голосовать за моего папу?», а потом отправлялись кататься на чертовом колесе.

«Затем мы сделали небольшую пятнадцатиминутную радиопрограмму. Моя мать играла на органе, а отец представлял нас: “Это Дорис, ей 14 лет, а это Уоррен, ему 11 лет”. Моими словами были “Подожди минутку, пап. Я читаю спортивную колонку”. А потом мы пели “Прекрасную Америку”, а мама аккомпанировала нам на органе. Эта передача не была чем-то сверхъестественным, но она помогла привлечь добровольцев. Все-таки другой кандидат находился на своем посту уже четыре срока».

Политическая платформа Баффета базировалась прежде всего на противостоянии бессмысленному социальному конформизму, который в 1940-е годы повсеместно царил на Среднем Западе. Говард призывал избирателей «изгнать из Вашингтона всех сумасбродов, напыщенных ничтожеств, провокаторов, лунатиков и снобов».

Эта пламенная речь точно отражала его твердость, тонкое чувство юмора и определенное простодушие. В течение многих лет Говард носил в кармане помятый листок бумаги со словами: «Я дитя Божье. Я в Его руках. Что до моего тела — оно не будет вечным. Что до моей души — она бессмертна. Чего мне бояться?»3

К великому сожалению своего сына, когда дело касалось реальных действий в условиях Омахи, Говард вел себя так, как будто воспринимал эти слова буквально.

Во время избирательной кампании он будил Уоррена, которому в то время было уже двенадцать лет, задолго до рассвета, и они отправлялись на скотные дворы в Южную Омаху. Город славился не только железными дорогами, но и многочисленными скотными дворами, в которых работало почти двадцать тысяч человек, в основном иммигрантов. В город ежегодно поступало более восьми миллионов животных4, а из него вывозились миллиарды тонн упакованных продуктов51. Южная Омаха когда-то была отдельным городом. Географически она находилась недалеко от центра, но с культурной точки зрения была невообразимо далеко. В течение нескольких десятилетий она представляла собой прекрасную почву для большинства этнических и расовых беспорядков.

Уоррен в испуге останавливался в начале квартала, тревожно сжимал кулаки и с опаской смотрел на отца. Говард хромал с детства из-за перенесенного полиомиелита, и вся семья беспокоилась о его больном сердце. Когда они в половине шестого шли на утреннюю смену на мясокомбинат и Уоррен видел, как отец проходит мимо огромных свирепых мужчин в комбинезонах, его желудок делал кульбит.

Многие из них не говорили дома по-английски. Негры и новые иммигранты, наименее обеспеченные жители, ютились в общежитиях и лачугах недалеко от скотных дворов. Те, у кого было больше здравомыслия и средств, нашли выход из положения и жили в аккуратных домиках с крутыми крышами в своих этнических районах, раскиданных по холмам Южной Омахи: чехи в Маленькой Богемии, сербы и хорваты в Гуз-Холлоу, поляки в Джи-Тауне (бывший Греческий город). Греки уже давно там не жили; их дома были разрушены во время антииммигрантского бунта 1909 года.

Говард общался с различными людьми, начиная с «рабочей аристократии», профессиональных мясников из убойно-разделочного цеха, которые работали на самом верхнем этаже скотобойни, и заканчивая рабочими на нижних этажах, на свалке и в лярдовом цехе. Женщины очищали свиные шкуры, скручивали сардельки, окрашивали и маркировали банки, ощипывали кур и сортировали яйца. Руководство охотно брало чернокожих женщин на работу в цех субпродуктов, потому что им можно было платить меньше, чем белым5. Они очищали потроха — кишки, мочевые пузыри, сердца, железы и другие органы. Они сортировали, солили и фаршировали кишки, стоя по щиколотку в горячей кровавой воде. Они неглубоко вдыхали открытыми ртами, чтобы частицы экскрементов не попали в нижние отделы легких6. Даже только что приехавшие в страну иммигранты или чернокожие мужчины не заходили в цех субпродуктов. Эту работу выполняли исключительно чернокожие женщины.

Мужчины и женщины, черные и белые, эти люди были демократами до мозга костей. Остальная часть Небраски, может быть, и выступала против «Нового курса», политики Франклина Делано Рузвельта во времена Великой депрессии, но в этой части города он все еще был героем. Однако листовки, которые Говард Баффет вежливо вкладывал в их мозолистые руки, кричали о том, что Рузвельт представлял собой наибольшую опасность для демократии, с которой Америка когда-либо сталкивалась. Если у него была возможность высказаться, он спокойно объяснял, почему в случае избрания конгрессменом он всегда будет голосовать за принятие тех законов, против которых выступали рабочие скотных дворов.

Говард был фанатиком, но он не был ни глупым, ни помешанным. Хотя он и вручил свою жизнь в руки Господа, у него был запасной план. Он брал с собой Уоррена не для того, чтобы тот научился чему-либо или поддержал отца в драке. Его задачей было бежать за полицейскими, если рабочие начнут избивать отца.

При таких обстоятельствах возникает вопрос: а зачем это вообще нужно было Говарду? Подобные вылазки не сулили ему ни одного нового голоса. Но видимо, он считал себя обязанным появиться перед каждым потенциальным избирателем в своем районе, и не важно, что он их совсем не интересовал.

Уоррен всегда возвращался домой целым и невредимым; ему никогда не приходилось бегать за полицейскими. Может быть, это происходило благодаря удаче или поведению Говарда, который всем своим видом выражал присущую ему порядочность. И тем не менее Баффеты считали, что избиратели не принимают его всерьез, а даже если бы принимали, это все равно никак не повлияло бы на его статус непроходного кандидата. В день выборов, 3 ноября 1942 года, Дорис, убежденная, что ее отец проиграет, пошла в центр города купить себе новую заколку — чтобы предвкушать хоть какое-то хорошее событие от следующего дня. «Мой отец дописывал свое заявление о признании выборов на случай, если их проиграет. Мы все легли спать примерно в половине девятого или девять, потому что никогда не ложились спать поздно. На следующее утро отец проснулся и узнал, что победил».

Непонимание и недоверие Говарда к действиям правительства в Европе было не просто личной причудой. Его позиция нашла отклик у многих избирателей, что явилось отражением консервативного изоляционизма, когда-то разлившегося по Среднему Западу.

И хотя этот изоляционистский поток постепенно высыхал, трагедия в Перл-Харборе смогла на некоторое время его оживить. Несмотря на огромную популярность Рузвельта, доверие к его внешней политике со стороны рабочего класса Омахи ненадолго пошатнулось. И этого хватило, чтобы Говард победил Маклафлина, который, пожалуй, вел себя чересчур самоуверенно.

* * *

В январе следующего года Баффеты сдали в аренду свой дом в Данди и сели на поезд, отправлявшийся в Вирджинию. Эрнест вручил им красиво упакованную корзину с едой и посоветовал не выходить из вагона, чтобы не подхватить какие-нибудь страшные болезни от разъезжающих по всей стране солдат.

Прибыв в Вашингтон, Баффеты обнаружили, что этот некогда провинциальный городок стал переполненным и суматошным городом. Его заполнили огромные толпы людей. Большинство работало на созданные во время войны новые правительственные учреждения. В недавно построенном крупнейшем в мире офисном здании, Пентагоне, места всем не хватало. Военные реквизировали помещения, стулья, карандаши. Офисные времянки заняли каждый дюйм торгового центра города7.

Благодаря постоянно приезжающим иммигрантам население города выросло в два раза. Сбегая с табачных плантаций, хлопковых полей и текстильных фабрик бедного Юга, толпы оборванных чернокожих мужчин и женщин струились по 14-й улице в надежде на любую работу в самом оживленном городе мира. Вслед за приличными, бедными и наивными людьми сюда потянулись карманники, проститутки, мошенники и бродяги, превращая Вашингтон в криминальную столицу страны.

Расшатанные старые конские повозки, заполненные государственными служащими, ползли по непроходимым улицам. На любой остановке местные жители могли выставить пикеты против компании Capital Transit, которая отказывалась нанимать чернокожих рабочих8. Тем не менее сегрегация постепенно сходила на нет. В кафетерии Little Palace в черном квартале города чернокожие студенты Университета Говарда устраивали серию «закусочных забастовок». Выступая против политики ресторана, не обслуживавшего их, они просто занимали все столики и отказывались уходить, фактически парализуя работу заведения9.

Друзья Баффетов по фамилии Рейчел*, знакомые с Говардом еще со времен его работы на фондовом рынке, говорили, что жить в Вашингтоне стало просто ужасно. Баффеты узнали, что в округе, в городе Фредериксбурге, освободился огромный дом, жильцы которого были призваны в армию. Он стоял на холме над рекой Рап-пахэннок, где в годы Гражданской войны во время битвы при Фредериксбурге находилась штаб-квартира армии северян. В доме было десять каминов, английский и французский сады, оранжереи. И хотя он был намного более величественным, чем

Доктор Фрэнк Рейчел возглавлял компанию American Viscose.

то, к чему привыкли Баффеты, и находился почти в часе езды от города, они временно арендовали его. Говард снял крошечную квартирку в округе Колумбия и приезжал к семье на выходные дни. Делегация из Небраски включила его в состав целого ряда финансовых комитетов, и это отнимало все его свободное время. Он начал изучать правила, процедуры и неписаные обычаи работы конгрессмена.

Вскоре Лейла приступила к поискам постоянного жилья непосредственно в Вашингтоне. Она была необычайно раздражительной после их переезда и часто с тоской вспоминала Омаху. Время для переезда оказалось не самым удачным. Ее сестра Бернис заявила, что хочет покончить с собой и что ее необходимо поместить в Норфолкскую государственную больницу (где также находилась их мать Стелла), иначе она не несет ответственности за свое поведение. Эдит, которая ухаживала за сестрой, вызвала врача. Они решили, что Бернис хочет быть с матерью и, чтобы добиться этого, специально устраивает мелодрамы. Тем не менее семья приняла ее угрозу всерьез и отправила Бернис в Норфолк.

Проблемы семьи Шталь редко обсуждались в присутствии детей. Каждый приспосабливался к жизни в Вашингтоне как умел. Пятнадцатилетняя красавица Дорис чувствовала себя Дороти, которая только что покинула черно-белый Канзас и ступила на яркую и красочную землю страны Оз. Ее жизнь изменилась. Она стала первой красавицей Фредериксбурга и просто влюбилась в этот город10. Лейла считала свою дочь карьеристкой с претензией на лучшую жизнь и продолжала время от времени читать ей нотации. Но дух Дорис уже восстал против косности матери, и она начала бороться за собственную независимость.

Тем временем двенадцатилетний Уоррен провел первые шесть недель в восьмом классе, который по уровню был «далеко позади» того класса, в котором он прежде учился в Омахе. Естественно, его первым побуждением было начать зарабатывать деньги, например, устроиться на работу в пекарню, где он «абсолютно ни черта не делал. Ни пек, ни продавал». Раздраженный и несчастный в связи с переездом, он хотел, чтобы его отправили обратно в Омаху, и выдумал таинственную «аллергию», которая нарушала его сон. Он утверждал, что ему приходилось спать стоя. «Я также написал деду пару жалостливых писем, и он сказал родителям: “Вы должны отправить мальчика обратно. Поймите, вы убиваете его”». Поддавшись на уговоры, Баффеты посадили Уоррена на поезд до Небраски и отправили на несколько месяцев домой. К его удовольствию, попутчиком оказался сенатор от штата Небраска Хью Батлер. Уоррен всегда хорошо ладил с пожилыми людьми и поэтому всю дорогу до Омахи проболтал с Батлером, полностью забыв о своей «аллергии».

Девятилетняя Берти любила своего деда и всегда думала, что их связывает нечто особое. Она ревновала. Уверенная в успехе отношений с Эрнестом, она написала ему письмо: «Забери меня тоже, но не говори об этом родителям».

«Когда Берти прислала письмо, столь похожее на мое, я сказал деду: “Не обращай внимания. Она все выдумывает”»52.

Эрнест написал в ответ, что «девушка должна быть со своей матерью». Берти осталась в Фредериксбурге и злилась на брата, который, казалось, всегда добивался своего11.

Уоррен вернулся в Роузхиллскую школу и воссоединился со своими друзьями. Каждый день около полудня он приходил к бывшему партнеру своего отца, Карлу

Фальку, чья жена Глэдис делилась с ним бутербродами, томатным супом и добротой. Он боготворил миссис Фальк12, как будто она была его второй матерью, так же как боготворил Хейзел, мать своего друга Джека Фроста, и своих тетушек.

И хотя Уоррену было довольно комфортно со всеми этими женщинами среднего возраста, он был застенчив, безнадежно застенчив — ровесницы страшили его. Несмотря на это, он вскоре влюбился в Дороти Хьюм, девочку из своего класса. Его друг Стю Эриксон был влюблен в Марджи Ли Канади, а другой приятель, Байрон Суонсон, — в Джоан Фугейт. На протяжении нескольких недель они обсуждали сложившуюся ситуацию и в конце концов решились пригласить девочек в кино13. Но когда Уоррен подошел к дому Дороти и дверь открыл ее отец, он струсил и вместо приглашения попытался продать хозяину дома подписку на журнал. В конце концов он собрался с духом, пригласил Дороти в кино, и она ответила «да».

В назначенную субботу Байрон и Уоррен пошли за своими дамами вместе, потому что боялись встречаться с ними поодиночке. Они устало, в неловком молчании плелись — сначала от дома к дому, а потом до трамвайной остановки. Марджи Ли жила на другом конце города и поэтому приехала на остановку вместе со Стю. Они все вместе сели в трамвай, мальчики краснели и смотрели на свои туфли в течение всей поездки, тогда как девочки легко нашли общий язык. Когда добрались до кинотеатра, Марджи Ли, Дороти и Джоан сели рядом друг с другом. План мальчиков пообниматься с девушками в течение двух фильмов ужасов («Гробница мумии» и «Люди-кошки») с треском провалился. Вместо этого они сидели рядком и смотрели на головы девочек, склонившихся друг к другу. Девчонки болтали и хихикали во время показа новостей недели, мультфильмов и обоих фильмов. После достаточно болезненной в финансовом отношении поездки в магазин Walgreens за угощением после фильма ошеломленные мальчики проводили своих пассий по домам, после чего, наконец, были отпущены. За весь вечер они едва ли произнесли хоть слово14. Все трое были настолько подавлены, что прошло довольно много лет, прежде чем каждый из них осмелился снова пригласить девушку на свидание15.

Однако даже разбитое сердце Уоррена не помешало ему сохранить интерес к предмету — он влюбился в еще одну девочку из своего класса, эффектную блондинку Кло-Энн Кауль. Но он был ей неинтересен. Казалось, с девочками ему ничего не светило. Чтобы отвлечься, Уоррен опять начал зарабатывать деньги.

«Моему деду нравилось, что я всегда думал о том, как заработать. Я ходил по окрестностям, собирал старые газеты и журналы и сдавал их на макулатуру. Тетя Элис привела меня в пункт сбора, где платили что-то около тридцати пяти центов за сто фунтов».

В доме Эрнеста Уоррен читал старые номера журнала Progressive Grocer («Прогрессивный продавец»). Его привлекали разные темы, например «Как создавать и хранить запасы в мясном отделе». На выходные Эрнест брал его в офис Buffett & Son. Здание размером с двухэтажный гараж, покрытое черепичной крышей в испанском стиле, находилось в пригороде Данди, где жили представители высшего среднего класса. Баффеты всегда торговали в кредит и с доставкой на дом. Домохозяйки или их повара могли позвонить по номеру Walnut 0761 и зачитать служащим, принимавшим заказы, список необходимых продуктов16. Те бегали по магазину, карабкались вверх и вниз по стремянкам на колесах, доставали коробки, пакеты, банки и заполняли

корзины овощами и фруктами. Они срезали гроздья бананов с четырехфутовой связки, висящей на крюке у задней двери, спускались в подвал за квашеной капустой и солеными огурцами, которые хранились охлажденными в бочках возле ящиков с яйцами и другими скоропортящимися продуктами. Все товары складывались в корзины, которые служащие, сидящие на втором этаже, поднимали наверх, рассчитывали на них цены, упаковывали и снова спускали вниз. Затем оранжевые грузовики компании доставляли покупки домохозяйкам Омахи.

Эрнест сидел за столом на возвышении и смотрел вниз на служащих. За глаза сотрудники называли его Старик Эрни. «Он ни черта не делал. Только отдавал приказы, — говорил Уоррен. — То есть он был королем. Он мог видеть все вокруг. И если зашедший клиент оставался без внимания...» — один щелчок пальцев, и к нему сбегалась целая толпа служащих. Эрнест проповедовал лозунг: «Работать, работать и еще раз работать». Он не хотел, чтобы кто-то из сотрудников верил в то, что в мире бывают бесплатные обеды, поэтому однажды заставил скромного складского рабочего принести два пенни, чтобы оплатить наличными налог на социальное страхование. Передача денег сопровождалась получасовой лекцией о вреде социализма. Цель ее заключалась в том, чтобы донести до складского рабочего тот факт, что этот «дьявол Рузвельт» и одетые в твидовые костюмы и курящие трубки профессора из университетов Лиги плюща53, которых он привел в правительство, губят страну54.

Эрнест покидал свой наблюдательный пост, только если видел, что к магазину подъезжает какая-нибудь важная леди со своим шофером. Он спускался, брал бланк заказа и ждал ее у входа, демонстрируя ей новые «аллигаторовы груши» — авокадо, только что привезенные с Гавайских островов, и протягивая ее детям мятные леденцы17. Подобное отношение к важным покупателям привело к тому, что его брат Фред однажды на полуслове прервал разговор с Лейлой Баффет, чтобы заняться другим клиентом. Лейла в гневе вышла из магазина и никогда больше туда не возвращалась18. С тех пор Говард сам покупал продукты.

Уоррен был одним из таких служащих, снующих по магазину, повинующихся движению пальца Старика Эрни. Работая в магазине своего деда, он чувствовал себя рабом (редкий случай в его жизни).

«Он давал мне различные мелкие задания. Иногда я работал в торговом зале. А иногда, сидя рядом с ним, считал талоны, введенные на период военного времени, — на сахар или на кофе. Порой я прятался, чтобы он не мог меня найти.

Однажды он поручил мне и моему другу Джону Пескалю убирать снег, и это была худшая работа в моей жизни. Бушевала метель, и снега намело чуть ли не полметра. Мы должны были расчистить подъезды к магазину, парковки для клиентов, проходы за магазином, погрузочную платформу и площадку перед гаражом, где стояли шесть грузовиков.

Мы работали около пяти часов — расчищая, расчищая, расчищая, расчищая... По окончании работы мы не могли даже выпрямить руки. А когда пришли к деду, тот сказал: “Ну и сколько же вам заплатить? Десять центов — слишком мало, а доллар — слишком много!”

Я никогда не забуду, как мы с Джоном посмотрели друг на друга... Самое большее, что мы смогли получить, — это двадцать центов за каждый час уборки.

Но даже эту небольшую сумму мы должны были разделить между собой. В этом был весь мой дед...»

Баффет есть Баффет, но Уоррен получил ценный урок — узнай условия сделки заранее55.

Эрнест обладал двумя характерными чертами Баффетов — слабостью к женскому полу и одержимостью к совершенству. После смерти Генриетты он женился два раза, оба брака были короткими (однажды он вернулся из отпуска в Калифорнии с молодой женой, с которой только что познакомился). Стремление же добиваться совершенства выражалось в основном в работе. Компания Buffett & Son была прямым потомком старейшего бакалейного магазина в Омахе, и все, что Эрнест делал, было направлено на то, чтобы идеально удовлетворять желания своих клиентов. Он был уверен, что национальная сеть магазинов-дискаунтеров, посягающая на его владения, окажется преходящим увлечением клиентов и в конце концов исчезнет, будучи не в состоянии обеспечить требуемый уровень обслуживания. Именно в то время он уверенно писал одному из своих родственников: «Дни сетевого магазина сочтены»19.

Однажды в его собственном магазине закончился хлеб, и, чтобы не разочаровывать клиентов, Эрнест послал Уоррена в ближайший супермаркет Hinky Dinky. Уоррену совсем не понравилось это поручение, потому что в супермаркете его сразу же узнали. Когда он пробирался сквозь ряды, пытаясь выглядеть «незаметным» с руками, полными буханок хлеба, он (и все клиенты) услышал громкий оклик служащего: «Здра-а-а-авствуйте, мистер Баффет!» Эрнест почувствовал себя оскорбленным, потому что Hinky Dinky, как и другой основной конкурент Баффетов, Sommers, принадлежал еврейской семье. Его раздражало то, что он должен платить деньги конкуренту, тем более еврею. Как и в большей части Америки, до середины XX века в Омахе наблюдалось разделение населения по расовому и религиозному признаку. Евреи и христиане (даже католики и протестанты) жили, по существу, разными жизнями, своими социальными группами, и многие предприятия отказывались нанимать евреев на работу. Эрнест и Говард использовали кодовое название «эскимосы», когда высказывались о евреях в общественных местах. Так как антисемитизм был само собой разумеющимся явлением в обществе того времени, Уоррен никогда не задумывался о том, как следует относиться к евреям.

На самом деле Эрнест был большим авторитетом для Уоррена, и тот ускользал из-под влияния деда только в школе или во время развоза продуктов по домам клиентов. Разгрузка продуктов была крайне изнурительной работой, и Уоррен начал понимать, насколько же сильно он не любит физический труд.

«Грузовик водил Эдди; я думал, что ему было лет сто. На самом деле ему было около шестидесяти пяти — он еще застал повозки, запряженные мулами, когда Buffett & Son развозили продукты таким способом.

У него была крайне странная система доставки. Он ехал сначала в Бенсон, затем возвращался обратно в Данди, чтобы выложить чьи-то продукты, а затем снова направлялся в Бенсон — стоит помнить, что в то время и бензин выдавался по талонам.

Наконец я попросил его объяснить, в чем дело. Он смущенно посмотрел на меня и тихо сказал: “Если приехать достаточно рано, можно застать ее раздетой”». Уоррен поначалу не понял, что означает эта загадочная фраза. «Он лично заносил продукты в дом, пока я таскал коробки с пустыми бутылками из-под содовой, которые возвращали в магазин. Эдди строил глазки миссис Кауль, самой красивой клиентке, надеясь именно ее застать раздетой». Миссис Кауль была матерью Кло-Энн Кауль, и в то время, пока Уоррен таскал пустые бутылки, Кло-Энн занималась своими делами и не обращала на него никакого внимания. «Я, наверное, был самым низкооплачиваемым работником в продуктовом бизнесе. Я ничего не вынес из этой работы, кроме понимания того, что мне не нравится тяжелый физический труд».

Фронтом борьбы Уоррена становились семейные обеды за воскресным столом. Он с рождения презирал все объекты зеленого цвета, кроме денег. Брокколи, брюссельская капуста и спаржа выстраивались рядами в тарелке Уоррена, как солдаты на войне. Это производило впечатление на родителей, однако Эрнест не допускал такого поведения. Элис попыталась уговорить племянника, а дед просто сидел на другом конце стола и смотрел, смотрел, смотрел, пока Уоррен не съедал все овощи. «Я мог часами сидеть за столом в надежде избежать этого, но в конце концов он всегда выходил победителем».

Однако в большинстве других случаев Уоррен чувствовал себя достаточно свободным. В гараже деда он нашел синий велосипед Дорис с ее инициалами (подарок Эрнеста), который оставили здесь, когда семья переезжала в Вашингтон. У Уоррена никогда не было велосипеда. «Знаете, велосипед в то время был довольно-таки дорогим подарком», — вспоминает он. Уоррен начал кататься на велосипеде сестры. Через некоторое время он отдал его в счет покупки новой, уже «мужской» модели20. Никто не сказал ни слова. Над Уорреном словно висел особый ореол.

Дед, пусть и по-своему, но не чаял во внуке души. По вечерам они с «благоговейным вниманием» слушали любимого радиоведущего Эрнеста, Фултона Льюиса-младшего, который постоянно разглагольствовал на тему невмешательства Америки в иностранные войны. Большего Эрнесту и не было нужно.

После того как Фултон Льюис-младший заряжал его «батарейки консерватизма», Эрнест собирался с мыслями и писал свой бестселлер. Он решил назвать его «Как управлять бакалейным магазином, и несколько вещей, которые я узнал о рыбалке», считая, что «только эти две сферы деятельности на самом деле интересуют человечество»21.

«По вечерам я сидел в его кабинете и записывал то, что он мне диктовал. Я писал на обратной стороне листов из бухгалтерской книги, потому что в Buffett & Son ничего не тратилось впустую. Он думал, что вся Америка с нетерпением ждет эту книгу. Я имею в виду, что, с его точки зрения, в других книгах просто не было смысла. Ни в “Унесенных ветром”, ни в чем-то другом. С чего бы кому-то захотелось читать “Унесенные ветром”, когда можно прочитать книгу “Как управлять бакалейным магазином, и несколько вещей, которые я узнал о рыбалке”!»’'

Уоррену нравилась такая жизнь. Он был настолько рад вновь оказаться в Омахе и воссоединиться со своей тетей, дедушкой и друзьями, что на некоторое время практически забыл о Вашингтоне. 56

Несколько месяцев спустя остальные члены семьи приехали в Неваду на лето и поселились в арендованном доме. Финансовое состояние не позволяло им особенно шиковать. До сих пор некоторые избиратели Говарда жили на скотных дворах. Но каждый раз, когда ветер дул с юга и неприятный запах разносился по городу, все в Омахе знали, что это был запах денег. Говард не ограничился работой в Конгрессе. Он купил компанию South Omaha Feed Company. И Уоррен перешел на работу к отцу.

South Omaha Feed Company представляла собой огромный склад в сотню метров в длину без какой-либо системы вентиляции. «Поначалу мне приказали переносить двадцатикилограммовые мешки с кормом для животных из грузового фургона на склад. Вы и представить себе не можете, насколько грузовой фургон большой, особенно если забить его под завязку. Со мной работал парень, Фрэнки Зик, тяжелоатлет, который просто расшвыривал эти мешки. Я надел рубашку с короткими рукавами, поскольку было очень жарко, и таскал эти мешки изо всех сил. К полудню мои руки представляли собой кровавое месиво. Работа длилась около трех часов. Когда мы закончили, я просто сел в трамвай и поехал домой. Физический труд — удел психов».

Перед возвращением в Вашингтон Баффеты ненадолго поехали на озеро Окобод-жи. Когда они уезжали, Дорис обнаружила, что Уоррен продал ее велосипед. Несмотря на то что обычно Баффеты вели себя по справедливости, в этот раз ему опять все сошло с рук. Когда лето закончилось и мрачный Уоррен садился в поезд, новый велосипед ехал с ним. Дорис была в ярости. Но кража велосипеда положила начало тем изменениям в характере ее брата, с которыми в конце концов пришлось бороться его родителям.

* 56 56

В Вашингтоне Баффеты переехали в красивый двухэтажный белый дом в колониальном стиле, во дворе которого росла мимоза. Дом находился в изысканном пригороде Вашингтона Спринг-Вэлли, рядом с Массачусетс-авеню56. Этот пригород был задуман как маленькая «колония выдающихся личностей» и построен в 1930 году специально для «социально значимых и официально известных людей»22. Сами дома были разными: от гигантских каменных особняков в стиле эпохи Тюдоров до белых двухэтажных зданий в колониальном стиле, таких же, как дом Баффетов. Лейла заплатила за него 17 500 долларов. Спальня Уоррена располагалась в передней части дома. Напротив Баффетов жили семьи с детьми более старшего, чем Уоррен, возраста. А на другой стороне улицы жила семья Кивни, и тринадцатилетний Уоррен влюбился в миссис Кивни, которая по возрасту годилась ему в матери. «Я сходил по ней с ума», — говорил он.

В окрестностях витал дух интернационализма, город кишел дипломатами. Члены организации WAVES57 58 были расквартированы в близлежащем огромном университетском кампусе, выстроенном в готическом стиле. Баффеты начали приспосабливаться к жизни в условиях военного времени, которая в Вашингтоне очень сильно отличалась от жизни в Омахе. Страна наконец начала оживать, депрессия завершилась, однако с учетом введенных талонов деньги ценились все меньше и меньше. Повседневная жизнь измерялась в талонах: 48 синих талонов в месяц на консервы, 64 красных — на скоропортящиеся продукты; талоны на мясо, обувь, масло, сахар, бензин и чулки. Купить мясо, за исключением куриного, без талонов было невозможно. Масло было настолько дефицитным, что все научились выжимать желтый пищевой краситель в контейнеры с безвкусным белым маргарином. Никто не мог купить новую машину, потому что автомобильные заводы работали на оборонную промышленность. Чтобы прокатиться на машине, нужно было собрать талоны на бензин у всех членов семьи. Прокол шины означал серьезную проблему, так как это был один из самых строго нормируемых товаров.

Каждое утро Говард садился на трамвай, ехал по Висконсин-авеню до М-стрит в Джорджтауне, а затем сворачивал на Пенсильвания-авеню. Он выходил недалеко от старого здания Исполнительного управления президента США и окунался в атмо-сферу бурлящего Вашингтона. Правительство и дипломатическое сообщество раздулись до невообразимых размеров, и улицы были заполнены людьми в килтах, чалмах и сари, армиями служащих и огромным количеством военных.

Время от времени чернокожие женщины в воскресных платьях и церковных шляпах пикетировали Капитолий в знак протеста против линчеваний на Юге. Уполномоченные по гражданской обороне ходили по окрестностям и проверяли, во всех ли домах имеются непрозрачные шторы для затемнения. Раз или два в месяц во время учений Баффеты вынуждены были спускаться в подвал и выключать все освещение.

Лейла невзлюбила Вашингтон с первого же дня. Она тосковала по Омахе и чувствовала себя одинокой. Погруженный в свою новую работу Говард сильно отдалился от семьи. Целый день он был в офисе, а затем весь вечер читал официальный бюллетень Конгресса и законодательные материалы. В офисе он проводил все субботы и часто возвращался туда по воскресеньям после церковной службы.

Дорис посещала среднюю школу имени Вудро Вильсона, ученики которой сразу же приняли ее в свой круг. Берти тоже с легкостью нашла себе подруг по соседству. У Уоррена же все было совершенно по-другому. Он поступил в неполную среднюю школу имени Элис Дил59, которая находилась на вершине высокого холма в Вашингтоне с видом на Спринг-Вэлли.

Ученики в его классе, многие из которых были детьми дипломатов, выглядели куда более изысканными и элегантными, чем Уоррен и его теперь уже навсегда потерянные друзья из Роузхиллской школы. Сначала ему было трудно заводить новых друзей. Он попытался заняться баскетболом и футболом, но из-за того, что носил очки и сызмальства не любил контактные виды спорта, у него ничего не получалось. «Меня забрали от моих старых друзей, а завести новых я не мог. Я был самым младшим в классе. Я был не уверен в себе. Я не считался хорошим спортсменом, как, впрочем, и плохим, так что это мне никак не помогало. Дорис и Берти были красавицами, а красивым девушкам несложно найти себе друзей, потому что на самом деле у их ног лежит весь мир. Они обе чувствовали себя хорошо, намного лучше, чем я, и это немного напрягало».

Сначала он учился на тройки и четверки, но со временем дорос и до пятерок, за исключением английского языка. «В основном мои оценки отображали мое отношение

к учителям. Я ненавидел учительницу английского языка мисс Олвин60. Мои оценки по музыке также были средними». Мисс Баум, учительница музыки, была самой красивой женщиной в школе. Большинство мальчиков были влюблены в нее, однако у Уоррена отношения с ней были сложные. Она считала, что ему нужно научиться работать в команде и полагаться на собственные силы, а также потрудиться над своим поведением.

«Я был самым младшим в классе. Мне нравились девочки, и я не избегал их, но чувствовал себя неуверенно. В социальном плане эти девушки ушли далеко вперед. Когда я покинул Омаху, в моем классе еще никто не танцевал. А в Вашингтоне все танцевали уже год или два. Так что я никогда бы их не догнал».

Переезд семьи лишил его важнейшего опыта — танцевальных уроков Эдди Фогг. По пятницам в зале Американского легиона в Омахе Эдди Фогг, полная женщина среднего возраста, выстраивала мальчиков и девочек по росту и выбирала им пары. Все мальчики носили галстуки-бабочки, а девочки — жесткие юбки. Они учились танцевать фокстрот и вальс. Молодой человек узнавал, как «джентльмен» должен вести себя с молодой дамой на публике, и пробирался сквозь дебри искусства светской беседы, чтобы избежать неловкого молчания. Он чувствовал прикосновение руки девушки, учился держать ее за талию и привыкал к близости ее лица к своему. Он впервые ощущал потребность в ведении партнерши в танце и удовольствие от движения в унисон. Переживая небольшие, но одинаковые для всех затруднения и победы, выпускники этих уроков ощущали проснувшееся чувство вовлеченности. Пропустить эти уроки значило обречь себя на одиночество. И без того не чувствовавший себя в безопасности Уоррен остался ребенком среди взрослеющих молодых мужчин.

Его одноклассники видели, что он был дружелюбным, но очень застенчивым, особенно с девушками23. Он родился в августе и пропустил половину класса в Роузхилл-ской школе, поэтому был на год моложе большинства из них. «Я чувствовал себя неуютно как с девушками, так и вообще. Но у меня не было никаких проблем с общением с людьми более старшего возраста».

Вскоре после прибытия семьи в Спринг-Вэлли друг Говарда Эд Миллер, один из таких более старших людей, позвонил из Омахи. Он хотел поговорить с Уорреном.

«“Уоррен, — сказал он, — я попал в ужасную переделку. Совет директоров приказал мне избавиться от нашего склада в Вашингтоне. И это реальная проблема. Там у нас сотни килограммов просроченных кукурузных хлопьев и собачьих галет Barbecubes. Я действительно влип. Я за тысячу двести миль от Вашингтона, и ты единственный бизнесмен, которого я там знаю”.

И еще он сказал: “Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Я уже сказал работникам на складе, чтобы они привезли эти хлопья и галеты к вам домой. За какие бы деньги ты их ни продал, ты будешь иметь с этого половину, остальное отошлешь мне”.

И вдруг приехали эти огромные грузовики и заполнили коробками весь наш дом, гараж, подвал! Добраться до машины или еще куда-нибудь стало проблемой. Причем исключительно моей.

Я стал думать, как их использовать. Очевидно, что собачьи галеты можно было продать в питомник. Кукурузные хлопья были непригодны для людей, но я подумал, что их можно было бы скормить каким-нибудь животным. Я продал кукурузные

хлопья какому-то птичнику и выручил на этом примерно сотню долларов61. Половину я отослал мистеру Миллеру, и он написал в ответ: “Ты спас мою работу”

В Омахе жили необыкновенно приятные люди. Когда я был ребенком, мне всегда нравилось проводить время со взрослыми. Всегда. Я шел в церковь или куда-нибудь еще, а потом оказывался в компании взрослых людей.

Друзья моего отца тоже были очень милыми людьми. У них были занятия по Библии и еще какие-нибудь мероприятия в доме священника, а потом они приходили к нам играть в бридж. Все они очень хорошо ко мне относились, любили меня и называли Уорни. Я учился играть в настольный теннис по книгам из библиотеки отца и практиковался в помещении, принадлежащем Ассоциации молодых христиан (YMCA). Гости знали, что я с удовольствием играю в пинг-понг в подвале, и часто составляли мне компанию.

Когда мы переехали в Вашингтон, стол для тенниса исчез. Как и мой корнет. Как и бойскауты. С нашим переездом прекратилось все, чем я занимался в Омахе.

Я был в ярости.

Но я не знал, что сделать, чтобы это исправить. Я знал только то, что, когда папу выбрали в Конгресс, стало не так весело».

После того как отец взял его посмотреть пару сессий Конгресса, Уоррен решил, что хочет стать мелким служащим в высшем законодательном органе страны, но даже положение Говарда не помогло получить эту работу. Вместо этого Уоррен стал работать кэдди — носильщиком клюшек и мячей для игроков в гольф в клубе Chevy Chase и в который раз убедился в том, что физический труд не для него. «Я носил тяжеленные сумки, и, чтобы они не резали мне плечи, мама была вынуждена подшивать полотенца мне под рубашку». Иногда гольфисты, особенно женщины, жалели меня и несли свои вещи сами». Ему нужна была работа, которая больше соответствовала бы его навыкам и талантам.

Почти с самого рождения Уоррен, как и все Баффеты, жил и дышал новостями. Он любил их слушать, а теперь еще и взялся за их распространение. И это ему тоже понравилось. Он нанялся разносить газету Washington Post по одному маршруту и Times-Herald — по двум. Газета Times-Herald принадлежала Сисси Паттерсону, деспотичному кузену Роберта Маккормика, издателя Chicago Tribune. Паттерсон поддерживал правых, которые ненавидели Рузвельта, и постоянно держал президента в напряжении относительно того, что будет напечатано в очередном выпуске газете. Он враждовал с Юджином Мейером, финансистом и владельцем газеты Washington Post, каждая строчка которой дышала лояльностью к Рузвельту.

Уоррен начал с района Спринг-Вэлли, расположенного недалеко от его дома. «В первый год мне совсем не понравился этот бизнес: дома находились слишком далеко друг от друга. Газеты нужно было доставлять каждый день, включая Рождество. Рождественским утром вся семья вынуждена была ждать, пока я сделаю свою работу. Когда я болел, газеты разносила моя мама, но деньги она отдавала мне. У меня в комнате стояли банки, наполненные монетами по 50 и 25 центов»24. Через некоторое время Уоррен взялся и за послеобеденную доставку.

«Газета The Evening Star, которая принадлежала вашингтонской семье “голубых кровей”, была самой популярной в городе».

Во второй половине дня он ездил на велосипеде по улицам и разбрасывал по почтовым ящикам газеты, вынимая их из огромной корзины, закрепленной на руле. Ближе к концу маршрута он собирался с духом, потому что у семьи Седжвик была очень страшная собака.

«Мне нравилось работать самому, потому что у меня было достаточно времени думать о том, о чем я хотел. Сначала меня сильно расстраивало то, что мы переехали в Вашингтон. Но со временем я стал жить в своем собственном мире. Что бы я ни делал, я постоянно о чем-то думал».

А думал он в основном о чем-то плохом, а потом еще и воплощал свои замыслы в школе. Берти Бэкус, директор школы, гордилась тем, что знала каждого ученика по имени. Вскоре она отлично запомнила и имя Уоррена Баффета.

«Когда я попал в эту школу, я немного отставал, а со временем стал отставать еще больше. Я просто злился на весь мир. Я слишком много мечтал и постоянно придумывал разные схемы. Я попросту перестал замечать, что делается в классе. А потом я подружился с Джоном Макреем и Роджером Беллом, после чего стал полностью неуправляемым».

Все приятные черты малыша Уоррена исчезли. На одном уроке Уоррен уговорил Джона Макрея поиграть в шахматы, только чтобы досадить учителю. На другом — разрезал мяч для гольфа, из которого на потолок брызнула какая-то жидкость.

Мальчики увлеклись гольфом. Отец Джона Макрея ухаживал за полями для гольфа на Трегароне, известном поместье, расположенном недалеко от центра Вашингтона. Оно принадлежало наследнице большого состояния Марджори Мерриуэзер Пост и ее мужу Джозефу Дэвису, который был послом США в России. В поместье работали десятки служащих, а хозяев почти никогда не было дома, поэтому мальчики приходили и играли на девятилуночном поле для гольфа. Затем Уоррен уговорил Роджера и Джона сбежать с ним в Пенсильванию, в Херши, где они собирались получить работу кэдди на местном поле для гольфа25. «Мы добирались автостопом. Проехав сто пятьдесят миль, добравшись до Херши и остановившись в отеле, мы совершили большую ошибку, рассказав о своих планах посыльному.

На следующее утро, когда мы спустились вниз, нас уже ждал полицейский, который и отвел нас в участок.

И мы начали врать. Раз за разом повторяли, что родители нас сами отпустили. Все это время стоявший в участке телетайп выплевывал различные новости о том о сем. Я сидел и думал, что скоро поступит сигнал из Вашингтона и этот парень узнает, что мы врем. Все, что я хотел, — это выбраться оттуда».

Каким-то образом им удалось убедить полицейского отпустить их26. «Мы направились в сторону Геттисберга. Сначала никто не останавливался, но потом один дальнобойщик подобрал нас и загрузил всех троих в кабину». К этому моменту они уже были очень напуганы и единственное, чего хотели, — так это добраться до дома. «Водитель грузовика остановился около закусочной в Балтиморе и разделил нас между другими дальнобойщиками. Было уже темно, и мы боялись, что никогда не выберемся оттуда живыми. Но они привезли нас в Вашингтон по отдельности. Мать Роджера Белла попала в больницу из-за этого нашего приключения, и я чувствовал себя ужасно, потому что это я уговорил Роджера сбежать. Я уверенно шел по кривой дорожке».

К тому времени Уоррен обзавелся еще одним другом, которого звали Лу Бэтти-стон; но, как и в Омахе, он дружил с Лу, Роджером и Джоном по отдельности. Тем временем дела в школе становились все хуже и хуже. Его оценки снизились до троек, двоек и даже до двоек с минусом по английскому языку, истории, рисованию, музыке. Он получил тройку по математике27. «Некоторые из этих оценок были по предметам, в которых я раньше хорошо разбирался».

Учителя Уоррена считали его упрямым, грубым и ленивым28. Некоторые из них ставили ему «неудовлетворительно» по поведению. Он вел себя вызывающе. В 1940-х годах дети делали то, что им говорили старшие, и слушались своих учителей. «Я быстро катился вниз по наклонной. Это просто убивало моих родителей».

Он успевал только по одному предмету — машинописи. Вашингтон вел войну на бумаге, и машинопись считалась одним из важнейших навыков.

В школе Уоррена на уроках машинописи все клавиши закрывались непрозрачной крышкой, чтобы дети учились набирать тексты вслепую29. Это развивало память и зрительно-моторную координацию. У Уоррена был настоящий талант. «Я каждый семестр получал пятерку по машинописи. У нас были механические пишущие машинки, издававшие звук “дзынь!” в конце каждой строки.

Я был лучшим среди двадцати человек в классе. Когда у нас были тесты на скорость, я уже заканчивал первую строчку и с грохотом передвигал каретку, в то время как остальные только набирали первое слово. Тогда они начинали паниковать, пытаться набирать быстрее, и, естественно, у них ничего не получалось. Да, на уроках машинописи было весело».

Эту же энергию Уоррен направил и на доставку газет. Он настолько увлекся этим делом, как будто оно было у него в крови. По словам Лу Баттистоуна, «он обманом убедил менеджера, распределяющего маршруты, отдать ему район Вестчестер в историческом Тенлитауне». И тут Уоррену очень повезло. В Вестчестере обычно работали уже взрослые разносчики.

«Это была великолепная возможность. Вестчестер — это было шикарно. Вестчестер — это было просто превосходно. Вестчестер принадлежал королеве Нидерландов Вильгельмине62. На этом маршруте жили шесть американских сенаторов, полковники, судьи Верховного суда и другие большие шишки. А также Овета Калп Хобби и Леон Хендерсон, директор департамента ценового регулирования. Миссис Хобби была выходцем из известной техасской издательской семьи и переехала в Вашингтон, чтобы возглавить Женскую военную вспомогательную службу.

И вот внезапно у меня появилась такая важная работа. Мне было, наверное, лет тринадцать или четырнадцать. В Вестчестере нужно было развозить только Post, но ради этого я должен был отказаться от своих утренних маршрутов, и мне это не нравилось». Уоррен жил недалеко от менеджера газеты Times-Herald. «Когда я рассказал ему о том, что получил Вестчестер и что должен отказаться от своего маршрута в Спринг-Вэлли, он был рад за меня, но все равно это было грустно».

К этому времени Уоррен считал себя опытным разносчиком, способным справиться с любым сложным маршрутом, но этот маршрут вызвал у него затруднения. Вестчестер представлял собой пять зданий, которые занимали общую площадь в одиннадцать гектаров. Четыре из них были соединены, а одно стояло на отшибе. Маршрут включал в себя еще и два многоквартирных дома, «Марлин» и «Уорик», стоявшие на Катедрал-авеню, а также несколько отдельно стоящих домов ближе к Висконсин-авеню.

«Я приступил к работе в воскресенье. Мне дали книжку с именами и номерами домов. Времени на ознакомление с маршрутом не было, никто не дал мне книжку заранее». Уоррен надел теннисные туфли, взял проездной билет, который стоил три цента в день, и, все еще сонный, сел в автобус Capital Transit. Он даже не позавтракал.

«Я пришел туда около половины пятого утра. Везде были связки газет. Я не знал, какого черта я тут делаю. Я не знал ни системы нумерации, ни других вещей. Я сидел там часами, сортируя и комплектуя газеты. В конце концов у меня еще и не хватило газет, потому что по дороге в церковь люди просто брали их из связки. Это была настоящая катастрофа. Я постоянно думал, какого черта ввязался в это! Я закончил разбираться с газетами только к десяти или одиннадцати утра. Но я справился. И с каждым днем становилось все лучше и лучше. Это было легко».

Каждое утро Уоррен мчался на Катедрал-авеню, чтобы успеть на первый автобус маршрута № 2, идущий в Вестчестер. Часто у него был проездной с номером 001, так как он был первым покупателем проездных на неделю63. Водитель даже начал высматривать Уоррена, если тот опаздывал.

Уоррен прорабатывал наиболее эффективный маршрут и превращал скучную и монотонную работу по доставке сотен газет в ежедневное соревнование с самим собой. «Из-за экономии бумаги газеты в то время были немного тоньше. Газета в тридцать шесть страниц удобно ложилась в руку. Я стоял в одном конце коридора, вынимал газету из пачки, складывал в плоский блин и скатывал трубкой. Затем хлопал ею по бедру и бросал вдоль по коридору. Я мог бросить эту штуковину на пятнадцать или даже тридцать метров. Это было настоящим испытанием, так как двери квартир находились на разном расстоянии. Я разбрасывал газеты, начиная с самой дальней двери. Задача состояла в том, чтобы газета приземлилась в нескольких сантиметрах от двери. Иногда перед дверьми стояли молочные бутылки, и это делало мою работу еще более интересной».

Кроме этого, он продавал подписчикам календари своей газеты и придумал для себя еще одну побочную работу. Он просил клиентов отдавать ему старые журналы якобы на макулатуру для военных нужд, а также собирал выброшенные. Затем по наклейкам узнавал, когда истекает подписка, выискивая специальный код в книге, которую ему дали в Moore-Cottrell, издательстве, нанявшем его в качестве агента по продаже журналов. Уоррен завел собственную картотеку подписчиков и, когда срок подписки истекал, стучался в их двери и продавал им новые журналы64.

Поскольку население Вестчестера в военное время часто переезжало, Уоррен больше всего боялся, что кто-нибудь из клиентов уедет не заплатив и ему придется возмещать ущерб за их газеты. После того как несколько раз так и случилось, он стал приплачивать лифтершам, чтобы они сообщали ему, когда кто-нибудь соберется уезжать. Однажды такое случилось с Оветой Калп Хобби. Уоррену казалось, что разносчик газет вызовет у нее симпатию, так как у нее была собственная газета Houston Post. Но пришел день, и он начал беспокоиться, что она уедет не заплатив.

«Я каждый месяц исправно платил по счетам и всегда вовремя приходил на работу. Я был ответственным ребенком. За безупречную работу я получил в награду облигацию военного займа. Я не допускал задолженностей. Я перепробовал все что можно с Оветой Калп Хобби, оставлял записки и т. д. и в конце концов постучался к ней в дверь в шесть часов утра, чтобы она не успела сбежать». Уоррен был очень застенчивым, но когда дело доходило до денег, он становился крайне уверенным в себе. «Когда миссис Хобби открыла дверь, я передал ей конверт. Ей пришлось заплатить мне».

После школы Уоррен ехал на автобусе обратно в Спринг-Вэлли, где пересаживался на велосипед, чтобы успеть развезти Star. В дождливые зимние дни он иногда мог свернуть со своего рабочего маршрута и появиться на пороге дома одного из своих друзей. Он всегда носил потрепанные дырявые ботинки, из-за чего его ноги были мокрыми до лодыжек, а кожа под его насквозь промокшей, не по размеру большой рубашкой покрывалась мурашками. Он почему-то никогда не носил пальто. Увидев это жалкое зрелище, заботливые леди улыбались, качали головой, укутывали его, и он наслаждался этой заботой30.

В конце 1944 года Уоррен подал свою первую декларацию о доходах. Он заплатил семь долларов налогов; чтобы получить такую маленькую сумму, он вычел в качестве деловых расходов стоимость своих наручных часов и велосипеда. Шаг был достаточно сомнительным, и он знал об этом. Но в то же время он совершенно не возражал против того, чтобы «срезать пару углов» на пути к своей цели.

В возрасте четырнадцати лет он реализовал обещание, изложенное в его любимой книге «Тысяча способов заработать тысячу долларов». Сбережения Уоррена составили около тысячи долларов. Он невероятно этим гордился. У него все было под контролем, а Уоррен знал, что для достижения поставленной им цели нужно все постоянно держать под контролем.

Глава 10. Правдивые истории о преступлениях

Вашингтон • 1943-1945 годы

Плохие оценки, уклонение от уплаты налогов и побег из дома были самыми мягкими выходками Уоррена в средних классах. Его родители еще не знали, что их сын встал на путь преступлений.

«Да, в восьмом-девятом классе, после переезда в Вашингтон, я был достаточно асоциальной личностью. Я познакомился с плохими людьми и делал недопустимые вещи. Я бунтовал. Я был несчастлив».

Он начал с незначительных мальчишеских проделок.

«Я обожал печатный цех. На уроках печатного дела я занимался вычислениями частоты повторений отдельных букв и цифр. Это было занятие, в котором мне не нужны были помощники. Я мог набирать типографские литеры и тому подобное. Мне нравилось печатать разные вещи.

Я изготовил печатные бланки Американского общества трезвости за подписью его президента, преподобного А.У. Пола. На этих бланках я писал людям письма о том, что в течение многих лет читал по всей стране лекции о вреде пьянства и повсюду меня сопровождал мой молодой ученик Гарольд. Гарольд был примером того, что может сделать с человеком спиртное. Он стоял на сцене с пинтой пива в руках — трясущийся, неспособный понять, что происходит вокруг него, словом, крайне жалкий. А затем я писал, что, к сожалению, молодой Гарольд скончался на прошлой неделе и общий друг посоветовал мне обратиться к адресату и предложить ему заменить Гарольда»65.

Приятели, с которыми Уоррену было комфортнее всего, всячески поддерживали его асоциальные проделки. Вместе с парой своих новых друзей, Доном Дэнли и Чарли Троном, он облюбовал для себя новый магазин Sears. Магазин находился на площади Тенли, где пересекались Небраска-авеню и Висконсин-авеню. Он представлял собой образец современного дизайна и располагался в центре Тенлитауна, второго старейшего района в Вашингтоне. На изогнутой металлической крыше в нескольких метрах над землей были расположены буквы SEARS высотой с человеческий рост1. За вывеской на крыше находилась открытая стоянка — невероятное по тем временам новшество для города. Она быстро стала популярной среди старшеклассников, которые «зависали» там после школы. Ученики средних классов тоже открыли для себя прелести магазина. Каждый день в обед и по субботам Уоррен и его друзья приезжали сюда на автобусе.

Большинство детей предпочитали темную маленькую закусочную в подвале магазина, где завораживающий конвейер выдавал пончики в течение всего дня. Но Уоррен, Дон и Чарли ходили в магазин Woolworth, несмотря на то что на противоположном углу был расположен полицейский участок. Woolworth находился прямо напротив Sears. Они обедали и одновременно через окно «проводили рекогносцировку».

Покончив с гамбургерами, мальчики шли в Sears, спускались по лестнице на нижний уровень, проходили мимо буфетной стойки и направлялись прямо в отдел спортивных товаров.

«Мы обобрали магазин как липку. Воровали даже то, что нам было совсем не нужно. Например, сумки и клюшки для гольфа. Мы выходили с нижнего уровня, где был расположен отдел спортивных товаров, и несли к выходу сумки, наполненные ворованными клюшками. Сами сумки тоже были ворованными. Я украл сотни мячей для гольфа».

Мальчишки называли это налетом.

«Не знаю, как нас не поймали. Весь наш вид говорил о том, что мы в чем-то виновны. Подросток, который делает что-то плохое, не может выглядеть невиновным»2.

«Я складывал мячи в оранжевые мешки в шкафу. Как только они появлялись в магазине, я сразу же воровал их. Они были мне не нужны. Я не продавал их. Трудно было объяснить, почему оранжевый мешок в моем шкафу наполнен мячами для гольфа и почему он становится все больше и больше. Нужно было воровать что-нибудь другое.

Вместо этого я рассказал своим родителям сумасшедшую историю (уверен, что они мне не поверили) о том, что у моего друга умер отец, который в свое время

закупил много этих мячей, и их продолжали находить до сих пор. Кто знает, о чем иои родители говорили по ночам»3.

Баффеты впали в ступор. Уоррен был одаренным ребенком, но к концу 1944 года зревратился в настоящего малолетнего преступника. «Это отражалось на моих щенках. Тройка по математике. Тройка, двойка и еще одна двойка по английскому. Постоянные замечания по поведению и прилежанию. Чем меньше я общался с учителями, тем было лучше. Они бы с радостью изолировали меня в комнате на некоторое время и просовывали задания под дверь, как будто я был Ганнибалом Лектером»66.

В день окончания школы все ученики должны были прийти в костюме и галстуке. Уоррен отказался это делать — и это была последняя капля, переполнившая чашу терпения директора школы Берти Бэкус.

«Мне просто не разрешили закончить школу со своим классом, потому что я был неуправляем и не захотел одеться соответствующим образом. Это было неприятно. Я действительно был хулиганом. Некоторые учителя считали, что ничего путного из меня не выйдет. У меня напрочь отсутствовали какие-либо намеки на манеры.

Однако отец не отказался от меня. Да и мама оказала немалую поддержку. Как же здорово, когда родители в тебя верят!»

И все же к весне 1945 года, когда Уоррен перешел в старшие классы, терпение Баффетов тоже лопнуло. К тому моменту им было ясно, каким образом можно мотивировать Уоррена. Говард пригрозил, что перекроет источник его доходов.

«Папа, который всегда поддерживал меня, сказал: “Я знаю, на что ты способен. И я не прошу выкладываться на все сто процентов, но ты должен выбрать: либо продолжать себя вести так же, как раньше, либо попытаться реализовать свой потенциал. Если ты выберешь первый вариант, я буду вынужден запретить тебе разносить газеты”. И это меня здорово задело. Отец был спокоен, но весь его вид говорил о том, насколько он разочаровался во мне. И это подействовало на меня намного сильнее, чем его слова о том, что я должен или не должен что-то делать».

Глава 11. «Толстушка»

Вашингтон • 1944-1945 годы

Потрясение, которому Уоррен подверг жизнь своей семьи, никак не способствовало и без того сложной карьере его отца, новичка в Конгрессе. Конгрессмены 78-го созыва представляли собой своего рода братство под руководством спикера Сэма Рейберна, демократа из Техаса, в кабинете которого висело пять портретов Роберта Ли, обращенных в сторону юга. Конгресс под руководством Рейберна никак нельзя было назвать комфортным местом для середнячков, главным развлечением которых были городские ярмарки или возможность сорвать поцелуй у местной королевы красоты или секретарши в конторе. Рейберн, известный своими мастерскими переговорами в кулуарах и ораторским искусством, частенько организовывал своего рода «частный салун», в котором одаривал своих фаворитов бурбоном и закусками.

Разумеется, Говард не входил в их число. Помимо того факта, что он был респуб^ ликанцем, его идеал досуга заключался в ежевечернем чтении отчетов Конгресса США. Он никогда не посещал салун Рейберна. Тем не менее по многим другим параметрам он вполне подходил под стандарт конгрессмена того времени: выходец из небольшого городка, выпускник университета со средними оценками, активно вовлеченный в муниципальную политическую деятельность, ротарианец67 из самой сердцевины среднего класса, не входящий в круги элиты, антикоммунист.

Но вместо того чтобы присоединиться к своим коллегам и начать взбираться по карьерной лестнице государственной власти, Говард Баффет быстро получил репутацию, возможно, самого несговорчивого представителя своего штата за всю историю Конгресса. Он сторонился разного рода махинаций со средствами, выделявшимися на избирательные кампании, и не участвовал в сомнительных мероприятиях по получению голосов избирателей, столь популярных среди конгрессменов. Он четко дал понять, что его голос не продается и не является предметом торга. Он отказался от повышения своей зарплаты, так как его избиратели голосовали за него как за человека, делающего свою работу на определенных условиях. Он не пользовался разного рода поблажками, присущими работе конгрессменов. Рестораны с космическими скидками, раздувание штатов за счет друзей, родственников и любовниц, бесплатные цветы, «канцелярские магазины», торговавшие по оптовым ценам практически всем, начиная от автомобильных шин и заканчивая ювелирными украшениями, — все это шокировало Говарда, который с радостью не знал бы о такого рода вещах.

Его убеждения, связанные с изоляционизмом, разделял его друг, лидер республиканцев Роберт Тафт1. Однако сторонники изоляционизма больше не составляли большинства в Конгрессе — они уходили в отставку или проигрывали выборы. Более того, в условиях, когда страна воевала, а правительство сражалось с бюджетным дефицитом, Говард был одержим донкихотской идеей вернуть США к золотому стандарту, от которого Америка отказалась в 1933 году. С тех пор Казначейство не было ограничено в печатании денег — сначала для финансирования «Нового курса», а затем и военных расходов. Говард боялся, что Соединенные Штаты однажды столкнутся с тем, что произошло в Германии в 1930-х годах, когда для покупки капустного кочана требовалась такая большая сумма, что купюры приходилось чуть ли не возить в тележках. Это стало прямым результатом того, что Германия вынужденно истощила свой золотой запас для выплаты репараций после Первой мировой войны68. Возникший экономический хаос стал одним из основных факторов, приведших к власти Гитлера.

Будучи уверенным в том, что действия правительства ведут к катастрофе, Говард купил ферму в Небраске, которая могла бы спасти семью во времена неминуемого голода. Неверие в правительственные ценные бумаги настолько укоренилось в семье Баффетов, что когда однажды они совещались, стоит ли подарить кому-то на день рождения сберегательные облигации, девятилетняя Берти подумала, что родители хотят обжулить именинника. «А разве он не знает, что они ничего не стоят?» — спросила она2.

Неуступчивость Говарда часто мешала ему делать свою работу — принимать законы.

«К примеру, он мог выступить с законопроектом и получить 412 голосов “против” и всего три “за”, причем одним из этих трех вполне мог быть мой отец. Это никогда его не останавливало. Он все равно оставался в ладу с самим собой. Я бы так не смог — лично я всегда бешусь, когда проигрываю. Но что касается отца, я никогда не видел его расстроенным или обессиленным. Он всегда считал, что делает то, что может, и настолько хорошо, как это только возможно. Он шел своим путем и отлично знал, ради кого — ради нас, его детей. Он очень пессимистично оценивал перспективы страны, но не был пессимистом в душе».

То, как Говард неукоснительно следовал своим принципам — не вступая в сговоры, оставаясь верным целям Республиканской партии и поддерживая дистанцию по отношению к своим коллегами, — не могло не сказаться на образе жизни семьи. Лейла заботилась о налаживании связей. Для нее много значило мнение других людей. В ней также присутствовал соревновательный дух. «Почему бы тебе не быть немного гибче, — говорила она — как, например, Кен Уирри?» (имея в виду молодого сенатора от Небраски, который быстро делал карьеру). Но Говард не мог вести себя иначе. «Мы верили в него, — рассказывала Дорис. — Но нам было так тяжело видеть, как он раз за разом проигрывает». И это было еще мягко сказано. Все Баффеты восхищались мужеством Говарда и благодарили за то, что он научил их быть цельными людьми. Однако каждый из детей по-своему понимал стремление к чему-то большему, и в каждом из них это стремление отчасти уравновешивалось другими чертами характера. Не последнюю роль при этом играло и желание обрести независимость.

Положение мужа, напоминавшего одинокого волка даже в своей собственной партии, усиливало раздражение Лейлы. Недовольная жизнью в Вашингтоне, она пыталась создать в городе «миниатюрную Омаху» и проводила все свободное время с женщинами из делегации Небраски. Однако это свободное время было ограничено, так как у нее больше не было домработницы. Она чувствовала на плечах непомерную ношу. «Я отказалась от всего, чтобы выйти замуж за Говарда», — могла сказать она, присовокупляя эту жалобу к рассказам о том, чем они с Говардом пожертвовали ради благополучия своих неблагодарных детей3. Но вместо того, чтобы приучать детей помогать ей по дому, она делала все сама, потому что «так гораздо проще». Ощущение собственного мученичества заставляло ее сердиться на детей, особенно на Дорис, у которой был свой взгляд на необходимость следовать принятым нормам.

Дорис была очень красива, однако никогда не воспринимала себя такой. Она не была уверена в том, хороша ли она для вашингтонского общества, в котором была вынуждена находиться. В то время как ее приглашали на вечеринку по случаю дня рождения Маргарет Трумэн во французское посольство и включили в реестр Бала дебютанток69, она занималась подготовкой к дебютной роли Принцессы Ак-Сар-Бен70 в спектакле вместе со своими товарищами-выпускниками в Омахе. Уоррен часто высмеивал ее за странные предпочтения.

Лейла, которая сама по себе была упорным борцом и уделяла значительное внимание внешней стороне жизни, ловила мельчайшие крупицы новостей о герцогине Виндзорской — простолюдинке, спасенной принцем471. Однако в отличие от герцогини, которая провела остаток своих дней в собирании одной из самых впечатляющих коллекций бриллиантов в мире, амбиции и гордость Лейлы обернулись сознательным презрением к хвастовству. Собственная семья представлялась ей типичной семьей с обложки журнала Saturday Evening Post — архетипом представителей среднего класса со Среднего Запада. Лейла порицала Дорис за стремление добиться большего веса в социальном окружении.

После окончания школы имени Элис Дин четырнадцатилетний Уоррен в феврале 1945 года поступил в школу имени Вудро Вильсона72. Ему хотелось одновременно быть и «особенным», и «нормальным». Будучи значительно менее зрелым по сравнению со своими одноклассниками, он находился под пристальным присмотром со стороны родителей, желавших убедиться, что их отпрыск встал на стезю исправления. И, пожалуй, единственный путь, которым он шел без контроля со стороны родителей, был его путь разносчика прессы.

Он читал много газет, не ограничиваясь их доставкой. «Я читал комиксы, спортивные разделы и просматривал биржевые сводки каждое утро перед тем, как приступить к разносу газет. Мне просто необходимо было каждое утро знать, что происходит с главным героем комикса Li’l Abner — Малышом Эбнером. Глупость этого персонажа заставляла меня ощущать в себе выдающийся ум. Я мог читать комикс и думать: «Эх, если бы я был на его месте... этот парень так глуп!» Разумеется, мои эмоции были связаны с тем, что одной из героинь комикса была Дейзи Мей, потрясающая женщина, влюбленная в него по уши и следующая за ним по пятам. А этот придурок постоянно проходил мимо и даже не замечал ее. В те дни любой нормальный американский мальчишка готов был бы много отдать за то, чтобы Дейзи Мей обратила на него внимание».

Дейзи Мей Скрэгг, героиня серии комиксов, жившая по сценарию в небольшом деревенском городке Догпэтч в Аппалачах, изображалась как безрассудная блондинка, чье основное достоинство так и выпирало из блузки в крупный горошек. А сильный и тупой Малыш Эбнер Йокум проводил большую часть своего времени, отбиваясь от попыток Дейзи Мей женить его на себе. Но чем упорнее он ее избегал и чем старательнее не обращал на нее внимания, тем сильнее подстегивал ее желание и тем активнее Дейзи Мей его преследовала. Несмотря на то что за красоткой пытались приударять богатые и влиятельные люди, для нее существовал единственный мужчина в мире — Малыш Эбнер5.

Помимо неуловимости у Малыша Эбнера было, пожалуй, всего одно достоинство — физическая привлекательность.

Не особо впечатляющая история взаимоотношений Уоррена с противоположным полом заставляла его думать, что если он когда-либо захочет привлечь внимание девушки типа Дейзи Мей, ему нужно значительно повысить степень своей привлекательности. У него появился новый интерес, заставлявший его все чаще прятаться в подвале дома. Уоррена поражало, с какой легкостью его знакомый Фрэнки Зорк управлялся с 20-килограммовыми мешками корма для животных на ярмарке в Омахе. Вместе со своим другом по имени Лу Баттистоун Уоррен занялся поднятием тяжестей. В те времена силовые тренировки не привлекали внимания серьезных спортсменов, однако именно они имели ряд качеств, которые так нравились Уоррену: систематичность, измеримость, возможность повтора упражнений и соревнования с самим собой. В поисках правильной техники он открыл для себя Боба Хоффмана и его журнал Strength and Health.

Strength and Health представлял собой попытку Хоффмана сломать предубеждение американцев против силовых тренировок. Журнал редактировался и, по всей видимости, писался самим Хоффманом. Его реклама присутствовала почти на каждой странице журнала. Читателям сразу же бросались в глаза и познания Дядюшки Боба в силовых тренировках, и его активная позиция по отношению к происходящему, и его неослабевающая способность к саморекламе.

«Он был тренером большинства спортсменов-олимпийцев. Он возглавлял York Barbell Company и написал две книги — Big Arms и The Big Chest Book. Изначально Хоффман специализировался на продаже штанг и весов. Заходя в спортивный магазин, вы неминуемо натыкались взглядом на штанги York. Они продавались во множестве разновидностей».

Уоррен купил себе пару гантелей и штангу с блинами различного веса. Прикреплять к грифу их нужно было при помощи небольшой отвертки, которая входила в комплект. Уоррен держал свое оборудование в подвале и посвящал занятиям большую часть свободного времени. «Я даже не разрешал родителям заходить в подвал и отвлекать меня».

Иногда Уоррен посещал центр YMCA для того, чтобы поработать с весами в компании других молодых людей. Они с Лу серьезно относились к занятиям, часто перемежали свою речь понятными только им шутками относительно «тяжелой и легкой системы по поднятию тяжестей» или «прямых загребающих движений». Они обращали пристальное внимание на все, что писал Дядюшка Боб. Хоффман прекрасно знал, как адаптироваться к духу времени. Всем было известно о способности кровожадных японских солдат выдерживать боль и страдания, поэтому он писал о том, что основная цель поднятия тяжестей состоит в победе над японцами. Он иллюстрировал свои статьи фотографиями японских солдат, обвешанных каменными «блинами» с ног до головы и тренирующихся перед отправкой на фронт. Правда, Уоррен занимался силовыми тренировками не для того, чтобы сражаться с японцами. В его случае речь вообще не шла о том, чтобы кому-либо противостоять. Однако все, что писал Дядюшка Боб, подвигало его на соревнование с самим собой.

В то время когда Уоррен спускался в подвал, чтобы поработать со штангой, республиканцы падали куда глубже, почти в самый ад. Франклин Рузвельт смог в четвертый раз стать президентом США, обеспечив присутствие демократов в Белом доме еще на четыре года. Сидя за обеденным столом, семья вновь выслушивала разглагольствования Говарда. Однако 12 апреля 1945 года Рузвельт скончался от кровоизлияния в мозг, и его преемником стал вице-президент Гарри Трумэн.

Смерть Рузвельта повергла страну в глубокую скорбь вперемешку со страхом. Участвуя в войне, страна потеряла человека, который давал ей чувство безопасности.

От Трумэна никто не ждал ничего особенного. Он оставил на своих постах ключевых сотрудников администрации Рузвельта и вел себя очень скромно. Казалось, что он постоянно перегружен работой. Но в глазах Баффетов вряд ли можно было найти кого-то хуже, чем Рузвельт. Жившая неподалеку от них семья, глава которой работал в канадском посольстве, решила нанести визит соседу-конгрессмену и высказать ему свои соболезнования по случаю смерти президента. Но когда они вошли в дом Баффетов, то Дорис сразу же обратилась к ним со словами: «Йо-хо-хо, а у нас праздник!»6

Для Уоррена смерть президента означала еще один способ заработать деньги. Газеты вышли специальными выпусками, и Уоррен, вместо того чтобы предаться скорби, как его сограждане, устремился на угол двух улиц, чтобы продать побольше экземпляров.

Через месяц, 8 мая 1945 года, в Европе официально завершилась война, Германия признала свое безоговорочное поражение. Вновь вышли специальные выпуски газет, и Уоррен получил еще одну возможность послушать соображения своего отца о текущем моменте. Однако в те времена он мало интересовался взрослыми заботами — его истинным маниакальным увлечением были поднятие тяжестей и Боб Хоффман. Как и раньше, он проводил основную часть свободного времени в подвале. Через несколько недель, когда занятия в школах завершились, он понял, что не в состоянии больше ждать. Он должен встретиться со своим кумиром — Дядюшкой Бобом. «Он олицетворял для меня все. Я должен был увидеть его лично».

Получив согласие своих изрядно удивленных родителей, Уоррен и Лу отправились в город Йорк, намереваясь проделать часть пути автостопом4.

«В Йорке у Хоффмана была фабрика, на который выпускались все эти штанги. Фабрика, которая скорее напоминала литейное производство. И на ней работала вся олимпийская сборная по тяжелой атлетике. Джон Гримек был знаменитым бодибилдером. Стиву Станко тогда принадлежал мировой рекорд в толчке — 173 килограмма. И это было еще до того, как они получили классификацию супертяжеловесов».

Однако, с одной стороны, этот визит оказался деморализующим. «Эти парни оказались совершенно не такими огромными, как мне представлялось. Я просто не мог поверить в то, что люди, которых я вижу перед собой, действительно являются олимпийскими чемпионами. Они были крошечными и выступали в низких весовых категориях. А в литейном цехе, облаченные в спецодежду, они просто казались никем». С другой стороны, вид таких внешне обычных людей поднял ожидания ребят на новую высоту. Возможно, успех в бодибилдинге был им вполне по силам. Они уже видели себя мужчинами, достаточно привлекательными физически, чтобы произвести впечатление на женщин. «Дядюшка Боб... когда он говорил, казалось, что говорит сам Господь. А когда ты смотрел на себя в зеркало, то видел и дельтовидные мышцы, и мышцы живота, и широчайшие мышцы спины. Ты выучивал наизусть название каждой группы мышц».

Но самой поразительной знаменитостью в Strength and Health — помимо самого Дядюшки Боба — был не Джон Гримек, величайший бодибилдер в мире, а... женщина.

«В журнале Strength and Health было не так много женщин. Пожалуй, единственная, кого я помню, — это Толстушка Стоктон. Мне нравилась Толстушка. Она производила сильное впечатление. Мы много разговаривали о ней в школе».

Баффет многого недоговаривает. Уоррен и Лу были просто одержимы Толстушкой Эбби Стоктон, истинным шедевром человеческого тела. Ее тугие бедра и точеные руки 73

красиво колыхались, когда она поднимала огромную штангу над волосами, встрепанными ветром, а узкая талия и красивый бюст волновали всех культуристов и зрителей на пляже Санта-Моники. Ее рост составлял чуть больше 150 см, а вес — 52 килограмма, и при этом она могла поднять над собой на вытянутых руках взрослого мужчину, продолжая выглядеть очень женственной. Будучи «самой знаменитой женщиной в мире культуризма», она вела авторскую колонку под названием Barbelles73 в Strength and Health, а также управляла Салоном развития фигуры, «специализирующимся на развитии бюста, контура фигуры и снижении веса» в Лос-Анджелесе7.

«Тонус мышц у нее был как у Митци Гейнор74 75, а грудь не меньше, чем у Софи Лорен, — рассказывает Лу Баттистоун. — Она была феноменальна. И мы — должен вам признаться — попросту вожделели ее».

До этого времени девушкой из грез Уоррена была Дейзи Мей. Он всегда искал черты Дейзи Мей в женщинах, с которыми знакомился. Но Толстушка... она была реальной!

«Правда, нам не было понятно, как вести себя с такой подружкой, как Толстушка»76. Ребята озадаченно смотрели на рекламу «Руководства Боба Хоффмана по успешной и счастливой семейной жизни», из которого можно было узнать о «Предсвадебном исследовании. Как узнать, что ваша жена до свадьбы оставалась “в порядке”, а также об ухаживании, причинах вступления в брак и малых формах любви». «Что это такое — малые формы любви?» — удивлялись подростки. Даже большие формы любви еще оставались для них загадкой; рекламные объявления на задней обложке Strength and Health были для них всем, что могли предложить 1940-е годы с точки зрения сексуального воспитания. Не беспокойся, папа, мы тут в подвале проводим физические эксперименты!

Однако увлечение Уоррена цифрами в конце концов одержало победу.

«Знаете, мы постоянно мерили размер наших бицепсов, чтобы убедиться, выросли ли их диаметры с 33 до 33,5 сантиметра. И мы постоянно беспокоились, не слишком ли ослаблена или растянута измерительная лента. Тем не менее мне так и не удалось обрести фигуру лучше, чем на картинке “до” в рекламном объявлении Чарльза Атласа.

Думается, что диаметр моего бицепса действительно вырос до 33,5 сантиметра после нескольких тысяч упражнений с отягощением. А книга The Big Arms вряд ли сильно помогла мне в этом».

Глава 12. Молчаливые продажи

Вашингтон • 1945-1947 годы

В августе 1945 года, который Баффеты проводили дома в Омахе, Соединенные Штаты сбросили две атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. А 2 сентября Япония формально капитулировала. Война окончилась. Празднование победы американцами носило истерический размах. Однако Уоррен вспоминает, как быстро начал размышлять о следующих шагах после того, как услышал о применении атомных бомб.

«Тогда я ничего не знал о физике. Но я знал, что если какая-то страна сможет первой применить такую бомбу в ходе войны, то ей удастся легко уничтожить пару сотен тысяч людей. Это как если я сталкиваюсь с парнем в темной аллее, у него оказывается пистолет, а у меня — пушка. Если он захочет нажать на спусковой крючок, а у меня будут присутствовать угрызения совести, то он выиграет. Эйнштейн сказал совершенно правильную вещь: “Это изменило все в мире, за исключением того, как люди мыслят”. По сути дела, мы зажгли фитиль у бомбы, которая приведет к концу света. Разумеется, этот фитиль может оказаться достаточно длинным и у нас могут найтись способы прервать его горение, но если у нашей метафорической бомбы есть целая дюжина одновременно горящих фитилей, то проблема становится куда более сложной, чем до того, как мы зажгли первый из них. Мне было всего четырнадцать лет, но я достаточно четко понял, что произойдет дальше, — в немалой степени так и случилось».

Через несколько недель, когда семья вернулась в Вашингтон, Уоррен перешел в десятый класс школы имени Вильсона, оставаясь пятнадцатилетним подростком, но уже став бизнесменом. Он зарабатывал так много денег на разноске газет, что смог скопить свыше 2000 долларов. Говард позволил своему сыну инвестировать эту сумму в Builders Supply Со, магазин по торговле оборудованием, который он вместе с Карлом Фальком открыл рядом со своим продуктовым магазином в Омахе77. Тем временем сам Уоррен купил за 1200 долларов ферму с участком в сорок акров в семидесяти милях от Омахи1. На ферме работал арендатор, и они с Уорреном делили доходы. Уоррену всегда нравились сделки такого рода, когда всю тяжелую работу делал кто-то другой. Уоррен начал представляться новым знакомым в школе как Уоррен Баффет из Небраски, владелец фермы на Среднем Западе2. Он думал как настоящий бизнесмен, но совершенно не был похож на него внешне.

Он чувствовал себя достаточно дискомфортно в школьной толпе, приходя на занятия в одних и тех же драных кроссовках и обвисших носках, выглядывавших из-под мешковатых брюк. Ему не нравились и его худая шея, и узкие плечи, терявшиеся в рубашке не по размеру. Если приходилось надевать на ноги танцевальные туфли, то к ним он умудрялся подобрать белые или ярко-желтые носки. Казалось, что он все время извивается на своем стуле. Иногда он казался скромным, почти невинным. В другие моменты он вел себя резко и грубо.

Если пути Дорис и Уоррена пересекались в коридорах школы, они предпочитали не замечать друг друга. «Дорис, пользовавшаяся популярностью у всей школы, очень меня стыдилась, потому что я ужасно одевался. Иногда сестра предпринимала попытки подружить меня с обществом, но чаще всего я наотрез от этого отказывался. В этом не было ее вины; я и сам мучительно страдал от своей социальной неприспособленности. Я попросту чувствовал себя безнадежным».

За каменным лицом Уоррена и его причудами скрывалось острое чувство «непохожести» на других, изрядно осложнявшее его жизнь после отъезда из Омахи. Он отчаянно хотел быть нормальным, но все равно ощущал себя чужаком.

По словам Нормы Терстон, девушки его друга Дона Дэнли, Уоррен был «колеблющимся», «осторожно подбирал слова и никогда не давал обязательств, даже самых малых, если не мог их исполнить»3.

Многие из его соучеников с энтузиазмом окунались в подростковую жизнь — вступали в школьные братства и клубы, назначали свидания и ходили на вечеринки в подвалах родительских домов, где им сначала подавали лимонад с хот-догами, а затем приглушали свет, чтобы дать влюбленным парочкам возможность заняться поцелуями. Но Уоррен в это время занимался совсем иными делами. Каждый вечер субботы он вместе с Лу Баттистоуном посещал театр Джимми Лейка (местный бурлеск), где напропалую флиртовал с одной из танцовщиц по имени Китти Лайн. Уоррен рыдал от смеха, когда кто-то из комиков забывал слова или повторял одну и ту же хохму с поскальзыванием на банановой кожуре4. Он потратил двадцать пять долларов на пальто с енотовым воротником в стиле 1920-х годов. Однажды Уоррен заявился в театр облаченным в это пальто, и вышибала на входе сказал ему: «Ребятки, нам здесь клоуны не нужны. Либо ты снимаешь это пальто, либо я тебя не пускаю внутрь»5. Уоррен предпочел снять пальто.

«Темная» часть личности Уоррена, отвечавшая за кражи в Sears, находилась в «переходном» периоде — она стала почти незаметной, но не исчезла совсем. Время от времени они с Дэнли продолжали пользоваться «стопроцентной скидкой» в магазине. Когда учителя рассказывали ему о том, что держат основную часть своих пенсионных накоплений в акциях компании AT&T, он открывал по этим акциям короткую позицию, а затем с гордостью демонстрировал им сертификаты по сделке, чтобы вызвать у них изжогу. По его собственным словам, «он был настоящей занозой в заднице»6.

Его исключительные способности к рассуждениям и самоуверенность вылились в талант защищать любую, даже самую странную точку зрения. Каким-то образом, возможно, потому что был сыном конгрессмена, Уоррен принял участие в одной радиопрограмме. 3 января 1946 года CBS American School of the Air передала в эфир программу WTOP, подготовленную местной станцией, которая принадлежала Washington Post. В то субботнее утро Уоррен уселся вместе с четырьмя другими ребятами около микрофона и начал вести дебаты, получившие название Congress in Session.

Ведущая шоу поручила ему «поддать жару» в разворачивающейся дискуссии. Он с готовностью принялся защищать самые абсурдные идеи — например, отказ от подоходного налога или аннексию Японии. «Когда было нужно внести в шоу элемент безумия, — вспоминает он, — я был тут как тут». И хотя Баффет наслаждался спором ради спора, его умные возражения, молниеносные контраргументы и общее упрямство никак не помогали обрести сверстников.

Пока что усилия Уоррена найти общий язык с людьми приводили к неоднозначным результатам. Он мог очаровать любого взрослого, за исключением собственных учителей. Он не мог установить нормальных отношений с ровесниками, но ему всегда удавалось найти одного-двух близких друзей. Он отчаянно хотел нравиться людям и не выносил личных нападок на себя. Уоррен хотел создать систему. В сущности, он уже ее создал, но не использовал на полную. Теперь же за неимением других ресурсов он обратился к ней.

Уоррен столкнулся с этой системой в доме своего деда, где он читал практически все, что только оказывалось в поле его зрения (точно так же он поступал и дома). Активно изучая содержание книжного шкафа, он жадно проглатывал каждый выпуск Progressive Grocer и каждый экземпляр Nebrascan Daily (газеты, в которой его отец работал редактором) и, подобно долгоносику, вгрызался в собранную Эрнестом подписку журнала Readers Digest за пятнадцать лет. В этом шкафу также находилось несколько биографических книг, в основном описывавших жизнь известных бизнесменов. Уоррен с молодых лет изучал историю жизни таких людей, как Джей Кук, Дэниэл Дрю, Джим Фиск, Корнелиус Вандербильт, Джей Гулд, Джон Д. Рокфеллер и Эндрю Карнеги. Некоторые книги он перечитывал по многу раз. Одна из них была особенно им любима — книга в мягкой обложке, написанная бывшим продавцом по имени Дейл Карнеги и носившая соблазнительное название «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей»78. Он узнал о существовании этой книги в возрасте восьми или девяти лет.

Уоррен знал, что ему будет необходимо завоевывать друзей, и хотел влиять на людей. Книга зацепила его буквально с самой первой страницы. Она начиналась так: «Если вы хотите достать мед, не опрокидывайте улей!»7

Карнеги утверждал, что критика не имеет смысла. Правило номер один: не критикуй, не осуждай и не жалуйся.

Эта идея приковала внимание Уоррена. Он знал о критике все.

Критика бесполезна, ибо она ставит человека в позицию обороняющегося, писал Карнеги, и побуждает его искать для себя оправдание. Критика опасна, ибо она ранит драгоценное для человека чувство собственного достоинства, наносит удар его представлению о собственной значимости и возбуждает в нем чувство обиды и негодования. Карнеги защищал идею избегания конфронтации. «Люди не любят критики. Они ждут честного и открытого отношения к себе». «Я не говорю о лести, — писал Карнеги. — Лесть неискренна и эгоистична. Уважение же искренне и идет прямо от сердца. Самое главное стремление человека связано с желанием ощущать собственную важность»8.

И хотя правило «не критикуй» было самым важным, всего в книге содержалось тридцать правил.

«Каждый человек стремится получать похвалу и искреннее признание своих достоинств».

«Никто не любит подвергаться критике».

«Имя человека — это самый сладостный и самый важный для него звук на любом языке».

«Единственный способ одержать верх в споре — это уклониться от него».

«Если вы не правы, признайте это быстро и решительно».

«Задавайте собеседнику вопросы, вместо того чтобы ему что-то приказывать».

«Создавайте людям хорошую репутацию, которую они будут стараться оправдать».

«Указывайте на ошибки других не прямо, а косвенно».

«Давайте людям возможность спасти свой престиж».

«Я говорю о новом способе жизни, — писал Карнеги. — Новый способ жизни...»

При чтении этой фразы Уоррену показалось, что он только что обрел истину.

Это была система.

Он чувствовал себя уязвимым с социальной точки зрения, и ему нужна была система, чтобы умело «продавать» себя другим людям. Система, которую он мог изучить один раз, а затем постоянно использовать, не меняя своей реакции в зависимости от изменяющейся ситуации.

Но ему были нужны цифры, чтобы доказать самому себе, что система работает. Он решил провести статистический анализ того, что происходило, если он следовал (или не следовал) правилам Дейла Карнеги. Он пытался то быть отзывчивым и внимательным к любым людям, то принимался спорить с ними, а то просто проявлял безразличие.

Люди вокруг него не знали, что в его голове происходит «молчаливый эксперимент», однако сам он внимательно следил за их реакцией. Уоррен тщательно фиксировал результаты своих экспериментов. Ему становилось все радостнее, так как цифры наглядно доказывали: правила работают!

Теперь у Баффета появилась система. Наконец-то у него был набор правил.

Но простое чтение правил не имеет никакого смысла. По ним нужно жить. «Я говорю о новом способе жизни», — писал Карнеги.

Уоррен приступил к практике. И начал с самого простого уровня. Какие-то элементы системы дались ему сами собой, но он быстро уяснил, что пользоваться системой автоматически не удастся. Совет «Не критикуйте» звучал достаточно просто, однако при этом каждый из нас часто критикует окружающих, сам того не замечая. Неудовольствие, равно как нетерпение или раздражение, скрывать достаточно сложно. Признавать собственную неправоту иногда просто, а иногда — ужасающе трудно. Сложнее всего Уоррену было оказывать другим людям знаки внимания, искреннего уважения и симпатии. Человеку, постоянно находящемуся в мрачных размышлениях (подобно Уоррену), крайне сложно сконцентрироваться на ком-то еще, кроме себя самого.

Его школьная жизнь, по сути, представляла живой пример того, каким удручающим может быть существование, если не следовать правилам Дейла Карнеги. Закрепив свои позиции среди соучеников, он продолжал практиковаться в применении этих правил во взаимоотношениях с другими людьми.

Уоррен невероятно проникся своим новым проектом. Раз за разом он возвращался к идеям Карнеги и применял их на практике. Даже терпя поражение или сворачивая на прежние рельсы общения, он всегда возвращался и начинал вновь практиковать работу с правилами. В старших классах он смог приобрести еще несколько друзей, присоединился к школьной команде по гольфу, и если и не стал популярной личностью, то уж точно перестал быть объектом насмешек. Дейл Карнеги помог ему отточить свои природные навыки, прежде всего способность убеждать и чутье истинного продавца.

Порой он казался слишком занятым, но с оттенком озорства, уравновешенным и приятным в общении. И при этом — одиноким. Разумеется, его страсть к зарабатыванию денег, поглощавшая все его свободное время, сделала его уникальным человеком в стенах школы имени Вильсона.

Ни один другой ученик школы не был бизнесменом. Только развозом газет в течение пары часов в день Уоррен зарабатывал по 175 долларов в месяц — гораздо больше, чем его учителя. В 1946 году зарплата в 3000 долларов в год (при полном рабочем дне) считалась очень хорошей9. Уоррен держал свои деньги в платяном шкафу, открывать который не имел права никто, кроме него. «Как-то раз я зашел к нему домой, — вспоминал Лу Баттистоун, — и он открыл свой шкаф и сказал мне: “Вот здесь я держу свои сбережения”. В шкафу в тот момент лежало семьсот долларов мелкими купюрами. Должен сказать, что это была достаточно крупная пачка»10.

Он начал несколько новых бизнес-проектов.

Проект «Мячи для гольфа Баффета» предлагал на продажу восстановленные мячи по шесть долларов за дюжину11. Он заказывал эти мячи у одного парня из Чикаго по фамилии Витек. Разумеется, Уоррен не мог удержаться и не дать ему прозвище Half-Witek79. «Это были действительно хорошие мячи марок Titleist, Spalding Dots и Maxflis, которые я покупал по три с половиной доллара за дюжину. Они выглядели почти как новые. Наверняка Витек добывал их таким же образом, как это пытались делать и мы (из водных ловушек), но у него явно получалось лучше». Никто в школе не знал о Витеке. Даже семья Уоррена, по всей видимости, не представляла, что он занимался масштабными покупками мячей, которые потом продавал вместе со своим другом Доном Дэнли. Его партнеры по команде предполагали, что он сам выуживал мячи из водных ловушек12.

Buffett Approval Service включал в себя продажу наборов почтовых марок для коллекционеров, живших за пределами штата. А за вывеской Buffett Showroom Shine скрывалась мойка машин, которую они вместе с Баттистоуном организовали на парковочном месте, принадлежавшем отцу Лу. Правда, от этого проекта они достаточно быстро отказались, потому что он был связан с физическим трудом и требовал уймы времени13.

Затем в один прекрасный день Уоррен, которому уже исполнилось семнадцать, примчался к Дону Дэнли с новой идеей. Она была ничуть не хуже, чем идея с весами, описанная в книге «Тысяча способов заработать 1000 долларов», когда за счет денег, полученных от работы одних весов, финансировалась покупка следующих. «Я за 25 долларов купил старый автомат для пинболла, — сказал он, — и мы можем открыть партнерство. Для того чтобы войти в него, ты должен починить автомат80. А дальше мы скажем Фрэнку Эрико, парикмахеру, что-нибудь типа: “Мы представляем компанию Wilsons Coin-Operated Machine Company, и у нас к вам предложение от мистера Вильсона. Оно не несет для вас никакого риска. Давайте поставим эту машину в углу вашего зала, мистер Эрико, и клиенты, ожидающие своей очереди, смогут на ней играть. А мы с вами разделим деньги пополам”»14.

Дэнли согласился. Хотя прежде никто не ставил игровые автоматы в парикмахерских, они сделали свое предложение мистеру Эрико, который его принял.

Ребята открутили у автомата ножки, погрузили его в автомобиль отца Дона, приехали в парикмахерскую и водрузили в угол. Разумеется, уже в первый вечер, когда Уоррен и Дон пришли проверить, как обстоят дела, в машине лежало монеток на четыре доллара. Мистер Эрико был счастлив, и игровой автомат остался на месте81.

Через неделю Уоррен опустошил машину и разложил монеты на две кучки. «Мистер Эрико, — сказал он. — Давайте не будем спорить, какая кучка кому достанется. Просто выберите себе ту, которая вам больше нравится»15. Это был старый способ дележки пирога между детьми — один режет, другой выбирает. После того как мистер Эрико сгреб свою кучку в ящик стола, Уоррен пересчитал монеты в своей кучке и понял, что заработал 25 долларов. Этого было достаточно для того, чтобы купить еще один игровой автомат. Достаточно быстро семь или восемь игровых автоматов «господина Вильсона» стояли в парикмахерских по всему городу. Уоррен обнаружил чудесное свойство капитала: деньги сами работают на своего владельца.

«Конечно, нужно было договариваться с парикмахерами. Это было основным условием успеха. Я имею в виду, что все эти ребята могли и сами без проблем купить игровой автомат за 25 долларов. Поэтому мы всегда пытались убедить их в том, что для ремонта этих машин им понадобится найти человека с огромным IQ.

Этот бизнес привлекал много сомнительных персонажей, которые обычно ошивались в месте под названием "Молчаливые продажи”. Это и была наша “охотничья зона”. “Молчаливые продажи” располагались в доме 900 по улице D, недалеко от развлекательного заведения Gayety в бедной части города. Должен сказать, что парни из “Молчаливых продаж” были очень удивлены нашими визитами. Мы с Дэнли приходили, осматривались и покупали все, что могли себе позволить на 25 долларов. Новый игровой автомат стоил около трехсот долларов.

В те дни я даже подписался на специализированный журнал, чтобы понять, что происходит на рынке игровых автоматов.

Ребята из “Молчаливых продаж” кое-чему нас научили. В городе стояли зарегистрированные игровые автоматы с призами. Они показали нам, куда нужно налить немного пива, чтобы приз за 50 центов застрял в механизме и легко выпадал в руки после нескольких нажатий рычага. Они научили нас отрубать электричество у автоматов по продаже газированной воды, стоявших в кинотеатрах: засунув в машину десять центов и сразу же нажав нужный рычаг, мы могли полностью опустошить агрегат.

Ребята рассказывали все эти удивительные вещи, а нам оставалось лишь стоять и впитывать новые знания. По всей видимости, мой отец подозревал, с какими типами мы проводим время. Однако он всегда верил, что со мной все будет хорошо».

Уже зарабатывая неплохие деньги на игровых автоматах, расположенных в парикмахерских, Уоррен и Дон набрели на настоящую золотую жилу. «“Главный приз” мы вытянули в заведении около стадиона Гриффита, где прежде проводились бейсбольные матчи. В самом центре вашингтонских трущоб мы нашли парикмахерскую с семью креслами, выкрашенную в черный цвет. Там постоянно тусовалось множество парней. Мы установили свою машину, а когда пришли за деньгами, то казалось, что парни просверлили дыры в днище и смогли отключить механизм наклона, а это была непростая задача. С одной стороны, мы теряли часть денег, но с другой — это было лучшее из мест, которые нам пока что удалось найти. Ребята, игравшие на наших автоматах, постоянно умоляли изменить настройки механизма наклона, чтобы играть без блокировки рычагов, управлявших шариком. “Ну что ж, мы не будем осуждать наших клиентов за их действия”, — решили мы».

С одной стороны, ребята пытались усвоить как можно больше идей от мошенников из «Молчаливых продаж», а с другой — постоянно придумывали свои. «Как-то раз мы сидели в подвале дома Дэнли и играли с моей коллекцией монет. Чтобы сделать процесс сбора денег более интересным, я начал коллекционировать различные виды монет. Для хранения коллекции я купил специальные формы Whitman с тиснением. В какой-то момент я обратился к Дону: “Мне кажется, мы могли бы использовать эти формы для отливки жетонов”.

Дэнли был мозгом этой “операции”. Разумеется, он быстро сообразил, каким образом сделать заготовки для литья, а я снабдил его формами. Мы пытались изготовить что-то наподобие жетонов для автоматов по продаже газировки и тому подобного. Основная формула была простой: берем монеты и переплавляем их в жетоны.

Как-то раз отец Дэнли спустился в подвал и спросил: “Чем вы, ребятки, заняты?” Мы как раз разливали металл в формы. Конечно же, мы сразу ответили: “Проводим эксперимент для школы”. Что бы мы ни делали, в глазах родителей это всегда было экспериментами для школы».

В школе Уоррен, однако, чаще всего рассказывал о своем бизнесе (а не о своих мошенничествах) — и к середине весеннего семестра, почти перед самым выпуском, эти рассказы вдруг превратили их с Доном в местные школьные легенды.

«Каждый знал о том, что у нас есть бизнес с игровыми автоматами и что этот бизнес развивается. Возможно, мы немного приукрашивали картину в наших рассказах. Но людям это нравилось. Они хотели участвовать в нашем бизнесе. Чем-то это было похоже на торговлю акциями».

Одним из слушателей был мальчик по имени Боб Керлин — физически сильный партнер Уоррена по команде в гольф16. Разумеется, Уоррен и Дон не хотели впускать в свой бизнес никого другого, однако они разработали план, каким образом использовать Керлина для своего нового предприятия. «Мы отказались от идеи красть мячи для гольфа в Sears, и это натолкнуло нас на мысль собирать потерянные мячи вокруг полей для гольфа по всему Вашингтону. И вот тут-то нам и понадобился Керлин, потому что никто из нас не хотел сам доставать потерянные мячики».

Они разработали детальный сценарий того, каким образом Керлин мог это делать. Идея граничила со злой шалостью, но до школьного выпуска оставалась всего пара месяцев, и участники предприятия решили плюнуть на риск.

«Мы пошли на угол Девятой и D, где находился магазин по продаже армейского снаряжения, и купили там противогаз. Затем прикрепили к нему садовый шланг и протестировали конструкцию в ванне, погрузив по очереди лицо в противогазе в воду на глубину около пяти-шести сантиметров».

Уоррен, как обычно, применил свой любимый прием (который он называл «приемом Тома Сойера») и сказал Керлину: «Это твой шанс. Мы собираемся включить тебя в дело». Ребята рассказали, что собираются двинуть в четыре часа утра на одно поле для гольфа в Вирджинии. Ему предстояло надеть противогаз и нырнуть в пруд, чтобы достать мячи со дна. После этого добычу разделили бы на три доли.

«“А как же я удержусь, чтобы не всплыть?” — спросил Керлин. Я ответил: “Не волнуйся, мы все продумали. Сделаем так: ты разденешься догола и наденешь на себя мою сумку, в которой я разношу газеты. В сумку положим пару блинов от штанги, так что ты точно останешься на дне”.

«Мы направились на поле для гольфа, но Керлин всю дорогу высказывал свои сомнения. А мы с Дэнли отвечали ему: “Ты когда-нибудь слышал, чтобы мы терпели поражение? Ты понимаешь, перед тобой стоят такие парни, которые... если хочешь уйти, то нет проблем, но в будущих сделках ты не участвуешь”.

С рассветом мы были около поля для гольфа. Керлин разделся, а мы стояли рядом в достаточно теплой одежде. На нем была только сумка для газет (в которой лежали блины для штанги). Он начал понемногу заходить в воду. Разумеется, Керлин не знал, что нащупывает своими ногами — мячи для гольфа или речных змей. Он опустился на дно, затем дернул за веревку, и мы вытащили его наверх. Он сказал: “Я ничего не вижу” А мы ответили: “И не надо — просто шарь руками вокруг себя”. Керлин снова приготовился к погружению.

Не успел он нырнуть, как рядом с нами остановился грузовик, в котором ехал парень, засыпавший песком ловушки на поле для гольфа. Увидел нас и спросил: “Ребята, что вы тут делаете?” Мы с Дэнли соображали достаточно быстро: “Проводим эксперимент по физике, сэр”. Стоявший рядом в воде Керлин не переставая кивал. Под пристальным взглядом мужчины ему пришлось вылезти. Поражение было сокрушительным»17.

По школе поползли слухи об этой истории с фантастическими подробностями о том, насколько голым был Керлин на самом деле и что с ним случилось на дне. Это была последняя проделка Уоррена в духе Тома Сойера, затеянная им в школе.

Однако к этому моменту он уже сделал себе небольшое состояние — кипа банкнот на сумму в 5000 долларов, которую он заработал, разбросав не менее пятисот тысяч газет. Газетные «снежинки» смогли почти в два раза увеличить его «снежный ком». Но каким бы богатым ни чувствовал себя Уоррен, он мечтал о том, как этот ком будет расти дальше82.

Глава 13. Правила гонки

Омаха и Вашингтон • 1940-е годы

Итак, Уоррен устраивал проверку идеям Дейла Карнеги относительно правильного поведения — по сути, проводил математический эксперимент над человеческой природой. Собранные им данные подтверждали правоту Карнеги.

Корни подобного способа мышления таились в его детском хобби, связанном с расчетами ожидаемой продолжительности жизни композиторов церковных гимнов. Однако его интерес к этой теме носил не абстрактный характер. Эрнест Баффет, к которому Уоррен был особенно привязан, умер в сентябре 1946 года в возрасте шестидесяти девяти лет. Уоррену тогда было шестнадцать лет. Из его четырех дедушек и бабушек в живых оставалась лишь Стелла — ей исполнилось семьдесят три года, и она была постоянным пациентом больницы Норфолка. Уже задолго до смерти Эрнеста Уоррен был обеспокоен тем, как будет развиваться его собственная жизнь. Последние события в семье никак не успокаивали его ни в плане продолжительности жизни, ни в плане сохранения рассудка. Страсть Уоррена к поиску гандикапа распространялась на множество вещей и в своей зачаточной форме была заметна еще в детстве (когда он не знал даже значения слова «зачаточный») — достаточно вспомнить игру с шариками в ванной, запись номеров проезжавших мимо автомобилей, крышки от бутылок или попытки снять отпечатки пальцев у монашек.

Искусство гандикапа основано на информации. Самое главное — это получить больше информации, чем другие, а потом правильно ее проанализировать и рационально применить. Впервые Уоррен воспользовался этим принципом на практике еще в детские годы на ипподроме Ak-Sar-Ben, когда мать его друга Боба Рассела познакомила ребят с тотализатором.

Уоррен и Расс были слишком молоды для того, чтобы делать ставки, однако быстро сообразили, как на этом можно заработать. На полу игрового зала Ak-Sar-Ben помимо окурков, крышек от пивных бутылок, остатков недоеденных хот-догов в грязи можно было найти тысячи использованных билетиков. Они напоминали грибную поляну в лесу. И парни превратились в искателей драгоценных трюфелей среди этих грибов.

«Мы называли свое занятие “ползанием”. В начале каждого гоночного сезона всегда появляются люди, которые раньше видели скачки только в кино. Им кажется, что если твоя лошадь пришла второй или третьей, тебе не заплатят вообще никаких денег, потому что все внимание уделяется победителю. Они попросту выбрасывали свои билеты. Еще один способ заработать на скачках был связан с заездами, результаты которых оспаривались или были неочевидны. На табло напротив заезда в таких случаях загоралась надпись “протест”. Но к этому времени некоторые зрители уже выбрасывали свои билеты. А мы тихой сапой подбирали их. Это было ужасно — люди частенько плевали прямо на пол. В процессе работы мы даже не смотрели на сами билеты. Для их детального изучения у нас было выделено время ночью.

Однако для нас это было немалым весельем. Если я находил выигрышные билетики, моя тетя Элис, которая вообще не интересовалась скачками, обналичивала их, потому что кассы не выдавали деньги детям».

Уоррен хотел проводить на скачках все свое свободное время. Но если миссис Рассел не имела возможности отвести ребят на скачки, то Уоррен даже и не думал о том, чтобы обратиться с просьбой к родителям. «Мой отец никогда не ходил на скачки, — вспоминает Баффет. — Он вообще не верил в скачки». Зато родители с удовольствием разрешали Уоррену пойти на скачки вместе с «отрезанным ломтем» семьи — двоюродным дедушкой Фрэнком. Фрэнк уже много лет назад уладил свои разногласия с Эрнестом и даже женился на женщине, о которой вся семья говорила как об «авантюристке»1. Он не особенно интересовался лошадьми, но отводил Уоррена на Ak-Sar-Ben потому, что внук просил его об этом. На Ak-Sar-Ben Уоррен научился читать сводки о скачках и ставках, открыв для себя тем самым совершенно новый мир.

Игра на скачках совмещала в себе две вещи, которые он умел делать: сбор информации и математику. Чем-то это напоминало подсчет карт при игре в блэкджек, за исключением того, что у выигрышной комбинации было четыре ноги и она бегала по кругу. Вскоре они с Рассом узнали о скачках так много, что начали выпускать свои бюллетени, получившие название «Выбор ребят из конюшни».

«Этим делом мы занимались недолго. Нужно сказать, что это был не самый популярный продукт на рынке. Ничего странного — представьте себе пару мальчишек, продающих листы бумаги, информацию на которых мы печатали в моем подвале на старой пишущей машинке. Главным ограничителем для нас в то время было количество копий. Мы могли одновременно печатать не больше пяти-шести экземпляров. Тем не менее я садился за машинку и приступал к работе.

Затем мы приносили свои листы к кассам и начинали вопить: “Покупайте “Выбор ребят из конюшни!” Однако самым популярным бюллетенем в то время был “Голубой листок”, распространитель которого к тому же платил ипподрому комиссионные. “Голубой листок” продавался чуть дороже. Мы демпинговали, выставляя за наши бюллетени цену в двадцать пять центов. Ипподром быстро прикрыл продажу “Выбора ребят из конюшни”, так как мы продавали нашу информацию дешевле, чем кто-либо еще».

Когда Баффеты переехали в Вашингтон, то единственный плюс переезда для Уоррена состоял в том, что он получил шанс улучшить свои навыки, связанные с гандикапом.

«Единственное, что я знал о Конгрессе, это то, что у конгрессменов был доступ в Библиотеку Конгресса, а в Библиотеке Конгресса хранилась вся информация, которая когда-либо была напечатана. Поэтому, когда мы приехали в Вашингтон, я сказал: “Пап, на самом деле мне нужна всего одна вещь. Я прошу тебя зайти в Библиотеку Конгресса и взять в ней все книги на тему гандикапа на скачках”. Отец на это ответил: “А не кажется ли тебе немного странным, что только что приступивший к работе конгрессмен первым делом интересуется книгами на тему скачек?” Я напомнил ему: “Папа, а кто агитировал за тебя на всех сельских ярмарках? Кто постоянно торчал на складе, готовый бежать за полицейскими в случае неприятности? Через два года тебе предстоят очередные выборы. Я тебе понадоблюсь. Так что пришло время платить по счетам”. Я убедил отца, и он принес мне добрую сотню книг по теме скачек2.

Теперь задача состояла в том, чтобы прочитать все эти книги. Я направил запрос в одно место, расположенное в Чикаго, на Норт-Кларк-стрит, которое могло за умеренную плату снабдить меня старыми, никому не нужными формами для ставок за многие месяцы. Я использовал их для того, чтобы с помощью своих методов сделать ставки на заезды одного дня, а затем изучить, что могло бы случиться потом. Я тестировал свои способности по угадыванию выигрышных комбинаций день за днем, применяя все возможные системы, которые только приходили мне в голову.

В сущности, есть лишь два типа игроков на гандикапе. Первые ориентируются на скорость, а вторые — на класс. Первые определяют, какая лошадь была самой быстрой в прошлом. Самая быстрая лошадь побеждает в скачках. А те, кто ориентируется на класс, полагают, что лошадь, показывающая хорошие результаты в соревновании с другими лошадьми ценой в десять тысяч долларов, сможет победить лошадей ценой в пять тысяч долларов. Они считают, что эта лошадь бежит достаточно быстро для того, чтобы победить.

В скачках имеет смысл разбираться в обоих типах гандикапа. Однако в те годы я был более склонен ориентироваться на скорость. И стоит отметить, что придерживался количественных методов расчета».

В ходе тестирования, размышления и наблюдения Уоррен открыл для себя правила гонки:

1. Никто и никогда не уходит домой после первого заезда.

2. Если ты проиграл деньги, то не сможешь вернуть их обратно с помощью того же метода.

Ипподром рассчитывает на то, что люди будут делать ставки до тех пор, пока не потеряют все, что у них есть. Но по силам ли хорошему гандикаперу обернуть эти правила в свою пользу и выиграть?

«Рынок также представляет собой гонку. Однако в те дни я еще не выдвигал сложных теорий. Я был всего лишь маленьким мальчиком». *

Жизнь в Вашингтоне была активной.

«Я часто приходил в отцовский офис, рядом с которым всегда можно было встретить букмекера. Достаточно было просто подойти к лифтовой шахте и крикнуть “Сэмми!” или что-то типа того, и этот парень моментально поднимался на нужный этаж и принимал ставку.

Я тоже немного занимался букмекерством для парней, которые хотели сделать ставку. Это занятие мне было по душе — пятнадцатипроцентная комиссия без какого-либо риска. Отец пытался держать эти мои занятия под контролем. С одной стороны, он был немало удивлен, что я этим занимаюсь, а с другой — мог легко представить себе, в каком опасном направлении могут разворачиваться события».

В летние каникулы Уоррен вернулся в Омаху и опять принялся посещать ипподром Ak-Sar-Ben, на этот раз со своим другом Стю Эриксоном3. Вернувшись в Вашингтон, он нашел себе еще одного друга, с которым мог бы ходить на ипподром и который мог помочь ему значительно улучшить навыки игры с гандикапом. Боб Двайер, его школьный тренер по гольфу, толстый, предприимчивый молодой человек, в летние месяцы зарабатывал гораздо больше своей учительской зарплаты. Он продавал страховые полисы, сундуки для льда и массу других вещей4. Остальные члены школьной команды воспринимали Двайера достаточно сухо, однако для Уоррена картина выглядела по-другому: этот человек знал, чего хочет. И Уоррен играл на занятиях со всем возможным энтузиазмом, невзирая на то, что у него постоянно запотевали очки.

Как-то раз Уоррен попросил Двайера взять его с собой на скачки. Тренер ответил, что ему нужно разрешение. «На следующее же утро, — вспоминал Двайер, — он прискакал ко мне с запиской от матери, в которой было написано, что она не возражает против того, чтобы ее сын пошел на скачки». Двайер под каким-то предлогом освободил Уоррена от занятий5, и они отправились на поезде на ипподром в Чарльстон. Поездка на скачки с учителем много дала Уоррену с точки зрения понимания сути гандикапа. Двайер научил Уоррена множеству навыков, связанных с чтением самого важного из бюллетеней, носившего название Daily Racing Form.

«Я получал свой экземпляр Daily Racing Form до начала скачек и рассчитывал вероятность выигрыша для каждой лошади. Затем сравнивал свои расчеты со ставками букмекеров. Однако я не смотрел на ставки, прежде чем заканчивал свои расчеты, — это давало мне возможность избежать предубежденности. Иногда мне удавалось найти лошадь, ставки на которую очень сильно отличались от реальной вероятности выигрыша. По моим расчетам, например, выходило, что вероятность выигрыша заезда этой лошадью составляет десять процентов выигрыша, а ставки на ее победу составляли пятнадцать к одному»83.

«Чем проще трасса, тем лучше. Иногда люди начинают делать ставки на жокеев в костюмах определенного цвета либо в зависимости от их дня рождения или кличек лошадей. И разумеется, весь трюк заключается в том, чтобы оказаться в группе, в которой никто не занимается анализом и по которой у тебя есть достаточно данных. Поэтому я, как сумасшедший, изучал и костюмы наездников».

Приятель Уоррена по школе имени Вильсона Билл Грей, постарше его, но учившийся на класс младше, несколько раз ходил с ним на скачки. «Он был очень проницательным в том, что касалось цифр. И очень много говорил6. Он был очень общительным. Мы могли обсуждать с ним и бейсбол, и другие виды спорта7. Едва мы слезали с поезда, он уже знал, на каких лошадей будет ставить.

Всю дорогу до ипподрома он мог говорить о том, что та или иная лошадь слишком много весит, либо вот уже несколько заездов показывает плохие результаты, либо просто недостаточно хороша. Он отлично знал, как нужно оценивать лошадей». Уоррен делал ставки по шесть-десять долларов, иной раз в самый последний момент. Он ставил по-крупному только при достаточно хороших шансах, но иногда не боялся рискнуть своими тяжело заработанными деньгами и поставить их на потенциально интересную лошадь. «По мере того как завершались те или иные заезды, он мог изменить свое решение, — говорит Грей. — Согласитесь, что для шестнадцатилетнего парня это не очень привычное поведение, правда?»

Как-то раз Уоррен отправился в Чарльстон в одиночку. И проиграл ставку после первого же заезда. Однако не ушел домой и продолжал ставить ставки и проигрывать до тех пор, пока не потерял около 175 долларов и почти не опустошил свои карманы.

«Я вернулся в Омаху. Направился в кафе Hot Shoppe и утешился самым большим из десертов, который там предлагался (огромной порцией ассорти из мороженого). На это ушли остатки моих денег. Я ел мороженое и подсчитывал, сколько газет мне придется разнести, чтобы вернуть потерянную сумму. Для того чтобы возместить убытки, придется работать больше недели. Все, что со мной случилось, было следствием моей собственной глупости.

Никто не может выигрывать в каждом заезде. Я совершил один из смертных грехов — подумал, что, проигрывая, смогу компенсировать свои потери в тот же день. Первое правило гласит, что никто не уходит домой после первого заезда, а второе — если ты проиграл деньги, то не сможешь вернуть их обратно с помощью того же метода. Это основа основ».

Понимал ли он, что принял решение, основываясь исключительно на эмоциях?

«О да. Можно сказать, что я был болен. Это был последний раз, когда я позволил себе что-то подобное».

Глава 14. Слон

Филадельфия • 1947-1949 годы

Уоррен окончил школу семнадцатым из примерно 350 учеников, а в фотоальбоме выпускников написал под своей фотографией: «Будущий фондовый брокер»84. Первое, что они с Дэнли сделали, «получив свободу», — это пошли и купили подержанный катафалк. Уоррен поставил его перед домом, а потом поехал на нем на свидание с девушкой1.

Когда Говард вернулся домой, то первым делом спросил: «Кто это поставил катафалк перед нашим домом?» Лейла же сказала, что даже когда одна из их соседок была смертельно больна, то и тогда она не ставила катафалк перед домом. Это положило конец затее Уоррена.

После того как катафалк был продан, Уоррен отказался от работы разносчиком газет и устроился на все лето на временную работу, значительно поднявшую его уровень самооценки, — он стал менеджером по вопросам распространения в газете Times-Herald. Правда, время от времени ему все же приходилось подменять разносчиков газет. Тогда он вставал в четыре часа утра и развозил газеты в маленьком «форде», который одолжил у Дэвида Брауна, молодого человека из Фредериксбурга, влюбленного в Дорис и проходившего в то время службу на флоте2. Уоррен открывал дверцу машины, ехавшей со скоростью около 25 км/ч, вставал на подножку и, управляя одной рукой, бросал газеты на лужайки подписчиков. Он вполне разумно предположил, что в столь раннее время подобный стиль вождения машины никому не причинит вреда3.

После этого он останавливался в 4:45 у кафе Toddle House и завтракал двойной порцией хашбрауна с паприкой. Затем он ехал на свою вторую работу — раздавать газеты в больнице Джорджтаунского университета.

«Мне приходилось раздавать священникам и монашкам полдюжины бесплатных газет, и это меня дико раздражало. Мне казалось, что служители культа не должны интересоваться светскими вопросами. Однако это было частью договоренности. Я обходил в палату за палатой, кабинет за кабинетом.

Женщины, только что родившие детей, приветствовали меня и говорили: “Здравствуй, Уоррен! Я дам тебе что-то куда более ценное, чем чаевые. Я расскажу тебе, когда родился мой ребенок и сколько он весит. Он родился в полдевятого утра и весит шесть фунтов и одиннадцать унций”». Время и вес ребенка были важны для ставок в policy racket, азартной игре с числами, в то время очень популярной в Вашингтоне4.

Уоррен лишь скрежетал зубами, получая вместо заслуженных чаевых бесполезную информацию. Он играл на скачках, но никогда не играл в policy racket. Шансы на выигрыш здесь были ужасно низкими. «Играя в policy racket, можно было получить шестьсот к одному, а человек, выступавший в роли твоего посредника, получал десять процентов от этой суммы. То есть ты получал пятьсот сорок к одному в игре, шансы на выигрыш в которой составляли один к тысяче, а основные ставки составляли либо один цент, либо десять. Если ты ставил цент, то мог выиграть чистыми 5,4 доллара. В этой игре участвовал весь город. Некоторые из подписчиков, которым я раздавал газеты, часто спрашивали меня, принимаю ли я ставки в policy racket. Я никогда этого не делал. Если бы я занялся посредничеством в policy racket, мой отец никогда не одобрил бы этого».

Уоррен уже научился делать ставки так, что мог бы спокойно играть в Лас-Вегасе, однако он никогда не решился бы поставить на успех очередной инициативы своего отца. Говард Баффет проголосовал вместе с 330 другими конгрессменами за законопроект Тафта-Хартли, вследствие чего тот превратился в полновесный закон. Один из наиболее противоречивых, когда-либо принимавшихся в США, закон Тафта-Хартли 1947 года жестко ограничил права профсоюзов. Теперь они не могли проводить забастовки в знак солидарности, а президенты США в определенных случаях 85 получали право объявлять чрезвычайное положение и вынуждать забастовщиков вернуться к работе. Закон Тафта-Хартли получил неофициальное название «закона о рабском труде»85. Профсоюзы играли большую роль в жизни Омахи. Однако Говард никогда не голосовал с оглядкой на жителей города — он всегда руководствовался своими принципами.

Поэтому когда Баффеты летом вернулись домой в Омаху и Уоррен вместе с отцом пошел на матч местной бейсбольной команды, он заметил, насколько непопулярным был теперь Говард среди своих избирателей из рабочей среды. «В перерыве матча зрителям были представлены официальные лица, присутствовавшие на стадионе. Когда встал отец, по всему стадиону пронеслась волна неодобрения. А он просто стоял и не говорил ни слова. Он вполне мог справляться с такими вещами. Однако вы даже не представляете, какой эффект это оказало на меня, его сына».

Детство осталось позади. Родись он на несколько лет раньше, его бы призвали на войну.

Однако вместо военной службы ему предстояло осенью пойти в колледж. Баффеты всегда принимали как должное то, что Уоррен должен поступить в Уортонскую школу бизнеса при Университете Пенсильвании4. Уортон был самым серьезным колледжем в стране, а Пенн86 87 — воплощением идеи Бенджамина Франклина, автора таких афоризмов, как «кто любит занимать, тому несдобровать», «время — деньги» и «сэкономил — значит заработал». Теоретически Пенн и Уоррен, энергии которого хватило бы на двоих, вкалывавший как грузчик, в то время как другие дети играли, идеально подходили друг другу.

Однако Уоррену идея с колледжем была не совсем по душе. «В чем смысл всего этого? — спрашивал он себя. — Я знал, чем хотел заниматься. Я зарабатывал достаточно денег на жизнь. Колледж только притормозил бы меня». Однако он никогда не стал бы возражать своему отцу в столь важном вопросе, поэтому согласился с мнением родителей.

Хорошо представляя уровень незрелости своего сына, Баффеты нашли для него соседа по комнате из семьи своих друзей из Омахи. Чак Питерсон, старше Уоррена на пять лет, не так давно вернулся с войны, на которой провел полтора года. Он был миловидным молодым человеком из небольшого города, который любил выпить и каждый вечер назначал свидание новой девушке. Питерсоны наивно предполагали, что Уоррен сможет «успокоить» Чака, а Баффеты надеялись, что старший товарищ поможет Уоррену адаптироваться в колледже.

Осенью 1947 года вся семья уселась в машину и повезла Уоррена в Филадельфию. Там они помогли ему (и его пальто с воротником из енота) разместиться в небольшой комнате общежития с общей ванной. Чак к тому времени уже поселился в общежитии, но в это самое время ушел на свидание с какой-то девушкой.

Баффеты уехали домой, собираясь через некоторое время вернуться в Вашингтон, а их сын остался в кампусе, переполненном людьми, подобными Чаку. Целая армия ветеранов Второй мировой войны маршировала по лужайкам College Green и наводняла парк Quad — два центра университетской жизни. Их отношение к жизни вкупе с разницей в возрасте заставляло Уоррена чувствовать себя одиноким — столь сильного разрыва со своими соучениками он не ощущал с тех пор, как семья переехала в Вашингтон.

В деловом, организованном и социально активном кампусе его мешковатые футболки и поношенные теннисные туфли сильно выделялись — Уоррен был мало похож на целеустремленных мужчин, одетых в спортивные куртки и начищенные до блеска оксфордские туфли. Вся жизнь в университете вращалась вокруг футбола. Начиная с осени все основные события привязывались к датам футбольных матчей, после которых обычно проводились вечеринки студенческих сообществ. Уоррен любил спорт, но связанное с ним общение было ему не по силам. Он привык проводить время дома, лелея свои идеи, считая деньги, разбирая свои коллекции и слушая музыку в уединении. А в университете его одиночество постоянно нарушалось полутора тысячами флиртующих, обнимающихся, танцующих, пьющих пиво и активно болеющих за футбольные команды новоиспеченных студентов 1951 года5. Он чувствовал себя бабочкой, попавшей в пчелиный улей.

У Чака была привычка к военной аккуратности и постоянной чистке и полировке обуви. Когда он впервые встретился со своим новым соседом, ужасный вид вещей Уоррена его буквально шокировал. Из-за того что Лейла чрезмерно заботилась о Говарде и делала всю работу по дому, Уоррен так и не научился даже элементарным навыкам ухода за собой.

В первый же вечер после встречи Чак с друзьями, как обычно, засиделся в баре до поздней ночи. Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что ванная комната находится в полном беспорядке, а его новый сосед уже ушел на утренние занятия. Встретившись с Уорреном вечером того же дня, он сказал: «Убери-ка за собой, слышишь?» — «О'кей, Чейзо», — ответил Уоррен. «Я зашел в ванную утром и увидел, что твоя бритва лежит в раковине, — продолжал Чак. — Ты оставил мыло в ванне, полотенца были разбросаны по полу, а в комнате было скользко, как на катке. Я люблю, когда в моей ванной чисто». Уоррен дал понять, что со всем согласен.

На следующее утро, когда Чак проснулся и пошел в ванную, ему пришлось для начала перешагивать через полотенца, разбросанные по полу, а затем наблюдать, как в раковине вперемешку с волосами плавает новенькая электробритва, не отключенная от розетки. «Уоррен, послушай меня хорошенько, — сказал Чак тем же вечером. — Отключай эту чертову штуку. Рано или поздно кого-то стукнет током. Я не собираюсь вылавливать ее из раковины каждое утро. Ты просто сводишь меня с ума своим разгильдяйством». — «О'кей, о'кей, хорошо, Чейзо», — ответил Уоррен.

На следующей день картина повторилась — бритва вновь лежала в раковине. Чак понял, что его слова просто выскакивают у Уоррена из головы. Он потерял терпение и решил принять меры: отключил бритву, наполнил раковину водой и бросил в нее злополучный электроприбор.

Но на следующее утро Уоррен, как ни в чем не бывало, купил новую бритву, включил ее в сеть и... оставил ванную в том же состоянии, что и всегда.

Чейзо сдался. С тех пор ему пришлось жить в хлеву вместе с гиперактивным подростком, который постоянно двигался и барабанил по любой подворачивающейся ему поверхности. В то время Уоррен был увлечен творчеством певца Эла Джолсона и проигрывал его записи днем и ночью88. Он постоянно пел, имитируя голос Джолсона: «Мамочка, милая мамочка, я бы прошел миллион миль ради твоей улыбки, мамочка!»6

Чаку нужно было учиться, а за песнопениями Уоррена он не слышал собственного голоса. У Уоррена же была масса свободного времени. Он не покупал новых учебников. В начале семестра перед началом занятий он приобрел несколько штук, пролистал их, словно иллюстрированный журнал, а затем забросил в угол и никогда больше не открывал.

Это давало ему достаточно сил для того, чтобы распевать песни про «Мамочку» даже посреди ночи. Чаку казалось, что его сосед свихнулся. Уоррен понимал, что ведет себя как незрелый юнец, но ничего не мог с этим поделать.

«Думаю, что в то время я бы чувствовал себя чужаком где угодно. Я не был синхронизирован со всем остальным миром. Кроме того, был моложе всех остальных, причем не только по возрасту. Я просто не укладывался в социальные рамки».

С другой стороны, социальная, общественная же жизнь Чака, напротив, была в полном разгаре — он вступил в братство «Альфа-Тау-Омега». Уоррен не особенно интересовался «греческой жизнью»", однако присоединился к тому же братству, в котором в свое время состоял и его отец, — «Альфа-Сигма-Фи». Прием в братство новых студентов не сопровождался жестокими ритуалами, однако некоторые из них заставили его краснеть. Секретный девиз «Альфа-Сигмы» звучал так: «Рвение, умеренность, смелость»7. Что касается первых двух качеств, то Уоррену хватало их с избытком, а вот смелость была его ахиллесовой пятой. К примеру, новичок должен были купить себе пару женских трусиков и бюстгальтер самого большого размера, и Уоррен провел долгое время в отделе женского белья магазина Wanamaker перед тем, как предстать перед глазами своих соучениц, подрабатывавших в нем продавщицами8.

Осенью того же года Лейла и Дорис пытались максимально правдиво описать внешность Уоррена (с выпирающими вперед зубами и короткой стрижкой) на радиошоу под названием Coffee with Congress в Вашингтоне.

«Ведущий: Кстати, по-вашему, Уоррен красив?

Лейла: Когда он был маленьким мальчиком, он был очень красив. Сейчас он выглядит как обычный мальчишка — я не могу назвать его красивым, но и страшным его не назову.

Ведущий: Он симпатичный.

Лейла: Нет, это не то слово. Он, скорее, просто обладает приятной внешностью.

Ведущий: Давайте посмотрим на него глазами девочек — это милый мальчик?

Дорис (дипломатично): Я бы сказала, что он крепко сложен»9.

Несмотря на любовь Уоррена к песне «Мамочка» и постоянную склонность барабанить по всему подряд, Чак полюбил Уоррена, как младшего неуклюжего брата. Хотя и был не в состоянии привыкнуть к тому, что Уоррен мог проходить всю зиму в старых кедах, а в процессе одевания не обратить внимания на то, что один из его ботинок черный, а другой — коричневый.

Так же как у многих знакомых с Уорреном людей, у Чака появилось желание заботиться о нем. Пару раз в неделю они вместе обедали в помещении студенческого союза. Уоррен всегда заказывал одно и то же: стейк-минутку, хашбраун и пепси. Затем он 89 открыл для себя шоколадное мороженое, политое солодовым молоком, и начал заказывать его каждый день. Как-то раз после обеда Чак отвел Уоррена к новенькому столу для пинг-понга, который только что поставили в помещении Студенческого союза.

После четырех лет в Вашингтоне Уоррен производил столь мрачное впечатление, что Чаку показалось, что его сосед никогда раньше не играл в пинг-понг. В ходе первых двух партий Уоррен едва успевал отбивать подачи Чака. Их Чак выиграл без каких-либо проблем.

Однако через пару дней Уоррен уже играл как дьявол. Каждое утро он первым делом отправлялся в Студенческий союз, находил себе жертву и фигурально распинал ее на столе для пинг-понга. Через довольно короткое время он начал играть в пинг-понг по три-четыре часа в день после занятий. Чак уже не мог с ним справиться. «Я был его первой жертвой в Пенне», — вспоминает он. Однако в этой ситуации были и свои плюсы: Уоррен не заходил в ванную, не включал свой проигрыватель в те моменты, когда Чак готовился к занятиям10.

Однако пинг-понг не входил в университетскую программу по физическому воспитанию. Самым популярным видом спорта здесь была гребля. По берегам реки тут и там встречались весело окрашенные эллинги, принадлежавшие многочисленным гребным клубам. Уоррен выступал за команду новичков клуба Vesper в группе весом до 150 фунтов. Он греб в составе восьмерки. Гребля — ритмичный вид спорта с повторяющимися движениями, чем напоминает тяжелую атлетику, гольф, то есть те виды спорта, которые нравились Уоррену. Однако гребля в восьмерке — еще и командный вид спорта. Уоррену нравилось отрабатывать броски по баскетбольному кольцу, потому что он мог заниматься этим упражнением в одиночку. Но он никак не мог преуспеть в командных видах спорта, даже не мог научиться танцевать с партнершей. Во всех своих предприятиях или прочих занятиях он занимал лидерскую позицию и не готов был играть роль эха.

«Это было жалким зрелищем. Все дело в команде — ты не можешь притворяться или двигаться по инерции. Тебе нужно погружать весло в воду в тот же момент, когда это делают все остальные. Ты можешь невероятно устать, но и в этом случае тебе нужно двигаться в определенном темпе и в унисон с другими. Это поразительно изнурительный вид спорта». Каждый день Уоррен возвращался в спальню вспотевшим, с больной головой, кровоточащими руками, покрытыми волдырями, и воспоминаниями о том, как он подвел всю команду.

Уоррену была нужна иная команда. Он хотел, чтобы Чак вместе с ним занялся продажей подержанных мячей для гольфа, однако тот был слишком занят учебой и общественной жизнью. Уоррен также предложил Чаку принять участие в бизнесе с автоматами для пинболла. Ему не были нужны ни деньги Чака, ни его труд. На самом деле Уоррену вообще было не совсем понятно, в чем должна заключатся роль Чака. Однако герою-одиночке был нужен кто-то, с кем можно говорить о бизнесе — постоянно и бесконечно. Если бы Чак стал партнером Уоррена, то превратился бы в часть его мира.

Уоррену всегда хорошо давались уловки в стиле Тома Сойера, однако в случае с Чаком он потерпел фиаско. Тем не менее он все равно хотел видеть Чака не только своим другом, но и партнером по бизнесу. Он пригласил Чака приехать к нему в гости в Вашингтон. Лейла была очарована тем, что Чак ел все, что она ему предлагала, даже овсянку. «Уоррен ничего из этого не ест, — жаловалась она Чаку. — Он не хочет ни того, ни этого. Он всегда заставляет меня стряпать для него что-то особенное». Чак был искренне удивлен тем, как хорошо Уоррену удалось выдрессировать свою мать.

Уоррен представлялся ему странным сочетанием незрелого ребенка и вундеркинда. В ходе занятий он с ходу запоминал все, что говорил преподаватель, ему не нужно было после этого сверяться с учебником11. Он часто приводил в смятение собственных преподавателей, цитируя номера страниц и целые абзацы текста из учебников, а порой и их собственные слова12. Как-то раз он обратился к преподавателю с репликой: «Вы забыли поставить запятую»13.

А в ходе экзамена по бухгалтерскому учету ассистенты еще не успели раздать задания всем двумстам студентам, как Уоррен встал со своего места и, красуясь, сдал готовую работу. Чак, сидевший на другом конце аудитории, был шокирован. Учеба в Уортоне не была легкой — в процессе обучения из школы успевала вылететь добрая четверть учеников. Однако Уоррену учеба давалась без заметных усилий, поэтому у него всегда находилось время для того, чтобы барабанить ладонями и распевать песню про Мамочку всю ночь напролет.

Чак достаточно хорошо относился к Уоррену, однако в конце концов он не выдержал.

«Он просто сбежал от меня. Однажды утром я проснулся, а его уже не было»14.

В конце семестра Уоррен, который никогда не думал о том, что с радостью поедет в Вашингтон, вернулся домой. Лейла находилась в Омахе, помогая Говарду в проведении очередной избирательной кампании. Поэтому дети Баффетов, которые редко имели возможность отдохнуть от навязанного родителями строгого режима, получили в свое распоряжение целое лето полной свободы. Берти поехала работать в летний лагерь. Дорис устроилась в магазин Garfinkels и была немало шокирована тем, что на собеседовании сотрудники магазина интересовались ее вероисповеданием, а чернокожие могли заходить лишь на первый этаж магазина, где не продавалось никакой одежды15.

В то время Вашингтон был самым сегрегированным городом в США. Чернокожие не могли работать ни кондукторами, ни водителями — в сущности, им было дано право лишь на «черную» работу. Они не могли посещать занятия в YMCA, питаться в большинстве ресторанов города, снимать номера в гостиницах или покупать билеты в театр. Темнокожие дипломаты из других стран могли передвигаться по городу только с сопровождающими и на каждом шагу испытывали шок от проявлений сегрегации, с которым не сталкивались ни в одной другой стране мира. Один иностранный гость сказал: «Я бы предпочел принадлежать к касте неприкасаемых в Индии, чем быть негром в Вашингтоне»16. Газета Washington Post, которую многие люди правых убеждений называли «коммунистическим листком», начала борьбу против расизма17, а президент Трумэн отменил сегрегацию в вооруженных силах и занялся реформами в области гражданских прав. Однако изменения шли крайне медленно.

Уоррен, который не читал либеральных газет, практически не обращал внимания на проявления расизма, царящего в Вашингтоне. Он слишком мало знал об этом, будучи озабочен вопросами собственной уязвимости и чересчур погруженным в собственные идеи и дела. Летом он вернулся к работе менеджера по распространению консервативной газеты Times-Herald. Как и прежде, он брал в аренду тот же «форд» и время от времени заменял разносчиков, используя для этого свою методику, доведенную до совершенства. Он также возобновил дружбу с Доном Дэнли. Они подумывали о том, чтобы прикупить пожарную машину, однако вместо этого всего за 350 долларов нашли на автомобильной свалке в Балтиморе «роллс-ройс» Springfield Phantom I Brewster. Машина серого цвета весила больше, чем «линкольн-континенталь», а ее салон был украшен маленькими вазами для цветов.

В автомобиле было предусмотрено два комплекта приборов, что давало возможность даме, сидящей сзади (владелице), точно знать, с какой скоростью едет водитель. Стартер у машины был сломан, поэтому Дону и Уоррену пришлось толкать машину, пока двигатель наконец не завелся, после чего они проехали на ней около 80 километров до Вашингтона. Двигатель дымил, из него лилось масло, у машины не было задних фонарей и номерных знаков, но, когда их остановил полицейский, Уоррен начал «говорить, говорить и говорить» до тех пор, пока полицейский не отпустил их с миром, так и не выписав штраф18.

Они поставили автомобиль в гараж под домом Баффетов и запустили двигатель.

Помещение тут же наполнилось едким дымом, поэтому им пришлось вывести машину из гаража и поставить ее на уклоне рядом с домом. Они ремонтировали ее каждую субботу.

По словам Дорис, всю работу проделывал Дэнли. Он прочищал трубки и паял, а «Уоррен восхищенно смотрел на него и всячески подбадривал».

Когда они решили покрасить машину, Дон и его подружка Норма Терстон купили Pad-o-Paint — приспособление, позволявшее наносить краску с помощью губки.

Они покрасили машину в темно-синий цвет, и она стала выглядеть идеально19. Разумеется, о ней сразу же пошли слухи, и ребята начали сдавать ее в аренду по 35 долларов с носа.

Затем у Уоррена возникла новая идея. Он хотел, чтобы его в машине увидело максимальное количество людей. Дэнли облачился в шоферскую форму, Уоррен надел свое пальто с воротником из енота, затем парочка принялась толкать машину, пока та не завелась, и поехали в центр города в сопровождении платиновой блондинки Нормы. Остановив машину в центре, они устроили представление. Дэнли изображал, что чинит поломку в моторе, Уоррен указывал ему на те или иные агрегаты тростью, а Норма пряталась в машине, изображая кинозвезду. «Это была идея Уоррена, — рассказывает Норма. — Он всегда был склонен к театральным эффектам. Нам было интересно, сколько людей обратят на нас внимание».

Норма знала, что Уоррен во время учебы не ходил ни на одно серьезное свидание, и свела его со своей двоюродной сестрой Бобби Уорли. Они несколько раз встречались (достаточно целомудренно), ходили в кино, играли в бридж, и Уоррен постоянно мучил ее бесконечными загадками-головоломками20.

Когда наступила осень, он распрощался с Бобби и вернулся в Пенн уже восемнадцатилетним второкурсником. Теперь у него было два соседа по комнате — коллега по студенческому братству Клайд Рейхард и новичок по имени Джордж Озманн, для которого они должны были выступать наставниками. За год до этого Уоррен применил в отношении Клайда трюк в стиле Тома Сойера, сделав его первым лицом в одном бизнес-проекте, который окончился ничем. Однако даже это несостоявшееся «партнерство» не помешало им стать друзьями.

Уоррен не сильно изменился по сравнению с первым годом учебы, однако с Клайдом у него было куда больше общего, чем с Чаком Питерсоном. Клайда немало веселили теннисная обувь Уоррена, его футболки и грязные брюки цвета хаки. Он достаточно спокойно воспринимал, когда Уоррен начинал его подкалывать или насмехаться над его оценками. И хотя Уоррен не помог Клайду «стать умнее», по словам Рейхарда, «он научил меня более эффективно пользоваться тем, что у меня было». На самом деле Уоррен был настоящим мастером эффективного использования имеющихся ресурсов, в особенности своего собственного времени. Он вставал рано утром, ел на завтрак куриный салат, а затем бежал в класс21. Проведя первый год учебы в полусне, он наконец нашел себе предмет по душе — курс «Промышленность 101», читавшийся профессором Хокенберри и рассказывавший о различных отраслях промышленности и деталях ведения бизнеса. «Мы говорили и о текстильной промышленности, и о стали, и о нефти. Я до сих пор помню книги по этому предмету. Я узнал из них немало нового. Я до сих помню дискуссии о законах о рейдерстве в нефтяной отрасли или о конвертерном способе производства стали. Я обожал эти книги. Они были по-настоящему интересны». Его соученик Гарри Веха, которому занятия в классе Хокенберри давались с большим трудом, немало возмущался тем, что Уоррену все давалось без особых усилий22.

То же самое происходило и на занятиях по деловому праву, которые вел профессор Катальдо, обладавший почти фотографической памятью. «Он мог практически наизусть процитировать материалы судебного разбирательства. Я до сих пор помню суть дел “Хардли против Баксендейла” или “Кембл против Фаррена”. Я проделывал то же самое на экзаменах по отношению к нему, и это бесконечно его веселило. Я мог отвечать на любой вопрос его собственными фразами, как к месту, так и нет. И он с удовольствием воспринимал все, что слышал от меня».

Благодаря своей великолепной памяти Уоррен мог быть предоставлен сам себе основную часть дня. Обычно он заходил пообедать в помещение братства «Альфа-Сиг», старое трехэтажное здание с винтовой лестницей. Всей деятельностью в доме заведовал чернокожий мажордом Келсен — в своем неизменно белоснежном пиджаке он готовил еду, убирал и вообще придавал этому месту достойный вид. В одной из комнат наверху играли в бридж. Уоррен любил сесть за стол и сыграть несколько партий23. Он не потерял вкуса к розыгрышам. Время от времени он просил одного из соратников по студенческому братству, Ленни Фарина, попозировать для фотографа, а сам в это время, зайдя Ленни за спину, притворялся, что пытается вытащить у него кошелек из кармана или почистить ему ботинки90.

Он с удовольствием вспоминал, как однажды заставил бедного старого Керли-на бежать в бойлерную полностью голым и в противогазе. А однажды они вместе с Клайдом сообщили своему третьему соседу Джорджу, что тот выглядит «тщедушным и никогда не сможет привлечь внимания девушек, если не накачает себе мускулатуру». В результате всех этих разговоров они вынудили Джорджа купить гантели. «А затем мы постоянно занимались тем, что бросали эти гантели на пол в то время, когда живший этажом ниже Гарри Беха садился заниматься. Мы получали немалое удовольствие от того, что заставляли его беситься»24.

Рассказы о важности развития мускулатуры для самого Уоррена оказались недостаточно убедительными. Постепенно он начал отказываться от идеи стать силачом. «Я решил, что вся проблема в моих костях. Мои ключицы были недостаточно длинными. Именно ключицы позволяют делать плечи широкими, а с размером самих ключиц ничего сделать нельзя. Вот почему я сначала расстроился, а затем и вовсе оставил занятия спортом. Я решил, что если суждено иметь мышцы как у девчонки, то так тому и быть».

Понятно, что неразвитые мышцы не привлекают девушек, поэтому Уоррен не ходил ни на одно свидание с момента возвращения в Пенн. Основным днем для вечеринок студенческого братства были субботы. Перед началом футбольного матча устраивался общий обед, а после матча — ужин, коктейльная вечеринка и танцы.

Уоррен написал письмо Бобби Уорли, в котором просил ее приехать к нему на выходные и сообщил, что в нее влюблен. Бобби относилась к Уоррену с симпатией и была тронута его письмом, однако ее чувство к нему не было столь же сильным. Конечно, ей бы наверняка понравилось провести с ним выходные, но она ответила отказом, так как не хотела напрасно его обнадеживать25.

Поэтому Уоррен назначил свидание девушке по имени Энн Бек, учившейся в колледже Брин-Мор. Непродолжительное время после переезда семьи в Вашингтон он работал в пекарне, принадлежавшей ее отцу. В то время он учился в восьмом классе, а она была «маленькой девочкой с белыми волосами». Энн считалась самой застенчивой девушкой в колледже, и дни, которые они с Уорреном проводили вместе, напоминали конкурс по робости: они часами ходили по Филадельфии в неловком молчании26. «Пожалуй, мы были двумя самыми застенчивыми людьми во всех Соединенных Штатах». Уоррен совершенно не представлял себе, как болтать о всяких пустяках, поэтому вместо разговоров он пускал в ход свои розыгрыши27.

Иногда Уоррен с Клайдом брали напрокат «форд-купе» и ездили по пригородам в поисках фильмов о мумиях, Франкенштейне, вампирах или какой-нибудь другой жути28. В то время машину мог позволить себе не каждый, и это производило впечатление на его коллег по студенческому братству29. В этом заключалась изрядная доля иронии: Уоррен был единственным человеком, у которого была машина для того, чтобы пригласить девушку покататься, но не было самой девушки. Он не ходил на встречи Ivy Ball и совместные балы, проводимые различными братствами. Он пропускал воскресные танцевальные вечера своего братства и никогда не назначал свиданий в доме, принадлежавшем братству30. Если кто-то в его присутствии начинал говорить о сексе, он моментально краснел и начинал смотреть на носки своих ботинок31. Он также не был сторонником буйных вечеринок, хотя при этом учился в колледже, боевая песня которого начиналась словами «Выпей стаканчик!».

«Я пытался пить алкоголь, потому что принадлежал к братству, половина участников которого уже достигла соответствующего возраста и могла покупать алкоголь для вечеринок. Я чувствовал, что теряю очки. Но ничего не мог с собой поделать — мне просто не нравился его вкус. Я не люблю пиво. А кроме того, могу вести себя по-дурацки и в трезвом состоянии. Я имею в виду, что могу быть на одной волне с остальными, — мои друзья, пившие алкоголь, видели, что я способен на те же глупости, что и они».

Однако, не имея ни подружки, ни стакана в руке, Уоррен иногда показывался на субботних вечеринках братства. Иной раз он даже собирал вокруг себя небольшую толпу, сидя в углу и читая лекцию о фондовом рынке. Он был умным парнем и умел интересно рассказывать. Когда речь заходила о деньгах и бизнесе, братья-студенты начинали серьезно относиться к его словам. Они уважали его глубокие, хотя и однобокие знания в области политики. Они решили, что в нем есть «что-то политическое», и однажды подарили ему именное весло с новой кличкой — Сенатор32.

Уоррен вступил в Общество молодых республиканцев, так как ему очень понравилась одна девушка, которая посещала его собрания. Однако вместо того, чтобы стать ее приятелем, он внезапно стал президентом общества, как только перешел на второй курс. Уоррен заступил на свой пост в крайне интересное время — осенью того года, когда в стране проводились президентские выборы. В 1948 году республиканцы поддерживали Томаса Ф. Дьюи в борьбе против слабого политика Гарри Трумэна, ставшего президентом после кончины Рузвельта.

Молодые Баффеты выросли в атмосфере ненависти к Рузвельту, а потом и Трумэну. И хотя он и был инициатором так называемой «доктрины Трумэна», призванной остановить распространение коммунистических идей, Говард, как и многие другие консерваторы, считал, что Трумэн и его госсекретарь Джордж С. Маршалл слишком много заигрывали со Сталиным33. Более того, Трумэн активно поддерживал план Маршалла, согласно которому в Европу после окончания Второй мировой войны было направлено восемнадцать миллионов тонн продовольствия, против чего голосовал и Говард, и другие семьдесят четыре конгрессмена. Говард, убежденный в том, что план Маршалла опасен для страны и что демократы разрушают национальную экономику, купил для своих дочерей золотые браслеты-цепочки. По его мнению, эти браслеты помогли бы им не умереть с голоду, когда доллар полностью обесценится.

В этот год Говард участвовал в своей четвертой избирательной кампании. И хотя Уоррен присутствовал на том злосчастном матче, когда Говард подвергся обструкции за свою поддержку закона о «рабском труде» Тафта-Хартли, он, как и другие члены семьи, считал, что отцу практически гарантировано привычное место в Конгрессе. Тем не менее Говард впервые поручил процесс управления своей избирательной кампанией другому человеку — старому другу семьи доктору Уильяму Томпсону. Широко известный и любимый многими в Омахе, Томпсон хорошо чувствовал пульс города и был неплохим психологом. День за днем по мере развития кампании жители Омахи приходили к Говарду и наперебой говорили ему: «Поздравляем, Говард, ты вновь в игре, и я работал на тебя», как если бы кампания уже завершилась.

Казалось, что и у кандидата в президенты Дьюи дела идут как надо. Опросы общественного мнения показывали, что Трумэн отстает настолько сильно, что одна из исследовательских организаций под названием Roper! вообще перестала опрашивать избирателей на его счет. Трумэн не обращал внимания на все эти знаки и в течение нескольких месяцев путешествовал по всей стране, произнося речи с площадки своего железнодорожного вагона. Он защищал так называемую политику «Справедливого курса» (Fair Deal): всеобщее страхование в области здравоохранения, расширение гражданских прав и принятие соответствующих законов, а также отмену закона Тафта-Хартли. Он разъезжал на поезде, маршировал с участниками парадов и выглядел при этом столь безмятежно, как будто не читал газет, предвещавших ему поражение34.

По мере приближения дня выборов в предвкушении переизбрания отца и победы Дьюи Уоррен начал готовиться к тому, чтобы по договоренности с зоопарком

Филадельфии прокатиться 3 ноября на слоне по Вудленд-авеню. Он планировал себе своего рода триумфальный марш и представлял себя Ганнибалом, покоряющим Сардинию.

Однако на следующее утро после выборов Уоррену пришлось отменить свою затею. Во-первых, выборы 1948 года выиграл Трумэн, а во-вторых, его отец Говард потерпел поражение. Избиратели вышвырнули его из Конгресса. «Я никогда раньше не катался на слоне. И когда Трумэн победил Дьюи, идея со слоном была смыта в канализационную трубу. А мой отец потерпел поражение впервые за четыре избирательные кампании. Это был по-настоящему ужасный день».

* * *

Спустя два месяца, за несколько дней до того, как Баффеты покинули Вашингтон после окончания срока полномочий Говарда, умер Фрэнк, дед Уоррена. Когда Уоррен был маленьким мальчиком, Фрэнк постоянно предрекал падение то одной, то другой ценной бумаги. Когда нотариус прочитал семье его завещание, то оказалось, что Фрэнк владел лишь правительственными облигациями и ничем больше35. По условиям завещания все принадлежавшие ему облигации направлялись в особый фонд. После наступления срока погашения полученные средства могли направляться лишь на покупку очередного транша правительственных облигаций. Как будто для того, чтобы убедить своего племянника Говарда, уполномоченного вести дела фонда, Фрэнк оставил для членов семьи копии письма Бакстера, даже с того света убеждая их в том, что правительственные облигации являются единственным безопасным видом инвестиций. По всей видимости, Фрэнк хотел покоиться с миром и на тот момент был единственным Баффетом, сделавшим все, чтобы его мнение учитывалось и после смерти. Однако Говард, разумеется, страшился инфляции и серьезно опасался, что правительственные облигации могут превратиться в ненужные бумажки. В конце концов, преодолев сомнения, он решил оспорить условия завещания Фрэнка и убедить суд одобрить некоторые технические изменения, позволявшие со временем вкладывать деньги в акции36.

Все это происходило в те времена, которые Лейла назвала потом «худшей зимой за многие годы». Метели почти похоронили под снегом Средний Запад, и в периоды особенно сильных морозов в Небраску, чтобы не дать умереть замерзающему скоту, сено доставлялось по воздуху37. Зима, в которую производились воздушные доставки сена, стала настоящим символом победы Трумэна. Говард, который никогда не мог похвастаться большим состоянием, столкнулся с ситуацией, когда двое из его детей учились в колледже, а третий ребенок собирался туда поступать. Он попытался вернуться на работу в свою прежнюю фирму, теперь носившую название «Баффет-Фальк», однако его партнер Карл Фальк, который вел дела на протяжении всего времени, пока Говард работал в Вашингтоне, не изъявил желания поделиться с ним долей. Говард перемещался по всей Омахе, смахивая колючий снег с лица, и пытался найти новых клиентов. Однако его длительное «сидение» в Вашингтоне привело к тому, что люди знали его в основном по публикациям в прессе, а статьи с названиями типа «Человеческая свобода зиждется на деньгах, обмениваемых на золото» создали ему репутацию человека крайних взглядов38. Весной 1949 года он в поисках новых клиентов отправился в сельские окрестности Омахи и начал стучаться в двери фермерских хозяйств39.

Что касается Уоррена, то поражение его отца, само собой, было для него крайне печальным, однако обеспечило ему хороший повод покинуть Восточное побережье. Он скучал в школе и ненавидел Филадельфию настолько, что называл ее Filthy-delphia4091.

В конце весеннего семестра Уоррен наконец отправился домой. Это событие было для него настолько радостным, что он в течение некоторого времени подписывал свои письма «Экс-Уортон Баффет». Для своих действий Уоррен придумал разумное оправдание, утверждая, что учеба в Университете штата Небраска в Линкольне (в котором он собирался провести последние годы учебы) значительно дешевле, чем в Пенне41. Он вернул Дэвиду Брауну «форд-купе» с изрядно стертыми шинами. Для Брауна такая ситуация привела к немалым проблемам, так как в то время шины оставались большим дефицитом и их продавали по талонам42. Уоррен захотел сохранить у себя один-единственный памятный сувенир из Пенна. Последнее, что он сделал перед отъездом, — встретился с Клайдом. Они подбросили монетку, чтобы выяснить, кому достанется копия книги С. Дж. Симона «Почему вы проигрываете в бридж». Уоррен выиграл.

Глава 15. Интервью

Линкольн и Чикаго • 1949-й — лето 1950 года

Первое, что сделал Уоррен после возвращения в Небраску летом 1949 года, это устроился на работу в газету и начал заниматься распространением Lincoln Journal. Вместе со своим другом Трумэном Вудом, молодым человеком Дорис, они в складчину купили автомобиль. Уоррен чувствовал себя в Линкольне отлично: утром он шел на занятия в университет, а потом ездил по своему привычному маршруту. Во время отдыха он общался с редакторами местной газеты, обсуждая вопросы бизнеса, политики и журналистики. Теперь он стал начальником и занимался непростым управлением сельскими мальчишками-разносчиками. Пятьдесят молодых людей в сельских районах Небраски были подотчетны «мистеру Баффету». Внезапно ему стали близки проблемы, стоящие перед любым руководителем. Как-то раз он нанял на работу дочь священника из города Беатрис, предположив, что ее воспитание заставит ответственно подходить к работе. Сразу же после этого от работы отказались три других разносчика в Беатрис — одним своим решением Уоррен превратил их работу в «девчачью».

Часть лета Уоррен провел в Омахе, продавая предметы мебели в магазине JC Penney s. Его настроение постепенно начало улучшаться. Он даже купил укулеле, чтобы соревноваться с приятелем понравившейся ему девушки (в итоге, правда, он остался с укулеле, но без девушки).

Нужно сказать, что магазин Penney s был хорошим местом для работы. По утрам сотрудники устраивали неофициальные собрания в подвале. Уоррен, одетый в дешевый костюм, играл в перерывах работы на укулеле, аккомпанируя поющим коллегам, а затем шел зарабатывать свои семьдесят пять центов в час, продавая мебель. Менеджеры Penney s позвали его на работу и в период перед рождественскими праздниками, однако поручили ему торговать мужской одеждой и рубашками Towncraft. Глядя на полки с вещами, столь же непонятными для него, как меню во французском ресторане, Уоррен спросил у менеджера, что нужно рассказывать клиентам об одежде. «Просто говори им, что это камвольная пряжа, — ответил мистер Лэнфорд. — Никто не знает, что это такое». Уоррен и сам так никогда и не узнал, что такое камвольная пряжа92, но именно ею он и торговал все время, пока работал в JC Penney’s.

Осенью он переехал в меблированный дом на Пеппер-авеню в Линкольне, поделив квартиру с Трумэном Вудом, и приступил к полноценной учебе в Университете штата Небраска. Преподаватели в этом университете нравились ему куда больше, и он записался на курсы по множеству предметов. Бухгалтерский учет преподавал Рей Дейн, лучший на тот момент из всех преподавателей, которые были у Уоррена. В том же году Уоррен возобновил свой бизнес, связанный с мячами для гольфа, но в этот раз взял себе в качестве партнера Джерри Оранса, друга по колледжу в Пенсильвании.

Как и прежде, он приезжал на железнодорожный вокзал Омахи и получал посылки с мячами от своего старого поставщика Витека93. Оране работал в качестве дистрибьютора на Восточном побережье, однако Уоррен, в сущности, всегда стремился к партнерству ради партнерства. Во все деловые предприятия он прежде всего приглашал своих друзей. (Нет нужды говорить, что в своих проектах Уоррен всегда был старшим партнером.) Также он занимался инвестициями и в какой-то момент придумал идею того, как уйти в короткую позицию по акциям компании-автопроизводителя Kaiser-Frazer.

Эта компания произвела свои первые автомобили в 1947 году, однако ее доля на рынке постоянно снижалась — меньше чем за год от одной из двадцати машин до одной из ста и даже меньше. «Дорогой папа, — писал Уоррен отцу на бланке с логотипом футбольной команды “Поедателей кузнечиков”. — Если во всех этих процентах нет какой-то тенденции, то это значит, что я ничего не смыслю в статистике». Kaiser-Frazer потеряла восемь миллионов долларов за первые шесть месяцев года, «то есть даже при всех бухгалтерских ухищрениях потери составят еще больше»1. Вместе с Говардом они открыли короткую позицию по акциям компании.

В один из дней сразу же после занятий он направился в офис брокерской компании Cruttenden-Podesta и спросил у фондового брокера по имени Боб Сонер, на какой площадке торгуются акции Kaiser-Frazer. Сонер посмотрел в записи и заявил, что текущая котировка по акциям составляет пять долларов. Уоррен объяснил ему, что хочет открыть короткую позицию, для чего занял акции и намеревается их продать. Если бы цена на акции упала, как он предполагал, то он мог бы выкупить их обратно по новой цене, вернуть владельцам и оставить себе разницу. Так как Уоррен считал, что Kaiser-Frazer потерпит крах, то, продав акции по пять долларов, а затем, выкупив их за несколько центов, он мог бы заработать на каждой акции почти по пять долларов.

«Ну, держись, маленький умник», — подумал Сонер, а вслух сказал: «Тебе слишком мало лет для того, чтобы открывать короткую позицию». — «Разумеется, — ответил Уоррен. — Я делаю это от имени моей старшей сестры Дорис». И объяснил, почему совсем скоро акции компании не будут стоить ничего, предъявив свои доказательства2. «Он прямо-таки выбил у меня почву из-под ног, — вспоминал Сонер. — У меня не нашлось ни одного возражения».

Уоррен принялся ждать, когда сработает его идея с Kaiser-Frazer. Это длилось очень долго. День за днем он бродил вокруг офиса Cruttenden-Podesta. Уоррен был убежден в том, что рано или поздно идея сработает. Крах Kaiser-Frazer был неминуем. За это время они с Сонером стали друзьями.

Весной 1950 года Уоррен завершал учебу в колледже. Перед выпуском ему оставалось пройти несколько летних курсов. А затем он принял решение, которое полностью изменило его прежние взгляды на будущее. По окончании школы Баффет был уверен в том, что сможет достичь своей цели и стать миллионером к тридцати пяти годам без дополнительного образования. Теперь же, по мере приближения выпуска, когда многие молодые люди завершают свое образование и начинают работать, Уоррен решил с этим повременить. Он сосредоточился на поступлении в Гарвардскую школу бизнеса. На протяжении всех лет учебы он демонстрировал довольно слабый интерес к формальному образованию (не путать с обучением!) и считал, что самым важным вещам он научился самостоятельно. Однако Гарвард мог дать ему две важные вещи: престиж и связи. Только что буквально на его глазах отца вышвырнули из Конгресса, карьера фондового брокера Говарду не задалась, отчасти потому, что тот был склонен к самоизоляции и жертвовал отношениями во имя своих твердых идеалов. Возможно, именно поэтому не стоит удивляться тому, что Уоррен выбрал Гарвард.

Он был совершенно уверен в том, что поступит без проблем. Он уговаривал своего друга «Большого Джерри» Оранса «присоединиться к нему в Гарварде»3. Более того, он даже не собирался платить за свое обучение.

«Как-то утром я прочитал в газете Daily Nebraskan небольшую заметку, в которой говорилось: “Сегодня будет вручена стипендия Джона Миллера4. Кандидатам следует явиться в комнату номер 300 административного здания”. Стипендия составляла пятьсот долларов94 и давала возможность выбрать любое из лицензированных учебных заведений.

Я пошел в указанную комнату и оказался единственным человеком, который откликнулся на объявление. Три профессора, сидевших за столом, намеревались подождать других кандидатов. Но я сказал: “Нет и нет. Вручение стипендии должно было состояться в три часа”. И таким образом я получил стипендию, не сделав для этого ничего особенного».

Обогатившись «финансовым самородком», найденным на страницах университетской газеты, в один из дней Уоррен встал ни свет ни заря, чтобы успеть на поезд в Чикаго, где проходило собеседование с гарвардскими абитуриентами. Ему было девятнадцать лет — на два года меньше, чем обычным выпускникам колледжа и любому студенту бизнес-школы. Его оценки были достаточно хорошими, но не идеальными. Несмотря на то что Уоррен был сыном конгрессмена, он не пользовался каким-то связями для того, чтобы попасть в Гарвард. Так как Говард Баффет никогда не шел на уступки, то никто не собирался делать шаги навстречу как ему самому, так и его сыну.

Уоррен рассчитывал на то, что в ходе интервью хорошее впечатление произведет его глубокое знание рынка акций. До сих пор, как только он начинал разговор об акциях, у его собеседников не оставалось никаких вариантов, кроме как слушать его. Родственники, учителя, родители его друзей, соученики — все хотели знать его мнение по этому интересному предмету.

Однако он не понял, что миссия Гарварда заключалась в том, чтобы растить лидеров. Когда Уоррен прибыл в Чикаго и представился человеку, проводившему интервью, тот сразу смог проникнуть в трепещущее подсознание Уоррена, несмотря на убежденность последнего в себе как в профессионале в определенном вопросе. «Я выглядел так, как будто мне было шестнадцать лет, а мое эмоциональное состояние находилось на уровне девятилетнего. Я провел десять минут с выпускником Гарварда, проводившим интервью. Он смог быстро оценить мои способности и отказал в приеме».

Уоррену так и не представился случай блеснуть своим знанием фондового рынка.

Человек из Гарварда в мягкой форме сказал, что через несколько лет шансы Уоррена на поступление могли бы быть значительно выше. Уоррен был наивен; он не вполне понял, что имелось в виду. Поэтому, когда ему пришло письмо с отказом из Гарварда, он был шокирован. Он вспоминает, что первая мысль, которая пришла к нему в голову, была: «Что же я скажу папе?»

Возможно, его отец Говард и был негибким, слишком упертым, но он не был особенно требовательным по отношению к своим детям. Гарвард был мечтой Уоррена, а не его отца. Говард уже привык к неудачам и проявлял решительность даже при поражении.

Главный вопрос был в другом — что сказать матери.

Конечно, разговор на эту тему состоялся, но детали его не удержались у Уоррена в памяти. Тем не менее впоследствии он пришел к заключению, что отказ из Гарварда оказался одним из ключевых эпизодов его жизни.

Почти сразу же он начал поиск другого учебного заведения. Как-то раз, пролистывая каталог Колумбийского университета, он натолкнулся на два имени, которые показались ему знакомыми, — Бенджамина Грэхема и Дэвида Додда.

«Эти имена говорили мне о многом. Незадолго до этого я прочитал книгу Грэхема, но понятия не имел о том, что он преподает в Колумбийском университете». Книга, о которой говорит Уоррен, носила название «Разумный инвестор» и была опубликована в 1949 году595.

Она выступала в роли «практического советника» для всех категорий инвесторов — и осторожных («защищающихся»), и склонных к спекуляциям («предприимчивых»), не оставляла камня на камне от принятых на Уолл-стрит допущений, полностью меняла распространенное в то время мнение относительно акций как объекта спекуляций.

Впервые для своего времени книга объясняла доступным для простых людей языком, что фондовый рынок не действует по каким-то магическим правилам. На примере акций реальных компаний, таких как Northern Pacific Railway и American-Hawaiian Steamship Company, Грэхем демонстрировал рациональный, математический подход к оценке акций. Инвестирование, по его словам, — это системный процесс.

Книга «Разумный инвестор» буквально очаровала Уоррена.

На протяжении нескольких лет он ходил в центральную городскую библиотеку и штудировал каждую новую книгу, посвященную вопросам акций или инвестированию. Многие из них описывали системы выбора акций на основании моделей или динамики поведения рынка. Уоррен же жаждал системы, четкого механизма, способного работать долго и надежно. Его очень интересовали исследования, связанные с цифрами, — то есть технический анализ. «Я перечитывал эти книги снова и снова.

Наибольшее влияние на меня оказала книга Гарфилда Дрю, который писал о торговле неполными лотами ценных бумаг6. Я прочитал эту книгу не менее трех раз. Я читал книгу Эдвардса и Макги — настоящую Библию технического анализа7. Приходя в библиотеку, я выбирал все без исключения книги на эту тему».

Открыв для себя «Разумного инвестора», Уоррен читал ее снова и снова. «Складывалось ощущение, что он открыл для себя бога», — вспоминал его сосед по комнате Трумэн Вуд8. После тщательного изучения и размышлений Уоррен сделал шаг вперед и произвел инвестицию. От знакомых отца он услышал о компании под названием Parkersburg Rig & Reel и изучил в соответствии с правилами Грэхема. Затем купил двести акций9.

Итак, из рекламной брошюры Уоррен выяснил, что Бен Грэхем, его любимый автор, преподает курс финансов в Колумбийском университете. Там же преподавал и Дэвид Додд. Додд был заместителем декана бизнес-школы, а также возглавлял департамент финансов. В 1934 году Грэхем и Додд написали работу по инвестированию под названием «Анализ ценных бумаг». Книга «Разумный инвестор» являлась переложением этой работы на общедоступный язык. Поступление в Колумбийский университет означало для Уоррена возможность учиться у Грэхема и Додда. А в рекламном буклете было написано: «Ни один другой город в мире не предлагает так много возможностей для того, чтобы напрямую, без посредников, познакомиться с тем, как строится бизнес на самом деле. Наши студенты могут лично общаться с выдающимися лидерами американского бизнеса, многие из которых щедро дарят им свое время, участвуя в семинарах, учебных занятиях и конференциях... Деловые сообщества города с радостью приветствуют наших студентов в качестве гостей»10. Этого не мог предложить даже Гарвард.

Уоррен твердо решил, что будет поступать в Колумбийский университет. Но он чуть не опоздал.

«Я написал им письмо в августе, за месяц до начала занятий, гораздо позже, чем это следовало бы сделать. Помню ли я, что именно было написано в том письме? Возможно, о том, что нашел их рекламный буклет в Университете Омахи и в нем было сказано, что в Колумбийском университете преподают Бен Грэхем и Дэвид Додд, которые для меня были все равно что боги с Олимпа, улыбающиеся стоящим внизу простым смертным. И если бы мне представился шанс, то я бы приехал учиться с великой радостью. Я уверен, что это было достаточно нестандартное заявление о приеме в университет. Но оно было искренним и очень личным».

С помощью своего письменного обращения, пусть и крайне необычного, Уоррен произвел более удачное впечатление, чем если бы ему пришлось снова проходить интервью. Заявление Баффета оказалось на столе Дэвида Додда, который как заместитель декана отвечал за прием новых студентов. К 1950 году, после двадцати семи лет преподавания в Колумбийском университете, Додд стал младшим партнером великого Бенджамина Грэхема.

Худой, хрупкий, лысеющий мужчина, заботившийся о жене-инвалиде, Додд был сыном пресвитерианского священника. Он был на восемь лет старше отца Уоррена. Возможно, Додд был искренне тронут письмом Уоррена. Не менее важно, что и он, и Грэхем, и другие преподаватели Колумбийского университета были значительно больше заинтересованы в деловых способностях своих студентов, чем в их эмоциональной зрелости. Грэхем и Додд не пытались лепить из них лидеров. Они преподавали специализированные навыки и умения.

Неважно, по какой именно причине, но Уоррен был зачислен в Колумбийский университет — уже после окончания срока подачи заявлений и без вступительного собеседования.

Глава 16. Первый урок

Нью-Йорк • осень 1950 года

Уоррен прибыл в Нью-Йорк в одиночку. Единственным человеком, которого он там знал, была его тетя Дороти Шталь, вдова глубоко почитаемого Мэриона Шталя. Рядом с Баффетом уже не было заботливых женщин, к которым он был так привязан. Его преподавателями и соучениками в бизнес-школе были в основном мужчины. В отличие от Пенсильвании, где он жил в паре часов езды от семьи, здесь он был целиком и полностью предоставлен сам себе. Отец вновь погрузился в политику, рассчитывая вернуть себе место в Конгрессе, и в этот раз вел свою кампанию самостоятельно. Но даже если бы он и победил на выборах, Вашингтон все равно был слишком далеко.

Уоррен поступил в Колумбийский университет с опозданием, и ему не выделили комнату в общежитии. Он нашел самую дешевую квартиру — стал членом YMCA и платил доллар в день за комнату в принадлежащем ей доме на 34-й Вест-стрит, вблизи Пенсильвания-стейшн, выплачивая при этом членские взносы в размере 10 центов в день1. Уоррен был достаточно богат, имея стипендию Миллера в размере 500 долларов и 2000 долларов, которые ему подарил отец на окончание школы и в качестве залога против курения2. Он также располагал 9803,70 доллара накоплений, часть которых были вложены в акции*. Чистого капитала у него было 44 доллара наличными, половинная доля автомобиля и 334 доллара, инвестированных в бизнес по продаже подержанных мячей для гольфа, которые он получал от Витека. Но так как для Уоррена каждый доллар сегодня был равен десяти долларам в будущем, он не собирался тратить больше, чем это было необходимо. Каждый цент был новой снежинкой в будущем снежном коме.

Уоррен вспоминает, как в первый день Дэвид Додд, который читал курс «Введение в финансы: управление инвестициями и анализ ценных бумаг», изменил своей обычной манере и поздоровался с ним лично. Уоррен уже довольно хорошо изучил учебник «Анализ ценных бумаг», написанный Грэхемом и Доддом3. Как основной инициатор и составитель этой книги Додд был, конечно, хорошо знаком с ее содержанием. Но когда дело дошло до самого текста, Баффет понял, что знает эту книгу лучше самого Додда. «Я мог цитировать любую ее строчку. Я помнил каждый пример, приведенный на семи или восьми сотнях страниц. Я полностью впитал ее. Вы можете себе представить, что чувствует автор, когда кто-то настолько любит его книгу».

Опубликованный в 1934 году «Анализ ценных бумаг» был базовым учебником для студентов, серьезно занимающихся изучением рынка. В нем более детально, чем в других книгах, излагались новаторские концепции, которые гораздо позднее 96 были адаптированы для широкой читательской аудитории в «Разумном инвесторе». В течение четырех лет Додд тщательно записывал лекции и семинары Бена Грэхема, а затем обобщил и обогатил их примерами из собственных знаний в области корпоративных финансов и бухгалтерского учета. Он отредактировал рукопись, читал корректуру в своем летнем доме на острове Чебег в Каско-Бэй в промежутках между игрой в гольф и соревнованиями по ловле макрели96. Он довольно скромно описал свое участие: «Гений [Грэхема] был оттенен большим опытом и исключительным литературным талантом. Я же выполнял всего лишь роль адвоката дьявола97 в ряде вопросов, в которых он чувствовал себя затруднительно»5.

Основной темой семинаров Додда была оценка не погашенных в срок облигаций железнодорожных компаний. Уоррену с детства нравились поезда — во многом благодаря длинной и пестрой истории компании Union Pacific Омаха была «центром Вселенной» обанкротившихся железнодорожных компаний98. Свою любимую книгу «Торговля облигациями» Таунсенда Уоррен прочитал в семь лет, заказав ее в качестве рождественского подарка у Санта-Клауса6. Поэтому он воспринял тему обанкротившихся железнодорожных компаний как манну небесную. Неудивительно, что Додд проявил необычайный интерес к пытливому студенту, пригласив его на обед и познакомив со своей семьей. Уоррен наслаждался таким отеческим вниманием, а также сочувствовал Додду, который был вынужден ухаживать за своей психически больной женой.

Стоило Додду задать на уроке вопрос, как Уоррен уже тянул руку вверх, опережая остальных. Он знал ответы на все вопросы, хотел отвечать, не страшился внимания и не боялся показаться глупым. Но он и не красовался, как думали его соученики, — Баффет просто был молодым, энергичным и отчасти незрелым юношей7.

В отличие от Уоррена большинство студентов не интересовали акции, облигации, им, вероятно, было скучно на этих семинарах. Все они были удивительно схожими между собой и после окончания университета хотели попасть на работу в General Motors, IBM или U.S. Steel.

Один из них, Боб Данн, был настоящей университетской звездой образца 1951 года. Уоррен восхищался его умом, способностью подать себя и часто заходил к нему в гости в общежитие. Однажды днем Фред Стэнбек, сосед Данна, проснулся от громкого голоса. Голос говорил настолько интересные вещи, что ему сразу же расхотелось спать. Встав с кровати, он пошел в соседнюю комнату. Там он нашел коротко стриженного, плохо одетого парня, который, наклонившись вперед, говорил со скоростью тысячи слов в минуту. Стэнбек плюхнулся в кресло и стал слушать Уоррена, который с большим апломбом рассказывал о каких-то найденных им недооцененных акциях.

Было очевидно, что Уоррен с головой ушел в фондовый рынок. Он говорил и о мелких компаниях, таких как Tyer Rubber Company и Sargent & Со, которые делали замки, и о более крупных, как, например, компания по оптовой торговле оборудованием Marshall-Wells8. Стэнбек проникся речью Уоррена. Не откладывая дела в долгий ящик, он тут же купил акции — впервые в жизни.

Стэнбек был сыном энергичного торговца, разбогатевшего на продаже SnapBack — средства от «невралгии»99 и стимулятора на основе кофеина, которое он продавал прямо с заднего сиденья своего «форда»9. Фред-младший рос умным замкнутым мальчиком. Его родиной была крошечная деревушка Солсбери в Северной Каролине. Он появился на свет как будто специально для того, чтобы стать преданной аудиторией Уоррена. Молодые люди стали проводить время вместе — тараторящий без умолку тощий парень и красивый молодой блондин с голосом, источающим патоку. Однажды у Уоррена появилась идея. Он попросил разрешения у профессора Додда пропустить его занятие, чтобы посетить ежегодное собрание акционеров компании Marshall-Wells. За несколько месяцев до начала учебы в университете он и Говард совместно купили 25 акций этой компании.

«Marshall-Wells представляла собой оптовую компанию по продаже оборудования, расположенную в городе Дулут. Это было первое ежегодное собрание, которое я посетил. Они организовали его в Джерси-Сити, вероятно для того, чтобы на него пришло как можно меньше акционеров».

Представление Уоррена о собраниях акционеров складывалось на основе его представления о бизнесе как таковом. Не так давно он продал свою ферму, удвоив сбережения, накопленные за пять лет. Все то время, пока Баффет владел этой фермой, он делил прибыль от урожая с ее арендатором. Но доход от продажи фермы он получал единолично. В случае с фермой Уоррен вложил деньги, принял на себя все риски и затем получил прибыль. Такую же логику Уоррен применял и в отношении других видов бизнеса. Менеджеры-руководители получают доход вследствие хорошей работы фирмы. Но они подотчетны владельцам бизнеса, которым достаются все бонусы в случае увеличения стоимости компании. Конечно, если менеджеры купят акции, они также станут владельцами и партнерами других капиталистов. Но независимо от того, сколько акций купят, они будут оставаться служащими компании, несущими ответственность перед акционерами за успехи или неудачи. Таким образом, Уоррен считал, что на собрании акционеров руководство компании всегда должно представлять отчет о работе.

Однако в описываемом случае руководство компании не разделяло его представления о собственной деятельности.

Уоррен и его новый друг Стэнбек сели в поезд, направляющийся в Джерси-Сити. Прибыв в мрачный конференц-зал на верхнем этаже Corporation Trust Company, они обнаружили полдюжины людей, ждущих начала собрания, на котором компания планировала быстро расправиться с повесткой дня. Парадоксально, но безразличие руководства и невнимательность акционеров работали на Уоррена. Чем меньше людей пришли на собрание, тем более ценной могла быть информация, которую он мог получить от компании100.

Одним из немногих людей, присутствовавших в зале, был и 34-летний Уолтер Шлосс, работавший в компании Бена Грэхема «Грэхем-Ньюман Корпорейшн»

за жалкие пятьдесят долларов в неделю101. Как только началось собрание, Шлосс стал задавать руководству неудобные вопросы. Этот маленький, кроткий, темноволосый мужчина, выходец из еврейских иммигрантов, живших в Нью-Йорке, мог показаться служащим Marshall-Wells слишком резким и грубым. «Они были расстроены тем, — вспоминал Стэнбек, — что какие-то посторонние вмешиваются в ход собрания. Раньше никто никогда не приходил на них, и нынешняя активность им была не по нраву»10.

Уоррену сразу же понравилось выступление Шлосса, а когда он узнал, что Шлосс работает на «Грэхем-Ньюман», у него возникло чувство, как будто он встретил родственника. Как только собрание закончилось, Уоррен подошел к Шлоссу, и они разговорились. Оказалось, что они мыслят одинаково и оба уверены в том, что богатство трудно получить, но легко потерять. Дед Шлосса праздно проводил время в клубах Нью-Йорка, оставив свою компанию на совести бухгалтера, — тот же, будучи хранителем денег и документов, использовал последние для присвоения первых. Отец Шлосса на пару с партнером основал радиозавод, склад которого сгорел при подозрительных обстоятельствах, прежде чем хоть один радиоприемник был продан. Уолтеру было тринадцать лет, когда его мать потеряла все свое наследство во время кризиса 1929 года.

Отец Уолтера был заводским служащим, а после увольнения начал продавать почтовые марки. Окончив школу в 1934 году, Уолтер устроился курьером в Pony Express и разносил корреспонденцию по всей Уолл-стрит. Однажды, находясь в хранилище ценных бумаг компании, он спросил своего начальника, можно ли ему заняться анализом акций. Ответ был отрицательным, но при этом начальник сказал ему: «Парень по имени Бен Грэхем недавно написал книгу под названием “Анализ ценных бумаг”. Прочитай ее, этого тебе будет вполне достаточно для учебы»11.

Шлосс прочитал ее от корки до корки, но захотел большего. Дважды в неделю с пяти до семи часов он посещал Нью-Йоркский институт финансов, где Грэхем преподавал основы инвестирования. Грэхем организовал эти семинары в 1927 году в качестве эксперимента, надеясь воплотить свои мечты о преподавании в Колумбийском университете. В то время все хотели покупать акции, учебный класс был переполнен. «И хотя я предупреждал своих студентов, что любые упомянутые мною акции являются не более чем простым примером и не должны быть предметом покупки, случалось так, что некоторые недооцененные акции впоследствии существенно повышались в цене», — сказал Грэхем однажды, и это еще было мягко сказано12.

Когда Грэхем упоминал названия акций, которые он в настоящее время покупает, такие люди, как, например, старший маклер Goldman Sachs Густав Леви, сразу же пытались воспользоваться этими знаниями, чтобы разбогатеть самим и привести свои компании к успеху. Грэхем настолько очаровал Шлосса, что тот стал работать на него и его партнера Джерри Ньюмана. Уоррен сразу же почувствовал симпатию к Уолтеру — не только в силу его завидной работы, но и из-за того, сколько довелось пережить этому человеку, и его упорного стремления к лучшему. На собрании Marshall-Wells Уоррен также узнал по широким плечам и сигаре другого акционера. Это был Лу Грин, союзник Бена Грэхема, известный инвестор и партнер небольшой, но уважаемой фирмы ценных бумаг Stryker & Brown102. Грин, Грэхем и Джерри Ньюман охотились за компаниями, чьи акции стоили дешевле, чем склад, забитый просроченными собачьими бисквитами Barbecubes. Они пытались купить такое количество акций, которое позволило бы им быть избранными в советы директоров компаний и таким образом влиять на политику их руководства.

Лу Грин произвел большое впечатление на Уоррена, и в надежде произвести такое же в ответ Уоррен завязал с ним разговор, а затем он, Грин и Стэнбек отправились на поезде из Нью-Джерси. Грин предложил молодым людям пообедать вместе.

Они как будто выиграли джекпот. Уоррен обнаружил, что Грин довольно-таки прижимист, и это пришлось ему по душе. «Он был чрезвычайно богат, а мы пошли в какую-то забегаловку».

За обедом Грин начал рассказывать, как его преследуют женщины, охотящиеся за его деньгами. Поскольку он перешел в средний возраст, его методы борьбы с такими женщинами включали в себя прямую конфронтацию: «Вам нравятся эти вставные челюсти? А как насчет лысой головы? Или огромного живота?» Уоррен наслаждался разговором, пока Грин вдруг не поменял тему и не поставил его в затруднительное положение.

«Он спросил: “Почему вы покупаете акции Marshall-Wells?”

И я ответил: “Потому что Бен Грэхем купил их”».

Грэхем действительно был кумиром Уоррена, хотя они никогда и не встречались. А так как толчком к покупке этих акций послужила книга «Анализ ценных бумаг», Уоррен считал, что должен прямо об этом сказать13. Но на самом деле у него были и другие причины для покупки этих акций.

Marshall-Wells считалась крупнейшим продавцом технического оборудования в Северной Америке и зарабатывала столько денег, что в случае выплаты дивидендов на каждую акцию приходилось бы по 62 доллара. Акции компании продавались по 200 долларов за штуку. Владеть акциями Marshall-Wells было все равно что владеть облигацией с купоном в 31 процент. В этом случае в течение трех лет Уоррен получил бы почти по два доллара на каждый доллар, вложенный в эту компанию. Даже при отсутствии дивидендов цена акций все равно должна была со временем вырасти. Надо было быть сумасшедшим, чтобы пропустить такое.

Но Уоррен не раскрыл этого Лу Грину. Он просто сказал: «Потому что Бен Грэхем купил их».

«Лу посмотрел на меня и сказал: “Урок первый! Уоррен, думай самостоятельно”. Я никогда не забуду этот взгляд. Я чувствовал себя дураком. Мы сидели в маленьком кафе с потрясающим человеком. И у меня вдруг возник четкий план дальнейших действий».

Уоррен не собирался снова повторять свои ошибки и хотел найти как можно больше компаний, подобных Marshall-Wells. Поэтому перед семинаром Грэхема он изучил все, что смог узнать о его методе, его книгах, особенностях его инвестиций и о самом Грэхеме. Он узнал, что Грэхем был председателем совета директоров компании под названием Government Employees Insurance Company, или GEICO14. Эта компания не была упомянута в «Анализе ценных бумаг». Отыскав ее в Moodys

Manual, он обнаружил, что компания Грэхема и Ньюмана владела 50 процентами акций, однако недавно продала свой пакет другим акционерам103.

Что это за компания? Уоррен решил это узнать. В холодное зимнее субботнее утро несколько недель спустя он вскочил на поезд, направляющийся в Вашингтон, и появился на пороге компании. Был нерабочий день, но охранник ответил на его стук. Уоррен любезно поинтересовался, сможет ли кто-нибудь объяснить ему суть деятельности GEICO. Он не забыл упомянуть, что учится у Бена Грэхема.

Охранник поднялся по лестнице в офис, где работал вице-президент GEICO по финансам Лоримар Дэвидсон. Услышав о просьбе, тот подумал: «Раз уж это ученик Грэхема, я уделю ему пять минут, поблагодарю и найду вежливый способ отослать»15. Он сказал охраннику, чтобы тот впустил Уоррена.

Уоррен представился и выложил все как на духу, что не могло не понравиться Дэвидсону: «Меня зовут Уоррен Баффет. Я студент Колумбийского университета. По всей видимости, Бен Грэхем будет моим преподавателем. Я читал его книгу и считаю, что он великолепен. Узнал, что он является председателем совета директоров GEICO. Я ничего не знаю об этой компании, но очень хотел бы узнать».

Полагая, что может потратить несколько минут на студента Грэхема, Дэвидсон начал делиться с Уорреном базовыми знаниями в области автострахования. Однако, по его словам, «после десяти-двенадцати минут разговора я понял, что разговариваю с весьма необычным молодым человеком. Вопросы, которые он задавал, не были вопросами новичка — это были вопросы опытного аналитика в сфере страхования. Все они были профессиональными. Он был молод и выглядел соответствующе. Он назвал себя студентом, но говорил как человек, который давно занимается бизнесом и многое знает. Когда я это понял, то сам стал задавать ему вопросы. И узнал, что он был успешным бизнесменом с шестнадцати лет, что он подал свою первую декларацию о доходах в четырнадцать лет и с тех пор продолжает делать это каждый год и что у него несколько малых бизнесов». Лоримар Дэвидсон многого достиг сам, так что его трудно было чем-либо удивить. «Дэви», как его называли в университете, был посредственным студентом, но, по его словам, уже с десяти-одиннадцати лет знал, кем будет. «Я хотел быть в точности как мой отец. Я никогда не думал о чем-то другом [кроме торговли облигациями]». Он считал Уолл-стрит настоящей Меккой.

В 1924 году в первую неделю работы в качестве торговца облигациями Дэвидсон заработал 1800 долларов комиссии. Со временем он начал играть на фондовой бирже с использованием заемных денег, торгуя акциями «Радио» (Американской радиокорпорации RCA). В июле 1929 года он открыл короткую позицию по акциям «Радио», продававшимся по абсурдно высокой цене. Он был уверен в том, что цены на них быстро упадут. Однако абсурд не знал границ, и когда акции выросли еще на 150 пунктов, Дэвидсон потерял все. Затем, когда 29 октября рухнул весь рынок, он забыл и о своей беременной жене, и о том, что они потеряли все, что у них было. Единственной его целью стало помочь своим клиентам пережить ужас, с которым те столкнулись. Он и его коллеги работали до пяти утра, отвечая на звонки клиентов, которые, за редким исключением, сами торговали на заемные деньги.

Сначала клиенты старались погасить свои кредиты наличными деньгами. Фондовые аналитики и правительственные чиновники заявляли, что фонды восстановятся в ближайшее время. Процесс шел с неизменной скоростью, но не в том направлении. Очередная волна требований об уплате лишила Дэвидсона половины клиентов — они оказались не в состоянии рассчитаться по своим долгам. Дэвидсон же, который до кризиса зарабатывал невероятную сумму в 100 000 долларов в год на одних только комиссионных", вскоре стал получать 100 долларов в неделю и считать себя счастливчиком. «Это было довольно жалкое зрелище, — вспоминает он о годах депрессии, — когда ранее успешный старый друг, у которого есть жена и дети, вынужден считать каждый цент, чтобы заработать на пропитание, продавая фрукты на углу Уолл-стрит и Брод-стрит».

Именно благодаря своей работе по продаже облигаций Дэви случайно обратился к услугам Government Employees Insurance Company. Когда он узнал, как работает GEICO, то был просто очарован.

GEICO стремились сделать автострахование максимально дешевым, продавая полисы по почте без использования услуг агентов104 105. Для того времени это была революционная идея. Чтобы она заработала, необходимо было ввести кое-какие правила, не допускавшие того, чтобы водитель, выпив полбутылки текилы, ехал в три часа ночи с большим превышением скорости106. Позаимствовав идеи у компании USAA, продававшей полисы только военным, учредители GEICO Лео Гудвин и Кливе Ри решили продавать страховки только государственным служащим, потому что те, как и военные, были ответственными и законопослушными гражданами. Кроме того, госслужащих было много. Вот так и родилась Government Employees Insurance Company.

Позже семья Ри наняла Дэвидсона в качестве продавца их акций, так как члены семьи жили в Техасе и не хотели тратить время на дорогу. Собирая синдикат покупателей, он обратился к «Грэхем-Ньюман» в Нью-Йорке. Предложение заинтересовало Бена Грэхема, но было отвергнуто его грубоватым партнером Джерри Ньюманом. «Джерри считал, что покупать что-то по цене продавца недопустимо. Он сказал: “Я никогда не покупал ничего по цене продавца и не собираюсь делать этого сейчас”», — рассказывал Дэвидсон.

Они торговались. Немного уступив, Дэвидсон убедил Джерри Ньюмана купить 55 процентов компании за миллион долларов. Бен Грэхем стал председателем совета директоров GEICO, Ньюман — одним из директоров. Шесть или семь месяцев спустя Дэвидсон сообщил исполнительному директору компании Лео Гудвину, что хочет перейти на работу в GEICO и заняться управлением инвестициями. Гудвин посоветовался с Беном Грэхемом и согласился.

Услышав эту историю от Дэвидсона, Уоррен был очарован. «Я не мог остановиться и продолжал засыпать его вопросами о страховании и GEICO. Он не пошел на обед в тот день — вместо этого он сидел и разговаривал со мной в течение четырех часов, как будто я был самым важным человеком в мире. Впустив меня в свой кабинет, он открыл мне дверь в мир страхования».

Сейчас большинство людей хотят, чтобы эта дверь была надежно закрыта. Но в то время страхование было одним из основных предметов в бизнес-школах; Уоррен изучал его в Пенсильвании, и в этом занятии было что-то такое, что заставляло его «внутреннего критика» навострить уши. Он заинтересовался системой страхования под названием тонтина, при которой всю накопленную сумму страховки получает член фонда, переживший всех остальных. Тонтины в то время были официально запрещены16.

Уоррен даже рассматривал в качестве будущей профессии актуарное дело — математику страхования. Он мог бы десятилетиями трудиться над таблицами статистических данных о смертности или о средней продолжительности жизни инвалидов. Помимо того что он наслаждался бы этой работой, в одиночестве погружаясь в сбор и систематизацию чисел, актуарное дело позволило бы ему тратить свое время на размышления об одном из двух его любимых вопросов — ожидаемой продолжительности жизни.

Однако его второе увлечение (накопление денег) взяло верх.

Уоррен начал разбираться с фундаментальной концепцией бизнеса — каким образом компании на самом деле зарабатывают деньги. Компания в его представлении была чем-то похожа на отдельно взятого человека. Она должна была изо всех сил изыскивать способы сохранить крышу над головами своих сотрудников и акционеров.

Уоррен понял, что поскольку GEICO продает страховки по самым низким ценам, то заработать на этом деньги она сможет только при минимуме затрат. Он также обнаружил, что страховые компании инвестируют взносы своих клиентов задолго до момента выплат. Иными словами, компании могли использовать чужие деньги для своих целей — и эта идея была ему по душе.

Концепция GEICO показалась Уоррену беспроигрышной.

В следующий же понедельник, менее чем через сорок восемь часов после возвращения в Нью-Йорк, Уоррен продал акции, составлявшие три четверти его растущего портфеля, и купил на эти деньги 350 акций GEICO. Это был невероятный поступок для обычно осторожного Уоррена.

А то что цена акций была такой, что даже Грэхем не одобрил бы эту покупку (несмотря на то что «Грэхем-Ньюман» недавно стал самым крупным акционером GEICO), делало этот поступок еще более невероятным. Идея Грэхема заключалась в том, чтобы покупать акции за меньшую цену, чем стоимость активов. А еще он не верил в то, что можно что-то выиграть, покупая небольшое количество. Но Уоррен находился под впечатлением от рассказа Лоримара Дэвидсона. GEICO быстро росла, и он был уверен, что сможет предсказать, сколько она будет стоить через несколько лет. Если исходить из этого, то заплаченная им цена была достаточно низкой. Он написал об этом отчет и отправил его на фирму своего отца, заявив, что акции GEICO продаются по 42 доллара за штуку, то есть почти в восемь раз превышают величину чистой прибыли в расчете на акцию. Другие страховые компании, отметил он, продавали свои акции при гораздо более высоком соотношении цены к прибыли. К тому же GEICO была небольшой компанией, в то время как ее конкуренты «практически исчерпали запасы роста». Затем

Уоррен сделал заниженный прогноз стоимости компании через пять лет. По его расчетам выходило, что акции в будущем могут стоить 80-90 долларов за штуку17.

Этот прогноз был в стиле Грэхема. Опыт, приобретенный им за годы экономического бума и депрессии, сделал его осторожным относительно расчета перспектив возможных доходов. Настолько осторожным, что хотя на лекциях он и любил поговорить о консервативном методе оценки, но на практике он никогда не использовал бы его для оценки акций, которые собирался покупать. Тем не менее Уоррен поставил на этот прогноз три четверти своих накоплений.

В апреле он написал письмо в две наиболее известные брокерские фирмы, специализировавшиеся на акциях страховых компаний (Geyer & Со и Blythe and Company), с просьбой предоставить ему свои исследования. Затем он посетил их, чтобы поговорить относительно прогнозов в отношении GEICO. Услышав их мнение, Уоррен изложил свою теорию.

Они заявили, что он сошел с ума.

В отрасли доминировали огромные страховые компании с тысячами агентов, и ожидалось, что так будет всегда. Но, несмотря на это, GEICO росла, как одуванчик в июне, и печатала деньги, как Монетный двор США.

Уоррен не мог понять, как они не видят очевидного.

Глава 17. Эверест

Нью-Йорквесна 1951 года

Когда в Колумбийском университете начался второй семестр, Уоррен весь трепетал от возбуждения. Во-первых, отца только что большинством голосов избрали в Конгресс в четвертый раз, а во-вторых, он наконец собирался встретиться со своим героем.

В своих мемуарах Бен Грэхем описывает себя как одиночку, у которого после окончания средней школы никогда не было близкого друга: «У меня были приятели, но закадычного друга не было никогда»1. Никто не мог достучаться до его сердца. Люди восхищались им, любили его и хотели подружиться с ним больше, чем этого хотел он. Он вызывал у людей восхищение, но никто не мог похвастаться тем, что был его другом. Позднее Баффет назвал это «защитной оболочкой» Грэхема. Даже со своим партнером Дэвидом Доддом Грэхем не был близок, он испытывал большие трудности в понимании других людей и общении с ними. Окружающим было тяжело с ним разговаривать — слишком умным, слишком эрудированным, слишком интеллигентным. Рядом с ним невозможно было расслабиться, приходилось постоянно напрягать свои умственные способности. И хотя он всегда был любезен в общении, но быстро уставал от бесед. «Настоящими друзьями и близкими» Грэхема были его любимые авторы — Гиббон, Вергилий, Мильтон, Лессинг — и их произведения, которые, по его словам, «оставили большой след в моей памяти и имели гораздо большее значение для меня, чем живые люди».

На первые 25 лет жизни урожденного Бенджамина Гроссбаума2 выпали четыре финансовых кризиса и три депрессии107. Когда Бену было девять лет, скончался его отец. Его смерть стала тяжелым ударом для семьи. Практичная честолюбивая мать Грэхема потеряла большую часть своих акций во время паники 1907 года, и ей пришлось скрепя сердце заложить драгоценности. Одним из самых ранних воспоминаний Грэхема было то, как они стояли в банке у окошка кассира, пытаясь обналичить чек, и тот громко спросил коллегу, располагает ли миссис Гроссбаум суммой в пять долларов. Грэхем вспоминает, что «его семью спасли родственники, проникшиеся их несчастьями»3.

Тем не менее Бен преуспевал в средней школе Нью-Йорка. Он читал Виктора Гюго на французском языке, Гете — на немецком, Гомера — на греческом, а Вергилия — на латыни. После окончания школы Бен хотел поступить в Колумбийский университет, но у него было недостаточно денег. Посетив дом семьи Гроссбаум, инспектор отказал Бену в стипендии. Мать Бена была убеждена, что сделал он это потому, что увидел в доме несколько стульев и некоторые другие мелкие предметы мебели эпохи Людовика XVI, несмотря на их заверения, что они живут в стесненных обстоятельствах. Бен, однако, был уверен, что инспектор обнаружил «тайное уродство» в его душе: «В течение многих лет я боролся с тем, что французы называют mauvaises habitudes [вредная привычка, эвфемизм для мастурбации] и которое в сочетании с врожденным пуританством и широко распространенными медицинскими брошюрами, от которых волосы вставали дыбом, привело меня к невообразимым моральным и физическим проблемам»4.

Бедный, сломленный Грэхем оказался в бесплатном городском колледже и был убежден, что аттестат этой школы не позволит ему попасть в лелеемый им мир. Последней каплей, переполнившей чашу, стала кража из его шкафчика двух чужих книг, за которые ему пришлось заплатить. У него не было своих карманных денег. Он бросил колледж, получил работу в компании, которая занималась сборкой и установкой дверных звонков, и во время работы читал наизусть «Энеиду» и «Рубаи» Хайяма. В конце концов он повторно подал документы в Колумбийский университет и на этот раз получил стипендию, в которой, как оказалось, ему ранее было отказано из-за канцелярской ошибки. Грэхем продолжал выполнять разную черновую работу для оплаты текущих расходов, но тем не менее быстро стал университетской звездой. Работая над проверкой накладных, он, чтобы отвлечься, сочинял про себя сонеты. По окончании университета он отказался от стипендии юридической школы, отклонил предложения трех разных отделений — философского, математического, филологического — и по совету своего декана пошел в рекламный бизнес5.

Чувство юмора Грэхема всегда граничило с иронией. Первая попытка написать рекламную песенку для негорючих чистящих жидкостей Carbona была отвергнута клиентами как слишком страшная:

Маленькой девочке надо мыть полу С полки достала девчонка бензол,

Если 6 «Карбону» знала растяпа,

Сейчас бы не плакали мама и папа108.

После этого эпизода декан Колумбийского университета Дин Кеппель рекомендовал Грэхема на работу в брокерскую фирму Newburger, Henderson & Loeb. Грэхем вспоминал: «Я только по слухам и книгам знал, каким волнующим и драматичным местом был Уолл-стрит. Я дико хотел участвовать в его таинственных ритуалах и знаменательных событиях».

Он начал в 1914 году с нижней ступеньки карьерной лестницы — с должности курьера за 12 долларов в неделю. Затем «перешел» в клиентский зал и записывал на доске цены акций. На этой работе Грэхем провернул классический для Уолл-стрит трюк: он занимался исследованиями на стороне, пока в один прекрасный день биржевой брокер не передал доклад с негативной оценкой облигаций Missouri Pacific Railroad, который написал Грэхем, партнеру в Bache & Company. И она наняла Грэхема на работу статистика109. Позже он вернулся в Newburger, Henderson & Loeb уже в качестве партнера, где и оставался до 1923 года. Затем группа спонсоров, включая членов семьи Розенволд (первые партнеры в Sears), переманила его, предложив стартовый капитал в 250 000 долларов, что позволило Грэхему уйти в собственный бизнес.

Однако уже в 1925 году Грэхем закрыл этот бизнес из-за разногласий со спонсорами по поводу собственного вознаграждения и 1 января 1926 года создал компанию Benjamin Graham Joint Account со стартовым капиталом в 450 000 долларов, полученных от клиентов и взятых из собственных накоплений. Вскоре после этого Джером Ньюман, брат одного из клиентов, предложил инвестировать свои деньги в его компанию, став партнером Грэхема. Ньюман отказался от зарплаты до тех пор, пока не изучит полностью этот бизнес и тот не начнет приносить прибыль. Однако Грэхем настоял на скромной, но реальной зарплате, и Ньюман поступил в компанию, привнеся в нее широкие знания о бизнесе и хорошие управленческие навыки.

В 1932 году Грэхем опубликовал несколько статей в Forbes под общим заголовком «Американский бизнес скорее мертв, чем жив?», в которых критиковал руководителей компаний, сидящих на мешках с деньгами и инвестициями, и инвесторов, не обращающих внимания на это богатство, не отраженное в ценах на акции. Грэхем знал, что нужно делать с этим, но у него не хватало капитала. Потери на фондовом рынке снизили активы Joint Account с 2,5 млн до 375 тыс. долларов110. Грэхем считал своим долгом возместить потери партнеров, но для этого пришлось бы утроить ее капитал. Однако в тот момент даже для того, чтобы просто сохранить компанию на плаву, пришлось бы сильно постараться. Ситуацию спас тесть Джерри Ньюмана, инвестировавший в фирму 50 000 долларов. К декабрю 1935 года Грэхем утроил капитал и возместил все потери.

В 1936 году по причинам, связанным с налогообложением, Грэхем и Ньюман реорганизовали Joint Account в две отдельные компании — «Грэхем-Ньюман Корпорейшн» и Newman & Graham6. Первая компания взимала фиксированные комиссионные

и выпустила свои акции в открытую продажу на бирже. Вторая же представляла со-5ой хедж-фонд, или частное партнерство с ограниченным числом профессиональных партнеров, которые платили Грэхему и Ньюману как нанятым менеджерам.

Грэхем и Ньюман оставались партнерами в течение тридцати лет, несмотря на то что в своих мемуарах Грэхем описывает Ньюмана как «неприветливого, требовательного, нетерпеливого и придирчивого» человека, склонного к «излишней грубости» в ходе переговоров. По словам Грэхема, Ньюман был «непопулярен даже среди своих друзей, которых у него было достаточно много». Грэхем упоминает «многочисленные ссоры с деловыми партнерами», в которые перерастало почти каждое обсуждение дел. Они ладили друг с другом благодаря той самой «защитной оболочке» Грэхема: на поведение других людей он обычно не обращал никакого внимания.

Тут, однако, было исключение, связанное со склонностью Грэхема оспаривать авторитет личностей, известных в деловых кругах. Тщательно изучив доклад, опубликованный Interstate Commerce Commission, он обнаружил, что нефтяная компания Northern Pipeline, чьи акции продавались по 65 долларов, в дополнение к своим активам купила железнодорожные облигации стоимостью 95 долларов за акцию. Тем не менее Фонд Рокфеллера, владевший контрольным пакетом акций Northern Pipeline, ничего не сделал для того, чтобы обеспечить акционерам доступ к этим облигациям. Акции продавались по старым, низким ценам, которые не отражали настоящую стоимость облигаций. Грэхем начал потихоньку скупать акции Northern Pipeline, пока его фирма не превратилась во второго по величине акционера после Фонда Рокфеллера. Тогда он стал настаивать на том, чтобы право владения облигациями было распределено между акционерами. Руководство Northern Pipeline, которое перешло из компании Standard Oil после ее банкротства в 1911 году, не давало ему однозначного ответа. Они заявили, что облигации компании необходимы, чтобы иметь возможность в будущем оплатить ремонт устаревших трубопроводов. Но Грэхем настаивал на своем. Тогда руководители просто-напросто заявили: «Нефтяная компания — это довольно сложный, специализированный бизнес, о котором вы ничего не знаете, а мы занимаемся этим всю жизнь. Если вы не согласны с нашей политикой, то почему бы вам не продать свои акции?»

Однако Грэхем считал, что он выступает не только от своего имени, но и от имени всех инвесторов. Поэтому, вместо того чтобы продать акции, он отправился на собрание акционеров в Ойл-Сити, где оказался единственным «человеком со стороны». Грэхем внес предложение относительно распределения права владения железнодорожными облигациями между акционерами, но руководство Northern Pipeline отказалось принять его, поэтому предложение никто не поддержал. Более того, в репликах руководства компании Грэхем уловил антисемитские намеки, и это укрепило его уверенность в справедливости борьбы. В течение следующего года он продолжал скупать акции, объединился с другими инвесторами и приготовился вести юридическую войну с руководством Northern Pipeline — борьбу за контроль над компанией. К моменту проведения следующего собрания акционеров он собрал достаточно голосов, чтобы избрать в совет еще двух директоров, и это склонило весы в пользу расширения права владения облигациями. В итоге компании пришлось распределить их между акционерами из расчета 110 долларов за акцию.

Этот эпизод стал широко известен на Уолл-стрит, и небольшая компания Грэхема «Грэхем-Ньюман Корпорейшн» моментально стала знаменитой.

Грэхем придерживался своих принципов, даже если это мешало его собственному бизнесу. На своих лекциях и семинарских занятиях он использовал примеры из практики своей компании «Грэхем-Ньюман». Каждый раз, когда он упоминал какие-либо акции, студенты покупали их после занятий, тем самым увеличивая их стоимость и вынуждая компанию Грэхема платить за них больше. Это сводило Джерри Ньюмана с ума. Зачем усложнять свою работу, позволяя другим людям быть в курсе того, что они делают? Чтобы зарабатывать деньги на Уолл-стрит, нужно держать свои мысли при себе. Но, как сказал однажды Баффет: «Бена на самом деле никогда не волновало, сколько у него денег. Он хотел, чтобы их было достаточно, и достиг этого в тяжелый период с 1929 по 1933 год. Как только он почувствовал, что денег достаточно, остальное стало неважно».

Двадцати летняя история «Грэхем-Ньюман» демонстрирует, что результаты компании опережали результаты роста фондового рынка в среднем на 2,5 процента в год — цифра, превысить которую удалось лишь небольшому количеству обитателей Уолл-стрит. Этот процент может показаться ничтожным, но если учесть, что это происходило в течение двух десятилетий, можно сказать, что каждый инвестор «Грэхем-Ньюман» положил в свой карман почти шестьдесят пять процентов прибыли. И что гораздо важнее, Грэхем достиг таких результатов, принимая на себя меньше рисков, чем тот, кто просто инвестировал в фондовый рынок.

И добился он этого благодаря своему умению анализировать цифры. До него стоимость ценных бумаг оценивали приблизительно, это были в основном догадки. Грэхем первым поставил анализ стоимости акций на системную основу. Он изучал только общедоступную информацию, обычно финансовую отчетность компаний, и редко присутствовал даже на открытых заседаниях с участием их руководства111. Его коллега Уолтер Шлосс посетил собрание Marshall-Wells по своей инициативе, а не по приказу Грэхема.

Каждый четверг после закрытия биржи третья жена Бена, Эсти, заезжала за ним в офис «Грэхем-Ньюман» по адресу Уолл-стрит, 55, и отвозила в университет, где он вел семинар по оценке обыкновенных акций. Этот курс был кульминацией финансовой учебной программы университета и ценился настолько высоко, что его посещали (причем многократно) люди, которые уже работали в сфере управления финансами.

Разумеется, Уоррен смотрел на Грэхема с восхищением и трепетом. Он раз за разом перечитывал историю Northern Pipeline, когда ему было десять лет, задолго до того, как понял, кем именно был Бенджамин Грэхем в мире инвестиций. Теперь же он надеялся как-то сблизиться со своим учителем. У них было несколько общих увлечений. В поисках новых знаний Грэхем баловался живописью и наукой, писал стихи (безрезультатно пытаясь стать бродвейским сценаристом) и фиксировал в блокнотах информацию о различных непонятных изобретениях. Он также в течение многих лет занимался бальными танцами в студии Артура Мюррея, где неуклюже, как деревянный солдат, двигался под музыку и вслух считал шаги. Со званых обедов

Грэхем предпочитал сбегать, чтобы поработать над математическими формулами, почитать Пруста (на французском) или послушать оперу в одиночестве, а не страдать в скучной компании своих друзей7. В своих мемуарах он пишет: «Я помню все, что выучил, но не помню, как жил». Единственным исключением, когда жизнь взяла верх над обучением, были его любовные похождения.

Победить классических авторов в борьбе за внимание Грэхема могла только соблазнительная женщина. Он был невысокого роста и слабо развит физически, но люди говорили ему, что чувственные губы и пронизывающие голубые глаза делают его похожим на актера Эдварда Г. Робинсона8. Грэхема нельзя было назвать красивым, хотя в его облике было что-то проказливое. Тем не менее Грэхем олицетворял Эверест для женщин, которые любили вызов, — при виде его им хотелось сразу же «забраться на вершину».

Грэхем был трижды женат, и все его жены были очень разными: страстная, волевая учительница Хэзел Мазур, бродвейская танцовщица Кэрол Уэйд, которая была на восемнадцать лет моложе его, бывшая секретарша, умная и беззаботная Эстель «Эсти» Мессинг... Однако его полное пренебрежение к моногамии осложняло счастливую семейную жизнь. Позднее Грэхем писал в своих мемуарах9: «Позвольте мне не углубляться в детали своей первой внебрачной связи». Однако шестью предложениями позже он рассказывает рецепт завоевания острой на язык, «никоим образом не красивой» Дженни: «одна часть притяжения и четыре части благоприятных возможностей». Чем больше было притяжения, тем меньше ему нужно было возможностей, что делало его сексуальные домогательства по отношению к женщинам, которых он считал привлекательными, нарушающими приличия и даже бесстыдными. Пылкий от природы, Грэхем мог увидеть женщину в метро и тут же написать ей соблазнительный стишок. Он был слишком умен даже для своих пассий, им приходилось бороться изо всех сил, чтобы удержать его внимание. Переход от любви к бизнесу описывается в следующем отрывке из его мемуаров — и это очень по-грэхемовски10: «У меня остались самые нежные воспоминания о времени, проведенном с ней на пароходе компании Ward Line (я и не подозревал, что впоследствии моя фирма завладеет контрольным пакетом акций этого старого пароходства)».

Своим флиртом он доводил жен до безумия. Но в то время Уоррен ничего не знал о личной жизни Грэхема и думал только о том, что сможет учиться у такого блестящего педагога. В первый день семинара, в январе 1951 года, Уоррен вошел в небольшой класс, в середине которого стоял длинный прямоугольный стол. За ним сидел Грэхем в окружении восемнадцати или двадцати человек. Большинство студентов были старше Уоррена, некоторые из них были ветеранами войны. Половина слушателей были уже состоявшимися бизнесменами, записавшимися на семинар ради новых знаний. Уоррен был самым молодым студентом и при этом самым умным. Когда Грэхем задавал вопрос, Баффет «был первым, кто поднимал руку и сразу же начинал говорить», вспоминает один из соучеников, Джек Александер11. Остальные студенты пребывали в роли статистов.

В 1951 году многие американские компании были по-прежнему «скорее мертвы, чем живы». Грэхем призывал своих студентов использовать реальные примеры из жизни фондового рынка, чтобы это продемонстрировать. Одним из примеров была компания Greif Bros. Cooperage, заработавшая капитал на производстве бочкотары. Уоррен владел частью акций этой компании. Основной бизнес компании постепенно сворачивался, однако акции продавались со значительной скидкой по отношению к величине денежной массы, которую можно было получить после продажи активов и выплаты долгов. Но Грэхем рассуждал, что в конце концов «внутренняя» стоимость выплывет наружу, подобно тому как бочонок, всю зиму пролежавший в реке под толщей льда, вынырнет на поверхность с приходом весны. Ему нужно было только прочитать балансовый отчет и расшифровать цифры, скрывающие бочонок с золотом в толще льда.

Грэхем заявил, что компания ничем не отличается от человека, чьи чистые активы составили 7000 долларов, включающие дом стоимостью 50 000 долларов, минус залог за него 45 000 долларов, плюс другие сбережения в сумме 2000 долларов. Так же как и люди, компании имеют активы — товары, которые они производят и продают, и обязательства — то, что они должны другим людям или компаниям. Если продать все активы и расплатиться с долгами, то оставшаяся часть как раз и будет капиталом компании, или чистой стоимостью активов. Если купить акции по цене ниже, чем чистая стоимость активов компании, то, по словам Грэхема, в конце концов (хитрое сочетание «в конце концов») цена акции вырастет в соответствии с внутренней стоимостью12.

Сказанное могло показаться простым, но на самом деле искусство анализа ценных бумаг заключается в деталях: нужно быть своего рода детективом, пытающимся выяснить, сколько же на самом деле стоят активы, раскопать скрытые активы и обязательства, учесть все, что компания может заработать или не заработать, и внимательно прочитать сноски, написанные мелким шрифтом, чтобы понять истинные права акционеров. Грэхем учил студентов тому, что акции — это не просто абстрактные бумажки, а их стоимость может быть вычислена при расчете стоимости всего пирога, разделенного затем на отдельные кусочки.

Однако все усложняет хитрая конструкция «в конце концов». В течение длительного периода времени цена акции может расходиться с ее внутренней стоимостью. Аналитик мог сделать правильные расчеты, но при этом ошибиться в вопросе продолжительности жизни компании с точки зрения инвестора. Именно поэтому кроме того, чтобы быть детективом, необходимо еще и обеспечить то, что Грэхем и Додд называли запасом надежности, то есть оставить достаточно места для возможной ошибки.

Метод Грэхема поражал, и студенты в своем отношении к нему делились на две группы. Некоторые воспринимали его как увлекательное, исчерпывающее сокровище, а другие чувствовали к нему отвращение как к скучному домашнему заданию. У Уоррена же возникло такое впечатление, что он всю жизнь прожил в пещере, а теперь вышел наружу и щурится на солнечный свет, впервые осознав окружающую реальность112. Его понятие «актива» было создано по шаблонам, сформированным ценами, по которым продаются кусочки бумаги. Теперь он увидел, что эти бумажки были просто символами истины, лежащей в основе. Он мгновенно понял, что шаблоны, сформированные продажей этих бумажек, так же похожи на истинный «актив», как горы бутылочных крышек — на шипучий, кисло-сладкий, пряный вкус содовой воды. Его старые понятия испарились в один момент, уступив место идеям Грэхема.

На уроках Грэхем использовал различные хитрости, которые неизменно приносили результаты. Он задавал парные вопросы, по одному за раз. Студенты думали, что знают ответ на первый, но, когда он задавал второй, оказывалось, что это совсем не так. Он сравнивал две компании, одна из которых была в ужасном состоянии, практически банкрот, другая же — в прекрасной форме. После того как студенты проводили детальный анализ, он сообщал им, что это была одна и та же компания, только в разные периоды, чем повергал их в изумление. Это были памятные уроки, призванные научить людей мыслить самостоятельно, именно так, как он делал это сам.

Наряду с методом обучения на основе сравнения компании А и компании Б Грэхем также использовал понятия истины 1-го типа и истины 2-го типа. Истина 1-го типа была абсолютной. Истина 2-го типа становилась таковой благодаря всеобщему убеждению. Если достаточное количество людей думает, что акции компании стоят X долларов, то они действительно стоят именно столько, пока опять же достаточное количество людей не начинает думать иначе. Тем не менее эти колебания никак не затрагивают внутреннюю стоимость, которая является истиной 1-го типа. Таким образом, инвестиционный метод Грэхема заключался не только в покупке акций по низким ценам. Он уходит корнями в психологию, учит своих последователей сдерживать эмоции и не давать им влиять на процесс принятия решений.

Из уроков Грэхема Уоррен вынес три основных принципа, следование которым возможно только при условии жесткой независимости мышления:

— Акция — это право на маленький кусочек бизнеса. За акцию нужно заплатить определенную часть того, что вы были бы готовы заплатить за весь бизнес.

— Запас надежности. Инвестирование основано на оценках и неопределенности. Большой запас надежности гарантирует, что результаты, достигнутые благодаря правильным решениям, не будут уничтожены последующими ошибками. Чтобы продвигаться вперед, нужно прежде всего не отступать назад.

— «Мистер Рынок» — ваш слуга, а не хозяин. Грэхем ввел в свою программу обучение вымышленного персонажа по имени Мистер Рынок, который каждый день предлагает покупать и продавать акции, часто по ценам, которые не имеют смысла. Его настроение не должно влиять на ваше мнение о цене. Однако время от времени он действительно предлагает возможность купить дешево и продать дорого.

Из всех этих принципов запас надежности был самым важным. Возможно, акция — это и есть право на владение частью бизнеса, и, возможно, вы сможете угадать ее внутреннюю ценность, но что позволит вам спокойно спать по ночам, так это запас надежности. Грэхем видел его в нескольких вариациях. Он не только покупал вещи дешевле, чем, по его мнению, они действительно стоили, но и никогда не забывал об опасности долгов. И хотя 1950-е годы стали одной из самых процветающих эпох в американской истории, ранние опыты Грэхема наложили свой отпечаток на его методы работы и приучили Грэхема готовиться к худшему. Он смотрел на бизнес через призму своих статей, опубликованных в журнале Forbes в 1932 году (о стоимости, которая скорее мертва, чем жива), размышляя о стоимости акции в свете того, сколько компания будет стоить в «мертвом» состоянии, то есть после закрытия и ликвидации. Грэхем всегда оглядывался на 1930-е годы — период банкротства множества предприятий. Его фирма была такой маленькой частично из-за того, что он не любил рисковать. Он покупал в основном крошечную часть актива какой-либо компании, независимо от того, насколько надежной она кажется113. Это означало, что его фирме принадлежал большой массив различных акций, каждая из которых требовала внимания. Хотя Уоррен активно поддерживал Грэхема в том, что большое количество акций на рынке продается ниже ликвидационной стоимости бизнеса, он не был согласен со своим учителем в необходимости покупать акции разных компаний. Он доверил свое будущее одной компании: «Бен всегда говорил мне, что цены на акции GEICO слишком высоки. По его стандартам, их не стоило покупать. Тем не менее к концу 1951 года три четверти моего собственного капитала было вложено в GEICO». Но, несмотря на то что Уоррен так далеко отошел от одного из принципов своего учителя, он «искренне поклонялся» Грэхему.

К концу весеннего семестра соученики Уоррена постепенно привыкли к тому, что на уроках общались только Баффет и Грэхем. Уоррен «был чрезвычайно собранным человеком. Он был как прожектор, работающий практически двадцать четыре часа в сутки почти семь дней в неделю. Я не знаю, когда он спал», — говорил Джек Александер13. Он мог цитировать примеры Грэхема, а затем приводить и свои собственные. Он постоянно «зависал» в университетской библиотеке, читая старые газеты по нескольку часов подряд.

«Я читал газеты с 1929 года. Я не мог оторваться от них. Я читал все, а не только истории о бизнесе и рынке ценных бумаг. История сама по себе очень увлекательна, и, читая в газете различные рассказы, статьи и даже рекламу, ты как будто попадаешь в другой мир, где все это происходит, как будто живешь в нем».

Уоррен собирал различную информацию, помогающую ему очистить разум от предубеждений других людей. Он проводил долгие часы за чтением Moody’s Manual и Standard & Poor’s Manual, выискивая интересные акции. Но именно еженедельного семинара Грэхема он ждал больше всего. Он даже уговорил своего «сподвижника» Фреда Стэнбека посетить один или два урока.

И хотя взаимная симпатия между Уорреном и его учителем была очевидной для всех в классе, один студент обратил на это особое внимание. Билл Руан, биржевой маклер из Kidder, Peabody, прочитав важнейшие и памятные книги «Где же яхты клиентов?» и «Анализ ценных бумаг», нашел свой путь к Грэхему через свою альма-матер, Гарвардскую школу бизнеса. Руан любил рассказывать о своей работе, хотя при этом и клялся, что всегда хотел быть лифтером в отеле «Плаза», но у него не хватило терпения дождаться, когда ему выдадут униформу14. Они с Уорреном сразу же подружились. Но ни Руан, ни сам Уоррен, ни другие студенты Грэхема так и не смогли набраться смелости увидеться с преподавателем за пределами аудитории. Однако Уоррен нашел в себе смелость зайти в офис «Грэхем-Ньюман» — и сразу же столкнулся со своим новым знакомым, Уолтером Шлоссом15. Уоррен познакомился с ним получше и узнал, что Уолтер заботился о жене, которая страдала от депрессии большую часть их брака16. Шлосс, как и Дэвид Додд, оказался удивительно верным и преданным другом. Эти качества Баффет очень ценил в людях. Кроме того, он завидовал работе Уолтера, который бесплатно чистил туалетные комнаты в обмен на возможность носить один из серых хлопковых пиджаков (их носили все сотрудники «Грэхем-Ньюман», чтобы не испачкать рукава рубашек при заполнении форм, использовавшихся Грэхемом для проверки активов в соответствии с его инвестиционными критериями)17. Больше всего Уоррен хотел работать на Грэхема.

К концу семестра студенты были заняты поиском работы и устройством своего будущего. Боб Данн направил свои стопы в сторону U.S. Steel, самой престижной корпоративной компании в Соединенных Штатах. Почти каждый молодой бизнесмен видел себя в этой крупной промышленной корпорации, надеясь, что она поможет ему достичь успеха в будущем. В послевоенной, вышедшей из депрессии Америке гарантия занятости была превыше всего, и американцы считали, что все учреждения, начиная от государственных кабинетов и заканчивая крупными корпорациями, способны дать им больше остальных. Поиск своей ячейки внутри «корпоративного улья» и способность соответствовать его требованиям казались большинству самым разумным и ожидаемым шагом.

«Я не думаю, что хоть кто-то в классе задумывался о том, была ли U.S. Steel хорошей компанией. Конечно, это была крупная компания, но вряд ли все они думали, в какую сторону едет поезд, на который они собирались сесть».

У Уоррена же была четкая цель. Он знал, что добьется чего угодно, если Грэхем возьмет его на работу. Хотя он часто был не уверен в себе, в области акций он всегда твердо стоял на ногах. Поэтому Уоррен предложил себя в качестве кандидатуры на работу в «Грэхем-Ньюман». Нужно было быть смелым человеком, чтобы мечтать о работе у этого великого человека, но Уоррен этой смелостью обладал. В конце концов, он был звездой курса Бена Грэхема, единственным, кто получил пять с плюсом. Если в компании работал Уолтер Шлосс, то почему этого не мог сделать и Уоррен? Чтобы гарантированно добиться положительного ответа, он предложил работать бесплатно. И поинтересовался насчет работы с куда большей уверенностью, чем в свое время во время поездки в Чикаго на собеседование по поводу поступления в Гарвардскую школу бизнеса.

Но Грэхем ему отказал.

«Он вел себя достойно. Просто сказал: “Послушай, Уоррен. На Уолл-стрит по-прежнему господствуют большие шишки и крупные инвестиционные банки, а они не нанимают евреев. У нас есть возможность нанять очень небольшое количество людей. И поэтому мы берем только евреев”. У него в офисе действительно работали две еврейки. В этом заключалось его видение равноправия. Но правда заключалась в том, что в пятидесятые годы существовало слишком много предрассудков в отношении евреев. Я это понимал».

Даже десятилетия спустя Баффет не мог себя заставить сказать хотя бы одно слово критики в адрес Грэхема. Но это решение наверняка его обескуражило. Почему Грэхем не мог сделать исключение для своего лучшего ученика? Ему бы это ничего не стоило.

Уоррен, который боготворил своего учителя, должен был признать, что Грэхем относился к нему равнодушно и не стал бы менять свои принципы даже ради лучшего студента, который когда-либо посещал его семинар. Решение не подлежало

обжалованию, по крайней мере сейчас. Уоррен был страшно раздосадован, но потом взял себя в руки и сел в поезд.

У него было два утешения. Он мог вернуться в Омаху, где чувствовал себя лучше всего. И там заняться своей личной жизнью, потому что встретил девушку, в которую влюбился. Как обычно с ним бывало, эта девушка ничего к нему не чувствовала. Но на этот раз он решил изменить ее мнение.

Глава 18. «Мисс Небраска»

Нью-Йорк и Омаха • 1950-1952 годы

Уоррену никогда не везло с девушками. Завести подружку всегда мешало то, что отличало его от других. «Никто не стеснялся девушек больше меня, —- рассказывает Уоррен. — Мое стеснение принимало странную форму: общаясь с девушками, я превращался в говорящую машину». Он рассказывал об акциях и политике, а когда слова иссякали, начинал просто что-то бормотать. Он стеснялся приглашать девушек на свидания. Когда та или иная из них подавала Уоррену сигнал и ему казалось, что она не откажет, он собирался с духом и делал-таки первый шаг. Но чаще всего думал: «С чего бы ей захотелось встречаться со мной?» В старших классах школы и в университете ему редко случалось ходить на свидания. А когда все же удавалось оказаться наедине с девушкой, что-то всегда шло не так.

Возвращаясь на машине с бейсбольного матча с Джеки Джиллиан, он сбил корову. И это было кульминацией их свидания. Другую девушку он пытался научить игре в гольф114, но уроки не увенчались успехом. За Барбарой Виганд он заехал на катафалке — не ради эффекта, а скорее от отчаяния. Возможно, это и помогло бы растопить лед в самом начале свидания, но где было взять темы для дальнейшего разговора? Во время встреч с застенчивыми девушками вроде Энн Бек он и вовсе немел. Уоррен был настолько неуверенным в себе, что понятия не имел, как поступать в таких ситуациях. Девушки не хотели слушать о Бене Грэхеме и «запасе надежности». На что ему было надеяться, если он так ни разу и не решился поцеловать Бетти Уорли, с которой встречался все лето? Баффет думал, что он безнадежен, и возможно, девушки это чувствовали.

В конце концов летом 1950 года, как раз перед отъездом Уоррена в Колумбийский университет, сестра Берти устроила ему свидание со своей соседкой по комнате в общежитии Северо-Западного университета. Сьюзан Томпсон115, розовощекая брюнетка кукольной внешности, быстро произвела впечатление на Берти, которая была младше Сьюзан на полтора года, «как девушка, умеющая понимать людей»1. Когда Уоррен познакомился со Сьюзан, он был очарован ею, но подозревал, что это знакомство слишком хорошо, чтобы быть правдой. «Поначалу я думал, что она неискренняя. Сьюзан меня заинтриговала, я добивался ее, но был намерен узнать, что скрывается “под маской”. Я просто не мог поверить, что люди вроде нее действительно существуют». Впрочем, в то время Уоррен не интересовал Сьюзан. Она была влюблена в другого юношу.

После отъезда в Колумбийский университет Уоррен из светской колонки Эрла Уилсона в New York Post узнал, что Ванита Мэй Браун, «Мисс Небраска 1949 года», живет в женском пансионе «Вебстер»116 и участвует в телешоу с певцом и кумиром подростков Эдди Фишером.

Ванита училась в Университете Небраски в то же время, что и Уоррен, но он не общался с ней. В этот раз что-то заставило его преодолеть смущение. Раз уж так случилось, что прекрасная «Мисс Небраска» оказалась в Нью-Йорке, он решил с ней созвониться.

Ванита клюнула на наживку. Вскоре состоялось их свидание. Уоррен быстро понял, что ее воспитывали совсем не так, как его самого. Она выросла на юге Омахи, после школы занимаясь разделкой цыплят на складах компании Omaha Cold Storage. Пропуском в жизнь для Ваниты стала ее внешность — она обладала телом как у красотки с обложки журнала и лицом типичной американки, «девушки, живущей по соседству». В Омахе Ванита работала билетершей в театре «Парамаунт», затем победила в местном конкурсе красоты благодаря умению подать себя. «Мне кажется, она ослепила судей своим талантом», — вспоминает Баффет. Выиграв титул «Мисс Небраска», Ванита представляла свой штат на вашингтонском Фестивале цветущей сакуры117. А затем переехала в Нью-Йорк, где отчаянно пыталась сделать карьеру в шоу-бизнесе.

Несмотря на то что Уоррен был не тем парнем, который водит девушек на обед в «Сторк Клаб» или на шоу в «Копакабану», она наверняка порадовалась знакомому лицу. Вскоре они стали вдвоем гулять по Нью-Йорку. Они ходили в церковь Marble Collegiate послушать проповедника доктора Нормана Винсента Пила, прародителя теории «позитивного мышления». Уоррен играл Ваните на укулеле песню Sweet Georgia Brown на берегу Гудзонского залива, приносил бутерброды с сыром, чтобы устроить пикник на берегу.

И хотя Ванита ненавидела бутерброды с сыром2, она продолжала встречаться с Уорреном. Он находил ее забавной и сообразительной. Словесные перепалки с ней были похожи на игру в пинг-понг3. Рядом с ней он ощущал себя как в цветном кино. Несмотря на то что Ванита заинтересовалась Уорреном, он не заблуждался относительно своих слабых коммуникативных навыков. С каждым годом он все больше стремился хоть как-то их улучшить. Однажды он увидел рекламу курса публичных выступлений Дейла Карнеги. Уоррен верил в Дейла Карнеги, советы которого уже однажды помогли ему научиться лучше ладить с людьми. И отправился по указанному в объявлении адресу с чеком на 100 долларов в кармане.

«Я пошел на курсы Дейла Карнеги, потому что понимал, насколько не приспособлен к жизни в социуме. Отдал организаторам чек, но затем испугался и заморозил его».

Отсутствие навыков общения не предвещало ничего хорошего в его отношениях со Сьюзан Томпсон. Уоррен писал ей письма на протяжении всей осени. Сьюзан не поощряла это занятие, но и не просила перестать ее беспокоить. Уоррен понял: для того чтобы получить возможность стать ближе к Сьюзан, нужно понравиться ее родителям. На День благодарения он поехал с ними в Эванстон на футбольный матч Северо-Западного университета. Позже они пообедали вместе со Сьюзан, но она быстро сбежала и отправилась на другое свидание4.

Обескураженный, но заинтригованный, Уоррен вернулся в Нью-Йорк и продолжил встречаться с Ванитой. «Из всех, кого я встречал, у нее было самое оригинальное мышление».

На самом деле свидания с ней стали непредсказуемыми и даже рискованными. Иногда она угрожала, что поедет в Вашингтон и, когда его отец Говард будет произносить речь в Конгрессе, бросится к его ногам с криком «Ваш сын — отец моего будущего ребенка». Уоррен считал, что она вполне способна на это. В другой раз она устроила Уоррену сцену на выходе из кинотеатра. Не желая ее слушать, он усадил Ваниту на урну на углу улицы5.

Ванита была умна, красива, и с ней невозможно было соскучиться, однако Уоррен знал, что связываться с ней рискованно. Но ходить с ней на свидания было так же захватывающе, как выгуливать леопарда на поводке, размышляя о том, можно ли его приручить. Тем не менее «Ванита держала себя в руках. Она вполне могла вести себя подобающим образом, с этим у нее не было проблем. Вопрос заключался лишь в том, хотела ли она вести себя как надо. Она могла поставить тебя в неловкое положение, но только тогда, когда ей этого хотелось».

Однажды Уоррен пригласил ее на обед, который давал Нью-Йоркский атлетический клуб в честь Фрэнка Мэттьюза, выдающегося адвоката и министра военно-морских сил. Прийти вместе с прекрасной «Мисс Небраска» было ему на руку. Сам Мэттьюз был из Небраски, среди гостей было множество людей, с которыми стоило бы познакомиться, и Уоррен хотел, чтобы его узнали. Пока разносили закуски, Ванита сделала все, чтобы Уоррен стал предметом всеобщего обсуждения. Когда он представил ее как свою подругу, она поправила его и сообщила, что на самом деле является его женой. «Я не понимаю, почему он это делает, — сказала она. — Он стыдится меня? Вы бы меня стыдились? Каждый раз, когда мы идем куда-то, он притворяется, что я всего лишь его подруга, а мы женаты».

В конце концов Уоррен осознал, что хотя Ванита и могла при желании держать себя в руках, но «на самом деле всегда хотела смутить» его. «Ей просто нравилось ставить меня в неудобное положение, — говорит он. — И она делала это регулярно». Ванита обладала особой привлекательностью, и если бы у него не было выбора, кто знает, чем бы все закончилось118.

Каждый раз, когда Уоррен приезжал домой в Небраску, он встречал Сьюзан Томпсон. Он виделся с ней только когда она позволяла — то есть довольно редко. Она казалась ему сложной натурой, в чем-то даже властной и не скупившейся на эмоции. «Сьюзи была намного, намного более зрелой, чем я», — говорит Уоррен. Он влюблялся в нее все сильнее и начал понемногу отдаляться от Ваниты, несмотря на то что Сьюзи не воспринимала его всерьез6. «Мои намерения были очевидны, — рассказывает он. — Просто они никак на нее не влияли».

Баффеты были хорошо знакомы с семьей Сьюзан Томпсон. Ее отец Док Томпсон даже руководил единственной неудачной предвыборной кампанией Говарда. Но в остальном они отличались от семьи Уоррена как небо и земля. Дороти Томпсон, мать Сьюзи, крошечная миловидная женщина, добросердечная и мудрая, была известна как «женщина, которая соглашалась со всем». Она всегда заботилась о том, чтобы ужин был на столе ровно в шесть, и поддерживала своего мужа, доктора Уильяма Томпсона, во всех его начинаниях. Этот седой чванливый мужчина невысокого роста носил бабочки и костюмы-тройки пастельных тонов: розовые, сиреневые, бледно-зеленые. Он выглядел изумительно и преподносил себя как человека, уверенного в собственной неотразимости. Он говорил, что происходит «из рода учителей и проповедников», и, похоже, стремился копировать и тех и других7.

Будучи деканом колледжа естественных и гуманитарных наук Университета Омахи, он управлял колледжем и преподавал в нем психологию. В качестве заместителя ректора по физической культуре он контролировал спортивные программы университета. Являясь бывшим футболистом и спортивным фанатом, он с превеликим удовольствием руководил еще и спортивным направлением. Томпсон был такой выдающейся личностью, что его знали все полицейские города. «Он ужасно водил машину, так что это было для него удачей», — вспоминает Баффет. Также он разрабатывал психологические тесты, тесты на определение коэффициента умственного развития, контролировал проведение тестирования всех школьников города119. Не желая расставаться со своей управляющей и контролирующей ролью и по воскресеньям, он облачался в ризу и низким голосом очень медленно читал проповеди в крошечной Ирвингтонской христианской церкви. Две его дочери составляли церковный хор8. В свободное время он рассказывал о своих политических убеждениях (схожих с убеждениями Говарда Баффета) любому, кто оказывался в поле его зрения.

Док Томпсон высказывал свои пожелания с веселой улыбкой, но при этом требовал, чтобы они выполнялись мгновенно. Он говорил о значении роли женщин, но в то же время требовал, чтобы они обслуживали его. Вся его работа вращалась вокруг него самого, и он был весьма тщеславен. Томпсон цеплялся за тех, кто был ему дорог, нервничая каждый раз, когда они исчезали из поля его зрения. Будучи беспокойным ипохондриком, он опасался, что с каждым, кого он любит, приключится какое-нибудь несчастье, и щедро одарял своим вниманием тех, кто угождал ему.

Пример со старшей дочерью Томпсонов, Дороти (Дотти), может, правда, свидетельствовать об обратном. Согласно семейным преданиям, когда отец бывал особенно недоволен поведением Дотти в первые несколько лет ее жизни, он запирал ее в кладовке9. Конечно, его можно было оправдать тем, что в то время он отчаянно пытался закончить свою докторскую диссертацию, а путавшийся под ногами ребенок буквально сводил его с ума.

Спустя семь лет после рождения Дотти на свет появилась их вторая дочь, Сьюзи. Считается, что Дороти Томпсон, видя, как плохо влияют на Дотти отцовские методы воспитания, сказала ему: «Это твой ребенок, а следующего я воспитаю сама».

Сьюзи с рождения много болела. У нее были и аллергии, и хронический отит. В первые три года жизни ей чуть ли не дюжину раз прокалывали барабанную перепонку. Она также страдала от длительных приступов ревматизма, болезни заставляли ее сидеть дома по четыре-пять месяцев в году вплоть до второго класса. Позже она вспоминала, что, сидя дома во время очередного обострения болезни, наблюдала за тем, как ее друзья играют на улице, и мечтала к ним присоединиться120.

Пока она болела, Томпсоны постоянно утешали свою дочку, часто обнимали ее и укачивали. Отец не чаял в ней души. «Это была самая большая драгоценность в его жизни, — говорит Уоррен. — Сьюзи никогда не делала ничего плохого, в то время как Дотти все делала неправильно. Они все время критиковали ее».

На кинопленке из семейного архива видно, как сестры играют с чайным сервизом и четырехлетняя Сьюзи помыкает одиннадцатилетней Дотти10.

В конце концов Сьюзи поправилась и перестала быть пленницей в собственной спальне. Она не стала поклонницей спорта и игр на свежем воздухе, но всегда стремилась подружиться с людьми11: сказывался дефицит общения во время болезни.

«Когда ты чувствуешь боль, — вспоминала в дальнейшем Сьюзи, — то освобождение от нее становится настоящим счастьем. Жить, не чувствуя боли, просто потрясающе. Я поняла это в очень юном возрасте, после чего стала относиться к жизни намного проще. Когда после этого ты знакомишься с людьми, то думаешь: “Господи, какие же они очаровательные”»12.

К девическим годам она поправилась, ее щеки округлились и зарумянились. Голос стал хрипловатым, обманчиво похожим на детский. Будучи подростком, она ходила в «Омаха Сентрал Хай», смешанную школу, где учились дети разных цветов кожи и вероисповеданий, что было необычным для сороковых годов. Несмотря на то что в школе она принадлежала к «кружку избранных», одноклассники вспоминают, что она дружила со всеми13. Ее неудержимое дружелюбие и манера говорить снискали ей репутацию девушки странноватой, «немного не от мира сего»14, хотя близкие друзья говорили, что ничего странного в ней не было. Сьюзи увлекалась риторикой и публичными выступлениями куда больше, чем учебой. Она была членом школьного дискуссионного клуба и страстной спорщицей. Именно там стало понятно, что ее политические взгляды сильно отличаются от взглядов отца. Она прекрасно играла в школьных спектаклях, пела своим мягким контральто в музыкальных постановках и была украшением хора. Выступление Сьюзи в роли легкомысленной главной героини спектакля Our Hearts Were Young and Gay запомнилось учителям на долгие годы15. Своеобразие и обаяние Сьюзан сделали ее самой популярной девушкой школы, придворной дамой школьной королевы, первой красавицей и президентом выпускного класса.

Первым возлюбленным Сьюзи стал Джон Гилмор, тихий, безликий мальчик, которого она открыто обожала. К тому моменту, когда они стали встречаться постоянно, Гилмор был выше ее почти на две головы, но, несмотря на это и свою игривую манеру держаться, она полностью контролировала его16.

Примерно в это же время она начала встречаться с умным, общительным юношей, с которым познакомилась на межшкольных дебатах. Он учился в старшей школе Томаса Джефферсона в городке Каунсил-Блафс на другом берегу Миссури. Его звали Милтон Браун, он был высоким темноволосым молодым человеком с теплой, располагающей улыбкой. В школьные годы они встречались по нескольку раз в неделю17.

Несмотря на то что ее близкие друзья знали о Милте, Гилмор по-прежнему сопровождал ее на вечеринках и школьных мероприятиях.

Отец Сьюзи не одобрял знакомства дочери с Брауном, сыном необразованного еврейского иммигранта из России, работавшего в компании Union Pacific. Три или четыре раза она осмеливалась привести Милтона домой, и каждый раз Док Томпсон читал ему лекции о Рузвельте и Трумэне и давал понять, что ему здесь не рады. То, что отец Сьюзи намерен ограничить ее общение с «этим евреем», не было секретом18. Как и Баффеты, Док Томпсон страдал от типичных для Омахи предубеждений. Религиозные сообщества там держались обособленно, и жизнь пары смешанного вероисповедания была бы в лучшем случае объектом всеобщего порицания. Но Сьюзи смело выходила за установленные обществом рамки, при этом оставаясь обычной, хотя и весьма популярной школьницей.

Сьюзи плавала в этих «враждебных водах», пока не поступила в колледж, и они с Милтом вместе устремились к свободе в Северо-Западном университете в Эванстоне. Там она делила комнату с Берти Баффет, обе они вступили в студенческие общины. Учеба давалась Берти легко, ее немедленно нарекли «Пижамной королевой» «Фи Дельты»19. Сьюзи, выбравшая основной специальностью журналистику, подогнала свое расписание под почти ежедневные встречи с Милтом.

Они вместе вступили в студенческое общество Wildcat Council и встречались в библиотеке после того, как он заканчивал работу. Чтобы оплачивать обучение, Милт вынужден был трудиться сразу в нескольких местах20. Сьюзи открыто встречалась с евреем, и этот нетрадиционный выбор мешал ей жить обычной студенческой жизнью. Члены общины запретили ей приводить Брауна на танцы, потому что он вступил в еврейское братство. Это покоробило Сьюзи, но из общины она не вышла21. Они с Милтом начали интересоваться дзен-буддизмом, стремясь найти религию, которая соответствовала бы их мировоззрению22.

Уоррен ничего не знал об этом и предпринял тщетную попытку провести вместе со Сьюзи День благодарения в Эванстоне, а затем на зимние каникулы приехал к ней в Омаху. К тому времени он всерьез решил добиться ее благосклонности. Сьюзи в глазах Уоррена обладала всеми качествами, которые привлекали его в женщинах. Сама она описывала себя так: «Я из тех удачливых людей, которым повезло вырасти с ощущением, что их любят безусловно, несмотря ни на что. И это самый замечательный дар, который только можно себе представить»23. Но свою «безусловную» любовь она хотела подарить Милту Брауну.

Весной 1951 года Милта избрали президентом курса, а Берти — вице-президентом. Сьюзи плакала каждый раз, когда из дома приходило письмо, в котором отец требовал, чтобы она порвала с Брауном. Берти видела, что происходит, хотя Сьюзи никогда ей ничего не рассказывала на эту тему. Несмотря на дружбу с Берти24, Сьюзи так и не научилась доверять людям свои сокровенные мысли. В один из дней, когда семестр близился к концу, в их комнате раздался звонок. Док Томпсон требовал, чтобы она немедленно вернулась домой. Он хотел разлучить ее с Милтом и сообщил, что осенью она не вернется в университет. Сьюзи охватило отчаяние, она разрыдалась, но решения отца никогда не обсуждались.

Уоррен тоже вернулся в Омаху той весной после окончания Колумбийского университета. Его родители уехали в Вашингтон, и он должен был жить в их доме, но прежде ему нужно было исполнить свой гражданский долг, и начало лета он провел в национальной гвардии. Несмотря на то что он не слишком годился для гвардии, это было лучше, чем отправиться воевать в Корею. Устав гвардии требовал, чтобы он ежегодно проводил несколько недель в тренировочном лагере в Ла-Кросс. Впрочем, и тренировочный лагерь не помог ему в достижении зрелости.

«Сначала ребята из национальной гвардии относились ко мне с подозрением из-за того, что мой отец был членом Конгресса. Они думали, что я буду вести себя как примадонна. Но такое отношение длилось недолго.

Гвардия — очень демократичная организация. В том смысле, что то, кем ты являешься снаружи, не имеет большого значения. Чтобы соответствовать, тебе нужно просто читать комиксы. Через час после прибытия я уже читал комиксы. Все их читали, почему бы и мне не начать? Мой словарный запас сократился примерно до четырех слов, вы и сами можете догадаться каких.

Я понял, что полезно проводить время с людьми, превосходящими тебя в чем-то. Так ты и сам можешь стать лучше. Если ты попадешь в плохую компанию, то быстро начнешь скатываться вниз. Это закон жизни».

Опыт, полученный в национальной гвардии, дал Уоррену стимул закончить после возвращения из лагеря одно дело. «Я страшно боялся публичных выступлений. Вы не представляете, каким я был, когда предстояло произнести речь. Это вселяло в меня такой ужас, что я просто не мог ничего сказать. Я испытывал тошноту. Мне пришлось выстраивать свою жизнь так, чтобы никогда ни перед кем не выступать. Вернувшись в Омаху после вручения дипломов, я увидел очередную рекламу курсов. Я знал, что в один прекрасный день мне все же придется выступать перед публикой. Это знание было так мучительно, что я записался на курсы только для того, чтобы избавиться от боли». Но это было не единственной целью. Он знал: чтобы завоевать сердце Сьюзан Томпсон, ему придется с ней разговаривать. Шансы на успех были небольшими, но он делал все возможное, чтобы сблизиться со Сьюзи, и понимал, что это лето, возможно, предоставляет ему последний шанс.

Группа учеников Дейла Карнеги встречалась в любимой гостинице скотоводов — отеле «Рим». «Я взял сто баксов наличными, отдал их инструктору Уолли Кинану и сказал: “Бери, пока я не передумал”.

Нас было человек двадцать пять или тридцать, и мы все пребывали в ужасе. Мы даже не могли сказать, как нас зовут. Просто стояли там и молчали. Меня впечатлила только одна вещь: после первой же встречи Уолли запомнил все наши имена. Он был хорошим преподавателем и пытался научить нас запоминать что-то с помощью ассоциаций, но этому фокусу я так и не научился.

Инструкторы дали нам книгу с текстами речей — докладами, предвыборными выступлениями, речами вице-губернаторов. Мы должны были каждую неделю пересказывать их. Это работает так: неделя за неделей ты учишься вылезать из своей скорлупы. Почему ты можешь разговаривать с кем-то пять минут с глазу на глаз, но перед группой людей замираешь? Во многом помогает практика — когда ты просто делаешь это. Мы очень помогли друг другу. И это сработало. Это самая важная научная степень, которую я когда-либо получал».

В то же время Уоррен не мог испытать свежеприобретенные навыки на Сьюзи — та старалась не попадаться ему на глаза. Тогда, зная, какое влияние на дочь имеет Док

Томпсон, Уоррен стал приходить к ним каждый вечер с укулеле под мышкой, стремясь очаровать отца девушки. «Она уходила на свидания с другими парнями, — говорит Баффет. — В ее отсутствие мне не оставалось ничего, кроме как обхаживать ее отца, и мы много с ним беседовали». Любитель летнего зноя, Томпсон вечерами сидел на защищенной от насекомых веранде, одетый в разгар июльской жары в шерстяной костюм-тройку пастельного цвета. Док играл на мандолине, а Уоррен пел, потел и подыгрывал ему на укулеле. Сьюзи тем временем тайно встречалась с Милтом.

Уоррену было комфортно рядом с Доком Томпсоном. Своей манерой рассуждать о мире, который катится ко всем чертям благодаря демократам, тот напоминал ему отца. Как раз тогда вышла книга «Свидетель», автобиография Уиттекера Чамберса, описывавшая его превращение из коммунистического шпиона в ярого противника коммунизма. Уоррен прочел книгу с огромным интересом, отчасти из-за описания дела Элджера Хисса. Чамберс обвинил Хисса в шпионаже, а сторонники Трумэна, политические оппоненты Баффета, пропустили обвинение мимо ушей. Только Ричард Никсон, молодой сенатор, работавший в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, начал преследовать Хисса и добился своего. Хисса осудили за лжесвидетельство в январе 1950 года. На подобные темы Док Томпсон мог говорить бесконечно. В отличие от Говарда Баффета он любил говорить еще и о спорте. Сыновей у него не было, и он думал, что Уоррен — лучшая находка в его жизни со времени изобретения жевательной резинки25. Уоррен был сообразительным, протестантом и вдобавок республиканцем. Но прежде всего он не был Милтом Брауном.

Но поддержка со стороны Дока Томпсона не была таким уж достоинством. Шансов завоевать Сьюзи было по-прежнему немного. Она не могла не обращать внимания на его мешковатые носки и дешевые костюмы, но против него работало и многое другое. Правда, он был сыном конгрессмена, «особенным» парнем с кучей преимуществ. У него имелся диплом, неплохое состояние, и было очевидно, что его ждет успех. Он все время разговаривал о фондовых рынках, до которых ей не было дела. Девушек на свиданиях он развлекал отрепетированными шутками, загадками и головоломками. Благосклонность отца к Уоррену она воспринимала как еще одну попытку полностью контролировать ее жизнь. Док Томпсон изо всех сил навязывал Сьюзи Уоррена26. «Нас было двое против нее одной», — говорит Баффет.

Милт, с другой стороны, нуждался в ней и в буквальном смысле страдал за свою веру. То, что ее отец не переносил его на дух, только добавляло ему очков.

Тем летом Браун работал в городе Каунсил-Блаффс. Получив уведомление о повышении платы за обучение в Северо-Западном университете, он понял, что не сможет позволить себе вернуться в Эванстон. Поэтому он отправился в дом Баффетов и вручил Берти, вице-президенту курса, письмо, в котором говорилось, что он переводится в Университет штата Айова27. Той осенью Сьюзи поступала в Университет штата Омаха, и к тому моменту оба, и она и Милт, вынуждены были признать, что из-за ее отца их отношения ухудшились. Она провела лето в слезах.

Несмотря на то что Уоррен ее совсем не интересовал, Сьюзи не могла проводить время с человеком, не желая узнать о нем все. Вскоре она поняла, что первое впечатление было обманчиво. Он не был тем привилегированным самонадеянным парнем, которого она себе представляла. «Я был развалиной», — вспоминает Уоррен. Он был на грани нервного срыва. «Я чувствовал себя странным, не приспособленным к жизни в обществе. И кроме того, я так и не нашел свое место в жизни». Даже друзья замечали уязвимость Уоррена, которая скрывалась под его ложной бравадой. Постепенно Сьюзи поняла, каким никчемным он себя чувствовал28. Все эти разговоры о фондовых рынках, дух провидца, игра на укулеле лишь скрывали его хрупкую личность, нуждающуюся во внимании. «Я не был ни в чем уверен, — говорит он. — Невероятно, что Сьюзи смогла разглядеть настоящего меня под всеми этими масками». На самом деле люди с проблемами были для Сьюзи лакомым кусочком. Позже Уоррен говорил, что она взялась за него, потому что «он был в достаточной мере евреем для Сьюзи, но не слишком еврейским мальчиком для ее отца». Поэтому она начала обращать на него внимание.

Уоррен никогда не замечал, как одеваются окружающие, даже женщины. Но теперь он был настолько сильно влюблен в Сьюзи, что начал обращать внимание на ее одежду. Он никогда не забудет голубое платье, которое она надевала на свидание с ним, и костюм с набивным черно-белым рисунком (он называл его «платье из газеты»)121. Во время Фестиваля светлячков в Парке пионов они выскочили на танцплощадку под звуки Гленна Миллера. Уоррен еще не умел танцевать и старался изо всех сил. Он чувствовал себя так же неуютно, как шестиклассник на студенческой вечеринке. «Но я бы сделал все, что она могла попросить, — говорит он. — Я бы разрешил ей засунуть мне за шиворот червяков».

Когда они отправились на ярмарку в День труда, их уже можно было назвать парой. Сьюзи перешла на второй курс университета (ее основной специальностью по-прежнему была журналистика), записалась в дискуссионный клуб29 и в Ассоциацию по изучению групповой динамики30.

В октябре 1951 года Уоррен написал в письме своей тете Дороти Шталь: «Дела с девушками идут в гору, и, кажется, одна из местных девушек действительно меня зацепила. Как только я получу твое одобрение и одобрение [дяди] Фреда, мы продолжим наши отношения. У этой девушки только один недостаток — она ничего не знает о фондовом рынке. В остальном она идеальна, и я могу не замечать ее ахиллесовой пяты»31.

Если выражаться максимально точно, их отношения развивались очень осторожно. Уоррен набирался смелости. Вместо того чтобы сделать ей предложение, он считал, что они уже помолвлены. Со своей стороны Сьюзи осознала, что Уоррен выбрал ее, но еще не понимала, для какой роли32.

Уоррен внутренне ликовал и продолжал посещать занятия группы Дейла Карнеги. «Это была неделя, когда я выиграл карандаш. Нам давали в награду карандаши за какой-то выдающийся поступок. Я сделал предложение на той же неделе, когда выиграл карандаш».

Приняв предложение Уоррена, Сьюзи отправилась писать длинное печальное письмо Милтону Брауну. Получив от нее эту новость, он был шокирован. Милтон знал, что она периодически встречалась с Уорреном, но понятия не имел о том, что это было серьезно33.

Уоррен решил получить благословение отца Сьюзи и (в соответствии со своими предположениями) получил его с легкостью. Но Док Томпсон дал согласие не сразу. Вначале он долго объяснял Уоррену, что Гарри Трумэн и демократы ведут страну прямо в ад. Тот факт, что новое правительство вливает деньги в Европу, организуя блокаду Западного Берлина и претворяя в жизнь план Маршалла122, лишь подтверждало его теорию. Он считал, что «дьявольская политика Рузвельта» все еще жива, а Трумэн погружает страну в пучину банкротства. Советы взялись за атомную бомбу как раз тогда, когда Трумэн объявил о разоружении. Комиссия сенатора Джона Маккарти по расследованию антиамериканской деятельности доказывала, что правительство кишит коммунистами. Впрочем, Док Томпсон это знал и без нее. Комиссия находила коммунистов повсюду. Когда дело касалось коммунизма, правительство было попросту неэффективным, если не сказать хуже. Трумэн уже потерял Китай, и ему невозможно было простить увольнение генерала Дугласа Макартура. Генерала отправили в отставку за попытку организовать атаку на китайских коммунистов в Маньчжурии за спиной Трумэна. Но сейчас даже Макартур не смог бы спасти Америку. Коммунисты постепенно захватывали мир, и акции вскоре должны были превратиться в ничего не стоящие бумажки. В этом случае план Уоррена по работе с фондовыми рынками потерпел бы крах. Но Док Томпсон никогда не стал бы винить Уоррена в том, что его дочь голодает. Уоррен был смышленым молодым человеком. Если бы демократы не разрушали все на своем пути, он наверняка добился бы успеха. И мрачное будущее Сьюзи не было бы его виной.

Уоррен давным-давно привык к подобным монологам своего отца и отца Сьюзи. Поэтому он молча ждал благословения. Спустя три часа Док Томпсон завершил свою речь и дал согласие на брак34. В День благодарения Уоррен и Сьюзи уже начали заниматься организацией свадьбы, намеченной на апрель.

Глава 19. Боязнь сцены

Омаха • лето 1951-говесна 1952 года

Уоррен понимал, что Док Томпсон беспокоится о том, сможет ли будущий зять обеспечить семью. Да он и сам в этом сомневался. Раз уж он не мог работать на «Грэхем-Ньюман», то решил стать биржевым маклером в Омахе. Народная мудрость гласила: «Если вы хотите заработать на фондовом рынке — поезжайте в Нью-Йорк». Решение Уоррена остаться в Омахе было необычным, но он чувствовал себя свободным от условностей Уолл-стрит. Он хотел работать вместе с отцом, к тому же в Омахе жила Сьюзи, а сам он никогда не чувствовал себя счастливым вдали от дома.

Ему шел двадцать первый год, и он был абсолютно уверен в своих способностях к инвестированию. К концу 1951 года Баффет уже увеличил свой капитал с 9804 до 19 378 долларов. Всего лишь за год он заработал 75 процентов123. Он консультировался у своего отца и Бена Грэхема, и, к его удивлению, оба сказали, что ему стоит подождать пару лет. Грэхем, как всегда, считал, что рынок слишком перегрет, а пессимист Говард отдавал предпочтение акциям горной и золотодобывающей промышленности, не подверженным инфляции, и, очень беспокоясь о будущем своего сына, считал, что не стоит вкладывать деньги куда-то еще.

Уоррен же полагал, что их советы бессмысленны — ведь стоимость компаний существенно выросла с 1929 года.

«Это было полной противоположностью тому, что мы наблюдали в предыдущие годы, когда рынок был перенасыщен. Я смотрел на компании и думал: почему бы не стать их собственником? Я работал на низшем уровне, с мизерными деньгами, не оценивая рост экономики в целом или что-то подобное. Но не покупать эти акции казалось мне сумасшествием. С другой стороны, Бен со своим коэффициентом интеллекта около двухсот и огромным опытом советовал мне подождать. И отец тоже. А если бы отец велел мне шагнуть из окна, я бы сделал это». Решение пойти против воли отца и Бена Грэхема, людей, которые служили для него примером, стало для Уоррена важнейшим шагом. Он пришел к нелегкому убеждению, что его суждения более правильны и два человека, которых он глубоко уважает, не способны мыслить рационально. Но Баффет был уверен в своей правоте. Может, он и мог выпрыгнуть из окна по приказу отца, но только при условии, что ему не пришлось бы для этого расстаться со справочником Moody's Manual, полным информации о выгодных инвестициях.

Он даже переборол себя и впервые занял деньги — такими обширными казались ему возможности. Он был готов взять в долг сумму, равную четверти его прибыли. «Мне перестало хватать денег на инвестиции. Чтобы купить заинтересовавшие меня акции, пришлось бы что-то продавать. Мне не нравилось занимать деньги, но я взял заем примерно на пять тысяч долларов в Национальном банке Омахи. Мне еще не исполнилось двадцати одного года, и отцу пришлось подписать бумаги. Мистер Дэвис, банковский служащий, решил, что это своего рода обряд инициации. Вручая эти пять тысяч, он сказал что-то вроде: «Теперь ты стал мужчиной. Это важное обязательство, но мы знаем, что ты вернешь эти деньги». Это продолжалось битые полчаса, которые я сидел за его столом».

Говард гордился сыном и одновременно чувствовал себя странно, подписывая документы за того, кто был полноценным бизнесменом уже, по крайней мере, дюжину лет. Раз уж Уоррен решил, чем он будет заниматься в дальнейшем, Говард предложил ему место в фирме «Баффет-Фальк». При этом он посоветовал Уоррену сначала сходить на собеседование в известную фирму Kirkpatrick Pettis Со, чтобы понять, что может предложить ему лучший из фондовых брокеров Омахи.

«Я отправился на встречу со Стюартом Киркпатриком и сказал, что хотел бы работать с интеллектуальными покупателями. Киркпатрик на это ответил, что мне не стоит беспокоиться об уровне интеллекта покупателей. Главное, чтобы они были богаты. В общем-то он был прав, но я не хотел работать нигде, кроме как в отцовской фирме».

В «Баффет-Фальк» Уоррену выделили один из четырех отдельных кабинетов без кондиционера по соседству с «клеткой» — застекленной зоной, где клерки работали с деньгами и ценными бумагами. Уоррен начал продавать свои любимые акции людям, которым больше всего доверял: своей тете и друзьям по колледжу, включая соседа по комнате в Уортоне Чака Питерсона. Тот занимался недвижимостью в Омахе, и они с Уорреном снова начали общаться.

«Сначала я позвонил тете Элис и продал ей несколько сотен акций GEICO. Ее заинтересованность добавила мне уверенности в себе. После этого я позвонил Фреду

Стэнбеку, Чаку Питерсону и всем, кто мог бы купить акции. Но чаще всего я покупал акции для самого себя. Если даже все мои клиенты отказывались от акций компании, я все равно искал способ купить хотя бы пять штук. У меня была большая цель — я хотел стать собственником десятой доли процента каждой интересной для меня компании. Всего акций было 175 000, и я посчитал, что если компания будет когда-нибудь стоить миллиард долларов, а у меня будет десятая часть процента, я буду стоить миллион. Поэтому мне нужно было купить 175 акций»1.

Но пока что его работа заключалась в продаже акций за комиссионные, и за пределами своего узкого круга общения Уоррен был беспомощен. Он понял, что именно чувствовал его отец, когда строил свой брокерский бизнес, а старейшие семейства Омахи — владельцы банков, складов, пивоварен и универмагов — смотрели свысока на внука бакалейщика. Теперь и Уоррен чувствовал, что в Омахе его не уважают.

В те дни акции можно было приобрести только через фондовых брокеров, и люди предпочитали покупать акции отдельных компаний, а не ценные бумаги взаимных фондов. Все платили фиксированную комиссию — шесть центов за акцию. Сделки совершались по телефону или в присутствии клиента. Каждой сделке предшествовала светская беседа, как ритуал взаимоотношений с брокером, одновременно являвшимся консультантом, посредником и другом. Брокер мог жить с вами по соседству, вы встречали его на вечеринках и в гольф-клубе, иногда он даже включался в число приглашенных на свадьбу вашей дочери. Компания General Motors каждый год выпускала новые модели автомобилей, и бизнесмены меняли машины чаще, чем ценные бумаги. Если, конечно, у них вообще были ценные бумаги.

Солидные клиенты не воспринимали Уоррена всерьез. Клиенты его отца, руководители Nebraska Consolidated Mills, однажды назначили ему встречу на полшестого утра124. «Мне был всего двадцать один год, и я ходил ко всем этим людям и предлагал им ценные бумаги. Но когда я описывал им все преимущества, единственным вопросом, который мне задавали, был: “А что по этому поводу думает твой отец?”» Уоррен выглядел как зубрила, и продажи давались ему с трудом2. Он не умел общаться с людьми, вести светские беседы. В разговоре он пытался донести до собеседника всю информацию, которой владел, не останавливаясь, чтобы выслушать его. А если нервничал, то начинал тараторить о своих любимых акциях с утроенной силой. Некоторые потенциальные клиенты выслушивали его, проверяли полученную информацию и покупали разрекламированные Уорреном акции у других брокеров, поэтому он не получал никакой комиссии. Подобное лицемерие шокировало его, ведь с этими людьми он общался лицом к лицу и регулярно сталкивался в городе. Он чувствовал себя обманутым, а иногда и обескураженным. Однажды он застал семидесятилетнего мужчину, на коленях у которого сидела секретарша. Каждый раз, когда она целовала его, он брал долларовую банкноту из стопки на столе и отдавал ее девушке.

«Отец никогда не учил меня, как поступать в подобных ситуациях. Я совсем не получал поддержки. Когда я только начал продавать акции GEICO, “Баффет-Фальк” располагалась в небольшом офисе в центре города. Нам приходили свидетельства о доле участия в акционерном капитале, на которых стояло имя Джерома Ньюмана.

Я покупал акции у него. Люди в “Баффет-Фальк” говорили мне: «Какого черта, ты что, считаешь себя умнее Джерри Ньюмана?..»

На самом деле «Грэхем-Ньюман» создавала новую компанию, и некоторые инвесторы продавали стабильные акции GEICO, чтобы сделать свой вклад. То есть, в сущности, акции продавали инвесторы, а не «Грэхем-Ньюман». Но Уоррен этого не знал3. Когда речь шла о GEICO, ему было безразлично имя продавца. Ему никогда не приходило в голову спросить у кого-нибудь в компании, почему они решили продавать свои акции. Он был непоколебимо уверен в своей правоте. И этого не скрывал.

«Я был этаким мудрым, образованным парнем, а меня окружали люди, не учившиеся в колледже. Однажды Ральф Кэмпбелл, страховой агент, пришел к мистеру Фальку и спросил: “С чего вдруг мальчишка решил раскручивать эту компанию?” GEICO не пользовалась услугами страховых агентов, и я сказал ему: “Мистер Кэмпбелл, на вашем месте я купил бы парочку акций, чтобы застраховать себя от безработицы”».

Тогда он еще не впитал первое правило Дейла Карнеги — не критиковать. Уоррен давал понять, что знает больше других, и впоследствии это стало его отличительной чертой. Хотя, казалось бы, кто мог поверить молодому и неопытному парню? Но все же ему верили. Сотрудники «Баффет-Фальк», должно быть, очень удивлялись, глядя на то, как Уоррен с утра до вечера изучает справочники, приумножая свои знания.

«Я изучал справочник Moodys страницу за страницей. Дважды просмотрел десять тысяч страниц в промышленном, транспортном, и финансовом справочниках. Я изучил каждую компанию, хотя некоторым не уделял достаточного внимания».

Несмотря на то что его бесконечно занимала игра с поиском подходящих акций, Уоррен рассчитывал быть кем-то большим, чем обычный брокер или инвестор. Он хотел пойти по стопам Бена Грэхема и стать преподавателем. Тогда он начал читать вечерний курс лекций в университете Омахи.

Сначала он сотрудничал с Бобом Сонером, своим другом из числа брокеров. Боб читал первые четыре недели курса о выгодных инвестициях в ценные бумаги. И пока Сонер объяснял студентам основы — например, как правильно читать «Уолл-стрит джорнал», Уоррен стоял в коридоре и прислушивался к хорошим инвестиционным идеям. Следующие шесть недель лекции читал Уоррен4.

В конце концов он стал читать весь курс, дав ему более звучное название: «Надежные вклады в ценные бумаги». Находясь перед студентами, он загорался энтузиазмом и ходил из угла в угол, рассказывая все быстрее. Студенты же барахтались в потоке льющейся на них информации. Несмотря на все свои знания, он никогда не обещал студентам, что они непременно разбогатеют, прослушав курс его лекций. Да и своими достижениями Уоррен не хвастался.

Группа студентов была весьма разношерстной. Здесь были и профессионалы фондового рынка, и люди, которые не имели никакого отношения к бизнесу: домохозяйки, пенсионеры, врачи. Они символизировали едва уловимые перемены, происходившие на рынке. Впервые с двадцатых годов инвесторы вернулись. Именно поэтому Грэхем считал, что рыночная стоимость акций завышена. Уоррен адаптировал свой метод преподавания до их уровня и способностей. Он опирался на методику Грэхема, использовал кейсы с компаниями А и Б и некоторые другие его уловки. Оценки он выставлял строго, но справедливо. Его тетя Элис тоже записалась на курс и смотрела на него глазами, полными обожания5. А он поставил ей тройку.

Люди все время закидывали его вопросами. Что нужно сделать с теми или иными ценными бумагами? Купить? Продать? О каждом из перечисленных ими пакетов акций он мог говорить пять-десять минут, без подготовки выдавая финансовую информацию, отношение цены к доходу на акцию, объем акций, выпущенных на рынок. Казалось, что он рассказывает о сотнях пакетов, словно цитирует статистику бейсбольных матчей6. Иногда какая-нибудь женщина с первого ряда спрашивала: «Мой покойный муж оставил мне акции АБВ, и они немного выросли в цене. Что мне с ними сделать?» Уоррен отвечал, что их стоит продать и купить акции GEICO или какой-нибудь другой компании, в чьих акциях он был уверен (и уже владел ими)125. Студентов удивлял его неожиданный консерватизм при ответе на их вопросы об инвестировании.

Тем временем Уоррен крутился как белка в колесе, зарабатывая деньги. Ему предстояло содержать семью, и это должно было поделить его доходы надвое. Часть оставалась на рынке, постепенно приумножаясь. Другую он планировал тратить, чтобы обеспечивать себя и Сьюзи. Женитьба существенно изменила бы его жизнь. До сих пор он умудрялся сокращать свои расходы. Он жил в комнате горничной в Колумбийском университете, ел бутерброды с сыром, играл девушкам на укулеле и водил их на лекции вместо шикарного клуба «21». С возвращением в Небраску экономить стало еще проще. Он жил в доме родителей, хотя из-за этого ему приходилось изредка встречаться с Лейлой, когда родители приезжали из Вашингтона.

Ему не нужна была дополнительная мотивация, он и так изо всех сил трудился над приумножением своего капитала. Теперь он сидел в своем офисе в «Баффет-Фальк», закинув ноги на стол, и пролистывал книгу Грэхема и Додда в поисках идей7. Он нашел пакет акций Philadelphia and Reading Coal 8c Iron Company, компании, занимающейся добычей антрацита. Пакет казался достаточно дешевым, поскольку продавался чуть больше чем за 19 долларов за акцию, но каждой акции соответствовало примерно восемь долларов в антрацитовом штыбе126. Уоррен часами высчитывал стоимость угольных шахт и пластов антрацита, чтобы принять решение о покупке акций Philadelphia and Reading Coal 8c Iron Company. И в итоге купил их для себя и от имени тети Элис и Чака Питерсона. Когда акции сразу же после этого упали в цене до девяти долларов за штуку, это стало для него сигналом о том, что стоит приобрести еще.

Он стал совладельцем компании Cleveland Worsted Mills с активами127, составлявшими 146 долларов в расчете на акцию. Сами же акции продавались по значительно меньшей цене. Уоррен чувствовал, что рыночная цена акций не в полной мере отражает стоимость нескольких полностью оборудованных фабрик.

Он написал небольшой отчет о пакете. Ему нравилось, что компания выплачивает большую часть прибыли акционерам, предлагая им синицу в руках. В отчете говорилось: «Дивиденды в размере восьми долларов обеспечивают хорошо защищенную 7-процентную прибыль к текущей цене в 115 долларов»8. Он использовал слова «хорошо защищенную», потому что считал, что Cleveland Worsted Mills получает достаточно прибыли для покрытия дивидендов. Однако эти слова не стали пророческими.

«После того как они урезали объем выплачиваемых дивидендов, я стал называть их Cleveland Worst Mills128. Уоррен был так взбешен, что решил потратиться на поездку и узнать, что же пошло не так. «Я отправился на ежегодное собрание акционеров компании в Кливленд. Опоздал буквально на пять минут и узнал, что собрание перенесли. Я стоял там, двадцатидвухлетний парнишка из Омахи, вложивший собственные деньги в ценные бумаги. Председатель сказал, что я опоздал, но их торговый агент, входивший в совет директоров, сжалился надо мной, отвел в сторону и ответил на некоторые мои вопросы». Впрочем, его ответы ничего не изменили. Уоррен чувствовал себя ужасно, ведь он уговорил и других людей купить акции компании.

Больше всего на свете он ненавидел разочаровывать людей и чувствовал себя ужасно виноватым, когда они теряли деньги на рекомендованных им инвестициях. Точно так же он чувствовал себя в шестом классе, когда уговорил Дорис вложить деньги в акции городской транспортной компании, впоследствии разорившейся. Она не стеснялась напоминать ему об этом, и он чувствовал себя ответственным за свою ошибку. Теперь он был готов на все, лишь бы избежать неприятного ощущения, вызванного тем, что он подвел людей.

Уоррен начал ненавидеть свою работу и стремился стать менее зависимым от нее. Ему всегда нравилось владеть компаниями, и они вдвоем с товарищем по национальной гвардии Джимом Шеффером решили приобрести автозаправочную станцию. Они купили заправку «Синклер», расположенную по соседству с постоянно обгонявшей их по продажам заправкой «Тексако». «Синклер» стабильно проигрывала конкурентную гонку, и это сводило владельцев с ума. Уоррен и его зять Трумэн Вуд, муж Дорис, работали на заправке по выходным. Они мыли ветровые стекла с улыбкой, несмотря на отвращение Уоррена к физическому труду. Они делали все возможное, чтобы привлечь новых клиентов, но водители упорно заезжали на соседнюю заправку.

«Ее владелец пользовался популярностью среди местных жителей и обгонял нас месяц за месяцем. Тогда я осознал всю силу лояльности покупателей. Тот парень держал заправку уже целую вечность, у него был авторитет и постоянная клиентура. Мы были не в силах это изменить.

Идея с автозаправкой была дурацкой — я потерял две тысячи долларов, а в те времена это была для меня существенная сумма. Прежние потери никогда не наносили мне такого ущерба. Это было весьма болезненно».

Уоррену казалось, что все, что он делает в Омахе, заставляет его чувствовать себя еще более юным и неопытным. Он больше не был тем мальчишкой-вундеркиндом, ведущим себя как мужчина. Он стал молодым мужчиной, готовым жениться, но по-прежнему выглядел и временами вел себя как мальчишка. Акции «Кайзер-Фразер», по которым он с помощью Боба Сонера открыл короткую позицию двумя годами ранее, все еще болтались в районе пяти долларов, вместо того чтобы обесцениться, как ожидал Уоррен. Карл Фальк насмешливо смотрел на него и ставил его суждения под вопрос. Уоррена тошнило уже от самой сути своей профессии. Он начал думать, что его работа напоминает работу фармацевта. «Мне нужно было объяснять несведущим людям, что им выбрать — аспирин или анацин. И люди делали все, что велел “парень в белом халате” Брокеру платили исходя из количества продаж, а не данных им советов. Проще говоря, платили за количество проданных таблеток. За некоторые таблетки платили больше. Вы бы не пошли к доктору, зарплата которого зависит от количества принятых вами таблеток». Но брокеры в те времена работали именно по такому принципу.

Уоррен чувствовал, что конфликт интересов неминуем. Он советовал акции компаний вроде GEICO своим друзьям и родственникам и говорил им, что стоит придержать бумаги еще лет двадцать. Это значило, что он не получал от них комиссионных. «Невозможно зарабатывать таким способом. Система противопоставляет интересы клиента твоим».

Но даже несмотря на это, Уоррен обзавелся узким кругом постоянных клиентов среди своих университетских товарищей. Весной 1952 года он отправился в Северную Каролину, в Солсбери, чтобы отпраздновать Пасху с Фредом Стэнбеком. Он очаровал родителей Фреда рассказами о фондовом рынке и цитированием Бена Грэхема, а также просьбой покормить его бутербродом с ветчиной и пепси-колой на завтрак9. Вскоре после этого, когда он уже вернулся в Омаху, отец Фреда попросил его содействия в продаже акций компании «Тор Корпорейшн», выпускавшей стиральные машины. Уоррен нашел клиента, желавшего купить эти акции, через другого брокера, Харриса Апхе-ма. Затем ему еще раз позвонили из банка Стэнбека-старшего, и он решил, что у него два заказа. Не подумав хорошенько, Баффет дважды продал акции «Тор Корпорейшн», причем во второй раз — акции, которых у него не было. В итоге ему пришлось приобрести дополнительный пакет акций себе в убыток, чтобы закрыть вторую сделку.

Несмотря на ошибку Уоррена, мистер Стэнбек по-прежнему был к нему благосклонен. Он покрыл убытки, хотя это была не его вина. Уоррен был благодарен ему и не забыл его щедрости. Гораздо больше его беспокоил другой покупатель, известный как «Бешеный пес» Бакстер, поднявшийся во времена, когда Омаха была центром игорного бизнеса. Он был партнером во многих нелегальных игорных салонах. Придя в «Баффет-Фальк», Бакстер начал размахивать перед окошком кассира пачкой стодолларовых банкнот. «Карл Фальк посмотрел на меня, как бы спрашивая, неужели “Баффет-Фальк” теперь используется для отмывания незаконных доходов игорного бизнеса!» Подобные ситуации еще больше усиливали неприязнь Уоррена к своей работе. Он испытывал противоречивые ощущения, даже когда не продавал акции. Он превратил «Баффет-Фальк» в полноценного участника рынка, фирму-посредника, покупающую и продающую ценные бумаги129. Фирма получала прибыль, играя на разнице между стоимостью покупки и продажи акций. Став участником рынка, брокерская фирма превратилась в полноценного игрока на Уолл-стрит. Уоррен гордился тем, что смог придать компании такое положение, но противоречивость ситуации все еще беспокоила его.

«Я не хотел сидеть за столом напротив клиента. Я не продавал ничего, в чем не был уверен сам, чем бы сам не владел. С другой стороны, я получал наценку, о которой не говорил клиенту по своей инициативе. Если кто-то спрашивал меня о наценке, то я давал искренний ответ. Но мне это не нравилось, я хотел сидеть за одним столом с людьми, являющимися моими партнерами, знающими, что в точности происходит. А агент не может так поступать». Сколько бы Уоррен ни размышлял о своей карьере биржевого маклера, все упиралось в неизбежный конфликт интересов. Он понимал, что его клиенты могут в любой момент потерять деньги и разочароваться в нем. Вместо продажи акций он предпочел бы вести финансы клиента, чтобы их интересы совпадали. Проблема заключалась в том, что в Омахе таких перспектив не было.

Весной 1952 года он написал статью о GEICO, привлекшую внимание очень влиятельного человека, и казалось, что удача снова повернулась к Уоррену лицом. Статья, опубликованная в журнале Commercial and Financial Chronicle, называлась «Мои любимые ценные бумаги». Она не просто рекламировала любимый Уорреном объект инвестиций, но объясняла его идеи по поводу инвестирования как такового. На нее обратил внимание Билл Розенволд, сын Джулиуса Розенволда, известного филантропа и председателя совета директоров Sears, Roebuck & Со. Младший Розенволд руководил American Securities, компанией, занимавшейся управлением финансовыми операциями. Компания была основана на доходы от доли семьи в Sears130 и гарантировала высокую прибыль с минимальным риском и возможностью сохранить капитал. Розенволд связался с Беном Грэхемом и, когда тот дал Уоррену отличные рекомендации, предложил Баффету работу. В сфере управления финансовыми операциями было не так уж много столь престижных должностей, и Уоррен очень хотел принять предложение, даже если это означало переезд в Нью-Йорк. Впрочем, чтобы покинуть Омаху, ему требовалось разрешение национальной гвардии.

«Я спросил командира, могу ли я переехать в Нью-Йорк, чтобы получить эту работу, и он сказал, что мне необходимо обратиться к главнокомандующему. Так что я поехал в Линкольн, сел в холле Капитолия, и через некоторое время меня пригласили в кабинет генерала Хеннингера. Зайдя в кабинет, я представился: “Докладывает капрал Баффет”. Перед этим я написал генералу письмо с объяснением ситуации.

Он тут же ответил: “Вам отказано в разрешении”.

Так все и закончилось. Это означало, что я должен был оставаться в Омахе до тех пор, пока он не захочет отпустить меня».

Таким образом, Уоррен застрял в «Баффет-Фальк» и продолжал зарабатывать на жизнь «выписыванием рецептов». Единственное, что утешало его, была поддержка Сьюзи. Он научился полагаться на свою невесту, а она, в свою очередь, наконец-то смогла его понять. Она начала осознавать, какой ущерб нанесли его самооценке вспышки гнева со стороны Лейлы, и пыталась заживить его раны. Она знала, что прежде всего ему необходимо всегда чувствовать себя любимым. Его ни в коем случае не следовало критиковать. Ему также необходимо было осознавать, что он сможет стать социально успешным человеком. «Люди лучше воспринимали меня, когда я был с ней», — вспоминает он. Несмотря на то что Сьюзи все еще была студенткой университета Омахи, а Уоррен уже работал, когда дело касалось их отношений, он смотрел на нее с благоговением маленького ребенка. Оба они все еще жили каждый со своими родителями. Со временем Уоррен разработал стратегию общения с матерью. Он избегал оставаться с ней наедине, но играл на ее исполнительности, осаждая различными просьбами. Годы обучения в университете вдали от матери сделали его еще более чувствительным к ее присутствию. Когда Лейла и Говард приехали на свадьбу Уоррена из Вашингтона, Сьюзи заметила, что ее жених использует любой удобный случай, чтобы избежать общества своей матери. Когда они все же оказывались в одной компании, он отворачивался от нее, стиснув зубы.

Уоррену пора было переезжать. Он позвонил Чаку Питерсону и сказал: «Чейз, нам негде жить», и Чейз снял для него квартиру в паре миль от центра города. Уоррен дал Сьюзи, жаждавшей самовыражения, полторы тысячи долларов на обстановку их первой квартиры, и та, взяв с собой будущую золовку, Дорис, отправилась в Чикаго покупать современную разноцветную мебель10. Приближался день свадьбы (19 апреля 1952 года), как вдруг стало неясно, состоится ли церемония вообще. За неделю до этого выше Омахи по течению Миссури вышла из берегов. Вода прибывала, и власти предсказывали, что в конце недели река затопит город. Существовала вероятность того, что на борьбу со стихией мобилизуют национальную гвардию.

«Весь город высыпал на улицы, неся мешки с песком. На свадьбу приехали все мои друзья — и Фред Стэнбек, который должен был стать на свадьбе моей правой рукой, и шаферы, и остальные гости. Все шутили надо мной, потому что я служил в национальной гвардии, говорили: “Не беспокойся, мы подменим тебя на время медового месяца”. Так они и шутили всю неделю».

За пару дней до свадьбы Говард повез Уоррена и Фреда к реке. Тысячи волонтеров укрепляли берега с помощью мешков с песком, выстраивая стены высотой в два и шириной в полтора метра. Земля проседала под колесами тяжелых грузовиков, словно резина11. Уоррен затаил дыхание в надежде, что временная дамба выстоит.

«Наступила суббота, и церемония должна была состояться в три часа. Около полудня зазвонил телефон. Мать сказала, что это меня. Я взял трубку, и парень на том конце провода спросил: “К-к-к-к-капрал Баффет? — мой командир очень сильно заикался. — Это к-к-к-капитан Мёрфи», — сказал он.

Если б он не заикался, я бы подумал, что это очередная шутка со стороны друзей. Я наверняка ответил бы какой-нибудь гадостью, что могло подвести меня под трибунал. Но я промолчал, и он сказал: «Наше подразделение приведено в состояние боевой готовности. В котором часу вы м-м-м-можете приехать в арсенал?» Уоррен чуть не заработал сердечный приступ12. «Я сказал ему, что в три часа я женюсь и смогу подъехать около пяти». Он ответил: “Рапортуйте о п-п-п-прибытии. Мы будем п-п-п-патрулировать берега в восточной части города”. Я сказал: “Да, сэр”, — и положил трубку в крайней степени расстройства.

А через час мне позвонили снова: “Капрал Баффет?” — “Да, сэр”. — “Это генерал Вуд”13. Это был командующий 34-й дивизией, живший в Западной Небраске. Генерал Вуд сказал: “Я отменяю распоряжение капитана Мёрфи. Удачного дня”».

До самого важного события в жизни Уоррена оставалось два часа. Он заранее пришел к алтарю пресвитерианской церкви Данди. Свадьба сына конгрессмена и дочери Дока Томпсона стала по местным меркам большим событием. Ожидалось несколько сотен гостей, включая и тех, кто принадлежал к высшему обществу Омахи14.

«Док Томпсон едва не лопался от гордости. А я жутко нервничал, но потом подумал, что раз уж я не взял с собой очки, то все равно не смогу разглядеть всех этих людей». Уоррен попросил обычно неразговорчивого Стэнбека развлекать его беседой, чтобы не дать ему сосредоточиться на происходящем15.

Берти была подружкой невесты, а Дотти, сестра Сьюзи, — замужней подружкой. Когда были сделаны все фотографии, гости отправились в подвал церкви выпить безалкогольного пунша и поесть торта. Это было нормально, ведь ни Томпсоны, ни Баффеты не являлись особенными любителями вечеринок. У Сьюзи была улыбка до ушей, а Уоррен весь светился, придерживая ее за талию, будто они оба готовы были оторваться от земли. Сделав еще несколько фотографий, они переоделись и пробежали сквозь толпу приветствовавших их гостей к машине, которую Элис Баффет одолжила им на медовый месяц. Уоррен уже загрузил в машину справочники Moody’s и свои папки с документами, как Сьюзи вдруг увидела в этом зловещее предзнаменование16. Машина тронулась, и молодожены отправились в свадебное путешествие через всю страну.

«В день свадьбы мы поужинали жареной курицей в кафе “Вигвам” в городке Ваху», — вспоминает Баффет*. «Вигвам» был крошечной забегаловкой в часе езды от Омахи, с парой кабинок, декорированных в ковбойском стиле. Оттуда Уоррен и Сьюзи проехали еще тридцать миль и провели ночь в отеле «Корнхаскер» в Линкольне. «И больше я ничего об этом не расскажу», — говорит Баффет.

«На следующий день я купил свежий выпуск Omaha World-Herald и прочитал статью под названием “Гвардию остановит только любовь”17. В 1952 году случилось сильнейшее в современной эпохе наводнение. Попытка предотвратить его была подвигом, достойным Геркулеса. Все остальные парни целыми днями укрепляли берега мешками с песком и следили за уровнем воды в обществе крыс и змей. Я был единственным, кого не призвали».

Молодожены путешествовали по всему западу и юго-западу США. Уоррен прежде там не бывал, но Сьюзи неплохо знала Западное побережье. Они погостили у ее родственников, осмотрели достопримечательности, съездили к Гранд-Каньону и чудесно провели время. Баффет настаивает, что, несмотря на слухи, они не посещали компании и не интересовались возможными инвестициями. На обратном пути они заехали в Лас-Вегас, где теперь жили многие уроженцы Омахи. Эдди Баррик и Сэм Зигман, безработные букмекеры, переехали сюда незадолго до женитьбы Уоррена и выкупили часть отеля «Фламинго»18. Вскоре к ним присоединился Джеки Гоэн, инвестировавший в казино от «Фламинго» до «Барбари-Коуст». Все эти персонажи были клиентами бакалейной лавки Баффетов и дружили с Фредом Баффетом, несмотря на то что тот не был игроком. Уоррен чувствовал себя в Вегасе почти как дома. Город был полон людей, знавших его семью и напоминавших ему об ипподроме. Здесь он ничего не боялся. «Сьюзи сорвала джекпот в игровых автоматах. Ей было всего девятнадцать лет, и руководство отказывалось отдавать ей выигрыш. И тогда я сказал: “Ребята, но вы же приняли ее ставку”. И тогда они выплатили ей весь выигрыш».

Из Вегаса Баффеты отправились домой, в Омаху. Уоррен не переставал подсмеиваться над своими неудачливыми сослуживцами. «О, наш медовый месяц был прекрасен. Все три недели были прекрасны. А все это время парни из гвардии работали по уши в грязи».

51 Ваху больше всего известен миру как родина киномагната Дэррила Занука.

Часть третья

Гонки


Глава 20. «Грэхем-Ньюман»

Омаха и Нью-Йорк • 1952-1955 годы

Через несколько месяцев после свадьбы, в июле 1952 года, Сьюзи вместе с родителями и новыми родственниками отправилась в Чикаго на Конвент (съезд) Республиканской партии. Томпсоны и Баффеты ехали в Чикаго, чувствуя себя частью «республиканской армии». Как минимум с политической точки зрения они уже были одной семьей и в этом году собирались принять участие в «крестовом походе» по возвращению Белого дома республиканцам после двадцати лет агонии под властью демократов131. Дорис вместе с отцом работала в кулуарах мероприятия, а молодые и невинные Берти и Сьюзи проводили время за разглядыванием знаменитостей типа Джона Уэйна, принявшего участие в этой «гигантской вечеринке»1.

Разумеется, Уоррен остался в Омахе и по уши погрузился в работу. Конечно, политика была ему интересна, но далеко не так сильно, как деньги. Он, как и прежде, ненавидел работу по «выписыванию рецептов» и искал любые возможности для того, чтобы найти выход из не нравившегося ему положения. Его старый учитель Дэвид Додд попытался помочь ему, направив Уоррена в компанию Value Line Investment Survey (занимавшуюся консультациями по инвестированию и публикациями различных исследований), которая искала «новых людей». Эта работа достаточно хорошо оплачивалась — «не менее 7000 долларов в год»2. Однако Уоррен не планировал быть анонимным исследователем. Поэтому он продолжал попытки продать GEICO незаинтересованным клиентам, в то же самое время внимательно читая новости о партийном съезде, которые сопровождались огромными заголовками на первых полосах газет.

Впервые в истории работа съезда освещалась в телевизионных программах, и Уоррен внимательно смотрел выпуски новостей, поражаясь способности телевидения превращать события в масштабные явления и влиять на умы обывателей.

Одним из лидеров съезда был сенатор Роберт Тафт из Огайо132, известный под прозвищем «Мистер целостность». Тафт возглавлял небольшую группу в Республиканской партии, состоявшую в основном из изоляционистов Северо-Запада, которая хотела, чтобы правительство было небольшим, не влезало в вопросы бизнеса и прежде всего более агрессивно выступало против коммунизма, чем это делал Трумэн3. Тафт назначил своего друга Говарда Баффета главой своей президентской кампании в Небраске,

а также руководителем своей службы по связям с общественностью. Противовесом Тафту выступало так называемое «Восточное либеральное сообщество»133, искренне презираемое Говардом. Эта группа выдвинула своим кандидатом отставного генерала Дуайта Эйзенхауэра — сторонника умеренных взглядов, в годы Второй мировой войны являвшегося верховным главнокомандующим союзных сил в Европе, а затем ставшего первым верховным главнокомандующим сил НАТО. Эйзенхауэр, политически ловкий дипломат с великолепными лидерскими навыками, был очень популярен и воспринимался многими как герой войны. По мере приближения съезда Айк134" начал набирать очки.

То, что впоследствии стало известным как самый противоречивый съезд Республиканской партии в истории, началось в Чикаго с того, что сторонники Эйзенхауэра продавили достаточно спорное изменение в регламент, позволявшее их претендент)) выиграть выборы у других кандидатов уже при первом голосовании. Разъяренные сторонники Тафта почувствовали себя ограбленными. Однако Эйзенхауэр смог быстро с ними помириться, пообещав возглавить борьбу против «подкрадывающегося социализма», и Тафт настоял на том, чтобы его последователи подавили свой гнев и проголосовали за Эйзенхауэра во имя того, чтобы наконец заполучить Белый дом. Республиканцы объединились вокруг Эйзенхауэра и его правой руки Ричарда Никсона. Значки I Like Ike135 были видны повсюду4. Повсюду, за исключением лацкана костюма Говарда Баффета. Он поругался со всей партией, отказавшись поддерживать Эйзенхауэра5.

Это был акт политического самоубийства. Он остался со своими принципами, но в полном одиночестве. Уоррен признавал, что его отец «загнал себя в угол»6. С первых лет своей жизни Уоррен всегда пытался избегать нарушения обещаний, сжигания мостов и конфронтации.

Случившееся с Говардом еще сильнее укрепило его сына в трех важных принципах — союзники крайне важны; обещания настолько священны, что давать их нужно как можно реже; принципиальная и упертая позиция редко приводит к значимым результатам.

Эйзенхауэр победил Эдлая Стивенсона на ноябрьских выборах, и в январе родители Уоррена вернулись в Вашингтон, чтобы провести там последние месяцы срока Говарда, ставшего «хромой уткой»136. Уоррен, длительное время наблюдавший за навязчивыми идеями Говарда и Лейлы, которые так или иначе мешали им самим в жизни, начал понемногу принимать на вооружение некоторые элементы стиля своих новых родственников. Дороти Томпсон была спокойной женщиной, а ее муж, несмотря на свой автократизм, был куда более проницательным в человеческих отношениях, чем упертый идеалист Говард Баффет.

Чем больше времени Баффет-младший проводил со Сьюзи и ее семьей, тем большее влияние они оказывали на него.

«Уоррен, — говорил Док Томпсон с такой важностью, будто цитировал Нагорную проповедь, — всегда окружай себя женщинами. Они более лояльны и лучше работают»7. Но он мог бы и не говорить этого своему зятю. Уоррен и сам всегда жаждал заботы со стороны женщин, однако лишь до тех пор, пока они не начинали навязывать ему свои принципы. Сьюзи видела, что Уоррен совершенно не против того, чтобы она взяла на себя роль заботливой матушки. Поэтому она окружила своего мужа вниманием и упорно работала над тем, чтобы «ввести его в рамки», избавив от присущей ему хаотичности. «О боже мой, — говорила она, — вот это была работа!»8 И вспоминает, что, когда только познакомилась с Уорреном, она «не видела никакого другого человека, настолько переполненного болью».

Сам Уоррен мог не видеть глубины своей боли, однако часто рассказывает о роли, которую Сьюзи сыграла в его жизни. «Влияние Сьюзи было не меньше, чем влияние моего отца, а возможно, и больше, просто все строилось немного по-другому. У меня была куча защитных механизмов, которые она (в отличие от меня самого) могла объяснить. Возможно, Сьюзи видела во мне что-то, чего не могли увидеть другие люди. Но она знала: чтобы вывести мои положительные качества на поверхность, потребуется немало времени и усилий. Она заставила меня верить в то, что рядом со мной есть человек с маленькой лейкой, который не забудет полить всходы и даст им превратиться в цветы».

Сьюзи хорошо понимала уязвимость Уоррена и то, насколько он нуждается в утешении, комфорте и поддержке. Все чаще она замечала, к каким последствиям привело влияние матери Уоррена на своих детей. Проблемы Дорис были гораздо более значительными, однако Лейла смогла убедить и ее, и Уоррена в том, что они ничего собой не представляют как личности. Сьюзи обнаружила, что практически во всем, что не связано с бизнесом, ее муж постоянно сомневается в себе. Он чувствовал, что его никогда не любили, и ему казалось, что и он сам не способен любить9.

«Я нуждался в ней как сумасшедший, — рассказывал Уоррен. — Я получал удовольствие от своей работы, но не от самого себя. Она буквально спасла мою жизнь. Она воскресила меня10. Она собрала меня воедино. У нее была такая же безоглядная любовь, которая бывает у родителей к детям».

Уоррен хотел, чтобы его жена давала ему то, что обычно дети получают от родителей. Кроме того, он вырос в семье, в которой мать делала за него практически все. Теперь ее место заняла Сьюзи. И хотя основная модель их семейной жизни была типичной для того времени — он зарабатывал деньги, она заботилась о нем и делала все по дому, — на практике это работало необычным образом. Все в доме Баффетов вращалось вокруг Уоррена и его работы. Сьюзи понимала, что ее муж — особенный человек; она добровольно превратила себя в кокон для его эмбриональных амбиций. Он работал целыми днями, а ночи проводил за изучением Moodys Manual. Он также добавил в свое расписание время обязательного отдыха, во время которого играл в гольф и пинг-понг, и даже записался в члены «Омаха Кантри Клаб».

Сьюзи, которой исполнилось чуть больше двадцати лет, никак нельзя было назвать «Бетти Крокер»137, однако она умела готовить простые блюда и вести хозяйство примерно так же, как любая жена в 1950-е годы. В те времена женщины из Омахи буквально стояли в очереди для того, чтобы попасть в число участниц на телевизионное шоу «Типичная домохозяйка», шедшее на местном канале KTMV. Героиня посвящала себя выполнению просьб своего мужа: пепси в холодильнике, лампочка в его лампе для чтения, смесь мяса с картошкой в любой комбинации на ужин, полная солонка, попкорн в шкафу и мороженое в холодильнике.

Уоррену требовалось, чтобы кто-то следил за его гардеробом, содействие в общении с людьми, нежность, объятия и поглаживания по голове. Она даже сама подстригла его, так как Уоррен боялся ходить к парикмахеру11.

По словам самого Уоррена, он был без ума от Сьюзи, которая чувствовала все, что происходило внутри него. Он описывает ее роль как дающего, а свою — как получающего. «Она впитывала все происходящее и чувствовала в отношении меня гораздо больше, чем я — в отношении нее». Они постоянно целовались и обнимались. Сьюзи часто сидела у Уоррена на коленях. Она постоянно говорила ему о том, что он напоминает ее отца.

Через шесть месяцев после свадьбы Сьюзи забеременела и была вынуждена прекратить учебу в Университете Омахи. Ее сестра Дотти также была беременна, но уже вторым ребенком. Они со Сьюзи сохраняли особенную близость между собой. Темноволосая красавица Дотти умом пошла в отца и, по семейным преданиям, обладала самым высоким показателем IQ среди всех учеников в школе Сентрал-Хай. Однако с точки зрения внешности и семейной жизни она гораздо больше напоминала свою мать12.

Дотти вышла замуж за Гомера Роджерса, пилота и героя войны с красивым баритоном, которого все называли Бак Роджерс138, несмотря на то что он не любил распространяться о своих военных подвигах. Гомер был общительным, энергичным, мускулистым, как бычки, которых он покупал и продавал. В доме Роджерсов всегда было много народу, Дотти играла на пианино, в то время как Гомер напевал что-нибудь вроде «Кэти, Кэти, прочь от стола, эти деньги оставлены мне на пиво». Сьюзи и Уоррен не участвовали в жизни дома Роджерсов, так как были склонны к более серьезному восприятию действительности и не употребляли алкоголя, но тем не менее сестры проводили много времени друг с другом.

У Дотти была постоянная проблема с принятием решений, и, с тех пор как у нее появился первый сын Билл, она постоянно мучилась различными вопросами, связанными с ее новой ролью матери. Сьюзи буквально взвалила всю ответственность на себя и помогала сестре.

Сьюзи также сблизилась со своей золовкой Дорис, которая вышла замуж и работала в Омахе школьной учительницей. Ее муж, Трумэн Вуд, был привлекательным мужчиной с хорошим характером. Он происходил из видной семьи. Их семейная жизнь протекала достаточно спокойно, пока Дорис не почувствовала, что она начинает застаиваться, как беговая лошадь в стойле. Будучи человеком действия, Дорис предложила Трумэну «пришпорить» ситуацию. Он начал двигаться чуть быстрее, но не намного.

Готовность Сьюзи защищать Уоррена и его сестру особенно сильно проявилась в январе 1953 года после того, как Эйзенхауэр принял присягу, срок полномочий Говарда в Конгрессе завершился и он с Лейлой вернулся в Небраску. Дорис и Уоррен почувствовали огромное напряжение от того, что Лейла вернулась в город. Уоррен едва мог выносить нахождение в одной комнате с матерью, а та время от времени продолжала свои нападки на Дорис.

Говард вернулся в Омаху, не представляя, чем будет заниматься дальше. Уоррен основал партнерство «Баффет и Баффет», которое позволило формализовать их совместную деятельность по покупке акций. Говард вложил в партнерство часть капитала, а Уоррен (помимо небольшой суммы) — свои идеи и рабочее время. Однако Говард с большой тревогой воспринимал перспективу в третий раз вернуться к работе на фондовом рынке. Уоррен вел его финансовые дела в то время, пока сам Говард работал в Конгрессе. Однако Говард знал, что Уоррен ненавидит эту работу, не оставляет попыток убедить Бена Грэхема взять его в свою компанию и при первой же возможности готов уехать в Нью-Йорк. А Говард скучал по своей истинной любви — политике. Он лелеял надежду вернуться к политической деятельности, попав в Сенат, особенно с учетом того, что теперь в Белом доме хозяином был республиканец. Однако его амбиции входили в противоречие с его крайними политическими воззрениями.

30 июля 1953 года — в день рождения Элис Баффет — у Сьюзи и Уоррена родился первый ребенок, девочка. Они дали ей имя Сьюзан Элис, однако чаще называли ее Малышка Сьюзи или даже Малышка Суз. Сьюзи оказалась страстной матерью, целиком отдавшей себя ребенку.

Малышка Сьюзи была первой внучкой Говарда и Лейлы. Неделю спустя Дотти, сестра Сьюзи, родила второго сына, получившего имя Томми. А еще через несколько месяцев забеременела и Дорис. Первый ее ребенок, дочка, получила имя Робин Вуд. К весне 1954 года Сьюзи забеременела вторым ребенком. Теперь у старших Баффетов и Томпсонов появился новый объект внимания — внуки.

* * *

Через несколько месяцев пробил, как показалось Говарду, его час. Утром 1 июля 1954 года из Вашингтона пришла новость о том, что сенатор от Небраски Хью Батлер попал в больницу с ударом и вряд ли выживет. Срок для выдвижения кандидатуры на первичные выборы в Сенат истекал в тот же вечер. Говард не мог не следовать приличиям, поэтому отказался подавать документы до тех пор, пока Батлер не умрет. Баффеты провели в напряженном ожидании весь день. Они знали, что Говард настолько хорошо известен в графстве Даглас, что если бы его кандидатуру внесли в список для специального голосования (минуя обычную процедуру согласования кандидатов партией), то он имел бы отличные шансы на победу, невзирая на неудовольствие партийных лидеров.

Известие о смерти Батлера пришло в начале вечера, но к этому моменту офис Фрэнка Марша, секретаря штата, уже был закрыт (как обычно, он закрылся в пять часов). Говард бросил свое заявление в машину и поехал вместе с Лейлой в Линкольн, предполагая, что у них достаточно времени и что срок подачи заявлений истекает в полночь. Они попытались отдать бумаги Маршу в его собственном доме, однако он отказался их принять, несмотря на то что Говард в течение дня заплатил все необходимые пошлины. Разъяренная семейная пара вернулась в Омаху.

Съезд республиканцев штата был в самом разгаре. Узнав о смерти Батлера, делегаты на месте избрали временно — до истечения срока полномочий — исполняющего обязанности сенатора13.

Любой преемник получал более-менее гарантированные шансы занять место Батлера на выборах в ноябре. Будучи одним из ведущих республиканцев своего штата, Говард казался очевидным кандидатом. Однако после отказа поддержать Эйзенхауэра многие воспринимали его как бунтовщика, любителя сражаться с ветряными мельницами, слишком щепетильного в этических вопросах и нелояльного к собственной партии. Поэтому вместо него съезд избрал Романа Грушку, приятного во многих отношениях конгрессмена, занявшего место Говарда в Конгрессе после его отставки. Говард и Лейла вновь помчались в Линкольн и подали иск в Верховный суд штата, чтобы он заставил партию принять его кандидатуру. Однако уже через сутки они отказались от бесполезной борьбы и отозвали иск.

Услышав новости о Грушке, Уоррен был вне себя от ярости. «Они просто перерезали папе горло от уха до уха», — сказал он. Как только партия осмелилась таким образом отплатить Говарду за десятилетия лояльности?

Говард, которому тогда пошел пятьдесят второй год, своими глазами наблюдал, как расплываются очертания его будущего. Гнев постепенно испарился, уступив место депрессии. До того дня отставной политик его уровня еще мог играть какую-то роль, но теперь его просто вышвырнули с арены, которая была центром его жизни и придавала смысл существованию. Он пытался получить преподавательскую должность в Университете Омахи, что, по мнению семьи, было вполне разумно, учитывая его деловой опыт и годы работы конгрессменом. Однако отношение к Говарду было настолько неприязненным, что университет отказался взять его на работу, несмотря на то что там преподавал его сын, а Док Томпсон был деканом колледжа искусств и науки. Все закончилось тем, что Говард вернулся на работу в «Баффет-Фальк». Со временем он нашел почасовую преподавательскую работу в Мидлендском лютеранском колледже в тридцати милях от Омахи14. Семья начала испытывать неприязненные чувства к местному обществу, которое фактически выжило Говарда из города.

Лейла полностью погрузилась в печаль. Ей было приятно находиться в отражении славы Говарда, и место, которое он занимал в мире, было для нее куда более важным, чем для него самого. Ее сестра Эдит жила в Бразилии, Берти — в Чикаго, ее отношения с Дорис и Уорреном были, мягко говоря, неурегулированными, поэтому она могла положиться только на двадцатидвухлетнюю Сьюзи. Однако Сьюзи была занята воспитанием старшего ребенка, выхаживанием младшего и всеобъемлющей заботой об Уоррене.

Кроме того, в самом скором времени Сьюзи собиралась покинуть Омаху. В течение двух лет Уоррен продолжал переписываться с Беном Грэхемом. Он предложил Грэхему ряд идей по инвестированию, например, в компанию Greif Bros. Cooperage, которую они с отцом купили для своего партнерства. Уоррен периодически наведывался в Нью-Йорк и всегда заходил в «Грэхем-Ньюман».

«Каждый раз я пытался увидеться с мистером Грэхемом».

Разумеется, для бывшего студента было не совсем типичным поведением постоянно торчать в офисе «Грэхем-Ньюман».

«Я был достаточно настойчив».

К тому времени, когда местное отделение Республиканской партии захлопнуло дверь перед отцом Уоррена, сам он уже находился на пути в Нью-Йорк. «Бен попросил меня приехать». Его партнер Джерри Ньюман объяснил это так: «Ты знаешь, мы решили устроить тебе еще одну проверку». «Я чувствовал, что еще немного, и я сорву немалый куш», — вспоминает Уоррен. Перед ним не стоял вопрос, стоит ли принимать это предложение. На этот раз Национальная гвардия дала положительный ответ на его запрос.

Уоррен был настолько взволнован, что прибыл в Нью-Йорк 1 августа 1954 года и вышел на свою новую работу в «Грэхем-Ньюман» уже 2 августа, за месяц до начала официального срока своего контракта. Тут он узнал о трагедии, случившейся с Беном Грэхемом неделей ранее. За четыре недели до своего 24-летия Уоррен написал своему отцу: «Ньюман (26 лет), сын Бена Грэхема, служивший в армии во Франции, на прошлой неделе покончил с собой. Он всегда был несколько неуравновешен. Однако Грэхем не знал, что это было именно самоубийство, до тех пор пока не прочитал об этом в официальном сообщении в New York Times, и это было настоящим кошмаром»15. Поехав во Францию за останками сына, Грэхем познакомился с подругой Ньюмана Мари-Луизой Амингес, или Малу, которая была на несколько лет старше Ньюмана. Он вернулся домой через несколько недель, однако никогда уже не был таким, как прежде. Начал переписываться с Малу и периодически ездить во Францию. Но в те дни Уоррен ничего не знал о личной жизни своего идола.

Вместо этого он пытался заняться своей, и для начала ему необходимо было найти жилье для семьи. В течение первого месяца его работы в Нью-Йорке Сьюзи и Малышка Сьюзи оставались в Омахе. «Сначала я попытался поселиться в Piter Cooper Village, одном из двух крупных жилых комплексов, построенных компанией Metropolitan Life сразу же после Второй мировой войны. Там жил мой друг по Колумбийскому университету Фред Кулкен. Там жил и Уолтер Шлосс. В Piter Cooper хотели попасть буквально все. Благодаря специальной норме законодательства арендная плата за квартиру в этом месте была недорогой — около 70-80 долларов в месяц, а сам дом был достаточно красив. Я отправил запрос о возможности получить жилье в этом месте, но получил предложение примерно через два года после этого. Если бы я получил предложение раньше, то до сих пор жил бы там».

Уоррену пришлось заняться масштабными поисками недорогой квартиры. Невзирая на непритязательное местоположение и большое расстояние до работы, он в итоге поселился в квартире с тремя спальнями в доме из белого кирпича, расположенном в пригороде Уайт-Плейнс в графстве Вестчестер, примерно в 50 километрах от Нью-Йорка. Когда через несколько недель к нему присоединились Сьюзи и Малышка Сьюзи, квартира еще не была готова, поэтому семья сняла комнату в одном из домов Вестчестера, причем настолько маленькую, что вместо колыбели им пришлось использовать ящик комода. Баффеты провели в этой комнате день или два.

Так как о скромности Уоррена ходило множество легенд, эта история впоследствии превратилась в рассказ о том, что он был настолько скуп, что не хотел покупать колыбель Малышке Сьюзи, которая была вынуждена спать в ящике комода все свое детство, проведенное в Уайт-Плейнс16.

Беременная Сьюзи распаковывала вещи, ухаживала за дочкой, приводила в порядок дом и знакомилась с соседями, а Уоррен каждое утро отправлялся на поезде до нью-йоркского вокзала Гранд Сентрал. В течение первого месяца работы он обосновался в архиве «Грэхем-Ньюман». Будучи готовым узнать все о том, как работала компания, он начал читать все документы подряд.

В компании работало всего восемь человек: Бен Грэхем, Джерри Ньюман, его сын Микки Ньюман, Берни Уорнер, исполнявший обязанности казначея, Уолтер Шлосс, две секретарши, а теперь еще и Уоррен. Наконец-то Уоррен получил тонкий серый пиджак, напоминавший по фасону лабораторный халат. «Это был великий момент, когда мне вручили этот пиджак. Мы все носили их — и Бен, и Джерри Ньюман. В этих пиджаках мы были равны друг другу». На самом деле не совсем.

Уоррен и Уолтер сидели за столами в комнате без окон, в которой стоял тикер, несколько шкафов с бумагами и были протянуты прямые телефонные линии в брокерские компании. Уолтер сидел ближе к телефонам и совершал основную массу звонков брокерам. Бен, Микки Ньюман или чаще Джерри Ньюман периодически выходили из своих личных офисов, с тем чтобы проверить те или иные котировки на тикере. «Мы должны были много читать и просматривать кучу материалов. К примеру, нужно было изучать данные Standard & Poors или Moodys Manual в поисках компаний, стоивших меньше величины своего оборотного капитала. В те времена таких компаний было много», — вспоминает Шлосс.

Грэхем называл эти компании «сигарными окурками» — их акции были дешевыми и неинтересными. В его глазах они напоминали липкие и расплющенные огрызки сигар, валявшиеся на тротуаре. Грэхем специализировался на выявлении этих неаппетитных останков, на которые никто больше не обращал внимания. Он поднимал их и делал последнюю затяжку.

Грэхем знал, что определенная доля сигарных окурков окажется для него бесполезной, поэтому считал неправильным тратить много времени на изучение качества каждой из компаний. Закон средних чисел говорил, что он сможет набрать достаточное их количество для «последней затяжки». Он всегда держал в голове, сколько может стоить та или иная компания в «мертвом» состоянии, — иными словами, сколько будут стоить ее активы в случае ликвидации. Покупка компании с дисконтом представляла собой его «запас надежности» — своего рода страховку на случай, если какая-то доля компаний станет банкротом. В качестве дополнительной меры он покупал небольшие доли в большом количестве компаний, применяя тем самым принцип диверсификации. Грэхем доводил идею диверсификации до крайности — некоторые из его долей в компаниях не превышали 1000 долларов.

Уоррен, очень доверявший собственным суждениям, не видел причин, по которым было бы необходимо так сильно защищать сделанные ставки, и мысленно закатывал глаза каждый раз, когда речь заходила о диверсификации. Вместе с Уолтером они собирали цифры из справочников Moody’s Manuals и заполняли сотни простых форм, использовавшихся в «Грэхем-Ньюман» для принятия решений. Уоррен хотел знать всю основную информацию о каждой компании. Изучив данные в совокупности, он сводил их до нескольких компаний, чьи акции заслуживали более тщательного изучения, а затем направлял все свои деньги на покупку акций, которые считал лучшими из изученных. Он хотел класть большинство яиц в одну корзину, так же как сделал в случае с GEICO. Однако к тому времени он уже продал акции GEICO, потому что ему никогда не хватало свободных средств для инвестирования. У каждого решения были альтернативные издержки — ему приходилось сравнивать одну возможность для инвестирования с другой, не менее привлекательной. Несмотря на свою любовь к GEICO, ему пришлось принять мучительное решение и продать ее акции, так как он нашел еще более желанные — акции компании под названием Western Insurance. Эта компания приносила 29 долларов в расчете на акцию, а цена самих акций составляла всего лишь три доллара.

Чем-то это напоминало игровой автомат, выдающий приз при каждой попытке поиграть. Стоило тебе вложить в машину Western Insturance двадцать пять центов и потянуть рычаг, как ты получал практически гарантированный выигрыш в два доллара139.

Любой здравомыслящий человек захотел бы играть на таком игровом автомате, пока у него будет хватать сил. Это были самые дешевые акции с наивысшим запасом надежности, которые ему когда-либо приходилось видеть в своей жизни. Он купил так много акций, как только мог, и даже предложил вступить в игру нескольким своим друзьям17.

В том, что касалось дешевого или бесплатного, Уоррен вел себя как настоящая ищейка. Его невероятная способность поглощать цифры и анализировать их в скором времени позволила ему стать любимчиком компании «Грэхем-Ньюман». Для него это было совершенно естественным. «Сигарные окурки» Бена Грэхема чем-то напоминали его старое детское занятие — поиск выигрышных билетов на полу игрового зала ипподрома.

Он обращал самое пристальное внимание на то, что творилось в задней части офиса, где работали партнеры — Бен, Джерри и Микки. Бен Грэхем входил в состав правления компании Philadelphia and Reading Coal & Iron Company, и «Грэхем-Ньюман» контролировала ее деятельность. Уоррен самостоятельно нашел и изучил акции этой компании и к концу 1954 года вложил в нее 35 000 долларов. Его босс был бы потрясен этим решением, однако Уоррен, уверенный в правильности своих действий, увлеченно погрузился в сделку140. Компания Philadelphia and Reading, торговавшая каменным углем и владевшая отвалами мелкого угля сомнительной ценности, не представляла собой ничего интересного как бизнес. У нее не было никаких перспектив. Тем не менее она генерировала достаточно большой поток наличности, который мог бы помочь ей улучшить состояние дел за счет покупки другой компании.

«Я был простым клерком, сидевшим в приемной. Как-то раз парень по имени Джек Гольдфарб зашел в офис для того, чтобы повидаться с Грэхемом и Ньюманом. После переговоров они купили его компанию Union Underwear Company для того, чтобы присоединить ее к Philadelphia and Reading Coal and Iron, в результате чего возникла корпорация Philadelphia and Reading***. Это было первым шагом на пути трансформации компании во что-то значительно более диверсифицированное. Я не входил в число посвященных, но был крайне заинтересован, так как чувствовал, что вокруг происходит что-то очень интересное». С широко открытыми глазами Уоррен изучал искусство распределения капитала — направления денег туда, где они обеспечат наивысшую отдачу. В данном случае «Грэхем-Ньюман» использовала средства, полученные от одной компании, для покупки более прибыльного бизнеса. Со временем именно это могло означать разницу между банкротством и успехом.

Сделки такого рода заставляли Уоррена думать о том, что он сидит на подоконнике и заглядывает в комнату, где происходят самые главные финансовые сделки. Однако, как он достаточно быстро обнаружил, Грэхем вел себя совсем не так, как обычные обитатели Уолл-стрит. Он был склонен постоянно читать в уме стихи, часто цитировал Вергилия и не раз терял пакеты с покупками в метро. Так же как и Уоррена, его совершенно не волновало, как он выглядит. Если кто-то замечал: «Какая у вас интересная пара туфель», Грэхем мог посмотреть на свои ботинки (один из которых был коричневым, а другой — черным) и не моргнув глазом сказать: «Да, и у меня дома еще пара таких же»18. Однако в отличие от Уоррена его не интересовали деньги как таковые, а торговлю акциями он не воспринимал как конкурентное соревнование. Для него выбор акций был интеллектуальным упражнением.

«Как-то раз он и я ждали лифта. Мы собирались поесть в кафе, расположенном на первом этаже Чейнин-Билдинг на углу 42-й и Лексингтон-авеню. Внезапно Бен сказал мне: “Запомни одну вещь, Уоррен, — отличие в том, как живу я, от жизни, которую ведешь ты, очень мало зависит от денег. Мы оба идем в одно и то же кафе на обед, работаем каждый день и получаем удовольствие от того, что делаем. Поэтому не беспокойся о деньгах так сильно — они не смогут многое изменить в твоей жизни”».

Уоррен преклонялся перед Беном Грэхемом, однако думал о деньгах достаточно часто. Он хотел, чтобы у него было много денег, и воспринимал это желание как часть конкурентной игры. Если Уоррену требовалось отдавать часть своих денег или просто казалось, что на них кто-то посягает, он начинал вести себя подобно собаке, яростно защищавшей свою кость. Его борьба за каждый цент была столь очевидна, что порой казалось, не он владеет своими деньгами, а, наоборот, они становятся его хозяином.

Сьюзи могла бы много рассказать об этом. Даже среди соседей по дому Уоррен быстро приобрел репутацию прижимистого эксцентрика. Он разрешил Сьюзи относить его рубашки в прачечную только после того, как, придя как-то раз на работу и сняв пиджак, оказался изрядно смущен состоянием своих рубашек (Сьюзи успевала гладить только воротник, переднюю планку и манжеты)19. Он договорился с газетным киоском по соседству о том, что будет покупать со значительной скидкой журналы недельной давности. У него не было машины, а когда он арендовал ее у соседа, то никогда не заполнял бензобак перед тем, как ее вернуть. (Когда же он, наконец, купил автомобиль, то ездил на нем исключительно в дождливую погоду, чтобы избежать мойки своими руками20.)

Именно это стремление Уоррена сохранять каждый цент, возникшее с тех пор, как он продал первую упаковку жвачки, было одной из двух причин, сделавших его сравнительно богатым человеком к двадцати пяти годам. Вторая причина заключалась в стремлении заработать как можно больше. С момента окончания Колумбийского университета он начал зарабатывать деньги с возраставшей скоростью. Теперь Уоррен проводил все больше времени в раздумьях. В его голове постоянно крутилась статистика, связанная с различными компаниями и ценами на их акции. Когда он не занимался изучением какого-либо вопроса, концентрировался на преподавании.

Для того чтобы сохранить полученные благодаря Дейлу Карнеги навыки и в один прекрасный день не застыть в безмолвии перед аудиторией, он занялся преподаванием в школе для взрослых Скарсдейл, расположенной по соседству со своим домом.

Социальная сеть Баффетов в то время состояла из семейных пар, кормильцы в которых очень интересовались акциями.

Все чаще Уоррена вместе со Сьюзи приглашали в пригородные клубы или на ужины с другими парами, связанными с Уолл-стрит. Билл Руан представил его нескольким новым знакомым, таким как Генри Брандт (фондовый брокер, похожий на комика Джерри Льюиса, однако окончивший Гарвардскую школу бизнеса в числе лучших) и его жена Роксанна. По словам одного из своих знакомых с Уолл-стрит, Уоррен поражал людей и выглядел как «самый странный человек, которого когда-либо доводилось видеть». Однако когда он начинал разговаривать про акции, все остальные фигурально усаживались у его ног, что напоминало, по словам Роксанны Брандт, «Иисуса и его апостолов»21.

Женщины обычно сидели отдельно от мужчин и вели свои беседы, но и среди них Сьюзи выделялась так же, как ее муж между мужчин. Уоррен делился своими заключениями относительно финансов, а Сьюзи очаровывала других женщин своей простотой в общении. Она хотела все знать об их детях или планах завести детей. Она знала, как заставить людей открыться перед ней. Она могла задать вопрос о каком-нибудь важном решении, принятом ее собеседницей, а затем с участливым выражением лица спросить: «Вы сожалеете об этом?» И этот вопрос часто помогал другому человеку открыть все тайны своей души. Зачастую человек, с которым она провела всего полчаса, относился к ней как чуть ли не к лучшему другу, хотя сама Сьюзи никогда не делилась своими сокровенными мыслями в ответ. Люди любили ее за то, что она была искренне в них заинтересована.

Однако чаще всего Сьюзи находилась в одиночестве, ожидая второго ребенка и постоянно занимаясь стиркой, покупками, уборкой и приготовлением еды, а также кормлением, сменой одежды и играми с Малышкой Сьюзи. Такой порядок вещей казался правильным и нормальным и Уоррену, и самой Сьюзан. Как сказал за три года до этого Рикки Рикардо в первом сезоне комедийного сериала «Я люблю Люси»: «Мне нужна жена, которая будет просто женой»22. Это шоу многим казалось смешным именно из-за амбиций Люси и ее бесплодных усилий по их достижению. Поэтому Сьюзи кормила Уоррена ужинами и поддерживала его каждый день, как будто его работа была ежедневным жертвоприношением. Она понимала, насколько сильно он преклоняется перед мистером Грэхемом. Однако не забывала приглядывать за ним со стороны. Уоррен не делился с ней деталями своей работы, да они и не особенно ее интересовали. Она продолжала терпеливо работать над тем, чтобы Уоррен поверил в самого себя и «собрался». Она демонстрировала ему свое уважение и учила, как правильно общаться с людьми. Единственное, в чем она была непреклонна в отношении семьи, это в том, чтобы он не терял связи с дочерью. Уоррен не был человеком, готовым играть в прятки или менять подгузник, зато он мог каждый вечер петь Малышке Сьюзи колыбельные.

«Я постоянно пел ей песню “Над радугой”141. Постепенно она обрела гипнотический эффект, как звонки на собак Павлова. Может быть, мое пение было слишком скучным, но она засыпала каждый раз, как только я начинал ей петь. Я клал ее на плечо, и она буквально растекалась в моих руках».

Найдя работающую систему, Уоррен никогда от нее не отказывался. В процессе пения он мог спокойно обдумывать информацию из своих «умственных файлов». Поэтому песня «Над радугой» звучала в квартире Баффетов каждый вечер.

Будучи предоставленной самой себе, занимаясь домашним хозяйством, воспитывая ребенка, заботясь об Уоррене и живя в стерильном пригороде Нью-Йорка, Сьюзи с удовольствием приветствовала любого человека, оказывающегося у ее дверей.

Как-то раз в конце 1954 года в дверь квартиры постучал продавец журнала «Родители».

Неизвестно, какими именно доводами он воздействовал на Сьюзи, но, вернувшись домой, Уоррен быстро убедился в том, что она оформила договор подписки на значительно менее выгодных условиях, чем ей могло показаться. Он был вне себя от того, что его жену ввели в заблуждение, несколько раз звонил в редакцию журнала, общался с его представителями и требовал возврата денег, однако каждый раз получал отказ.

Тогда Уоррен начал настоящий крестовый поход. Он хотел не просто вернуть свои 17 долларов. Его цель состояла в том, чтобы победить несправедливость и заставить непокорный журнал встать перед ним на колени. Он прошелся по соседям и нашел несколько единомышленников, пожелавших присоединиться к нему, подал иск против журнала в суд Манхэттена и приготовился давать показания от имени всех обманутых подписчиков журнала «Родители». Он в нетерпении щелкал каблуками, представляя себе, как суетятся юристы журнала. В этом эпизоде он повел себя так же, как его отец, а поскольку дело касалось денег и шансы на победу были достаточно велики, то его действия одобрила бы и мать.

Однако, к его немалому огорчению, незадолго до заседания суда в его почтовом ящике оказался чек. Журнал «Родители» решил уладить дело миром. Крестовый поход провалился.

15 декабря 1954 года Уоррен пришел с работы пораньше: у Сьюзи начались схватки. Не успел он войти, как в дверь квартиры позвонили. На пороге стоял проповедник, занимавшийся тем, что ходил по квартирам и предлагал поговорить о Боге. Сьюзи вежливо пригласила его в гостиную и принялась слушать.

Это же пришлось делать и Уоррену, думавшему при этом, что только Сьюзи могло прийти в голову впустить такого человека в дом. Уоррен начал намекать на то, что разговор можно уже и сворачивать. На протяжении многих лет он был агностиком, не собирался обращаться в какую-либо веру, а кроме того, у его жены уже начались схватки и им пора ехать в больницу.

А Сьюзи продолжала слушать. «Расскажите мне еще», — попросила она. Пока проповедник продолжал свой рассказ, она немного дрожала и тихо постанывала23.

Она не обращала внимания на сигналы Уоррена, полагая, что по отношению к гостю нужно проявлять вежливость и дать ему возможность выговориться (в ее глазах это было куда важнее, чем отъезд в больницу). Ее собеседник, по всей видимости, не понимал, что у нее схватки. Потеряв надежду, взволнованный Уоррен сел в кресло и принялся ждать, пока у проповедника не иссякнет пыл. «Я хотел убить этого парня», — вспоминает он. Однако они успели в больницу вовремя, и на следующее утро на свет появился Говард Грэхем Баффет.

Глава 21. На чьей стороне играть?

Нью-Йорк1954-1956 годы

Хоуи был «проблемным» ребенком. Если Малышка Суз была тихой и спокойной, Хоуи напоминал будильник, который было невозможно остановить. Его родители ждали, что рев постепенно прекратится, но он лишь усиливался. С рождением Хоуи вся квартира наполнилась непрерывным детским плачем.

«У него была какая-то проблема с пищеварением. Мы экспериментировали с разнообразными видами молочных бутылок. Возможно, малыш заглатывал слишком много воздуха, но он постоянно находился в состоянии бодрствования. По сравнению с Малышкой Суз Хоуи оказался для нас куда более суровым испытанием».

На крики Хоуи вставала Большая Сьюзи. Так как Уоррен вырос между постоянно разглагольствовавшим отцом и матерью, перемежавшей приступы нарочитой ярости болтовней о всяких пустяках, не было ничего удивительного в том, что он научился отгораживаться от происходившего вокруг него. Его даже особенно не беспокоили вопли Хоуи по ночам. Сидя в маленьком кабинете, переделанном из третьей спальни, он мог полностью отдаться своим мыслям на несколько часов.

На работе же он полностью погрузился в сложный новый проект, который оказался провозвестником его карьеры. Вскоре после того, как Уоррен начал работать в «Грэхем-Ньюман», цена на какао-бобы резко подскочила с 10 до 50 и более центов за фунт. Расположенная в Бруклине компания Rockwood & Со, производитель шоколада, страдавшая от «ограниченной прибыльности»1, столкнулась с дилеммой. Основным продуктом компании были маленькие кусочки твердого шоколада (шоколад такой фактуры часто используется в производстве хрустящего шоколадного печенья). Не имея возможности поднять цены на свою продукцию в несколько раз, компания несла значительные потери. С другой стороны, в случае резкого скачка цен на какао-бобы Rockwood могла продать свои запасы уже имевшихся на складе бобов и получить сверхприбыль. (К сожалению, налоги съели бы больше половины этой прибыли142.)

Владельцы Rockwood обратились к «Грэхем-Ньюман» с предложением о приобретении своей компании, однако «Грэхем-Ньюман» была не в состоянии заплатить запрошенную цену. Поэтому они обратились к инвестору Джею Прицкеру, который нашел способ обойти высокие налоговые выплаты143. Он обнаружил, что Налоговый кодекс США в редакции 1954 года гласит следующее: если компания сужает масштабы своей деятельности, то она может не платить налоги, связанные с «частичной ликвидацией» складских запасов. Прицкер купил достаточно акций для того, чтобы получить контроль над Rockwood, и предпочел сохранить в компании производство шоколада, полностью выйдя при этом из бизнеса по производству какао-масла. Он указал, что для производства какао-масла компания планировала использовать 13 миллионов фунтов какао-бобов, и, соответственно, теперь весь этот объем бобов должен был быть «ликвидирован».

Вместо того чтобы продать бобы за деньги, Прицкер предложил их другим акционерам в обмен на их акции. Он сделал это, потому что хотел получить больше акций и увеличить свою долю собственности в компании. Он готов был предоставить неплохие условия —■ какао-бобы на сумму 36 долларов за каждую акцию2, котировавшуюся по 34,5 доллара3.

Грэхем нашел способ заработать деньги на этом предложении: «Грэхем-Ньюман» могла купить акции Rockwood, затем обменять их у Прицкера на какао-бобы и, в свою очередь, продать их, заработав таким образом прибыль в размере двух долларов на каждую акцию. Это был типичный арбитраж: две почти одинаковые вещи торговались по разной цене, что позволяло умному трейдеру одновременно купить одну и продать другую, заработав на разнице цен с минимальным риском. «Уолл-стрит перефразировал старое выражение, — писал Баффет впоследствии: — “Дайте человеку рыбу, и он насытится на один день. Научите его арбитражным сделкам, и он никогда не будет испытывать голода”»144. Прицкер мог выдать «Грэхем-Ньюман» складской сертификат, который представлял собой именно то, о чем говорит название, — лист бумаги, на котором написано, что его владельцу принадлежит определенный объем какао-бобов. Такими сертификатами можно было торговать как акциями. «Грэхем-Ньюман» могла заработать, продав принадлежавшие ей сертификаты.

$34 (цена акции Rockwood, которую G-N передает Прицкеру);

$36 (Прицкер выдает G-N складской сертификат, который та продает по указанной цене);

$ 2 (прибыль от каждой акции Rockwood).

Однако выражение «практически без риска» означает, что и в таких сделках присутствует риск, пусть небольшой. Что если цена на какао-бобы резко упадет и складской сертификат будет стоить всего 30 долларов? Вместо того чтобы заработать два доллара, «Грэхем-Ньюман» потеряла бы четыре доллара на каждой акции. Поэтому для того, чтобы зафиксировать свою прибыль и избежать описанного выше риска, «Грэхем-Ньюман» продала так называемые фьючерсы на какао-бобы. Это был отличный шаг, ибо цены на бобы были готовы вот-вот обрушиться.

Рынок фьючерсов позволяет продавцам и покупателям договориться о сделке с участием биржевых товаров (таких как какао-бобы, золото или бананы), при которой поставка будет происходить в будущем по цене, согласованной сегодня. В обмен на небольшую комиссию «Грэхем-Ньюман» могла договориться о продаже своих запасов какао-бобов по согласованной цене в определенный момент, тем самым не опасаясь риска, связанного с возможным падением рыночной цены. Другой участник сделки, бравший на себя риск, связанный с падением цены, был биржевым спекулянтом145. Если цены на какао-бобы снижались, то «Грэхем-Ньюман» была защищена, потому что в таком случае покупатель был бы должен купить какао-бобы у «Грэхем-Ньюман» по цене, значительно более высокой, чем в данный момент*. Роль спекулянта, с точки зрения «Грэхем-Ньюман», заключалась в том, чтобы обеспечить компании гарантии против риска падения цен. Очевидно, что в момент заключения сделки ни один из ее участников не знал, в какую сторону двинутся цены на рынке.

Соответственно, для «Грэхем-Ньюман» цель арбитражной сделки заключалась в том, чтобы купить как можно больше акций Rockwood и при этом продать фьючерсы на ту же сумму.

«Грэхем-Ньюман» поручила Уоррену заняться сделкой с Rockwood. Он был к этому готов. К тому времени Уоррен занимался арбитражными сделками уже несколько лет, покупая обратимые привилегированные акции и открывая короткую позицию по обыкновенным акциям, выпущенным тем же эмитентом5. Он детально изучил статистику по прибыльности арбитражных сделок за 30 лет и обнаружил, что возврат на эти «безрисковые» операции обычно составлял 20 центов на каждый инвестированный доллар — значительно больше, чем семь-восемь центов прибыли от обыкновенных акций. В течение нескольких недель Уоррен целыми днями курсировал по всему Бруклину на метро, обменивая акции на складские сертификаты в компании Schroder Trust. Он проводил вечера за изучением ситуации, полностью погружаясь в свои мысли, укладывая спать Малышку Суз, напевая ей «Над радугой» и пропуская мимо ушей рев, под который Большая Сьюзи упорно пыталась всучить Хоуи бутылочку.

Rockwood была для «Грэхем-Ньюман» достаточно простой. Единственными затратами были жетоны на метро, время и мыслительная энергия. Однако Уоррен видел в сделках больший потенциал, чем другие сотрудники «Грэхем-Ньюман»6. Он купил 222 акции Rockwood для самого себя и решил их попридержать.

Уоррен много думал над предложением Прицкера. Когда он разделил весь объем какао-бобов, принадлежавших Rockwood (а не только тех, которые были отнесены к бизнесу по производству какао-масла), на количество акций Rockwood, то объем бобов в расчете на акцию оказался на 80 фунтов больше, чем предлагал Прицкер. Соответственно, те, кто решил бы не продавать свои акции, владели бы большим объемом бобов в расчете на акцию. И не только — после продажи акций всеми желающими у компании оставался бы определенный объем бобов, в результате чего в расчете на одну акцию он оказывался еще больше.

Люди, сохранявшие у себя акции, получали прибыль за счет того, что имели долю в компании, ее оборудовании, деньгах, поступавших от клиентов и всех других направлений бизнеса, которые оставались у Rockwood после реструктуризации.

Уоррен попытался посмотреть на ситуацию с точки зрения Прицкера. Его заинтересовал следующий вопрос: если Джей Прицкер покупает компанию, то какой смысл был для него в продаже акций? Математические расчеты показывали, что особого смысла в этой операции не было. Видимо, у Прицкера были свои расчеты.

Уоррен рассматривал акции как небольшие кусочки бизнеса. Если в обращении оставалось меньше акций, то каждый кусочек автоматически становился более дорогим. Разумеется, такая операция была более рискованной, чем арбитраж, — однако он сделал все необходимые расчеты, и шансы были на его стороне. Прибыль в два доллара от арбитража была легкодоступной и не содержала в себе риска. Когда цены 144 на какао-бобы упали, фьючерсные контракты обеспечили «Грэхем-Ньюман» достаточную защиту. Она, так же как и значительная часть акционеров, приняла предложение Прицкера.

Однако решение попридержать акции оказалось куда более выгодным. Компании, занявшиеся арбитражем, как и «Грэхем-Ньюман», заработали по два доллара на акцию. Но акции Rockwood, торговавшиеся по 15 долларов до предложения Прицкера, подскочили до 85 долларов после истечения срока его предложения. Поэтому вместо 444 долларов на 222 акциях в результате арбитражной сделки хорошо просчитанная ставка Уоррена принесла ему невероятную сумму — около 13 000 долларов7.

В процессе сделки он также решил познакомиться с Джеем Прицкером. Ему было интересно пообщаться с человеком, достаточно толковым для того, чтобы понять, что сделка «принесет основные результаты позднее». Он посетил собрание акционеров компании, задал несколько вопросов и был представлен Прицкеру8. В то время Уоррену было двадцать пять, а Прицкеру — тридцать два года.

Единственное, что ограничивало его в этом занятии, были деньги, энергия и время. Это была тяжелая и изнурительная работа, однако он любил ее. Она ничуть не напоминала привычный для того времени метод инвестиций, при котором люди сидели в офисе и читали отчеты об исследованиях, проведенных другими людьми. Уоррен же был детективом, который проводил собственные исследования — они чем-то напоминали занятия по сбору бутылочных крышек или снятие отпечатков пальцев у монашек в больнице.

Для своей детективной работы он пользовался сборниками Moody’s Manual по направлениям промышленности, банков и финансов, а также предприятий коммунального хозяйства. Достаточно часто он посещал офисы Moody’s или Standard & Poor. «Я был единственным человеком со стороны, который когда-либо заходил к ним. Они даже не спрашивали меня, являюсь ли я их клиентом. Я мог легко получить данные за последние 40, а то и 50 лет. У них не было копировальных аппаратов, поэтому я просто сидел в их офисе и выписывал в блокнот одну цифру за другой. У них была библиотека, однако я не мог самостоятельно порыться на ее полках. Мне приходилось заказывать книги. Я просил подобрать мне информацию по компаниям типа Jersey Mortgage или Bankers Commercial, которую у них не заказывал никто и никогда. Они приносили нужные материалы, я садился и начинал выписывать цифры. Если мне нужно было получить цифры от SEC, я шел к ним в офис. Это был единственный способ добыть нужные мне данные. Если компания находилась неподалеку от нашего офиса, я порой решал встретиться с ее руководством. Я никогда не организовывал встречи заранее. Однако часто мне удавалось сделать так, как я планировал».

Одним из любимых источников Уоррена был еженедельный бюллетень Pink Sheets, который печатался на розовой бумаге и содержал информацию об акциях компаний, настолько небольших, что они даже не котировались на фондовой бирже. Другим источником был справочник National Quotation, выходивший каждые шесть месяцев и описывавший акции компаний, столь маленьких, что они не упоминались даже в Pink Sheets. Через его сито проходили все компании, вне зависимости от размеров или объема доступной информации. «Я просеивал информацию об огромном количестве компаний и порой находил одну или две безумно дешевые, в которые мог без проблем инвестировать 10 или 15 тысяч долларов».

Уоррен не испытывал при этом особой гордости. Напротив, он считал за честь заимствовать идеи у Грэхема, Прицкера или любого другого полезного источника. Он называл этот процесс «ездой на фалдах», и ему было совершенно не важно, кажется ли та или иная идея яркой или, напротив, слишком обыденной. Как-то раз он приступил к изучению компании, подсказанной ему Грэхемом и носившей название Union Street Railway146. Это была автобусная компания, находившаяся в Нью-Бедфорде. Ее акции продавались с большой скидкой по отношению к величине чистых активов.

«Компания владела 160 автобусами и небольшим парком развлечений. Я начал покупать их акции, потому что они владели 800 тысячами долларов в виде казначейских облигаций, парой сотен тысяч долларов в виде наличности, а также автобусными билетами на сумму 96 тысяч долларов. Это составляло в совокупности около миллиона долларов, или примерно 60 долларов в расчете на акцию. Когда я приступил к покупке акций, они торговались примерно по 30-35 долларов». Иными словами, компания продавалась за половину денежных средств, лежащих у нее в банке. Покупка акций в данном случае напоминала игру на автомате, вложив в который 50 центов, ты гарантированно получал доллар.

Разумеется, в данных условиях компания пыталась выкупить свои акции. Для этого она поместила объявление в местной газете Нью-Бедфорда, приглашавшее акционеров продать ей акции, находившиеся у них на руках. Уоррен, столкнувшись с конкуренцией, разместил в газете свое объявление: «Если вы хотите продать свои акции, пишите Уоррену Баффету по такому-то адресу». «Затем, так как это было предприятие общественного транспорта, мне не составило труда получить список основных акционеров от администрации общественных работ Массачусетса. И я приступил к поиску акций. А кроме того, я захотел познакомиться с Марком Даффом, управлявшим компанией».

Встречи с руководством компаний были типичным шагом для Уоррена. Он пользовался встречами с руководством для того, чтобы узнать о компании как можно больше. Доступ к руководству облегчался его способностью очаровывать людей. Знания и ум Уоррена могли произвести впечатление даже на очень могущественных людей. Кроме того, он чувствовал, что дружелюбные отношения с руководством компании позволят ему влиять на нее и побуждать ее делать правильные вещи. Грэхем же никогда не совершал визитов к руководителям компаний и еще меньше стремился к тому, чтобы оказывать на них влияние. Он называл подобные шаги «самопомощью» и считал получение информации от руководителей компании «своего рода мошенничеством», хотя в этом не было ничего незаконного. Он чувствовал, что инвестор по определению должен быть человеком со стороны, который обязан скорее противостоять руководству, чем стоять с ним бок о бок. Грэхем хотел находиться на одном и том же уровне со всеми другими инвесторами и использовать только общедоступную информацию9.

Однако Уоррен, следуя своим инстинктам, решил нанести визит в Union Street Railway в очередные выходные.

«Я проснулся около четырех часов утра и поехал в Нью-Бедфорд. Марк Дафф оказался очень приятным и вежливым человеком. В тот момент, когда я уже собрался уходить, он вдруг сказал: “Кстати, мы размышляем над тем, чтобы распределить часть капитала в пользу акционеров”. Это означало, что компания собиралась отдать еще немного денег. Я ответил: “Это здорово”. А затем он сказал: “Возможно, вы не знаете, но по законам Массачусетса в отношении предприятий коммунального хозяйства выплаты такого рода должны быть кратны номиналу акции”. Номинал акции составлял 25 долларов, то есть выплаты в расчет на акцию должны были составлять как минимум 25 долларов. Я сказал: “Что ж, отличный старт”. Марк продолжил: “Но помните, что мы размышляем над тем, чтобы использовать коэффициент два”. Это означало, что они собирались объявить дивиденды в размере 50 долларов за акцию, которая в то время продавалась по цене 35-40 долларов». То есть, купив акцию, вы сразу же получали обратно свои деньги, а чуть позже — еще немного. Помимо этого, вы сохраняли за собой кусочек бизнеса, соответствующий количеству ваших акций.

«Даже покупая акции по 50 долларов, я все равно получал долю в компании. При этом у самой компании тоже имелась какая-то ценность. Активы автобусных компаний “прятались” в так называемых специальных резервах — земельных участках, строениях и гаражах, в которых стояли старые автобусы. И я так и не узнал, в какой степени на их решение повлияла моя поездка». Не склонный к конфликтам, Баффет достиг высокого уровня мастерства в навыке получения того, что ему было нужно, без громких просьб. Подозревая, что в определенной степени он мог оказать влияние на Даффа, Уоррен, однако, не имел полной уверенности в том, что повлиял на Даффа в принятии определенного решения. Для него было важно лишь то, что он добился требуемого результата без борьбы. На этой сделке Баффет заработал около 20 000 долларов. Кто мог предположить, что в автобусе можно найти такие большие деньги?*

За всю историю семьи Баффетов еще никто не зарабатывал 20 000 долларов на одной идее. В ценах 1955 года эта сумма в несколько раз превосходила среднюю годовую зарплату. Уоррен достиг отличного результата — он более чем умножил свои средства за несколько недель работы. Однако еще более важным для него было то, что все это он проделал без сколько-нибудь значительного риска.

* * *

Сьюзи и Уоррен никогда не обсуждали детали сделок, связанных с фьючерсами на какао-бобы или акциями автобусной компании. Деньги интересовали ее постольку, поскольку их можно было потратить на покупки. Сьюзи знала, что, даже несмотря на значительный приток средств, поступавших в небольшую квартирку в Уайт-Плейнз, Уоррен выделит ей на хозяйство достаточно небольшую сумму. Сьюзи у себя дома росла в условиях, когда ей не приходилось отслеживать каждую незначительную покупку, поэтому брак с человеком, экономившим деньги даже на покупке уцененных журналов, означал для нее совершенно иную жизнь. Она изо всех сил пыталась самостоятельно справляться с домашними заботами, но в какой-то момент несоответствие заработков Уоррена и сумм, которые он выделял ей на хозяйство, стало просто вопиющим. Однажды она в панике позвонила своей соседке Мэдлейн О’Салливан.

«Мэдлейн, случилось нечто ужасное, — сказала она. — Ты должна срочно прийти ко мне!» Мэдлейн побежала в квартиру Баффетов, где увидела Сьюзи, почти потерявшую рассудок. Она по ошибке выбросила пачку чеков на получение дивидендов, лежавшую на столе Уоррена, в трубопровод, ведший прямо к мусоросжигательной печи в подвале здания147.

«Возможно, печь не работает», — сказала Мэдлейн. Они обратились к управляющему домом, который разрешил им войти в подвал. Разумеется, печь была холодной. Дамы начали копаться в куче мусора в поисках чеков, при этом Сьюзи, ломая руки, причитала: «Я не смогу посмотреть в глаза Уоррену». Когда же чеки наконец были найдены, глаза Мэдлейн расширились. Общая сумма по чекам составляла не 10 или 25 долларов, как она могла предположить, а несколько тысяч10. Баффеты, жившие в небольшой квартире в Уайт-Плейнс, понемногу становились по-настоящему богатыми людьми.

Несмотря на крики Хоуи, деньги продолжали прибывать в семью. Уоррен немного расслабился в отношении своей чековой книжки. Несмотря на свою бережливость, он был настолько восхищен Сьюзи, что давал ей все, чего та хотела. В июне они вернулись в Омаху на свадьбу его сестры Берти, которая выходила замуж за Чарли Снорфа. К тому времени Уоррен уже согласился с тем, что Сьюзи нужна помощь в домашних делах. Поэтому во время пребывания в Омахе они приступили к лихорадочным поискам помощницы по хозяйству, которая могла бы вернуться с ними в Уайт-Плейнс.

Разместив объявление в газете, они наняли молодую женщину из небольшого городка, которая, на первый взгляд, подходила для этой работы, — но ошиблись. Уоррен посадил ее на автобус и отправил обратно в Омаху; Сьюзи начала искать ей замену. Она отчаянно нуждалась в помощнице и знала, что оплата ее услуг им по силам.

* 147 147

Отличные результаты работы Уоррена в «Грэхем-Ньюман» сделали его любимчиком всей компании. Бен Грэхем заинтересовался Уорреном и его добродушной и погруженной в семейные заботы женой. Когда родился Хоуи, Грэхем подарил Баффетам кинокамеру и проектор, время от времени показывался у них дома с игрушечным мишкой для их сына11. Пару раз, когда Грэхем со своей женой Эсти приглашали Баффетов на ужин, он замечал, как Уоррен смотрит на Сьюзи во все глаза и как часто эта парочка держится за руки. Однако также он заметил, что Уоррен не особенно пытается расположить к себе жену и что Сьюзи были бы приятны романтические жесты с его стороны, хотя бы время от времени12. Когда Сьюзи как-то мимоходом заметила, что Уоррен не танцует, Грэхем оставил на столе Уоррена подарочный сертификат в танцевальную студию Артура Мюррея в Уайт-Плейнс, в которой эту новую для себя науку осваивал и сам Грэхем. Через некоторое время Грэхем поинтересовался у сотрудников студии, и оказалось, что его протеже так и не воспользовался подарочным сертификатом. Грэхем упомянул об этом в разговоре с Уорреном и предложил ему все-таки попробовать. Оказавшись на крючке, Уоррен сходил на три занятия вместе со Сьюзи, но затем сдался. Он так никогда и не научился танцевать13.

Однако это никак не повлияло на его быструю карьеру в «Грэхем-Ньюман». С начала его работы прошло уже восемнадцать месяцев, и Бен Грэхем вместе с Джерри Ньюманом все чаще относились к Уоррену как к потенциальному партнеру. Помимо прочего, это выражалось в значительном количестве времени, которое они и их семьи проводили вместе. К середине 1955 года даже желчный Джерри Ньюман снизошел до того, чтобы пригласить Баффетов на «пикник» в «Медоупонд» — особняк Ньюманов в Льюисборо. Сьюзи для такого случая выбрала соответствующую одежду. Однако, прибыв на место «пикника», она увидела, что другие женщины одеты в парадные платья с жемчужными ожерельями. И хотя Баффеты чувствовали себя на этом мероприятии настоящими деревенщинами, даже это досадное недоразумение никак не повлияло на позиции Уоррена в компании.

Уолтера Шлосса на такие мероприятия не приглашали. Он намертво застрял в статусе подмастерья, который никогда не дорастет до партнерства в компании. Джерри Ньюман, редко заботившийся о том, чтобы проявлять доброту по отношению к кому-либо, относился к Шлоссу с привычным для себя презрением. Поэтому Шлосс, взрослый женатый человек с двумя детьми, решил пойти своим путем. Ему потребовалось некоторое время для того, чтобы собраться с духом и сообщить об этому Грэхему14, однако уже к концу 1955 года Шлосс запустил свое собственное инвестиционное партнерство с капиталом в 100 000 долларов, собранных у нескольких партнеров, чьи имена, по выражению Баффета, «были взяты будто из списка для переклички148 на Эллис-Айленд»15.

Баффет был уверен, что Шлоссу удастся успешно применять методы Грэхема, и уважал его за мужество, требовавшееся для открытия своего дела. И хотя он беспокоился о том, что «Большой Уолтер» начинает бизнес с небольшим капиталом, которого может оказаться недостаточно для содержания семьи149 150, Баффет не вложил в компанию Шлосса ни цента, точно так же как он не инвестировал и в компанию «Грэхем-Ньюман». Невозможно было представить, чтобы Уоррен Баффет позволил кому-то другому управлять его инвестициями.

Однако ему удалось найти кое-кого на замену Шлоссу. На официальном обеде в компании Blythe and Company на Уолл-стрит Баффет познакомился с Томом Нэп-пом151. Нэпп был старше Уоррена на десять лет. Этот высокий темноволосый человек приятной внешности и с отличным чувством юмора когда-то посетил вечерние занятия Дэвида Додда и очень увлекся его предметом. Осознав это, Нэпп моментально перешел от занятий химией к изучению бизнеса как основной учебной специализации. Грэхем нанял Нэппа, который оказался вторым неевреем в компании. «Помню, как сказал Джерри Ньюману: “С этими гоями всегда так — нанимаешь одного, и они постепенно захватывают все место”», — вспоминает Баффет.

К тому времени, как Нэпп обосновался за столом, ранее принадлежавшим Шлоссу и стоявшим рядом со столом Баффета, Уоррен начал узнавать чуть больше о личной стороне жизни Грэхема. Нэпп прошел свою «инициацию», когда Грэхем пригласил его послушать речь, с которой он собирался выступить в New School for Social Research. Оказавшись на месте проведения встречи, Нэпп обнаружил, что ему предстоит сидеть за одним столом с шестью женщинами. «Пока Бен говорил, — вспоминает Нэпп, — я заметил, что каждая из женщин за столом проявляла признаки влюбленности в него. Казалось, что они не испытывают ревности по отношению друг к другу, а кроме того, складывалось впечатление, что все они знают его очень и очень хорошо»16.

На самом деле к началу 1956 года Грэхему наскучило инвестирование. Его другие интересы — женщины, классическая литература и изобразительное искусство — начали притягивать его настолько сильно, что он собрался покинуть компанию. Как-то раз, когда Нэпп отсутствовал на рабочем месте, секретарь привела долговязого молодого человека. Нависнув над столом Уоррена, корпевшего над заполнением форм, молодой человек представился как Эд Андерсон, химик (подобно Нэппу) и непрофессиональный инвестор. Он работал в лаборатории Ливермор в Комиссии штата Калифорния по атомной энергии, а в свободное время занимался изучением рынка. Он прочитал книгу «Разумный инвестор», наполненную примерами историй с недорогими акциями, и проникся ее содержанием. «О боже! — думал он. — Это не может быть правдой. Каким образом можно покупать все эти компании за цену меньшую, чем суммы денег на ее банковских счетах?»17

Заинтригованный Андерсон принялся «кататься на фалдах Грэхема». После покупки одной акции «Грэхем-Ньюман» он начал получать квартальную отчетность компании, вычислять, какие шаги предпринимал Грэхем, а затем покупать те же акции, что и он. Грэхем никогда не выступал против таких действий; ему нравилось, когда люди учились у него и ему подражали.

Андерсон пришел в компанию потому, что размышлял о покупке еще одной акции «Грэхем-Ньюман», однако заметил некую странность и хотел с ней разобраться. Грэхем купил достаточно большое количество акций American Telephone & Telegraph. Покупку именно такого рода акций ожидать от Грэхема было сложно — акции оценивались по справедливой цене, их покупали многие, информация о компании была повсеместно доступна, а во владении ею не было ни риска, ни потенциала. «Что происходит?» — спросил Андерсон у Уоррена.

Уоррен на секунду задумался. Его впечатлило, что химик, не имевший делового опыта, обладал достаточным чутьем, чтобы понять, что покупка AT&T нарушает привычный ход событий. Многие думали, что бизнес представляет собой некое священнодействие, заниматься которым могут лишь специально обученные люди. Поразмыслив, он ответил Андерсону: «Возможно, сейчас не лучшее время для покупки чего-то еще»18. Они поболтали еще немного и расстались по-дружески с намерением продолжить знакомство. Уоррен в то время был очень счастлив, что его друг Шлосс пошел своей дорогой. Наблюдая за тем, как развивается деятельность компании, и держа ушки на макушке, он уже давно вычислил, что Грэхем планирует ликвидировать партнерство.

Карьера Бена Грэхема подходила к концу. Ему было шестьдесят два года, и рынок уже давно прошел прежний пик, достигнутый в 1929 году4. Нынешние его объемы заставляли Грэхема нервничать. На протяжении двадцати лет ему удавалось переигрывать рынок в среднем на 2,5%19. Грэхем хотел уйти в отставку, уехать в Калифорнию и наслаждаться жизнью. Джерри Ньюман также решил уйти в отставку, однако его сын Микки планировал остаться в компании. Весной 1956 года Грэхем 148 отправил уведомление об отставке своим партнерам. Однако перед этим он предложил Уоррену стать старшим партнером фирмы. То, что он сделал такой выбор с учетом как возраста, так и опыта Уоррена, показывает, насколько ценным за такое короткое время смог стать Баффет в его глазах. Но тем не менее: «Если бы я остался, то начал бы играть роль Бена Грэхема, а Микки — роль Джерри Ньюмана. Но при этом Микки куда больше подходил для роли старшего партнера. Компания должна была бы называться “Ньюман-Баффет”», — размышляет Баффет.

И хотя предложение было ему лестно, но в свое время он пришел в «Грэхем-Ньюман» именно для того, чтобы работать на Бена. Ему не имело смысла оставаться в компании после ухода Грэхема или мечтать о том, чтобы стать его «интеллектуальным наследником». Более того, занимаясь сделками с автобусной компанией или контрактами на какао-бобы, он постоянно думал: «Мне не нравится жить в Нью-Йорке. Я постоянно сажусь в поезд и езжу домой». Помимо прочего, его не прельщала перспектива работать с другим партнером — как минимум в роли фактически младшего партнера. И он отклонил предложение Грэхема.

Глава 22. Скрытое великолепие

Омаха1956-1958 годы

«У меня было около 174 000 долларов, и я собирался подать в отставку. Я арендовал дом в Омахе по адресу 5202 Underwood за 175 долларов в месяц. Мы могли прожить на 12 000 долларов в год. Мой капитал мог расти и дальше».

С позиций сегодняшнего дня многим может показаться странным, что в возрасте 26 лет Уоррен использовал выражение «подать в отставку». Может быть, в этом состоял его способ немного уменьшить ожидания. Возможно, это было связано с его мнением о капитале как деньгах, усердно работающих на то, чтобы их обладатель становился еще богаче. Человека, присматривающего за капиталом, сложно назвать работником.

С математической точки зрения, Уоррен мог «уйти в отставку» с имевшимися у него деньгами и все равно достигнуть своей цели и стать миллионером к возрасту тридцати пяти лет148. С момента поступления в Колумбийский университет с 9800 долларами в кармане он добился того, что его капитал рос более чем на 61% в год. Однако он торопился, так как для достижения заветной цели ему требовался достаточно агрессивный прирост1. Поэтому он принял решение открыть партнерство наподобие родственной «Грэхем-Ньюман» компании — хеджевого фонда Newman & Graham2. Не исключено, что в отношении этого фонда он не хотел использовать слово «работа». В сущности, фонд представлял собой почти идеальный способ не иметь работы. У него не было начальника, он мог заниматься инвестированием, сидя в своем доме и предлагая друзьям и родственникам те же самые акции, которые покупал для себя. Взимая по 25 центов с каждого доллара, поступавшего от партнеров в качестве комиссии за ведение их дел, а затем реинвестируя эти комиссии в партнерство, он смог бы стать миллионером значительно быстрее. Вооруженный методом покупки акции, придуманным Беном Грэхемом, и имеющий фонд, сходный по типу с фондом Грэхема, он имел все основания считать себя богатым человеком.

Однако у его идеи была одна проблема. Уоррен совершенно не выносил критики со стороны своих партнеров в те моменты, когда курс акций начинал двигаться вниз. Он придумал решение и для этой проблемы. Он решил приглашать в партнерство только членов семьи и друзей — то есть людей, которые ему безоговорочно доверяют. 1 мая 1956 года он зарегистрировал партнерство Buffett Associates Ltd. Партнерство строилось по модели Newman & Graham3, и в него входило семь партнеров.

Док Томпсон внес 25 000 долларов. «Док Томпсон был отличным парнем, готовым отдать мне все, что у него было. Я был его любимцем». Дорис, сестра Уоррена, и ее муж Трумэн Вуд внесли 10 000 долларов. Его тетушка Элис Баффет внесла 35 000 долларов. «Я и раньше работал с деньгами других инвесторов, но теперь я стал доверенным лицом для людей, которые были для меня крайне важны. Все они поверили в меня. Я никогда не взял бы деньги у тетушки Элис, или сестры, или тестя, если бы думал, что смогу потерять их. В тот момент я не допускал мысли, что могу потерять эти деньги в будущем, невзирая на какие бы то ни было обстоятельства».

К тому моменту у Уоррена уже было создано отдельное партнерство с отцом, а у его сестры Берти и ее мужа не было денег, которые они могли бы инвестировать. Поэтому четвертым партнером стал его сосед по комнате в Уортоне Чак Питерсон, внесший 5000 долларов. Если не принимать во внимание его отношения к Элу Джолсону, он, как бывший сосед Уоррена, знал все и о мозгах Уоррена, и о его финансовой зрелости. Чак был в числе первых людей, начавших пользоваться рекомендациями Баффета. Тот стал покупать для него акции еще до своего переезда в Нью-Йорк. «Я достаточно быстро понял, насколько он профессионален, честен и способен, — говорит Чак. — Я был готов верить ему до тех пор, пока кто-то не убедит меня в обратном»4. Пятым партнером Уоррена была мать Питерсона — Элизабет, инвестировавшая в партнерство 25 000 долларов из денег, которые она унаследовала от своего мужа, скончавшегося за год до этого.

Шестой — Дэн Монен, тихий, коренастый, темноволосый молодой человек, с которым Уоррен много общался в детстве, выкапывал вместе с ним одуванчики в саду Эрнеста Баффета. Теперь он работал на Уоррена как адвокат. Денег у него было немного, но он инвестировал столько, сколько смог, — 5000 долларов.

Сам Уоррен был седьмым партнером. Он инвестировал всего 100 долларов. Оставшаяся часть его доли финансировалась за счет будущих комиссионных, которые он должен был получить за управление фондами партнерства. «В сущности, управляя средствами партнерства, я получал определенный финансовый рычаг. Я наполнял партнерство идеями, но не капиталом». На самом деле в соответствии с принятыми в стране стандартами считалось, что комиссионные Уоррена теоретически представляют собой финансовый капитал, который он реинвестировал в компанию. Однако Уоррен рассматривал партнерство как машину для работы со сложными процентами — если в нее попадали деньги, он не собирался «вытаскивать» их из бизнеса. Соответственно, ему были нужны еще 12 000 долларов в год, на которые его семья могла бы жить. Для этого он занялся отдельными инвестициями.

Он разработал особую формулу для расчетов со своими партнерами. «Я получал половину от сумм, превышавших 4%-ный порог, а также компенсировал четверть расходов при убытках. Поэтому, если инвестиции выходили “в ноль”, я терял деньги. А моя ответственность по компенсации потерь не была ограничена размером моего капитала. Она вообще не имела пределов»5.

В то время Уоррен уже управлял деньгами Энн Готтштальдт и Кэтрин Элберфельд, матери и тетки его друга по Колумбийскому университету Фреда Кулкена. Уезжая в Европу за год до этого, Фред попросил Уоррена присмотреть за деньгами матери и тетушки6. Уоррен инвестировал их средства с крайней осторожностью, ограничиваясь правительственными облигациями и применяя для этих инвестиций другую, более скромную комиссию.

Он, конечно, мог пригласить Готтштальдт и Элберфельд в партнерство, однако чувствовал, что было бы несправедливым взимать с них большую комиссию по сравнению с той, которую они уже платили. С другой стороны, если партнерство было столь надежным делом, как ему казалось, он лишал их отличной возможности заработать. Если бы с инвестициями что-то пошло не так, его сестра, тетушка и Док Томпсон никогда бы не обвинили его. Но насчет остальных партнеров он не был столь же уверен.

Действия в качестве доверенного лица означали для Уоррена, что любая ответственность, которую он принимает на себя, является неограниченной. Для того чтобы сразу договориться об основных правилах, он созвал первое официальное собрание Buffett Associates в тот же день, когда партнерство было зарегистрировано. Чак зарезервировал зал в Omaha Club — пожалуй, это было лучшее место в городе для конфиденциальных бесед. Уоррен намеревался четко определить и ограничить свои обязанности в рамках партнерства — и при этом совершенно не собирался брать на себя обязательство оплачивать ужин за всех участников собрания. Поэтому он попросил Чака передать всем партнерам, что каждый должен будет платить за себя7. Затем он воспользовался ужином как возможностью поговорить не только об основных правилах партнерства, но и о фондовом рынке как таковом. Он уже воспринимал партнерство как своего рода упражнение в преподавании.

Партнеры быстро разделились на два лагеря — трезвенников и всех остальных. Сидевший на одном конце стола Док Томпсон мягко и по-отечески предложил другой фракции убираться к черту. Однако место проповедника в тот вечер твердо занял Уоррен. Присутствовавшие собрались для того, чтобы слушать его, а не кого-то еще.

«Я начал свое выступление с презентации соглашения с инвесторами, которое должно было оставаться в целом неизменным по мере развития бизнеса. Такое соглашение могло бы стать базой для эффективной деятельности. Оно являло собой один из самых простых документов, который я только мог когда-либо представить.

Я поделился с ними несколькими основными правилами. Рассказал о том, что я могу сделать. Затем о том, чего не могу. Затем поделился с ними несколькими вещами, относительно которых не был уверен, смогу ли я их сделать. Далее рассказал им о том, каким образом буду оценивать свою деятельность. Моя презентация была достаточно короткой. Я сказал им: “Если вы чувствуете, что вам что-то не нравится, то вам не следует вступать в партнерство, так как я не хочу, чтобы вы чувствовали себя несчастными, когда я буду счастлив, и наоборот”»8.

После того как партнерство Уоррена начало свою работу, его семья вернулась в Нью-Йорк, чтобы провести там последнее лето. Уоррен приехал помочь Бену Грэхему и Джерри Ньюману в закрытии их партнерства. Микки Ньюман уже приступил к своей новой постоянной работе — он возглавил компанию Philadelphia & Reading. Так как ни он, ни Уоррен не могли исполнять обязанности старшего партнера, Грэхем принял решение о закрытии фирмы9. Уоррен арендовал для своей семьи у моря деревенский домик своего друга Тома Нэппа. Дом находился на территории небольшого поселения, основанного много лет назад людьми, бежавшими от эпидемии гриппа. Он стоял на Уэст-Медоу Бич, неподалеку от Стоуни-Брук на западном берегу Лонг-Айленда, а через пролив Лонг-Айленда был виден Коннектикут.

В течение недели Уоррен экономил деньги, ночуя у своего брокера и друга Генри Брандта, жена и дети которого также проводили время на Лонг-Айленде. На выходные он присоединялся к семье на побережье и работал в небольшой спальне. Соседи говорили Нэппу, что практически никогда его не видели10. Пока Уоррен работал, Сьюзи, которая боялась воды и не умела плавать, прогуливалась с детьми вдоль берега. Так как в колледже не было водопровода, Баффеты набирали питьевую воду в источнике, расположенном через дорогу. Сьюзи приходилось мыться самой и купать Малышку Сьюзи, которой было почти три года, и восьмимесячного Хоуи в душе с холодной водой на улице.

Это лето принесло им две шокирующие новости. Отец друга детства Уоррена — Боба Расселла — покончил с собой. А Энн Готтштальдт и Кэтрин Элберфельд, мать и тетка Фреда Кулкена, друга Уоррена по Колумбийскому университету, позвонили ему и сказали, что Фред погиб в Португалии — его автомобиль упал с высоты двадцать пять метров прямо на пробковое дерево11.

* * *

После того как лето кончилось, Баффеты начали строить планы относительно возвращения в Омаху. Стремление Уоррена никого не разочаровать входило в противоречие с его рискованным решением начать самостоятельную инвестиционную карьеру за пределами Нью-Йорка. Рынок строился на связях между людьми, которые вместе обедали в здании Фондовой биржи или раз в неделю играли в покер. Рынок рос на подсказках и слухах, передававшихся через личные контакты, на связях, бравших начало на официальных ужинах, в барах, на теннисных кортах или встречах выпускников университетов. Хотя в каждом небольшом городке была парочка брокерских фирм (типа «Баффет-Фальк»), они никогда не воспринимались как серьезные игроки. В отдаленных регионах страны фондовые брокеры прилежно следовали рецептам, написанным «светилами» с Манхэттена. В то время ни один серьезный финансист в Америке не работал нигде, кроме Нью-Йорка. Отказ от этого, работа в одиночку и даже сама мысль о том, что можно разбогатеть в любом месте, находящемся дальше от Бродвея, чем Уолл-стрит, казались смелым и рискованным ходом.

Для 1950-х годов было невиданным делом, чтобы выпускник колледжа работал на себя, дома и в одиночку. Однако «человек в сером фланелевом костюме» смог сделать это12. Бизнесмены присоединялись к большой организации (чем больше, тем лучше), а затем конкурировали между собой со скрытой агрессией за максимально возможную зарплату и местечко на карьерной лестнице, пытаясь при этом не очень вспотеть или не сломать любимую клюшку для гольфа. Они сражались скорее не за богатство, а за влияние — либо как минимум за то, чтобы купить «правильный» дом в хорошем районе, ежегодно обновлять свой автопарк, иными словами, проложить широкий путь к защищенной и долгой жизни.

Таким образом, выбор Уорреном места работы был для того времени столь же нетипичен, как голосование кого-нибудь из семьи Баффетов за демократов. Хорошо представляя себе необычные качества своего мужа (и, возможно, всю рискованность выбранного им пути), Сьюзи пригласила грузчиков, распрощалась с соседями, разослала в нужные места письма с новым адресом, расторгла контракт с телефонной компанией и упаковала вещи всей семьи. Она полетела в Омаху на самолете вместе с Малышкой Сьюзи и Говардом. Там семейство Баффетов поселилось в доме на Андервуд-авеню, который Уоррен арендовал у Чака Питерсона. Он сам выбрал этот привлекательный серый дом в стиле эпохи Тюдоров с большим камином и высоким балочным потолком. Само решение об аренде дома было достаточно непривычным для тех лет. Молодые американцы в 1950-х годах страстно желали иметь собственный дом. Безнадежность, сопутствовавшая годам депрессии и тоскливым дням военного времени, понемногу стиралась из памяти. Американцы оснащали свои новые дома всеми мыслимыми и немыслимыми приспособлениями, которые внезапно стали доступными каждому, — посудомоечными машинами, холодильниками, электрическими миксерами и стиральными машинами с сушкой. У Баффетов было достаточно денег для того, чтобы купить все это. Однако у Уоррена были иные планы на свои деньги, поэтому они брали в аренду все, что только могли. Арендуемый ими дом хотя и выглядел привлекательным, но был недостаточно большим для их семьи. Хоуи, которому было почти два года, был вынужден спать в большой гардеробной.

В то время как Сьюзи обустраивала семью в Омахе, Уоррен заканчивал свои дела в Нью-Йорке. Он упаковал свой стол, собрал все документы и разослал уведомления в компании, акционером которых являлся. Он хотел быть уверенным в том, что чеки на выплату дивидендов будут поступать по его новому адресу в Омахе. Затем сел в машину и направился в сторону Небраски, попутно посещая различные фирмы.

«Мой путь был зигзагообразным. Я подумал, что это идеальное время для того, чтобы познакомиться со множеством компаний. Заехав в город Хейзлтон, я посетил офис компании Jeddo-Highland Coal. В городе Каламазу я познакомился с людьми из Kalamazoo Stove and Furnace Company. Дальше моя маленькая одиссея проходила через Делавэр, там я посетил Greif Bros. Cooperage. Ее акции продавались по невероятно низким ценам». С этой компанией Уоррен впервые познакомился еще в 1951 году, листая страницы Moody’s Manuals. Вместе с отцом они купили по двести акций, которые затем передали в свое маленькое партнерство.

Уоррен прибыл в Омаху ближе к концу лета и обнаружил, что семья ждала его с нетерпением. Малышка Суз молча наблюдала за тем, как неисчерпаемые требования ее брата высасывали из матери всю энергию13. По вечерам она звала папу — ей было страшно ложиться в постель. Когда они только приехали в новый дом, с ней заговорил грузчик, носивший очки. Она не помнила в точности, что именно он ей сказал, но с тех пор ее охватил ужас, ей казалось, что «человек в очках» постоянно торчит около ее спальни, у балкона гостиной. Уоррен каждый вечер выходил проверять балкон, а затем успокаивал дочку, говоря ей, что она может спокойно идти в кровать.

Разобравшись со страхами дочери относительно «человека в очках», он возвращался в холл к крошечной террасе рядом со спальней и приступал к делам. Они заключались либо в анализе дел партнерства, либо в подготовке к занятиям. Сразу же по приезде в Омаху (помимо организации партнерства) он договорился с Университетом Омахи о том, что будет читать там два курса — «Инвестиционный анализ (для мужчин)» и «Принципы разумного инвестирования». Далее он планировал преподавать еще один

КУРС — «Инвестирование для женщин». Испуганный мальчик, который не так давно не мог даже начать разговор на семинаре Дейла Карнеги, исчез навсегда. Вместо него на сцену вышел молодой человек, который, несмотря на свою сохраняющуюся неловкость, производил поразительное впечатление — он постоянно передвигался по аудитории, заводя студентов и фонтанируя огромными объемами фактов и цифр. Одетый, как всегда, в дешевый костюм, казавшийся на несколько размеров больше, Уоррен походил скорее на молодого проповедника из какой-либо секты, чем преподавателя колледжа.

Несмотря на весь свой блеск, Уоррен оставался незрелым. Для Сьюзи его беспомощность означала, что ей приходилось заботиться не о двух, а о трех детях. Черты его личности и интерес определяли и социальную жизнь семьи. В Омахе, городе среднего размера на Северо-Западе, имевшем достаточно мало культурных учреждений, обычным времяпрепровождением в выходные были свадьбы, вечеринки, чаепития и благотворительные мероприятия. Баффеты жили значительно более тихой жизнью, чем большинство молодых женатых пар из их социального круга. Хотя Сьюзи начала подниматься по лестнице Junior League, присоединилась к «Группе любителей хорошей кухни» (Уоррен раз за разом шокировал хозяек мероприятия тихой просьбой приготовить ему гамбургер), они редко общались с друзьями на массовых мероприятиях, предпочитая камерные встречи. В основном их социальная жизнь заключалась в ужинах с другими парами или небольшими группами или редких вечеринках, на которых Уоррен каждый раз начинал рассказывать об акциях. Программа не менялась от раза к разу — Уоррен развлекал публику либо рассказами об акциях, либо игрой на укулеле. Находясь под опекой Сьюзи, он мог обмениваться репликами и по другим вопросам (теперь это давалось ему куда проще), но при этом его мышление все так же было сфокусировано на деньгах. Во время званых обедов или вечеринок, проходивших у них дома, он часто прерывал разговор на полуслове и поднимался к себе в кабинет. Однако в отличие от Бена Грэхема он делал это не для того, чтобы почитать Пруста, а для работы. Что касается Сьюзи, то она мало знала и еще меньше интересовалась, чем в точности занимается Уоррен. «Когда мне требовалось указать род его занятий, я писала security analyst4, а окружающие думали, что он занимается проверкой сигнализации от воров», — говорила она14.

Все, чем Уоррен занимался для отдыха, должно было либо быть связано с соревнованием, либо носить повторяющийся характер, а в идеале сочетать и то и другое. Он попытался играть со Сьюзи в бридж, но быстро отказался от этой затеи — ему было невыносимо, что она не имела ничего против выигрыша своего соперника. Уоррен принялся искать других партнеров для игры15. Его мозг напоминал беспокойную обезьянку. Для того чтобы отдохнуть, он должен был активно на чем-то сконцентрироваться, то есть занять «обезьянку» делом. Пинг-понг, бридж, покер и гольф поглощали его полностью и помогали ему на время отвлечься от денег. Он никогда не устраивал приемов с барбекю в своем саду, не лежал около бассейна, не глазел на звезды и даже не гулял по лесам. Если Уоррен и смотрел в небо, то видел в созвездии Большой Медведицы знак доллара.

Все это вкупе с его нонконформизмом означало, что Уоррен был небольшим любителем просиживать штаны в разного рода комитетах и советах директоров. Тем 152 не менее, когда приехавший в гости дедушка Фред Баффет предложил ему вступить в Ротари-клуб, верность семье заставила Уоррена дать положительный ответ. Ему был симпатичен Фред, унаследовавший семейный магазин. Они часто ходили играть в боулинг (соревнование и повторяющееся действие) в Ротари-клуб, президентом которого был его дед.

С другой стороны, когда ему предложили вступить в общество «Рыцари Ак-Сар-Бен», куда более важную группу гражданских лидеров, занимавшуюся вопросами филантропии, бизнеса, социальными проектами, он дал отрицательный ответ. Для подающего надежды финансового менеджера, которому было необходимо искать деньги для своего бизнеса, это было все равно что показывать кукиш людям, управлявшим Омахой, — подобное самоуверенное, даже высокомерное, действие заставило общество отвернуться от него. Его сестра Дорис начала свою карьеру с роли Принцессы Ак-Сар-Бен. Сестра его зятя и бывшего соседа по комнате Трумэна Вуда была Королевой Ак-Сар-Бен. Его друзья, например Чак Питерсон, постоянно вращались в этих социальных кругах. Говард, будучи конгрессменом, был обязан вступить в это общество. Однако Уоррен находил социальную иерархию отвратительной, ему не нравились прокуренные кабинеты и послушные толпы в Ак-Сар-Бен. Кроме того, там попадались люди, воспринимавшие его как «сына зеленщика». Уоррен упивался возможностью публично отвергнуть Ак-Сар-Бен и не скупился на пренебрежительные комментарии.

У Сьюзи было более мягкое представление о нонконформизме. Она начала понемногу вовлекать Уоррена в свой невероятно обширный круг друзей. Еще со школьных времен она гордилась своей открытостью и готовностью принимать разных людей в то время, когда люди выбирали себе друзей исходя из религиозных убеждений, культурного или экономического уровня либо этнической принадлежности. В отличие от своей семьи Сьюзи думала иначе, и многие из ее друзей, ставшие и друзьями Уоррена, были евреями. В условиях присущей Омахе сегрегации — не говоря уже о традициях как Баффетов, так и Томпсонов — подобный переход социальных границ казался странным, если не вызывающим. Сьюзи прекрасно это понимала: учась в школе или колледже, она видела, что многих может шокировать сама мысль о свидании с евреем. И хотя она происходила из знатной семьи, социальный статус имел для нее значение лишь в той степени, в которой она могла привлечь к своим проектам максимум знакомых. Уоррен, принципиальный противник всякой элитарности, находил эту черту Сьюзи крайне привлекательной. А еврейские друзья, с которыми он познакомился во время учебы в Колумбийском университете и работы в «Грэхем-Ньюман», открыли ему глаза на проблему антисемитизма.

В отличие от Сьюзи мать Уоррена всегда была озабочена вопросом встраивания в социум. Лейла занималась исследованием своей родословной и вступила в общество «Дочери американской революции» и «Общество гугенотов». Возможно, она стремилась обрести в прошлом своей семьи стабильность, которой ей не хватало в будущем, в особенности в ее собственной семье. Незадолго до описываемых событий она получила из больницы Норфолка извещение о том, что ее сестра Бернис бросилась в реку, пытаясь покончить с собой. Лейла, вынужденная нести ответственность за Бернис и мать, занималась их делами как бизнес-проектом, пытаясь, с одной стороны, быть внимательной дочерью, а с другой — максимально дистанцироваться от семейных проблем. Вместе со своей сестрой Эдит она периодически навещала

Бернис и мать, но делала это без энтузиазма. История душевных заболеваний семьи Шталь была страшной и постыдной темой в семье Баффетов, как и в целом в обществе того времени. Образы Оззи и Харриет Нельсон, Уорда и Джун Кливер, типичных семей белых американцев-протестантов англосаксонского происхождения, так часто мелькали на экранах телевизоров, что олицетворяли собой некую идиллическую норму. В этих семьях не могло быть членов, склонных к самоубийству или душевному расстройству. На восприятие семейной истории Баффетов немаловажное влияние оказывала неясность с диагнозами Стеллы и Бернис. Врачи могли дать лишь расплывчатое описание того, что на самом деле было серьезной проблемой. Было очевидно, что умственное расстройство может передаваться по наследству и активно проявлялось во взрослом возрасте. Уоррен и Дорис, близкие к своей тетушке Эдит, знали, что их мать выросла на некотором расстоянии от Эдит, которая была подвержена сменам настроения и выглядела достаточно импульсивной. Дети подозревали, что фамильная проблема могла оказать хотя бы частичное влияние на личность и манеру поведения Лейлы. Над ними завис топор, и они постоянно проверяли, не возникают ли у них какие-либо признаки ненормального поведения.

Уоррен, страстно желавший быть «нормальным», но никогда не достигавший своей цели, успокаивал себя статистикой, согласно которой влиянию таинственной проблемы были подвержены лишь женщины, и никогда не зацикливался на неприятных для себя мыслях. Он говорил, что порой его память работала как ванна. Ванна наполнялась идеями, пережитым опытом и интересовавшими его вопросами. Когда в этой информации уже не было надобности, он просто «выдергивал пробку», и его память опустошалась. Если в поле его зрения возникала новая информация по какому-то вопросу, она просто замещала собой прежнюю. Если же он не хотел о чем-то думать, информация отправлялась прямиком в «канализацию». Из его памяти исчезали события, факты, воспоминания и даже люди. Прежде всего он избавлялся от болезненных воспоминаний. Конечно, с воспоминаниями исчезали детали, события, нюансы и обстоятельства, но самым главным для него было то, чтобы эти воспоминания исчезли навсегда. Подобный способ управляться с информацией обеспечивал ему невероятные запасы пространства для хранения новых, более полезных данных. Разумеется, время от времени в памяти всплывали неприятные воспоминания, особенно когда он думал о других людях (в частности, о своих друзьях, вынужденных заботиться о душевнобольных женах). Баффет воспринимал «ванну» своего мышления как помощника, помогающего ему постоянно «глядеть вперед» — точно так же, как это делала его мать. Все это позволило ему в возрасте двадцати шести лет глубоко погрузиться в вопросы, связанные с бизнесом, и исключить практически все остальное. Перед ним маячила единственная цель — стать миллионером.

Самый быстрый способ ее достижения заключался в том, чтобы привлечь в партнерство еще больше денег. В августе он вернулся в Нью-Йорк для того, чтобы присутствовать на последнем собрании акционеров корпорации «Грэхем-Ньюман». Казалось, что в этом событии участвовали практически все более или менее важные люди с Уоллстрит. Профессиональный инвестор Лу Грин, окутанный клубами дыма из своей трубки невероятных размеров, нависал над присутствующими с высоты своего практически двухметрового роста. Он обвинил Грэхема в том, что тот совершает огромную ошибку. «Почему Грэхем и Ньюман не дали развиться новому таланту? — вопрошал он. — Эти парни строили бизнес компании на протяжении тридцати лет. И все, что они смогли предложить нам в качестве замены себе, — это паренек по имени Уоррен Баффет. Это что — лучший из тех, кого вам удалось найти? Неужели вы думаете, что кто-то из нас захотел бы с ним работать?»16

Когда-то давно Уоррен сделал ошибку, сказав Грину, что покупает акции Marshall-Well, потому что «их купил Бен Грэхем». Теперь же эта история получила неприятное продолжение — Грин подвергал сомнению выбор Грэхема перед огромным количеством важных людей, и последствия этого шага были совершенно непредсказуемыми. Тем не менее решение Грэхема уже принесло Уоррену один важный дивиденд. Гомер Додж, выпускник Гарварда, преподававший и руководивший Университетом Норвич в Норт-филде, был многолетним инвестором в «Грэхем-Ньюман». После собрания он подошел к Грэхему и спросил, что ему стоит делать со своими деньгами после закрытия компании. «А Бен ответил: “Есть многообещающий паренек, который работал с нами”».

Так что в один прекрасный день в июле того же года Додж заехал в Омаху по пути в отпуск на Запад. К крыше деревянного прицепа за его автомобилем было прикреплено голубое каноэ. «Он немного поболтал со мной, а затем спросил: “Могли бы вы управлять моими деньгами?” И я тут же принялся за создание отдельного партнерства с его участием».

Додж передал в управление фонду Buffett Fund Inc. 120 000 долларов 1 сентября 1956 года17. Сумма значительно превосходила объем средств в прежнем фонде Buffett Associates. И этот шаг153 превратил Уоррена из бывшего фондового брокера, управлявшего небольшими накоплениями членов семьи и друзей, в профессионального финансового управляющего. И, кроме того, теперь он занимался инвестициями от имени людей, получивших рекомендации о нем от самого Бена Грэхема18.

«Чуть позже в том же году мой друг Джон Клири, работавший секретарем моего отца в Конгрессе, увидел официальное сообщение об открытии мной партнерства и поинтересовался, что это такое. Я рассказал ему детали, а он спросил: “Как насчет того, чтобы сделать партнерство и со мной?” И мы основали В-С, Ltd., ставшее третьим партнерством. Джон инвестировал в него 55 000 долларов»19.

После создания партнерства В-С в октябре 1956 года Уоррен стал управлять суммой, превышавшей пол ми л л иона долларов (включая собственные финансовые средства, не инвестированные ни в одно из партнерств). Он управлял партнерствами из небольшой студии, пройти в которую можно было только через спальню дома. Там он работал по многу часов, в том числе по ночам (он был «совой»). Сидя за столом в пижаме, он читал финансовые отчеты, пил пепси и ел картофельные чипсы, наслаждаясь свободой и одиночеством. Он перелистывал страницы Moody’s Manual в поисках вдохновения, поглощая статистические данные одной компании за другой. Днем же он ходил в библиотеку, где читал газеты и профессиональные журналы. Так же как и во времена своего детства, он старался лично заниматься самыми важными вещами. Баффет печатал свои письма на пишущей машинке IBM, аккуратно выравнивая край листа относительно линии каретки. Для того чтобы сделать несколько копий, он аккуратно подкладывал за первый лист синюю копирку и лист тонкой папиросной бумаги. Он сам раскладывал свои бумаги по папкам. Также он лично занимался бухгалтерским учетом и готовил свои налоговые декларации. Эта часть работы, связанная с цифра-ми, точностью и измерением результатов, казалась Уоррену очень приятной.

Каждый раз сертификат на купленные акции доставлялся ему на дом, а не оставался (как было принято в те времена) в депозитарии брокерской фирмы. Когда сертификаты прибывали, он лично нес их — листы бумаги кремового цвета, напоминавшие дипломы в области инвестирования, украшенные рисунками железных дорог, лысых орлов, морских чудовищ и женщин в тогах, — в Национальный банк Омахи, где помещал в специальный ящик сейфа в депозитарии. Каждый раз, когда ему доводилось продавать акции, он вновь шел в банк, копался в коллекции своих сертификатов и отправлял нужные из них по почте через отделение на 38-й улице. Банковские служащие должны были звонить ему каждый раз, когда на его имя поступал чек с суммой причитавшихся ему дивидендов. Баффет шел в банк, внимательно изучал чек, а затем лично ставил на нем подтверждающую подпись.

В доме была всего лишь одна телефонная линия, постоянно занятая из-за того, что Уоррен ежедневно общался со всеми работавшими на него брокерами. Он стремился сократить свои расходы до нуля при любой возможности. Все расходы записывались вручную на листе желтой линованой бумаги — 31 цент за почтовые расходы, 15,32 доллара за покупку Moody’s Manual, 4 доллара за журнал Oil 8с Gas Journal, 3,08 доллара на оплату телефонных счетов20. Если не принимать во внимание более тщательного учета и времени на размышления, он управлял своим бизнесом примерно так же, как это делают брокеры, управляя счетами своих клиентов.

В конце 1956 года Уоррен написал письмо, в котором рассказал партнерам о результатах работы за прошедший период. Он сообщил им, что общая выручка партнерства составила немногим более 4500 долларов. Ему удалось переиграть рынок примерно на четыре процента21. К тому времени его юрист Дэн Монен вышел из партнерства, и его долю выкупил Док Томпсон. Однако Монен объединился с Уорреном в личном побочном проекте, который уже давно его интересовал. Речь шла о покупке акций страховой компании National American Fire Insurancy, располагавшейся в Омахе. Акции этой компании, в настоящее время не стоившие почти ничего, активно продавались в 1919 году фермерам в Небраске нечистыми на руку дельцами в обмен на Liberty Bonds, выпускавшиеся в годы Первой мировой войньТ. С тех пор сертификаты акций пылились в шкафах фермерских домов, и их владельцы постепенно теряли надежду когда-либо увидеть свои денежки.

Уоррен узнал о существовании National American во время работы в «Баффет-Фальк». На название компании он натолкнулся случайно, перелистывая страницы Moody’s Manual22. Головная контора компании находилась всего в квартале 154 от офиса его отца. Уильям Амансон, известный в Омахе страховой агент, возглавил компанию, не зная, что становится козлом отпущения для затевавшейся аферы. Однако постепенно семья Амансон превратила ее во вполне нормальный бизнес. Говард Амансон, сын Уильяма, наращивал обороты National American с помощью созданной им в Калифорнии компании Home Savings of America, которая постепенно становилась одной из крупнейших и самых успешных страховых компаний в США23.

Обманутые фермеры и не догадывались, что их полусгнившие сертификаты начали постепенно иметь какую-то ценность. Говард на протяжении ряда лет понемногу скупал у них акции по дешевке, действуя через своего младшего брата Хайдена, управлявшего деятельностью National American. К тому времени Амансоны уже владели семьюдесятью процентами акций компании.

Уоррен восхищался Говардом Амансоном. «Никто не умел так виртуозно и смело управлять капиталом, как Говард Амансон. Он был крайне проницателен во множестве вопросов. В прежние времена многие люди приходили в Home Savings и лично платили по своим закладным. Говард разместил подразделение, занимавшееся работой с закладными, максимально далеко от жилых районов, с тем чтобы кредиторы оплачивали свои задолженности через почту и не отвлекали его сотрудников продолжительными историями о своих детях. В те времена крайне популярным был фильм It’s a Wonderful Life154, и все чувствовали, что должны вести себя подобно герою фильма Джимми Стюарту, однако Говард совершенно не хотел видеть своих клиентов. Поэтому его операционные издержки были значительно ниже, чем у кого-либо еще».

National American зарабатывала по 29 долларов в расчете на акцию, а брат Говарда Хайден выкупал акции у фермеров примерно по 30 долларов за акцию. В сущности, Амансоны могли компенсировать все свои расходы по приобретению акций всего за один год прибыльной работы компании. Акции National American оказались самыми дешевыми из акций, попадавших в поле зрения Уоррена, если не считать Western Insurance. И это была небольшая и приятная компания, а не «сигарный окурок».

«Я долго пытался купить их акции. Однако это никак мне не удавалось, потому что их покупкой активно занимался один лидер, которого Хайден снабдил списком акционеров. Этот парень не воспринимал меня серьезно. Однако у него был список. А у меня — нет. Поэтому он спокойно скупал акции от имени Хайдена по 30 долларов».

Наличные от Хайдена Амансона представлялись многим фермерам отличной платой за бумажки, которые, по их мнению, ничего не стоили. Хотя много лет назад они заплатили по 100 долларов за акцию, а теперь получали обратно лишь 30, многие из них постепенно убедили себя в том, что без акций им будет куда лучше.

Уоррен принял решение. «Я нашел его в одной из книг по страхованию. Интересно было разобраться с тем, кого назначали директорами компаний в 1920-е годы. Чаще всего ими становились крупные акционеры, жившие в городах, в которых компании активнее всего занимались продажами. Я нашел город в Небраске, который назывался Уивинг и в котором вообще никто не жил. Однако кому-то удалось продать там акции. Видимо, по этой причине они взяли в число акционеров одного из местных банкиров тридцать пять лет назад». 155

Дэн Монен, партнер и доверенное лицо Уоррена, отправился по деревням с деньгами, принадлежавшими Уоррену и частично ему самому. Он колесил по штату в своем красно-белом «шевроле», заявлялся в местные суды и банки и интересовался, не знают ли они владельцев акций National American24. Он сидел на крыльце фермерских домов, пил чай со льдом, угощался пирогами и предлагал фермерам и их женам наличные в обмен за имевшиеся у них сертификаты25.

«Я не хотел, чтобы Говард узнал о том, что я предлагаю более высокие цены, чем он. Он скупал акции по 30 долларов, потому я решил сделать предложение более привлекательным. Акционеры слышали об этих 30 долларах вот уже десять лет, и я впервые решил сдвинуть планку». В течение первого года Уоррен, предлагавший 35 долларов, смог купить пять акций. Фермеры насторожились. Они поняли, что между покупателями разворачивается борьба за акции, и призадумались о том, действительно ли им стоит прощаться со своими сертификатами. Цены поползли вверх. «Позже мне пришлось платить за акции уже по сотне. Эта сумма казалась фермерам чуть ли не магической — ведь именно столько они изначально заплатили за свои бумаги. Я знал, что предложение в 100 долларов позволит мне собрать неплохой урожай. Как-то раз, когда Дэн Монен торговался из-за цены, один парень сказал ему: “Мы купили сертификаты, как покупаем овцу, а теперь продаем эту овцу за ту же сумму”»26.

Это было типичное выражение фермерской логики. Многие из них продавали свои акции дешевле, чем могла бы принести им деятельность компании за три года. Постепенно Монен смог собрать две тысячи акций, что составляло 10% общей величины акционерного капитала National American. Уоррен не переписывал акции на себя. Вместо этого он просил прежних владельцев подписать доверенность на его имя, дававшую ему возможность полностью контролировать акции. «Это позволило бы нам скрыть от Говарда тот факт, что я вступил с ним в соревнование. Он ничего не знал. Даже если он что-то и подозревал, ему не. хватало информации. А я просто продолжал собирать нужные мне акции. Затем в один прекрасный день я зашел в офис Хайдена, вывалил на стол все акции и сказал, что хочу переписать их на свое имя. Он сказал: “Теперь брат меня убьет”. Однако в конце концов ему пришлось сделать то, о чем я его просил»156.

Помимо того что Баффет смог получить немалую сумму, предпринятый им «мозговой штурм» принес и другие дивиденды. Уоррен в точности понял, насколько ценной может быть работа, направленная на коллекционирование по-настоящему дефицитного ресурса. А он был прирожденным коллекционером — начиная с детства, когда собирал номера машин, отпечатки пальцев монашек, монеты и марки, и заканчивая взрослым возрастом, когда он стал собирать акции Union Street Railway и National American27.

Однако этот инстинкт порой заставлял его двигаться по неверному пути. Том Нэпп, который перешел на работу в небольшую брокерскую компанию Tweedy, Browne and Reilly после того, как помог Джерри Ньюману завершить все дела по закрытию «Грэхем-Ньюман», как-то раз навестил Уоррена и предложил ему съездить в город Белойт, Висконсин, чтобы послушать лекцию Бена Грэхема. По дороге, проходившей через бескрайние кукурузные поля Айовы, Нэпп мимоходом заметил, что правительство США планирует вывести из обращения четырехцентовые почтовые марки Blue Eagle157. В голове Уоррена тут же сработал «кассовый аппарат». «Давай остановимся у пары почтовых отделений и узнаем, есть ли у них в продаже эти марки», — предложил он на обратном пути. Нэпп зашел в первое же почтовое отделение и вернулся с новостью о том, что в отделении есть двадцать восемь марок. «Купи их», — предложил Баффет. Они обсудили эту идею и договорились по возвращении домой написать в несколько почтовых отделений и предложить выкупить у тех имевшиеся запасы марок. Почтовые марки начали прибывать к ним тысячами. Им пришло письмо даже из Денвера, в котором говорилось о том, что отделение готово продать двадцать упаковок. В каждой упаковке содержалось сто листов по сто марок. Иными словами, в Денвере было двести тысяч марок.

«Мы не должны упустить это предложение», — сказал Уоррен. Они потратили 8000 долларов и купили все упаковки.

«И в этом заключалась наша ошибка, — говорит Нэпп. — Нам следовало подождать, пока денверское отделение отправит свои марки в Вашингтон, — это позволило бы уменьшить предложение на рынке».

Ценой невероятных усилий (большинство работы производилось Нэппом) они собрали свыше шестисот тысяч марок Blue Eagle, потратив на это в обшей сложности примерно 25 000 долларов. Для Уоррена, отлично представлявшего себе, что такое деньги и сколько они стоят, это была значительная сумма. Запасы марок были помещены в подвалы их домов. И только потом они осознали, что именно сделали. Они с огромным трудом наполнили свои подвалы марками, которые никогда не выросли бы в цене выше четырех центов за штуку. «Количество марок в нашем распоряжении, — объясняет Нэпп, — превышало количество коллекционеров, хотевших их купить».

Поэтому следующая задача заключалась ровно в противоположном — избавиться от марок. Уоррен мудро отошел от дел, поручив Тому разбираться с марками на сумму 25 000 долларов. А потом он выбросил эту историю из головы (разве что только вспоминал ее время от времени как анекдот) и сконцентрировался на действительно важном деле — поиске дополнительных средств для своих партнерств. В июне 1957 года один из первоначальных партнеров, Элизабет Питерсон (мать Чака), предложила Уоррену зарегистрировать четвертое партнерство под названием Underwood, в которое вложила еще 85 000 долларов28.

Несколькими месяцами позже, летом 1957 года, «мне позвонила миссис Эдвин Дэвис. Ее семья на протяжении многих лет обслуживалась в магазине Баффетов, а ее муж, доктор Дэвис, был известным в городе урологом. Они жили всего в нескольких кварталах от нас. Миссис Дэвис сказала мне: “Как я понимаю, ты занимаешься управлением деньгами. Мог бы ты как-нибудь зайти к нам и объяснить, что это такое?”».

Доктор Эдвин Дэвис был звездой национального масштаба. Его пациент, Артур Визенбергер из Нью-Йорка, был одним из самых известных финансовых управляющих того времени. Как-то раз он приехал в Омаху для того, чтобы разобраться с проблемами своей предстательной железы, и Дэвис стал его клиентом.

Визенбергер издавал ежегодный альманах Investment Companies, настоящую Библию для закрытых инвестиционных фондов. Эти фонды были очень похожи на открытые взаимные фонды — единственная разница заключалась в том, что они не принимали в свой состав новых инвесторов. Почти всегда их паи продавались с определенным дисконтом к цене активов, что очень интересовало Визенбергера как покупателя29. Иными словами, они чем-то напоминали «сигарные окурки», но только в области взаимных фондов. Как-то летом перед окончанием школы Уоррен сидел в своем кресле в офисе «Баффет-Фальк» и читал библию Визенбергера. Говард в это время занимался делами. «Перед тем как я отправился в Колумбийский университет, — говорит Уоррен, — я провел немало часов за чтением этой книги. Я прочел ее от корки до корки с каким-то религиозным чувством». Он купил акции двух из описанных Визенбергером «сигарных окурков» — компаний United States & International Securities и Selected Industries, доли в которых в 1950 году составили более двух третей его активов30. Во время работы в «Грэхем-Ньюман» он несколько раз встречался с Визенбергером и даже смог произвести на него впечатление, «хотя в те дни для меня это было не так просто».

В 1957 году Визенбергер внезапно позвонил доктору Дэвису и сказал, что хотя это и не совсем в его интересах, но он может порекомендовать Дэвису одного молодого человека. «Я попытался и сам его нанять на работу, — сказал Визенбергер, — однако он занимается своими партнерствами, так что я не смог его уговорить»31. Он настоятельно порекомендовал Дэвису заняться инвестированием через Баффета.

Вскоре после этого Уоррен договорился о встрече с семейством Дэвисов на середину воскресного дня. «Я пришел к ним домой, мы сели в гостиной и проговорили около часа. Я сказал: «Вот каким образом и на каких условиях я управляю чужими деньгами». В то время мне было около двадцати шести лет. Внешне я выглядел максимум на двадцать». По словам Эдди Дэвиса, ему нельзя было дать больше восемнадцати, «его шея была уже, чем воротник рубашки. Пиджак был ему велик. И он тараторил без умолку». В те времена Уоррен разгуливал по Омахе в старом свитере (который уже давно пора было отдать бездомным), потертых штанах и дырявых ботинках. «Я вел себя достаточно инфантильно для своего возраста, — вспоминает Баффет. — Я часто говорил о вещах, которые были интересны скорее подросткам». В сущности, в нем оставалось еще очень много от любителя отбивать ритм руками и распевать песню про мамочку. «В те времена во мне сложно было заметить серьезного бизнесмена».

Но все менялось, когда он начинал говорить о своих партнерствах. Уоррен не ставил себе целью заполучить деньги Дэвисов. Он изложил свои основополагающие правила. Для начала он хотел получить абсолютный контроль над деньгами. У него не должно было быть обязанности докладывать своим партнерам о том, куда именно он вкладывает средства. Это был достаточно щекотливый момент. Если Бен Грэхем не имел ничего против того, чтобы «к его фалдам» цеплялись другие инвесторы, то Уоррен был против этого. Его решение подобной ситуации заключалось в том, что он не докладывал им после каждого мяча, забитого в лунку, однако давал подробный отчет в конце года, после того как разыгрывал всю партию. Презентация о результатах его деятельности происходила раз в год. Забрать свои деньги или увеличить вклад партнеры могли тоже один раз в год — 31 декабря. Все остальное время их деньги находились «под замком» в распоряжении партнерства.

«Эдди не обращал на меня особого внимания. А Дороти Дэвис слушала меня очень внимательно и задавала хорошие вопросы. Эдди просто сидел во главе стола и ничего не делал. Он казался мне глубоким стариком, хотя на тот момент ему не исполнилось и семидесяти. Завершив разговор, Дороти повернулась к Эдди и спросила: “Что ты думаешь?” А Эдди ответил: “Давай дадим ему сто тысяч долларов”. Стараясь подбирать максимально вежливые слова, я сказал: “Доктор Дэвис, я был бы счастлив получить от вас эти деньги. Но пока я говорил, вы, к сожалению, не обращали на меня особого внимания. Как получилось, что вы пришли к такому решению?”

Он ответил мне: “Ты напоминаешь мне Чарли Мангера”32.

Я сказал: “Не знаю, кто такой Чарли Мангер, но он мне уже нравится”».

Другая причина решения Дэвисов инвестировать в партнерство Уоррена заключалась в том, что, к их немалому удивлению, он «знал куда больше об Артуре Визенбергере, чем они сами»33. Им также понравилось, каким образом он излагал свои принципы — ясно и четко. Было сразу понятно, на чьей стороне он играет. Он мог выиграть или проиграть — но только вместе с ними. По словам Дороти Дэвис, «он очень толковый, яркий, и я убеждена в том, что он еще и честный. В этом молодом человеке мне нравится решительно все». 5 августа 1957 года деньги Дэвисов и их троих детей заложили основу новому партнерству с капиталом в 100 000 долларов. Партнерство получило название Dacee34.

После открытия Dacee бизнес Уоррена поднялся еще на одну ступень. Теперь он мог покупать гораздо большие пакеты у большего количества компаний. В его личном портфеле до сих пор находились копеечные урановые акции, ситуация с которыми была совершенно непонятна с тех пор, как правительство перестало скупать уран. Теперь они стоили фантастически дешево35. Уоррен купил акции компаний Hidden Splendor158, Stanrock и Northspan. «В них было кое-что привлекательное. Чем-то это напоминало ловлю рыбы в бочке. В бочке плавает небольшая рыба, зато она