Book: Лекарство от долгой жизни



Лекарство от долгой жизни

Лекарство от долгой жизни

Серия «Невыдуманные истории на ночь»

Алексей и Ольга Ракитины

1

Лето 1889 года выдалось на юге России жарким и засушливым. Ни капельки дождя не пролилось с неба с самого начала июня! Иногда на заре, у самого горизонта, показывалось нечаянно заблудившееся облачко, но с восходом солнца и оно исчезало как дым. К полудню донские степи накалялись так, что ни ступить, ни поваляться на мелком песочке у обмелевших водоёмов не представлялось никакой возможности.

Впрочем, Алексею Ивановичу Шумилову жара была только в радость. Уже много лет его жизнь была неразрывно связана с Петербургом. Закончив с золотой медалью Училище правоведения, Шумилов послужил некоторое время в прокуратуре Санкт-петербургского судебного округа. Но он покинул сие учреждение после скандального дела Мариэтты Жюжеван, гувернантки-француженки, обвинённой в отравлении восемнадцатилетнего Николая Прознанского. Алексей Иванович заступился за несправедливо оговорённую женщину, истина восторжествовала, но работу он потерял.

Объективности ради следует заметить, что о коллегах из окружной прокуратуры Шумилов не тосковал. Теперь он работал юрисконсультом по вопросам межевого права в «Обществе взаимного поземельного кредита», организации, занимавшейся кредитованием дворян под залог их поместий. Помимо этой службы, не требовавшей большой занятости, Шумилов вот уже десять лет был чем-то вроде частного сыщика, этаким русским Натом Пинкертоном без лицензии, без разрешения на подобный род деятельности и вообще без каких-либо особых прав. Можно сказать, что не столь часто встречающееся ремесло само нашло Шумилова. Это был как раз тот случай, когда сначала человек работает на репутацию, а затем уже репутация начинает работать на него. Шумилова приглашали для негласных расследований,

когда полиция не могла или не хотела по тем или иным причинам докапываться до истины, или же когда из-за соображений конфиденциальности в полицию обращаться было нежелательно. Адвокаты, знакомые, люди в затруднительном положении, обманутые мужья, недоверчивые отцы и прочие — были клиентами Алексея Ивановича. Он умел делать дело быстро, ловко, он не считался со временем и затратой сил, лишнего не просил, а главное — всегда был честен. Ни разу полученные сведения (а их было немало — тайных, подчас постыдных, чрезвычайно секретных) не употребил он в корыстных для себя целях.

Пару раз недобросовестный работодатель пытался использовать Шумилова для того, чтобы обмануть следственные власти и правосудие. Шумилов проявил редкую твердость, — и даже очень высокий гонорар не смог заставить его принять участие в афере. О его работе быстро пошла слава, особенно после ряда громких судебных процессов, которые без негласных расследований Шумилова прошли бы совсем иначе и наверняка были бы проиграны защитой. С уходом из прокуратуры Алексей не принимал более непосредственного участия в судебных слушаниях, довольствуясь ролью этакого «непубличного человека». Но не было в Петербурге ни одного крупного адвоката, агента Сыскной полиции или работника прокуратуры, который не знал бы фамилию Шумилов.

Летом 1889 года Алексею Ивановичу выпала редкая возможность навестить родных в Ростове-на-Дону. Он вознамерился провести здесь месячный отпуск и вот уже неделю жил в большом деревянном родительском доме, расположившемся в глубине старого сада на самом берегу Дона. Когда-то это была обширная усадьба — с выгоном, лугом, с огородами и даже арбузной бахчой чуть ли не в четверть версты длиною. Теперь же распроданное по частям прадедушкино наследство являло собой лишь остатки былого мощного хозяйства. Да и то сказать: город значительно разросся и поглотил окрестные луга, степи, бахчи и пасеки. Люди зажили по-городскому — с извозчиками, конкой, водопроводом, с ежедневными визитами кухарок на рынки, где всегда можно было купить всё, что пожелаешь, и притом отменного качества. Но сад вокруг родного дома, памятный с детства, в котором Алексей когда-то ловил майских жуков, знал каждое дупло и каждый камень, под которым можно было отыскать притаившуюся лягушку, он воспринимал как старого друга.

По утрам, встав у открытого окна, Алексей срывал горсть спелой, крупной, почти как слива, черешни, что тянула свои ветви прямо в комнату, потом бежал босиком по тенистой тропинке мимо яблоневых и грушевых деревьев, на ходу стягивал с себя тонкую льняную рубаху и с разбегу прыгал в прохладную поутру донскую воду. Эх, это было хорошо! После длительного купания, нанырявшись вволю и чувствуя приятную легкую усталость, он возвращался в дом, где на террасе уже накрывали стол для обильного завтрака. И чего только здесь

не было! Вареники в сметане, омлет, нарезанный крупными ломтями ароматный домашний хлеб с парным молоком, густая простокваша, домашние ветчина и колбасы… И черешня, много черешни — желтая, розовая, красная, темно-бордовая. Ею в эти недели были заполнены все фруктовые вазы, миски, она лежала горкой на хрустальном подносе. Алексей Иванович в первые дни пребывания в родительском доме только ею и питался, да всё никак не мог наесться.

Так замечательно сложилось, что в это же самое время к родителям приехал и старший брат Алексея — Сергей. Разница в возрасте между ними была небольшой, всего полтора года, но внешне

старший брат мало походил на младшего: здоровенный, смуглолицый Сергей на фоне невысокого бледного Алексея казался сущим бандитом. Единственное, что явно роднило братьев — это кривые ноги потомственных кавалеристов, но обладателями таких ног была большая часть населения Дона. Жил Сергей в Туле, там держал конезавод, разводил скаковых лошадей, причем весьма успешно. Начинал с небольшой фермы, но постепенно расширил дело и теперь был уже известным в кругах специалистов коннозаводчиком.

Он холил своих питомцев, как иная мать не холит своих детей. Выписав из-за границы кучу новейшей литературы по коневодству и ветеринарии, Сергей Иванович оснастил свой завод по последнему слову европейской науки: с особым питанием, всевозможными развивающими процедурами, выучкой и массой хитрых секретов, благодаря которым только и можно было вырастить настоящих, породистых лошадей, будущих скаковых чемпионов. Выставки, бега и конкурсы были для Сергея Ивановича самой притягательной темой разговора. Он мог часами обсуждать московские ипподромные новости, достоинства пород и прочие сугубо специальные вопросы, интересные только знатокам, каким Алексей — даром, что казак! — вовсе не являлся. «Дай ему волю — заговорит всякого», — со сдержанной снисходительностью думал о брате Алексей.

Сергей Иванович приехал в Ростов по делам: ему нужно было получить подтверждение о поставке лошадей в Войско Донское. Это позволило бы ему «обскакать соперников» в очень выгодном деле — получении казённого заказа на поставку скаковых лошадей в армию, в части Московского военного округа. Эх, если бы всё сложилось так, как хочется! Это могло бы решающим образом изменить не только жизнь самого Сергея Ивановича, поместив его в один ряд с крупнейшими коннозаводчиками центральной России, но, главное — дать толчок к значительному расширению дела. И поэтому он уже в течение двух недель мотался по городу и окрестностям, с кем-то встречался, кому-то наносил визиты, осматривал хозяйства других донских конезаводчиков, свёл — либо возобновил прежние — знакомства со всеми сколько-нибудь заметными лицами администрации Войска Донского. Возвращался в отцовский дом Сергей только к ночи. Был он обычно предельно утомлён, но с каждым днём делался всё более доволен. «Поди, переоденься к столу, конюшней от тебя пахнет», — шутила, встречая его по вечерам, матушка.

Родители не могли нарадоваться одновременному приезду сыновей. Семейство Шумиловых было большим, дружным, кроме Сергея и Алексея была ещё дочь Мария, выданная замуж в Таганрог за местного предводителя дворянства, и младшенький, Дмитрий, закончивший два года тому назад Харьковский университет и поступивший служить на ростовскую таможню. Завтракали все в разное время, но ужинать собирались вместе за большим столом в гостиной первого этажа. После ужина выходили на веранду и долго пили чай, шутили, спорили, смеялись.

Иногда просили Алексея что-нибудь рассказать из его криминальной практики. Но чаще говорили о народовольческом терроре, о марсианских каналах, открытых не так давно Скиапарелли, о спиритизме, о тайнах египетских пирамид, об эпидемиях холеры, о балканском вопросе. Дмитрий брал в руки гитару, и тогда нежный перебор приглашал к исполнению романсов прямо на свежем воздухе, под куполом из виноградных лоз, оплетавших веранду.

Как трогательны и милы были эти семейные посиделки при свете фонарём висящей в небе луны, когда дневная жара сменялась мягкой вечерней негою, а воздух делался густым и тягучим от запаха цветущей петунии! В чёрном небе, таком высоком и чистом, искрились россыпи звёзд, словно протёртые спиртом бриллианты на чёрном бархате витрины ювелирного магазина. «Когда-то мы ещё вот так все вместе соберёмся?» — думал Алексей порой. Алексей Шумилов замечал в эти дни в старшем брате разительную перемену, произошедшую за те два года, что минули с их предыдущей встречи. Непоседливый и неугомонный балагур, картёжник и ловелас, каковым был Сергей прежде, исчез. Теперь его брат стал успешным коммерсантом, тонко чувствующим конъюнктуру рынка и умело балансирующим на грани законности. «А почему бы и нет, если это приносит выгоду?» — таков был его девиз. Встретившись с братом как-то раз за завтраком, Алексей услышал от него весьма нетривиальный монолог:

— Эх, Алёшка, посмотри, что кругом творится. Россия строится, растёт! Какие деньги куются! Сколько вокруг сильных, быстрых, алчных! Если будешь рохлей, мягкотелым интеллигентом — тебя сожрут, не поперхнутся. Погляди на потомственное дворянство, на всю эту голубую кровь. Вот сейчас они (заметь, я себя к ним не причисляю, хотя тоже дворянин) позакладывали свои земли, поместья, вскорости промотают остатки прежних состояний по заграницам, по балам и маскарадам, по казино, по кокоткам, а дальше-то что? Пшик, ничего от них не останется. Сейчас надо деньги делать, поворачиваться, ловить момент. Каждый разумный человек пытается урвать кусок. И это нормально! Станешь спорить?

— Нет, не стану, — отмахнулся Алексей, — тебя послушаю…

Менее всего он желал за завтраком начинать диспут на тему смысла жизни. Но вот матушка не сдержала любопытства:

— Серёженька, сынок, а что такое «интеллигент»? Сейчас везде можно слово это услышать, да только всяк его по-разному перетолковывает…

— Интеллигент, маменька, это такой типический персонаж нашей расейской действительности: человек, обезьянничающий с западных либералов, прежде всего французских, этакий вечный оппозиционер власти, — объяснил Сергей. — Но, в отличие от народовольцев, бросавших бомбы и совавших кинжалы в жандармов, интеллигент борется с властью гадким подхихикиванием и невнятным критиканством. Короче, маменька, наш русский интеллигент — самая безответственная, самая бесхребетная и при этом самая сволочная часть образованного общества.

— Да неужели? — изумилась мать, — ты, верно, шутишь?

— Нет, маменька, — вмешался Алексей, — Серёжа, конечно, ёрничает, но он по большому счёту прав.

Слово «интеллигент» придумал в 1876 году журналист Боборыкин. Это слово не надо путать с французским «intellectuels», поскольку понятие «интеллигент» не связано ни с умом, ни с образованием. Наиболее точный его смысл — «вечная оппозиция», но не политическая, а моральная, насколько вообще можно говорить о морали применительно к людям, лишённым религиозного чувства. Ведь «интеллигент» — это всегда атеист.

— Ну-у, мальчики, наговорили, ну наговорили, — мать сокрушённо покачала головой. — Как-то всё очень запущено в ваших столицах, так сразу и не разберёшь…

— Короче, Анна, свет, Никифоровна, «интеллигент» — это внутренний супостат, — подытожил отец. — Но ты лучше поторопи Пашку с оладьями.

— Философия на голодный желудок заканчивается призывом к топору, — добавил шутливо Алексей.

Однако старший брат не был настроен шутить и продолжил прерванный монолог с прежним напором:

— Вот ты, Алексей, сидишь на золотой жиле — сделки с недвижимостью, с землей. Колоссальные наделы через твои руки проходят, шутка ли сказать, в крупнейшем в России обществе поземельного кредита работаешь!

— Ты, братец Серёжа, рака за камень не заводи, на меня твоё цицероновское красноречие не действует. Скажи прямо, чего хочешь, — ответил Алексей.

— Давеча вечером случилось мне присутствовать на обеде в Купеческом собрании, там один купчик обмывал покупку рыбного заводика.

— Обед, как водится, плавно перетёк в ужин и закончился глубоко за полночь к утру…

— Ну-у, как водится, — не стал спорить Сергей. — Да только ты меня не сбивай. Не в заводе дело, и не в купчике этом… Так вот, представили меня там одной молодой даме, весьма состоятельной, как я понял. Поговорили, то да сё… Как я понял, знакомство произошло не без умысла.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, она от кого-то слышала, что брат у меня младший, то есть ты, Алёша, в «Обществе взаимного поземельного кредита» юрисконсультом аж в самом Петербурге. Вот она и решила свести знакомство.

— Если она семнадцатилетняя вдовица действительного тайного советника, то я уже согласен. А что ей нужно?

— Попросила познакомить с тобой. Помощь ей нужна в покупке земли. Алёша, это как раз по твоей части. Ты же, поди, собаку съел на этом деле. Так лови момент! При желании и известной поворотливости, если с умом подойти, можно не одно состояние нажить на этих сделках. И, заметь, почти не нарушая законов!

— Ой, братишка, твои слова да Богу в уши… Если б это было так просто, то все бы наши делопроизводители в миллионщиках ходили. Ты мне лучше скажи, что за дама-то?

— Некто Максименко Александра Егоровна, купчиха, вдова, но очень молодая, то есть совсем молодая, года двадцать три, не больше. Так что от семнадцатилетней вдовицы действительного тайного советника не очень далеко. Кстати, весьма недурна собой. Это ещё одна причина, по которой тебе стоит с ней познакомиться! — и уже совсем другим тоном, шутливо-игривым, добавил: — Не тебе, пню замшелому, молодых вдов перебирать. Бери то, что есть. Сколько тебе? Тридцать пять уже стукнуло. Матушка вон спит и видит женить тебя, а то, говорит, в этом Питере за тобой и присмотреть некому.

Алексей поморщился, точно сжевал дольку лимона. Матушкино представление о том, что мужчина может состояться как личность и быть счастлив

только под присмотром доброй супруги в окружении трёх-четырёх-пяти детишек, основывалось на мощном и неопровержимом доводе — «все так живут». Видя, что Алексей пропустил мимо ушей указание на женскую привлекательность искательницы знакомства и не проявляет ни малейшего энтузиазма от перспективы заняться на отдыхе делами, Сергей пустил в ход тяжёлую артиллерию:

— Ну, пожалуйста, Алёша, сделай это для меня. Видишь ли, она очень влиятельная, у неё здесь обширное знакомство, и для продвижения любого, в том числе моего, дела, её расположение может сыграть немаловажную роль.

— Влиятельная? — переспросил Алексей. — Наверное, я ослышался, ты же сам говорил, что она совсем молода. Откуда же взяться влиянию?

— Да уж я и не знаю толком, а только все с ней носятся, все её знают. Я, прежде чем с нею познакомился, фамилию Максименко от полудюжины разных людей услышал. Может, потому что завидная невеста? У такой женщины вдовство долго не протянется. Да и потом, Алексей, ты же мне сам рассказывал, сколько злоупотреблений в сфере сделок с землей: и стоимость участков искусственно завышают, и многократный залог осуществляют, и одни почвы за другие выдают, и мздоимство имеет место, и прочие прелести. Поэтому её желание провести сделку через надёжного человека вполне понятно. Я и сам бы точно так же действовал — попытался бы купить землю не напрямую у продавца, а стал бы приискивать невыкупленный залог в Обществе поземельного кредита. Главная загвоздка — найти достойного человека в помощники. И ты в накладе не останешься — комиссионные можно взять очень приличные. Ну, что скажешь? Да не ломайся ты, право!

Горячий заинтересованный взгляд брата говорил

красноречивее его слов.

— Ну, что ж, считай, что завтрак ты мне таки испортил. Когда же мы отправляемся к Александре Егоровне?

— Завтра же поедем. Спасибо, выручил братишку! Следующим утром Алексей Иванович облачился в светлый костюм из тонкого белёного льна, так шедший к его темно-карим глазам и окрасившейся свежим загаром коже. Затем облился дорогим одеколоном, купленным в столичном парфюмерном магазине француза Ланжерона, и вместе с Сергеем Ивановичем направился в дом госпожи Максименко, что располагался на самой престижной в городе Николаевской улице.



Путь был неблизкий. Братьям пришлось более получаса идти по извилистым ростовским улицам — кое-где мощеным, а кое-где безо всякого мощения. Впрочем, по плотной утрамбованной земле идти было легко. Всю дорогу Сергей Иванович пребывал в приподнятом настроении.

— Я вас познакомлю, а потом должен буду сразу уехать — у меня на час пополудни назначена встреча. А вечером ты мне расскажешь, как все прошло. Договорились?

— Ну да, если ты только опять не приедешь под утро и не начнёшь рассказывать извозчику о персидском походе Степана Разина. Тогда я запущу в тебя матушкиным фикусом.

— Ладно-ладно, будет меня пугать. В фикусе с кадкой более двух пудов веса, ты его просто не поднимешь.

— Одной рукой! — отмахнулся Алексей. — Полетит со свистом!

Николаевская, несмотря на то, что являлась одной из трёх улиц, составлявших деловой центр города, была очень тиха. Сплошь застроенная большими, в два-три этажа особняками, она утопала в тени шелковиц, высаженных вдоль проезжей части и дававших спасительную тень. Обитатели здешних особняков были по всем приметам людьми состоятельными, ценившими удобство и основательность. Дом Максименко в этом отношении не являлся исключением. Он представлял собою большое каменное строение в два высоких этажа, несколько отстоявшее от проезжей части и отгороженное от улицы добротной кирпичной стеной. Перед его окнами был разбит палисадник из сирени. От типичного купеческого дома особняк отличал оштукатуренный фасад с лепниной и кокетливый балкончик второго этажа, хорошо видимый из-за высокой стены. Сама эта стена, оштукатуренная и украшенная поверху металлическим декором, была подстать богатому дому. Братья прошли в отворённую калитку в воротах, и Сергей, озираясь, простёр руки:

— Вот он наш, русский, исконный, сермяжный частнособственнический инстинкт. Никаких тебе решётчатых оград — глухая стена, ставни на окнах, кавказец без намордника во дворе и сторож с берданкой. Вот он — дух капитализма! Ты, Алексей, читал Прудона?

— На сон грядущий я читаю Моммзена, — отмахнулся от него Алексей.

На звук колокольчика явилась невзрачная горничная в белом фартуке. Приняв у братьев трости и шляпы, она повела их длинным полутёмным коридором в глубь дома. После яркого дневного света глаза не сразу привыкли к полумраку. Однако от внимания Алексея не ускользнуло то обстоятельство, что гардины во всех комнатах хотя и отличались между собою цветом, но украшены были одинаковыми тканными бурбонскими лилиями. Такое полотно было очень дорого, и для этого дома его закупили, видать, немало. Кроме того, в одной из комнат Алексей заметил настенный телефон: для Ростова, в котором первую телефонную станцию пустили лишь тремя годами ранее, эта вещь была большой диковиной и косвенно указывала на высокий социальный статус её обладателя.

Наконец, миновав ряд просторных, но сумрачных комнат, братья вышли на открытую террасу. Им открылся вид на садовую лужайку и небольшой розарий. В неглубокой тени низкорослых акаций Алексей заметил украшенные лентами качели, а чуть дальше, между деревьями — беседку. Сад был ещё молодой, а качели и беседка казались и вовсе новёхонькими. Как всё это было непохоже на старый шумиловский сад! «Не иначе, как хозяева обустроились тут недавно», — решил Алексей.

Терраса была светлая, полная воздуха и в то же время она была защищена от ярких солнечных лучей нависающим балкончиком второго этажа и погружена в приятную прохладную тень. На накрытом тугой крахмальной скатертью столе возвышался остывающий самовар — этакий медно-красный гигант с пузатыми боками. В серебряных блюдечках янтарём переливалось ароматное варенье, а над ним вилась пара ос. Изящный двухместный диван-лавсит и кресла из плетеной ивовой лозы прекрасно сочетались со светлым деревянным полом и резными столбиками, увитыми виноградом и уходящими вверх, в основание балкона. На маленьком лаковом ломберном столе на другом конце террасы были разложены карточки и бочонки для игры в лото. Идиллическая картина!

Хозяйка принимала гостей. Напротив нее за столом с самоваром сидел молодой человек — белокурый, кудрявый как херувим, с тонкой, нежной, способной вмиг наливаться густым румянцем кожей. Рядом в кресле-качалке, расслабленно откинувшись, полулежала молодая женщина.

— Доброго вам дня, Александра Егоровна! — заулыбался Сергей. — Исполняя давешнее обещание, привёл вам моего братца. Вот, позвольте рекомендовать: Алексей Иванович собственной персоной.

Молодая улыбающаяся женщина поднялась из-за стола, чтобы приветствовать новых гостей. Светло-русые волосы её были высоко подобраны, открывая круглую, слегка полноватую шею, плавно перетекавшую в сдобные плечи и роскошный бюст, уютно прятавшийся в складках кружев. Впрочем, самое начало заманчивой ложбинки было предусмотрительно оставлено открытым, притягивая взоры и заставляя мужчин испытывать некоторое волнение в присутствии этой пышущей здоровьем, молодой и полной чувственной энергии женщины. Утреннее домашнее платье, стоившее, пожалуй, не менее полугодового оклада столичного чиновника средней руки, было в кружевах и оборках, казавшихся неуместными в своей чрезмерности.

— Очень рада, очень рада видеть вас обоих. Я непременно хотела с вами познакомиться, Алексей Иванович. Счастливый случай, что вы приехали в наши края.

Женщина проговорила всё это нараспев, подавая руку для поцелуя и не сводя с Алексея больших серых глаз. Затем, повернувшись, жестом радушной хозяйки пригласила к столу.

— Господа, позвольте представить вам моих друзей, — продолжила она. — Аристарх Карлович Резнельд и Софья Карловна…

— … его сестра, — с улыбкой добавила женщина, полулежавшая в кресле-качалке.

Была она столь же молода, как и хозяйка дома, но весь её облик казался как-то бледнее. Да и одевалась Софья Карловна проще: ситцевое платье в мелкий цветочек, голубой бант в белокурых волосах. У них с братом было большое внешнее сходство. Но удивительное дело — в облике Аристарха те же черты лица, вьющиеся волосы и общая сухость фигуры выглядели гораздо привлекательнее. «Прям какая-то насмешка природы, — подумал Алексей Иванович, — кому же из двоих нужна красота? Понятное дело — женщине, а в этой семейке получилось всё наоборот». Аристарх Карлович поднялся со своего стула, с важностью подал руку каждому из братьев. Его юное, почти мальчишеское лицо выражало самодовольство, а глаза смотрели надменно и насмешливо, что никак не вязалось с дряблым, совсем не мужским рукопожатием.

Начался самый банальный разговор только что познакомившихся людей, из тех, о которых потом и вспомнить нечего — о погоде, об общих знакомых, о давешнем благотворительном обеде городского головы, устроенном для сбора пожертвований на борьбу с холерой…

— Господа, не желаете ли чаю? У нас тут сласти,

угощайтесь. А может быть… может быть шампанского, прямо из ледника, такая красота по нынешней жаре! — Александра Егоровна взяла холёной ручкой серебряный колокольчик на крошечном подносе и начала звонить.

— Шампанское в полдень — это несколько по-гусарски, — усмехнулся Сергей. — Но поскольку повод имеется, то почему бы нет?

Алексея несколько смутила перспектива пить шампанское с малознакомыми людьми. Обычно шампанским отмечали достижение договорённостей в важных делах, распитие его следовало за деловой частью беседы, а не предшествовало ей. Поэтому он проговорил:

— Может быть, мы поговорим сначала об интересующем вас предмете? Мне Сергей рассказал в общих чертах…

— Да-да, конечно, — согласилась хозяйка. — Прошу в кабинет, там вполне удобно.

На террасе появилась девушка в глухом тёмном платье и белом фартуке. Хозяйка дома повернулась к ней и с неожиданным раздражением проговорила:

— Где тебя черти носят, Палашка! Пару шампанского в кабинет. Скажи Тимофею, чтоб самое холодное выбрал. Да живее поворачивайтесь, а то, как мухи полудохлые ходите, дар-р-моеды!

«Э-ге, а барышня-то с характером», — не без удивления отметил про себя Алексей.

Через открытые двери хозяйка повела гостей анфиладой полутемных комнат в кабинет. Традиция многих поколений южан — в дневные часы держать деревянные ставни на окнах прикрытыми. Таким образом, в комнатах — приятная прохлада, а снаружи дома — горячий, раскаленный воздух. Но в кабинете, против ожидания, было светло, ставни за окнами оказались открыты. Окна выходили на запад, и солнце ещё не успело накалить воздух в кабинете. Интерьер был строг, если не сказать аскетичен, и этим заметно контрастировал с другими комнатами. Выбеленные мелом стены, простые книжные шкафы, большой дубовый неполированный стол, старое кресло с деревянными подлокотниками и протертым кожаным сиденьем, а вдоль стен — видавшие виды деревянные стулья.

— Простите, Алексей Иванович, а можно ли узнать, где именно вы служите? — поинтересовалась Александра Егоровна после того, как все расселись.

— Я служу юридическим консультантом в «Обществе взаимного поземельного кредита», иногда ещё называемом Дворянским, хотя последнее наименование неофициально, — ответил Алексей. — Землевладельцы, испытывающие затруднения с деньгами, либо желающие их привлечь без продажи недвижимости, закладывают у нас свои поместья. На руки они получают сорок процентов оценочной стоимости.

— Сколько сделок проходит за год? — поинтересовался Сергей, поддерживая разговор. — Каков осреднённый размер одной сделки?

— Обычно в год проходит от пяти до шести тысяч залоговых сделок. Половина из них касается залога имений стоимостью двадцать и более тысяч рублей. Устав «Общества» не позволяет выдавать залоги менее одной тысячи рублей, так что, как видите сами, клиент у нас крупный, обороты большие. Примерно пять процентов сделок проходит с имениями стоимостью более ста тысяч…

Принесли две запотевшие бутылки шампанского в ведёрке со льдом. Сергей принялся их откупоривать.

— Скажите, Алексей Иванович, а отказы от обратного выкупа случаются? — спросила Александра Егоровна.

— Сплошь да рядом. Если говорить начистоту, то «Общество» было задумано правительством после реформы 1861 года с единственной целью — предотвратить массовые банкротства помещичьих хозяйств, которые не смогут или не захотят найти для себя экономическую нишу в изменившихся условиях. На определённом этапе «Общество» сыграло важную роль, погасив недовольство значительной части дворянства. Да только что толку? Если какой-нибудь граф Барщевский-Лысый жил трутнем всю жизнь, так он и после получения ссуды трутнем быть не перестанет. Значительная часть выданных «Обществом» ссуд была вывезена в казино Висбадена, Ниццы и Гамбурга и там благополучно проиграна. Так что не ошибусь, если скажу, что более половины заложенных имений к хозяевам своим более не возвращаются. Вы, очевидно, желаете приобрести участок?

— Да, большой участок. Самый большой, — подчеркнула женщина. — И желательно не здесь, не в наших краях.

Сергей меж тем разлил по фужерам шампанское, и Алексей предложил тост:

— За успех в делах, Александра Егоровна!

— И в каком же краю вы хотите купить землю? — полюбопытствовал Сергей.

— Ну… средняя полоса, Поволжье. Может, даже Новгородская или Псковская губернии. Главное, чтоб участок большой, и сделать все быстро. Ну и, разумеется, надёжно.

— На продажу выставляют порой очень большие имения, и стоимость таких сделок, как вы понимаете, иной раз бывает очень велика — от ста тысяч рублей до полумиллиона и даже больше, — осторожно пояснил Алексей Иванович. — На стоимость влияет большое количество нюансов: размер участка, близость железных дорог, степень окультуренности, наличие леса, водоёмов, территорий, не пригодных к сельскохозяйственному использованию…

Женщина перебила Алексея:

— Ну что ж, это мне подходит. Главное, чтобы сделка не растянулась на долгие месяцы.

Алексей еле удержал себя от того, чтобы не съязвить: «Что именно вам подходит?», ведь она не дала ему договорить. Возникла пауза, которой удачно воспользовался Сергей:

— Я должен ехать, уже половина первого, бегу-бегу-бегу, и не пытайтесь меня удерживать! Александра Егоровна, благодарен вам за шампанское, его глоток вдохнул в меня жизнь и вернул силы.

Он вскочил со стула, галантно раскланялся и был таков. Алексей всегда поражался искусству брата — такого, на первый взгляд, здоровенного медведя — всё делать с чрезвычайной быстротой и нигде подолгу не задерживаться. Вот уж непоседа, так непоседа, не зря матушка говорила про него: с шилом родился.

— Иногда случаются срочные продажи, — вернулся к разговору Алексей. — Но в таких случаях может возникнуть необходимость предъявить к оплате всю сумму за очень короткий срок, скажем всего две недели.

— О, это совсем не проблема, — не смутилась Александра Егоровна. — Я вполне располагаю средствами, так что в любой момент требуемая сумма будет предоставлена.

— Позвольте полюбопытствовать, Александра Егоровна, а для какой цели вы хотите приобрести землю? Поясню свой вопрос. Дело в том, что в зависимости оттого, что вы намерены с купленной землёй делать, и нужно будет подбирать варианты. Хотите ли вы разводить осётра — тогда нужны участки с прудами; если вы планируете ставить сыроварню, тогда вам потребуются заливные луга и пастбища; если лес валить — то нужен, понятное дело, лес, а если, скажем, конеферму, то лес совсем даже не нужен. Это первое. И второе: как специалист, я советую вам не покупать большой участок, а купить два или три маленьких, можно рядом, можно врозь. Это будет гораздо выгоднее по деньгам и быстрее в оформлении. Дело в том, что при оформлении таких сделок задействуется множество специалистов — землемеры, оценщики, топографы, как правило, производится новая кадастровая съемка, опять же, юристы, такие как я. И с маленькими участками все эти процедуры совершаются быстрее и проще.

— Отчего же быстрее?

— К ним меньше внимания, менее вопросов. Да и участки, скажем так, «вкуснее». Ну, стоит на продажу какой-нибудь ломоть оренбургской степи в двадцать тысяч десятин, ну кому и на что он нужен? Кобыл пасти, да кумыс гнать? А что с этим кумысом делать? До ближайшей железной дороги двести вёрст…

— Но вы мне можете помочь?

— В чём?

— Ну-у, провести сделку. Чтобы оценщик цену не задирал, чтоб конкуренты не перехватили… Чтобы всё хорошо прошло и быстро. Назовите свой процент.

— Александра Егоровна, уважаемая, не спешите вы с обсуждением процента. Я пока ещё не понимаю толком, чем могу быть вам полезен… А вы уже спешите цифры обсуждать. Сделки с землёй суеты не любят. Вы мне всё-таки объясните, что вы хотите получить, — Шумилов разговаривал с Максименко так, словно перед ним был маленький ребёнок. — Вас интересует сельскохозяйственное производство? Или вы хотите развивать какой-то промысел? Или вы просто намерены вложить деньги в надежде на последующий рост купленного надела?

Александра Егоровна как-то замялась, посмотрела на Алексея Ивановича пустыми глазами. В эту секунду вид у неё сделался преглупым. «Хм, — подумал озадаченно Алексей Иванович, — что-то не похожа госпожа Максименко на человека, который знает, что делает».

— Ну-у, я пока еще не знаю, что хочу устроить на новом участке. Это потом будет видно. Сейчас главное — купить. И всё-таки, мне кажется, большой лучше. Это как один большой дом лучше, нежели пять комнат в разных домах, — засмеялась она своему удачному, как ей показалось, сравнению. — И потом, хочу вам признаться, я не планирую там жить. Я вообще хочу поехать за границу, посмотреть мир. Вот изучаю немецкий язык и латынь, хочу читать в подлиннике Гомера и Сенеку.

Она взяла со стола весьма внушительную книгу и показала ее Шумилову. «Илиада» — прочитал на корешке обложки Алексей Иванович. От него не укрылось, что книга была совсем новенький, с незамятыми углами корешка и неразрезанными страницами.

«Странный способ читать, не разрезая страниц, — подумал не без сарказма Шумилов. — Да и вообще как-то не верится, что такая барынька может любить книгу, интересоваться Сенекой. Французские романы — куда ни шло. Тоненькие, с крупным шрифтом и большими картинками. Но Сенека — эвона хватила!»

Эта привычка подвергать каждое услышанное слово анализу, как бы препарируя его и сопоставляя с внешними проявлениями человека, привычка, выработанная профессией сыщика, давала о себе знать постоянно даже тогда, когда для этого вроде бы не было никакого повода. Ну, казалось бы, чего уж проще — ты на отдыхе, в компании весьма симпатичной и богатей молодой дамы, пьёшь холодное шампанское, ну и отдыхай себе на здоровье, пей дальше! Но нет, не получается! глаза и уши безо всякого осознанного стремления ловят всякие мелкие оговорки и нестыковочки, по сути своей совершенно безобидные. Ну, подумаешь, барышне хочется казаться умнее и глубже, чем она есть на самом деле, покрасоваться многозначительными разговорами о собственном богатстве. Это же так понятно и простительно в её возрасте!



Между тем Александра Егоровна многозначительно продолжала:

— Алексей Иванович, а вы бывали за границей? В Германии, например? Я слышала, что в тамошних университетах женщинам разрешено быть вольнослушателями.

— Нет, не бывал. А вы что же, хотите учиться в Германии? — Шумилов постарался скрыть своё недоверие, если не сказать — ироничный скептицизм. Хотя тон его был участлив, Алексей испугался, что собеседница почувствует фальшь. Но ничего подобного не случилось. Александра Егоровна приняла интерес Шумилова за чистую монету и пустилась в подробные пояснения о том, как она уважает немецкую нацию за порядок и аккуратность, как она ценит немецких философов, о том, что германские университеты куда как лучше наших, и прочее, и прочее в том же духе. Алексей Иванович делал вид, будто внимательно слушает, редко вставляя короткие реплики, и не мог отделаться от очень странного ощущения, что всё в этой купеческой дамочке как-то не вяжется одно к другому. Этой молодой женщине совершенно не пристало рассуждать о таких скучных предметах, как университеты, наука, философия, всё её природное естество говорило о жизни плоти, об удовольствиях тела. «Словно чужие слова повторяет», — думал Шумилов.

Прервав, наконец, свои разглагольствования, будто выдохшись, Александра Егоровна снова вернулась к теме покупки земли.

— Алексей Иванович, вы уж помогите мне, будьте советчиком и помощником в этом деле, — попросила она. — Направьте, предостерегите, где потребуется.

— Ну, что ж, я могу попробовать подобрать вам варианты. На какую сумму покупки вы ориентируетесь и как скоро вы хотели бы совершить эту сделку?

— Как можно скорее, Алексей Иванович. А сумма… ну, скажем, полмиллиона — три четверти миллиона — это легко. Если что-то действительно стоящее, то и миллион без рассуждений.

Шумилов только крякнул. Таких дельцов он ещё на своём веку не встречал: «Полмиллиона легко, а если что-то стоящее, то и миллион без рассуждений». У этой дамочки алмазные копи, что ли? Или просто с головой непорядок?

— Вы уж постарайтесь, голубчик, — продолжала ворковать Максименко. — Я буду ждать.

С этими словами она заглянула в глаза Шумилову, и он отметил про себя, что её взгляд сделался каким-то… говорящим. Отчего бы это? «Эвона что, неужели дамочка обещает мне интрижку? — не без сарказма подумал Алексей. — Интересно только, ею движет необходимость совершить сделку или сама сделка — предлог для любимого дела?»

Они вернулись на террасу, где стало уже заметно жарче. Пирамидальный тополь, росший подле, отбрасывал приятную тень, загораживая поднявшееся высоко солнце. Потекла неспешная общая беседа на нейтральные темы. Александра Егоровна и Софья Карловна наперебой расспрашивали, как ему, столичному жителю, показался Ростов. Аристарх же был малоразговорчив, в нём чувствовалось какое-то отчуждение, которое Шумилов не мог объяснить. Говорил Аристарх с небольшим немецким акцентом, впрочем, не портившим его речь. Но дамы очень оживились, особенно Александра Егоровна. Давешняя ее строгая учёность куда-то подевалась, и Алексею Ивановичу предстала вполне земная хохотушка, всякий раз задорно вскидывавшая при смехе голову и открывавшая в улыбке ряд мелких молочно-белых зубов.

На прощание Александра Егоровна проговорила:

— Алексей Иванович, мы завтра небольшим кружком едем на пикник на острова, есть у нас тут излюбленные местечки. Думаю, будет весело. Присоединяйтесь и вы с Сергеем Ивановичем. Сбор в восемь часов утра на Владимирской пристани, по холодку поедем. Катер «Елена», его вы узнаете легко, он там самый красивый. Придёте?

— Почту за честь. Брат, надеюсь, тоже сможет присоединиться, — и, щёлкнув каблуками на манер военнослужащего, уточнил: — Форма одежды парадно-выходная?

— Свободная. И желателен купальный костюм! Вечером в ожидании ужина Алексей отправился искупаться. Вода в Дону была тёплая, словно парное молоко. Ветер стих, и каждая веточка прибрежных кустов отчетливо прорисовывалась в недвижном воздухе, словно на японской гравюре. Речная вода, обволакивая разгорячённое тело, дарила ощущение неги и покоя.

На маленькой полянке у самой воды показалась фигура Сергея. Бросившись в воду, он поплыл крупными саженками, отфыркиваясь и мощно рассекая воду. «Фыркает, точно лошадь, — отметил Алексей. — Чай на конюшне научился».

Обсыхая на берегу, братья неспешно вели беседу.

— Ну, как тебе вдовушка? Договорились о чём-нибудь? — полюбопытствовал Сергей.

— Вдовушка как вдовушка, — равнодушно ответил Алексей, продолжая с Сергеем их давнюю игру: старший брат постоянно «сватал» младшему ту или иную барышню, расхваливая её разнообразные достоинства, а младший проявлял разумную сдержанность и

выискивал недостатки. Повисла пауза.

Разогрев любопытство брата до нужного градуса, Алексей продолжил:

— Она действительно недурна собой, как ты говоришь, свежа и молода. Да только знаешь, есть моменты, которые привели меня в недоумение.

— Ну, и что же тебя беспокоит?

— Видишь ли, Серёжа, земля обычно покупается под конкретное производство. Эта же барыня ничего вразумительного на сей счет не сказала. Либо не захотела. Но тогда возникает вопрос: если нет четкой идеи, на что употребить землю, то какую цель преследует сделка? Возникает и другой вопрос, куда более неприятный: уж не собирается ли эта дамочка использовать меня «втёмную»?

— Что ты хочешь этим сказать? — не понял Сергей.

— А вот что: я сейчас помогу ей в сделке, она купит по низкой цене — за половину реальной стоимости, или за две трети — «вкусный» участок, нарежет его ломтями и через полгода выставит на продажу по кускам. Мелкие наделы реализовать гораздо проще и осуществить подобную махинацию особого труда не составит. Получится очевидная для всех спекулятивная сделка. Поверь мне, найдутся желающие поинтересоваться тем, кто запродал милой вдовушке хороший надел за символическую цену. Начнётся расследование, которое, как ты понимаешь, мне совершенно ни к чему.

— А может, она просто хочет вложить свободные средства? Разве это такое уж редкое явление?

— Нет, конечно же нередкое, богатых людей у нас

просто пропасть. Но… и тут опять-таки есть настораживающий момент. То, что средства у неё есть… Вернее, она создаёт видимость, что есть… Я уже понял: по её словам, даже сделка в три четверти миллиона не будет затруднительна. Но сама Александра Максименко таких денег нажить не могла: во-первых, подобные состояния не делаются в одночасье, а во-вторых, она лично делами не занимается — это для меня очевидно. Человек, делающий деньги, не пройдёт мимо возможности не переплачивать лишнего, а она совершенно не отреагировала на моё предложение сэкономить на покупке нескольких небольших участков.

Вообще, у меня рождается неприятное чувство, что Александра Максименко просто-напросто подставная фигура, за которой стоит настоящий хозяин капитала. А из этого следуют новые неприятные вопросы:

почему он не хочет себя афишировать? Если ему есть что скрывать, то что именно?

— Эко ты раскладываешь… — Сергей задумался. — И что же ты намерен предпринять? Неужели откажешься? Ведь деньги сами в руки идут… очень большие деньги!

— Прежде чем на что-то решиться, полагаю, следует узнать всё, что возможно об этой Александре Егоровне и её состоянии. Насколько там всё законно и платёжеспособно. Ты пойми меня — я не хочу осложнений, которые начнут открываться тогда, когда отступать станет поздно. Кстати, возможность познакомиться с Александрой Егоровной поближе подворачивается буквально завтра. Мы с тобой приглашены на пикник «в тесном кругу», как она выразилась. У тебя день свободен? Выезжать надо рано утром.

— Пожалуй, да, поехать смогу. Я планировал побывать на конеферме в Ольгинской, но это подождёт день-другой.

— Итак, едем, — решил Алексей.

2

«Елена» оказалась симпатичным прогулочным паровым катером, пришвартованным по соседству с большим пассажирским пароходом, в тот момент отдыхавшим между рейсами. Как и следовало ожидать, катер оказался весьма наряден. Он блистал свеженькой краской, и всё на нем было новенькое и чистенькое: лакированные перила, свежий палубный настил, блестящие стёкла рубки. Капитан, пышноусый румяный мужчина в безукоризненном белом кителе, стоял на пристани у трапа и приветствовал гостей. На корме Алексей Иванович заметил человек шесть-семь модно одетых мужчин и женщин, среди них оказалась и Александра Егоровна. В кисейном кремового цвета платье, изящной широкополой соломенной шляпке, она опиралась обеими руками на весьма милый кружевной зонтик от солнца. Увидев подъехавших на извозчике братьев, она подняла согнутую в локте руку и, легко перебирая пальчиками в высокой, до локтя, перчатке, приветствовала их.

Она широко улыбалась, и было в этой улыбке что-то такое свойское, дружеское, что сразу ставило братьев Шумиловых в ряд самых желанных гостей.

Шумиловы поднялись на борт, занесли корзинки. В одной находилась полудюжина белого французского «Барона д'Эля», в другой фрукты. Подождав ещё с четверть часа опоздавших, приехавших на двух извозчиках, решили пуститься в путь.

Пыпшоусый капитан, взяв под козырек, обратился к Александре Егоровне:

— Все лица, согласно вашей росписи, находятся на борту. Прикажете отчаливать, матушка Александра Егоровна?

— Да, голубчик. Отчаливай уж. Катер принадлежал Александре Максименко, а вовсе не был нанят ею для прогулки, как подумал вначале Алексей.

«Тесная компания» оказалась не такой уж и тесной. С десяток человек гостей составляли этот ближний круг — брат и сестра Резнельд, пара-тройка молодых купчиков, одетых с иголочки, молчаливый и незаметный служащий ростовского отделения Государственного банка. Присутствовали также два чиновника местного градоначальства. Их жены уселись на складные стульчики подле хозяйки и без умолку трещали о бесконечных своих женских проблемах — от закройки воланов на платье до рецептов цукатов.

Оказался в этой разношёрстной компании и чиновник местного представительства Министерства иностранных дел. Поговорив с ним немного, Шумилов узнал, что Александра Егоровна пригласила на

пикник и турецкого вице-консула, да тот в последний момент отказался, сославшись на занятость. Наконец, известное разнообразие вносили трое старших офицеров местного гарнизона, усердно налегавшие на пиво и изрядно нагрузившиеся уже к моменту высадки всей компании в намеченном месте.

Им стал большой живописный участок пляжа на низком берегу Дона с крупным, оранжевого цвета песком. По обе стороны от него — склонившиеся к воде ивы, а среди них полянка с громадным поваленным стволом без коры и веток в качестве природной скамьи. Всё здесь словно специально было предназначено для отдыха на природе. Противоположный берег, обрывавшийся к воде пятисаженной стеной светлого песчаника, источённого многовековой эрозией, тоже был очень живописен. К тому моменту, когда разыгравшийся на свежем воздухе аппетит гостей стал давать о себе знать, был уже готов шашлык из молодого барашка и множество закусок на громадном импровизированном столе, устроенном на белоснежной скатерти прямо в траве. Чего тут только не было! Стол ломился от маринованных рыжиков и шампиньонов, мочёных яблок, разнообразных паштетов, белужьей икры, глазированных фруктов. Но царицей стола оказалась, несомненно, довольно большая — более аршина — тушка копчёной стерляди, помещённая на серебряном блюде и представшая во всей своей плотоядной красе. Довершила всё это раблезианское великолепие сервировка прекрасным богемским стеклом и тонким саксонским фарфором.

На протяжении обеда Александра Егоровна, занявшая место vis-a-vis от Алексея Ивановича, много смеялась, глядя на него своими прозрачными глазами и словно поддразнивая, вовлекала в общую беседу. Алексею приходилось высказываться там, где он предпочел бы промолчать, наблюдая других. После шампанского, заметно охмелев от спиртного и свежего воздуха, все начали говорить разом, перебивая Друг Друга. Наступило то особенное состояние расслабленного благорасположения всех ко всем, которое так характерно для отдыха в большой дружной компании.

— А я, господа, всё-таки утверждаю, что человек не в силах бороться с высшими силами, — возвысил голос артиллерийский полковник, заглушая прочие разговоры. — Не буду вдаваться в природу этих сил — божественная ли она или дьявольская — безотносительно! Мы тут, пока плыли, поспорили с Михаилом Ивановичем… Возможно, кто-то ещё захочет высказаться на эту тему… Я утверждаю, что человеку не дано ни познать эти силы, ни управлять ими. Единственное, что он может — задобрить их молитвой, как это делают церкви всех конфессий, либо попытаться вступить с ними в осмысленный контакт…

— Вы, Антон Дмитриевич, говорите о спиритизме? — уточнил отмалчивавшийся до того банкир.

— Вот именно, вот именно! Поразительные, я вам доложу, вещи происходят на спиритических сеансах! Я присутствовал на одном таком в Москве зимой одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года. И могу вам сказать, что, будучи человеком отнюдь не робкого десятка, я всё же пережил несколько очень волнительных моментов. Кровь в жилах стыла от этой чертовщины, честное слово!

— Вы никогда не рассказывали, пожалуйста, поделитесь, — послышались голоса дам.

Все притихли, давая полковнику собраться с мыслями. По всему чувствовалось, что присутствующие его уважают и, когда он заговорил, Алексей понял, отчего — рассказчиком полковник оказался отличным.

— В феврале восемьдесят седьмого, перед своим назначением в Ростов, я проживал в Москве. Ко мне обратился двоюродный брат с предложением посетить кружок, занимавшийся столоверчением. Я человек глубоко православный, консервативный и ко всем таким иностранным веяниям испытываю глубоко скептическое отношение. Но брат пристал ко мне, пошли, дескать, да пошли, я должен тебя привести. Оказалось, что на предыдущем сеансе столоверчения, участником которого оказался брат, вызванный дух приказал ему привести меня. Вот так, значит… — Полковник многозначительно помолчал, интригуя слушателей. — Сеанс проходил так: глубокая ночь, тёмная комната, все присутствующие — а было нас шестеро — уселись за круглым столом, взявшись за руки. Полная тишина, глаза у всех закрыты.

Но должен признаться, я глаз не закрывал. Ещё перед началом сеанса решили вызывать дух императора Павла Петровича.

— А почему именно его? — не удержался от вопроса банковский служащий. Алексей и сам хотел спросить о том же.

— Можно было бы, конечно, и кого-то более близкого, например, недавно умершего родственника, но император Павел Петрович был выбран из соображений известности всем присутствующим. Главное — войти с духом в контакт, вызвать его из потустороннего мира. А потом можно задавать разного свойства вопросы.

— И что же? Вы говорите… не томите… — подала голос Александра Максименко.

— Как мне объяснили перед сеансом, на развёрнутые ответы не следовало рассчитывать, поскольку дух отвечал стуками: один удар означал «да», два, соответственно, «нет». Вопросы надо было уметь правильно сформулировать, дабы они имели однозначный ответ, — полковник усмехнулся.

— И что же, Антон Дмитриевич, получилось у

вас тогда войти в контакт с духом покойного императора? — аппетитно пережевывая сочную, со слезой, ветчину, поинтересовался щеголеватый купчик.

— Представьте себе… Поначалу в комнате поднялся ветер… Самый настоящий, не сквозняк какой-то… звуки странные, точно птицы вокруг летают и крыльями бьют. Честно скажу, очень это было неприятно слушать. В иные мгновения казалось, точно кто-то прикасался к лицу и волосам, но рядом никого не было, я ведь нарочно сидел с открытыми глазами и видел, что все мои спутники остаются на своих местах. Потом послышались детские голоса, но о чём они говорили, разобрать было невозможно, что-то невнятное бормотали. Затем как будто постукивания гуттаперчивым мячиком, тук-тук-тук, а потом мячик вроде как роняют, и он катится по полу… Где-то рядом. Но я же видел, что никакого мячика не было и в помине! Очень не по себе мне стало, признаюсь честно. В конце концов, всё как-то успокоилось, начался контакт, вопросы и ответы. Звуки подавались разные и с разных мест: то где-то рядом, то — вдалеке, иногда они звучали очень громко, а иногда — приглушённо.

— Какие страсти вы рассказываете! — театрально всплеснула руками дама с нелепыми буклями вокруг круглого лица. — Значит, всё, что об этом говорят, правда!

— Истинная правда, Мария Павловна, — кивнул полковник. — Присутствовавшие обращались к медиуму, а она уже формулировала вопросы, обращённые к духу покойного государя. Дошла очередь до меня, я говорю медиуму: желаю знать, для чего мне необходимо было сегодня явиться сюда. Медиум меня перефразировала: «Есть ли известие для господина Мокроусова?» «Да», — отвечает дух… ну, то есть, издаёт один удар. Я тут заволновался по-настоящему. Одно дело, когда это касается посторонних, а когда понимаешь, что услышишь нечто важное, имеющее отношение к тебе лично, то… Невольно начнёшь трепетать. Н-да, так-то, господа! Медиум не остановилась и спрашивает далее: «Известие касается карьеры господина Мокроусова?» «Нет». «Здоровья?» «Нет». «Известие касается близких людей господина Мокроусова?» Тут дух издаёт один удар. Ну, медиум уточняет далее: «Известие касается супруги господина Мокроусова?» «Нет». «Его детей?» «Да». Ну, вот в такой манере, перебирая все варианты, медиум расспрашивала дух.

— И вы можете нам повторить, что же именно дух сообщил вам касательно детей? — спросила Александра Егоровна.

— К этому я и веду, — продолжил полковник. — Дух сообщил, что старшему сыну грозит гибель от книги… да-да, не улыбайтесь. Этого ответа никто не понял. Медиум уж как только ни билась, уточняя услышанное: книга загорится? книга упадёт? книгой его ударят? Одни отрицательные ответы, ничего не понятно. Одно только медиум выяснила — книга окажется в чёрном переплёте и будет похожа на медицинский справочник. Вот, значит, дух хотел, чтобы я это узнал. Вышел я с этого спиритического сеанса совершенно не в себе, душа не на месте, по сердцу точно серпом резанули. Промаялся день-два-три, думаю, поеду к старшому, всё равно в Петербург надо заезжать, а он у меня в Академии Генштаба тогда учился. Приехал я в столицу, как сейчас помню, третьего марта, сразу с Николаевского вокзала прямиком к сыну на Измайловский. Он меня встречает живой и здоровый…

— То есть, господа спириты наврали? — уточнил один из купцов, но Александра Максименко на него цыкнула:

— Тихо, Матвей, не перебивай!

— Разговорился я с сыном, рассказал про посещение спиритического сеанса. А он мне в ответ рассказывает следующее: первого марта стал он свидетелем некрасивого инцидента. Извозчик, небрежно управляя возком, наехал на женщину. Так, ничего серьёзного, женщина не пострадала, но извозчик её по матери обругал. Сынок мой — мужчина горячий и справедливый, не стерпел и сделал хаму замечание. Тот что-то ему ответил. Сынок мой стащил извозчика на тротуар и хорошенько навернул ему в ухо, так, сугубо для порядка… Тот драться поостерёгся, — шутка ли, офицера ударить… Но скандал возник, свисток, квартальный, зеваки, всё, как полагается. Доставили их с извозчиком и потерпевшей дамочкой на Гороховую, в полицейское управление, благо это совсем рядом было. Пока суд да дело, пока разбирались с дежурным, появляется в здании группа людей в штатском, с дюжину человек, а может, и поболее. У двоих руки связаны ремнями за спинами. Проходят в фойе, к лестнице, мимо сына, и вдруг какой-то молодой человек из числа вошедших с силой бросает на пол книгу, которую до того нёс в руках. Все на секунду застыли от неожиданности. Книга отлетела сыну под ноги, он наклонился, поднял её и протянул кинувшему. И тут им наперерез кинулся какой-то человек в штатском, перехватил книгу и бегом с нею умчался наверх по лестнице. А через десять минут к сыну подошёл какой-то полицейский в штатском и говорит: «Считайте, штабс-капитан, что сегодня второй раз родились. В книге, брошенной вам под ноги террористом-революционером, находился мощный взрывной заряд. Он чудом не сработал!» Оказалось, что доставленные в полицейское управление люди были те самые заговорщики, что готовили знаменитое «Второе Первое марта». Их задержали прямо на Невском проспекте и оттуда повезли на допрос. У двоих были бомбы под пальто, и их сразу же отняли, а на книгу, в которой находился третий метательный заряд, полицейские внимания не обратили.

— Да разве может такое быть? — подивился Сергей Шумилов. — Что ж, их толком не обыскали при аресте?

— Так всё и было, братец, — заметил Алексей. — Один из бомбистов действительно держал в руках бомбу, замаскированную под книгу. Он бросил её на пол уже в здании на Гороховой, рассчитывая погубить как можно больше полицейских. Звали этого террориста, если мне память не изменяет, Василий Осипанов.

Обстоятельный рассказ полковника произвёл на присутствующих сильное впечатление. Повисла пауза, которую неожиданно нарушила Софья, сестра Аристарха Резнельда:

— А вот у нашей Александры Егоровны, господа, были часы, весьма необыкновенные часы.

Но Максименко её перебила:

— Ах, Софочка, погоди, при чём тут часы! А вы, Алексей Иванович, что скажете о спиритах? Вы же только что из самого Петербурга, там сейчас, говорят, сие развлечение широко распространено. Вы бывали на спиритических сеансах?

— Да, интересно узнать ваше на сей счет мнение, — подхватил банкир.

— Я, видите ли, господа, человек практический. Сам спиритизмом не занимаюсь и людей, которые им занимаются, сторонюсь. И всем советую, — спокойно, с оттенком равнодушия отозвался Алексей.

— Что же в нем плохого? Или вы тоже, как и наши попы, почитаете его опасным для жизни вечной? — произнес с насмешкой банкир.

— На ваш вопрос можно ответить по-разному. Я же отвечу коротко: полагаю, что спиритизм — обман и надувательство легковерной публики.

Ответ прозвучал довольно резко и категорично, но поскольку сказано это было со спокойной уверенностью и безо всякой тени сомнения, то заподозрить Шумилова-младшего в намеренной дерзости или в петушином желании побраниться с несогласными было невозможно.

Ненадолго воцарилось молчание.

— Почему вы так считаете? — наконец поинтересовалась Александра Максименко. — Ведь никто, кажется, этого не доказал…

— Доказал, уважаемая Александра Егоровна, именно доказал. Мне довелось прослушать публичные лекции о спиритизме и оккультизме, которые читал в 1875 году Дмитрий Иванович Менделеев. Он поведал нам о выводах специальной комиссии. Комиссия эта была создана по его же предложению для изучения явлений, сопровождающих спиритические сеансы. В состав комиссии входили наши выдающиеся профессора, специалисты в разных областях физики. Среди ее членов был даже председатель Русского физического общества профессор университета Петрушевский. Люди, как вы сами изволите знать, очень авторитетные. Так вот, выводы этой комиссии оказались по сути своей разгромными для спиритов. Кстати говоря, англичанка Кляйер, знаменитый медиум, отказалась от участия в эксперименте. Ей было предложено провести сеанс под наблюдением приборов, сидя за самым обычным столом, а не тем специальным, что она привезла с собою из Англии. Комментарии, полагаю, излишни. Конечно, сторонники спиритизма не сдавались. В попытке доказать объективность существования потустороннего воздействия Аксаков, видный наш спирит, за свой счёт отправился в Англию и привез оттуда известных медиумов братьев Петти. Для всех, кто не знает, поясню: братья доказывали свои медиумические способности тем, что как бы «из ничего» получали капли жидкости и, находясь в запертой клетке или за занавеской, вызывали звук далеко поставленного колокольчика. Комиссия Менделеева внимательно изучила их проделки. В шести проведенных опытах выяснилось, что капли жидкости — это тривиальная слюна. Когда лица шарлатанов закрывали или завязывали им рты, то никаких капель «из пустоты» не появлялось. А с колокольчиком, который самопроизвольно, якобы под воздействием духа, звонит, вышел вообще конфуз. Когда Менделеев неожиданно во время сеанса зажег спичку, обнаружилась тонкая нить, протянутая от медиума к колокольчику. Так что всё это шарлатанство, трюкачество.

— Вы считаете, что любому явлению можно найти научное объяснение? — спросил Аристарх Карлович насмешливо.

— Я православный человек, верую в Троицу и полагаю, что Божественная природа непознаваема. Вместе с тем, я считаю, мир вокруг нас поддаётся познанию…

— Экий дуализм, — усмехнулся Аристарх Карлович. — Как такое может быть? Вы не чувствуете противоречия в своих словах?

— На этой точке зрения стоят многие учёные, тот же самый Менделеев, кстати. Противоречия в этом я не вижу, — не поддержал насмешливого тона Алексей Иванович.

Разговор явно заинтересовал компанию. Никто уже не ел и не пил, все следили за рассуждениями Алексея Шумилова.

— Я вам напомню историю возникновения спиритизма, — неожиданно подал голос молчавший до того чиновник из представительства МИДа. — Разного рода необъяснимые стуки и перемещения предметов в домах известны людям с давних времён. В Европе такие явления назывались «полтергейстом». Но идея о возможности общения с источником загадочных стуков возникла сравнительно недавно и, в общем-то, случайно. Первой обратила внимание на то, что «стучащий дух» реагирует на обращённые к нему вопросы, девятилетняя девочка Кейт Фоке из городка Гайдсвилл в Северо-Американских Соединённых Штатах в ночь на первое апреля 1848 года.

— Я знаю эту историю, — заметил кратко Алексей.

Однако остальная публика явно хотела дослушать чиновника, и тот продолжил рассказ:

— Фактически, Кейт Фоке сделалась первым медиумом. За её длительным общением с духом следили сначала члены семьи, а затем посторонние наблюдатели, число которых увеличивалось с каждым днём. Девочка выяснила, что общающийся с нею дух принадлежит человеку, убитому в том доме, где всё это происходило, и похороненному в подвале этого дома. Дух назвал девочке дату убийства и указал место, где именно следует копать, чтобы найти труп. Раскопки были произведены, и человеческие останки действительно находились там, где указал дух.

— Череп, — поправил Шумилов. — Нашли только череп. И кстати, ни у кого не повернулся язык потребовать суда над человеком, который, якобы, совершил убийство. А он, узнав о происходящем, сам приехал в Гайдсвилл и заявил, что готов предстать перед судом.

— Да, это так, — согласился чиновник. — Но полагаю, вы не станете отрицать необычность и доказательную силу этого случая.

— Не стану. События весны 1848 года в Гайдсвилле разворачивались на глазах большого количества людей и действительно выглядели весьма достоверно хотя, насколько мне известно, никто не пытался исследовать их критично. Полагаю, вы прекрасно знакомы с понятием «верификация документов» и согласитесь, что газетные репортажи — при всей их занимательности — не могут рассматриваться как абсолютно надёжный источник знания. В лучшем случае — правдоподобный источник, достоверный, заслуживающий внимания. Иначе на основании газетных очерков можно было бы выносить судебные вердикты. Я повторю уже сказанное мною: я разделяю веру в чудесное. Но, признавая чудеса, так сказать, со знаком «плюс», являющиеся следствием Божественного вмешательства в наш мир, точно также нельзя исключить и бесовских проявлений, так сказать, «чудес со знаком минус». То есть, сверхъестественных явлений бесовской природы. И кстати, именно так трактуется спиритизм православием.

— А что бы вы сказали о тех часах, помнишь, Александра, которые привезли тебе из Швейцарии? — с воодушевлением обратилась к Максименко Софья. Видимо, часы, о которых она вторично порывалась рассказать, не давали ей покоя.

— Ах, оставь, Сонечка, — поморщившись, отмахнулась Александра Егоровна. — Ну, кому интересны эти часы?

— Нет, ну почему же, расскажите, нам интересно, — вмешался один из чиновников градоначальства.

— Да часы у Александры Егоровны были необыкновенные, — бойко заговорила Софья Карловна, упиваясь устремлёнными на неё взглядами всех присутствующих. — С виду часы как часы. Небольшие, настольные, с двумя перекрещенными пиками на верхушке, с золочёным циферблатом. А если руку поднесешь к ним, они вдруг начинали идти в обратную сторону, против часовой стрелки.

— Да что вы говорите?! — изумился один из купчиков. — Как это? Отсчитывали время вспять?!

— Да, именно! Вспять! Вот мне интересно, как вы это объясните? — допытывалась Сонечка, глядя на Алексея. Она была чрезвычайно довольна собою, полагая, что поставила его в тупик.

— Ну, по вашим словам трудно судить, что же там с этими часами… — пожал плечами Алексей. — Возможно, там есть механизм, реагирующий на тепло. Мембрана какая-нибудь тонкая, которая при нагреве изгибается и освобождает пружину, запускающую обратный ход. Я не знаю, как это можно было реализовать технически, я не часовой мастер. Скажите, а если поднести не руку, а, скажем, свечу или зажженную спичку, то же самое происходит?

— Не знаю, я никогда не пробовала, — нехотя отозвалась Александра Егоровна. Было видно, что ей чрезвычайно неприятен этот разговор, только Шумилов не мог понять, почему именно.

— А можно взглянуть на эти часы?

Максименко как-то замялась и без энтузиазма ответила:

— Их уже и нет давно. Разбились.

Тема вдруг оказалась исчерпана и разговор потёк совершенно в другом направлении — заговорили о достоинствах меню разных ресторанов, о всяких заграничных модных развлечениях, о прогулочных полётах на воздушном шаре, популярных во Франции, о беговых лошадях и ипподромах, на которых забеги тоже по странной прихоти происходят против часовой стрелки. После затянувшегося обеда кто-то пошел купаться на песчаный бережок, кто-то принялся играть в кольца. Всем захотелось движения, шума.

Алексей Иванович подспудно обратил внимание на то, что Аристарх чувствует себя не очень уверенно в обществе мужчин. Возможно, из-за молодости лет, ведь ему было всего-то двадцать, или даже того меньше. Ему словно не о чем было с ними разговаривать, да и они не слишком-то выказывали Аристарху своё расположение. Молодой человек держался всё время рядом с Александрой Максименко. Подушку принести, подать укатившееся кольцо, которое неловкая Александра никак не могла поймать на палку — всегда Аристарх был рядом и всегда готов услужить. А её, казалось, не смущало и нисколько не раздражало его постоянное присутствие рядом. Улучив момент, Алексей оставил шумную компанию и подсел к капитану «Елены», скромно примостившемуся в сторонке от всех, в тени развесистой ивы.

— Часто ли вам приходится вот так выезжать? — поинтересовался Шумилов.

— Вы имеете в виду пикники? — Вид у капитана был расслабленный, умиротворенный. — Да, частенько, особенно когда арбузы начинаются. Барыня наша любительница. И не только на пикники, а ещё и на рыбалку катается, но то уж только со своими, самыми близкими.

— Рыбалка?.. — Алексей никак не ожидал услышать подобное.

— Ну, да… ночная на сома… Э-эх, песня, а не рыбалка! Приходим на острова, потом господа на лодках становятся в заводях. Только надо знать рыбное место, и желательно, чтоб не одиночку, а всю семью сомовью брать, а то барыне неинтересно будет. Да оно и понятно — женщина ведь. А под утро костерок и уха знатная.

— А как же спать?

— Так на катере же две каюты, там вполне удобно.

— И кто же этот самый близкий круг?

— Раньше муж её покойный, Николай Федорович, его сестра с мужем, да еще Панфилов Аркадий Аркадиевич, полицейский. Правда, супруг-то покойный ездил нечасто в последнее время, всё делами занимался… А сейчас вот Резнельды, братец с сестрицей. А мне, знаете ли, такая служба при барыне самая, что ни на есть отрада души. Платят очень хорошо, много лучше, чем раньше, когда я у них простым капитаном ходил по всему Дону, да и занят я куда меньше, чем ранее. А то, бывало, не успеешь прийти, как в новый рейс надо.

— А что вы возили капитаном? — осторожно поинтересовался Алексей.

— Ой, да ведь у Александры Егоровны целая флотилия по Дону ходит. Возят лес, зерно, уголёк для Донбаса, и в Кривой Рог доходят. В Таганроге причал угольный сейчас строится, специально для расширения перевозок. Большое дело, скажу я вам! А уж сколько у них на Волге! Донская флотилия — так, просто мелочь по сравнению с волжской.

— Это что же, у них единая компания на Волге и Дону?

— Да, называется «Волжско-Уральская пароходная компания». «Уральская» — потому что через Каспий в реку Урал ходят. Целая купеческая империя. Да-а… Миллионщики…

— Вы говорите, «миллионщики». Что же, кроме госпожи Максименко, ещё есть владельцы?

— Ну, я таких тонкостей не знаю. Раньше Николай Федорович, покойный муж барынин, делами занимался, а сейчас, знаю, что мамаша её во всё входит. Очень дотошная женщина. Не приведи, Господи, такую тёщу.

— Кто такая?

— Варвара Андреевна Протасова.

— А где же она сейчас?

— Да кто ж её знает, они мне не докладывают. Она бывает наездами. У них же, поди, домов по всей Волге, как блох на собаке, в каждом портовом городе,

Из-под тенистой ивы, раскинувшейся за пригорком, раздался звонкий голос Александры Егоровны:

— Господа, все приглашаются отведать арбуза. Господа-а!.. У нас знатные арбузы, а вот этот, взгляните-ка, просто богатырь! Сейчас всё съем сама!

Алексей вернулся к весёлому обществу. Арбузы, действительно, были хороши. Таких сладких и сочных Алексей давно не пробовал. Александра Егоровна успевала разговаривать со всеми сразу и постоянно смеялась, то и дело лукаво поглядывая на Алексея, словно поддразнивая его. Но Шумилов-младший только вежливо улыбался и отмалчивался. Ему вполне хватило разговора о спиритах.

Возвращались уже затемно, когда небо стало бархатно-чёрным и чарующе-глубоким с мириадами рассыпанных в бездонной мгле звёзд. По воде побежала лунная дорожка, навевая романтическое настроение. Вся компания собралась на носу, где под две гитары на удивление стройно выводила романсы:

В тот самый миг, когда меня не станет,

Когда исчезну я в далёкой стороне

Моя любимая с другим меня обманет,

Нет! не меня предаст, но память обо мне…

Среди голосов явственно выделялся баритон Сергея Шумилова, при всей своей бандитской наружности имевшего весьма неплохие музыкальные данные. Алексей же в одиночестве сидел на скамеечке на корме катерка, положив локти на перила. Он вдыхал полной грудью этот пьянящий воздух, которого, как прекрасно знал, не бывает в далёком и мрачном Петербурге. День выдался длинным, приятно-утомительным, но оставил какое-то трудно выразимое словами впечатление незавершённости. Обещанное веселье носило ярко выраженный гастрономический характер, отчего во всём теле теперь ощущалось неудовольствие. Новые знакомые много ели и пили, но все они показались Шумилову-младшему людьми малоинтересными, и он не смог бы назвать ни одного человека, с кем из них ему захотелось бы пообщаться ещё раз.

Вглядываясь в тёмные очертания проплывавших мимо берегов, перебирая в памяти лица и разговоры, Алексей пытался разобраться в своих впечатлениях. В конце концов он сформулировал, что же именно не давало ему покоя. Отсутствие ясности. Ему, привыкшему ставить точки над «i», было не по душе то странное положение, в которое он вовлекался помимо своей воли. Дружеское сближение с этой непонятной барыней и её малоинтересными друзьями было чересчур быстрым и совершенно неоправданным. «Или мне только кажется, что госпожа Максименко желает перевести наши отношения из чисто деловых в разряд дружеских?» — раздумывал он.

— О чём задумался, Алёша? — спросил неслышно подошедший Сергей. Сев рядом, он точно так же положил локти на ограждение и стал любоваться окружающим пейзажем. Но мысли его, похоже, были прозаические, он не поддавался очарованию тёплой ночи.

— Да вот, размышляю…

— А ты, похоже, вдовушке приглянулся. О чём это вы с ней шептались, когда она взяла тебя под руку на пути к катеру?

— Будет фантазировать-то! Едва ли парой фраз обменялись. Она спрашивала, что я надумал по поводу ее дела. О покупке земли, разумеется.

— А ты что?

— Я спросил, не изменились ли её намерения. Сказал, что для составления списка участков, способных её заинтересовать, я должен буду выехать на день-два в столицу, и уточнил, готова ли она оплатить мои расходы. А что ещё я мог сказать?

— Ну-ну, давай-давай, куй железо… Во всех смыслах. Видишь, сколько желающих вокруг неё увивается, и, я полагаю, это далеко не все соискатели, — он хохотнул и легонько толкнул брата в бок.

— Скажи, а кто такой этот Аристарх, что все время подушки за ней носит на манер пажа? Я что-то никак не могу взять в толк…

— Как я слышал, друг семьи. Что-то вроде управляющего домом. А заодно и немецкому языку её учит, он же из немцев. А сестрица его — подруга Александры.

— Ну, то, что Резнельды вроде как друзья хозяйки — понятно. Но по своему статусу они ведь совсем ей не ровня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, посуди сам, Серёжа: Александра и Софья ведут себя как подруги, но одна выглядит как царица, а другая как её служанка, фигурально выражаясь, конечно. Согласись, ни одна женщина, будь у неё средства, не позволит подруге так перещеголять себя в нарядах, у них же дух соперничества заложен как… как… как кукареканье у петуха или блеянье у овцы. Это инстинкт. Какой напрашивается вывод? У Софьи нет средств за душой. А значит, и у Аристарха их нет. Тогда на чём же держится их дружба? И какая это вообще дружба? Непонятно.

— Приживалы не такая уж редкость, — заметил Сергей. — Тебе ли не знать? Всякого рода компаньоны и компаньонки…

Было уж за полночь, когда братья подкатили к дому. Бесшумно отворив запертую на ночь калитку, они

очутились во дворе, где им под ноги кинулся пушистым комочком дворовый пес, так и прозванный Шариком за свою густую шубку и крутые бока. Забившись в истеричном восторге у ног братьев, он, вставая на задние лапы и, тихонько поскуливая, норовил лизнуть хозяевам руки. Проводив их до самой двери, он успокоился и уснул на войлочном коврике у порога. Утром Алексей проспал дольше обычного. Солнце стояло уже высоко, заливая привычным сиянием кроны раскидистых яблонь. Когда Алексей, искупавшись, вышел на тенистую террасу к столу, Сергей в распахнутой косоворотке уже заканчивал завтракать, а матушка листала агрономический журнал.

— А вот и наш спящий красавец, — добродушно поприветствовал его Сергей. — Неужели тебя так убаюкало шампанское с белым? Как спалось, кстати?

— Спалось хорошо, — отозвался Алексей. — Я еду в Петербург.

— Когда? — отложила чтение матушка.

— Сегодня.

— И чего это вдруг? Что за спешка?

— Я ненадолго, обернусь туда и обратно. Серёжа любит учить — поторапливайся, лови момент. Вот я и ловлю. Мне необходимо съездить в столицу, чтобы принять решение, стану ли я заниматься сделкой, о которой меня просит госпожа Максименко.

— А здесь ты этого решения принять не можешь? — Сергей с подозрением воззрился на брата.

— Нет, я хочу потолковать с некоторыми людьми именно в Петербурге.

— Оттуда виднее, что ли?

— Оттуда виднее.

— И когда тебя ждать назад? — спросила матушка.

— Думаю, в дней пять-шесть уложусь. Да не расстраивайтесь, мама, это действительно необходимо. В котором часу курьерский на Петербург?

Сборы не заняли много времени, и через четыре часа Алексей Иванович уже сидел в купе первого класса и смотрел в окно на мелькавшие за стеклом полустанки.

3

Санкт-Петербург окатил Шумилова традиционным летним дождём. Небо было закрыто плотной облачностью, день был тихий, безветренный. Прохожие привычно прятались под зонтами. Северное лето во всей своей красе! Хотя умытая дождём, глянцево блестевшая мощёная мостовая, сочная свежесть листвы и газонов, нарядные, кокетливо одетые дамы весьма выгодно контрастировали с пыльным ростовским пейзажем.

Алексей Иванович окунулся в ставшую привычной в последние годы сдержанно-надменную атмосферу столицы. Он вспомнил шумных донцов. Северного человека неуемный темперамент жителей Дона способен замучить. Чего только стоит манера ростовских кумушек обсуждать свои семейные и бытовые вопросы, расположившись на противоположных сторонах улицы, выкрикивая фразы о наваристом борще, об удачной покупке самовара, о соседке-паскуднице, посадившей свой горох прямо на меже. Двоюродная ростовская тётушка, пришедшая посмотреть на Алексея на второй день его приезда к родителям, потом спрашивала с тревогой у матушки: «Уж не болен ли племянник?» — таким он показался ей странно молчаливым и озабоченным.

Оставив в своей холостяцкой квартире саквояж с вещами, помывшись с дороги, переодевшись и наскоро перекусив тем, что смогла собрать на скорую руку госпожа Раухвельд, домовладелица, у которой Шумилов жил и столовался уже одиннадцать лет, он направился к своему хорошему знакомому Петру Семеновичу Смирнитскому, члену Биржевого комитета Санкт-Петербургской товарно-фондовой биржи. Комитет ведал вопросами оперативного управления биржей и являлся аналогом Совета директоров банка. Если кто и мог помочь Шумилову в его деле, так это именно Смирнитский.

Вокруг монументального здания биржи, как, впрочем, и внутри неё, было как всегда оживлённо, шумно. Биржа охранялась как золотые кладовые Государственного банка. Поскольку Шумилов не был записан на приём, швейцару пришлось звонить секретарю Смирнитского и выяснять, пожелает ли Пётр Семёнович принять его. Наконец в сопровождении младшего швейцара Алексей Иванович направился в хорошо знакомый ему кабинет на втором этаже.

Смирнитский заседал среди массивных книжных стеллажей, уставленных томами «Свода законов»… и одинаковыми картонными папками с биржевыми документами разных лет. Кроме них в кабинете находились три письменных стола, заваленные ворохом бумаг и газет различной степени свежести. Шумилов ничуть не удивился, если бы узнал, что среди них лежат номера прошлого года. Повсюду были разбросаны исписанные листы, папки, толстые фолианты с финансовыми сводками, бесконечные таблицы и справки. Одним словом, в кабинете можно было наблюдать весьма достоверную имитацию рабочей обстановки.

— Какими судьбами, Алексей Иванович? — Пётр Семёнович Смирнитский, грузный, не по годам отяжелевший, с рыхлым одутловатым лицом гурмана, вышел из-за стола и протянул Шумилову обе руки. — Давненько, давненько не захаживал к нам.

В своё время Шумилов очень помог ему в деле, связанном с шантажом Смирнитского бывшей любовницей, так что, несмотря на разницу в общественном положении, отношения их были вполне доверительными и давали повод к фамильярному «ты», не уменьшавшему, однако, взаимного уважения. Кроме того, Пётр Семёнович был всего десятью годами старше Шумилова, так что с полным основанием их можно было считать людьми одного поколения.

— Рад тебя видеть, Пётр Семёнович, — так же радушно откликнулся Алексей. — Боялся, что не застану тебя. Думал, может, ты в отпуске, на даче или в деревню уехал.

— Какое там, у нас здесь такая круговерть. Новые брокеры к нам просятся, новых эмитентов регистрируем. Застой подходит к концу, Англия оправилась от банкротства «Беринга», а американцы заканчивают пересмотр таможенного законодательства. Ждём хорошего роста, вот помяни моё слово! Я своих на дачу в Лесное отправил. Езжу к ним только на выходные, по дочкам соскучился. А ты почему в городе сидишь, наши вонючие каналы нюхаешь?

— Да я, собственно, в отпуске, но занимаюсь тут одним делом. Нужна твоя помощь, Пётр Семёнович, Я имею поручение клиента, пожелавшего вложить свободные средства в пароходную компанию. А если конкретно — в «Волжско-Уральскую». Но я просмотрел котировальные биржевые листы и не обнаружил никакой информации. Хочу узнать, существует ли эта компания вообще или учредители давно разбежались, «распилив» уставные деньги? Можешь справочку дать?

— Если акции компании не выставляются на торги, то соответственно, они не котируются и никаких данных о них не может быть в котировальном листе. Давай посмотрим, какие выпуски акций этой компании регистрировались и когда…

Смирнитский подошёл к одному из своих стеллажей, извлёк из него колоссальных размеров гроссбух толщиной, наверно, тысячи в две листов. С грохотом уронив его на стол, он уселся в кресло и раскрыл книгу.

— Та-а-ак, как, говоришь, называется? «Волжско-Уральская…

— … пароходная компания», — подсказал Шумилов.

— Год основания ты, конечно же, не знаешь, — догадался Смирнитский.

— Да уж откуда…

— И адрес регистрации тоже.

— Эх, знал бы прикуп, жил бы в Ницце.

— Н-да-а… Но в общероссийский реестр их проспект эмиссии акций должен был обязательно попасть, если только эта компания действительно выпускала акции, — Смирнитский задумчиво перелистывал страницы, изредка задерживаясь на чём-то, что привлекало его внимание. — Ну вот, кажется, нашёл!

Он углубился в изучение текста, затем перевернул лист и почитал ещё.

— Что сказать? — он откинулся в кресле. — Хорошая компания, однако. Выпуски акций эмитировались дважды: в 1873 году и в 1882. В первом случае на сумму триста тысяч рублей, а вот во втором — на миллион двести тысяч. Неплохо, а? Компания хорошо выросла за девять лет! Но на биржу акции не выводились и никогда не торговались.

— Распространялись по закрытой подписке, — догадался Шумилов.

— Вот именно, — кивнул Смирнитский. — И мы никак не сможем узнать, среди каких именно лиц.

— Адрес регистрации компании указан?

— Да, сейчас запишу, — Смирнитский взял ручку, написал на листке бумаги несколько строк и протянул её Алексею. — В Астрахани у них головная контора.

— Хорошо. Ну, а кто же хозяин?

— Последняя информация на 1882 год: главой Правления поименован Егор Митрофанович Дубровин.

«Если фамилию „Максименко“ Александра Егоровна получила от мужа, то вполне можно было допустить, что она была дочкой главы всей компании. Что ж, очень даже вероятное предположение», — подумал Шумилов.

— Ну-ка, Пётр Семёнович, объясни-ка мне, неразумному, для чего люди эмитируют акции и не выводят их на биржу? Ведь если следовать голой экономической теории, то акции как раз и выпускаются для того, чтобы взять свободную наличность с биржи и предоставить её в распоряжение эмитента… Было бы товарищество на паях, то у Егора Дубровина была бы одна половина, у его компаньона — другая. И никаких малопонятных комбинаций с акциями.

Смирнитский засмеялся:

— Алексей Иванович, ты же юрист и сам знаешь ответ. Когда милые делят имущество, боги в ужасе закрываются облаками. Паевое товарищество хорошо до известных пределов. Отчётность её сравнительно просто сфальсифицировать. Кто-ни-

будь из компаньонов что-то дал другому компаньону, тот вроде бы вернул, а вроде бы нет, распределение паев изменилось, а вроде бы не менялось. Суду в этих взаимных зачётах разбираться очень долго и сложно. Акционерная компания куда надёжнее в плане предотвращения мошенничества: акции распределены, независимый депозитарий записал их на лицевой счёт каждого. Их не украсть, не переписать на себя уже нельзя. Даже если вор украдёт пачку акций и отнесёт их в брокерскую контору, то честный брокер пожелает видеть выписку о состоянии лицевого счёта в депозитарии и посмотрит, является ли продавец акций их действительным владельцем.

— Ну, этот механизм понятен, я-то сейчас говорю не о воре, который по сундукам и чуланам шарится. Что может стоять за двукратным эмитированием акций, которые так и не вышли на биржу?

— Знаешь что? — Смирнитский на секунду задумался. — Есть человек, который может кое-что знать об этой компании. Надеюсь, он сможет тебе помочь. Он мой хороший знакомый, дилер «Волжско-Камского банка». Банк этот крупнейший в Волжском бассейне, они у нас на бирже активно торгуют. Полагаю, там твою «Волжско-Уральскую пароходную компанию» должны хорошо знать. Хочешь, я тебе устрою с ним встречу?

— Буду очень признателен.

— Зовут его Герман Густавович Эйлер. Он обычно обедает у Фердинанда после шести вечера, как раз после закрытия торгов. Добрая такая традиция хорошо кушать — Сможешь завтра присоединиться?

— Конечно. А может быть, сегодня? Сейчас только четыре тридцать. Как раз успеваем.

— Ну, если ты подождешь меня… э… минут несколько. Мне надо закончить с делами, буквально пару умных резолюций наложить.

Пообедать «у Фердинанда» означало посетить старинный, основанный еще дедушкой нынешнего, третьего по счёту, Фердинанда, ресторан на Малой Конюшенной улице. Удобная расположенность вблизи нескольких крупных банков и торговых компаний, а также отменная кухня и особая, очаровывающая гостеприимность владельца, обрусевшего датчанина, делали это заведение притягательным для банкиров и чиновников средней руки, т. е. публики весьма специфичной, умеющей пожить и ценящей комфорт и солидность во всяком деле. Здесь не было балалаечников и франкоговорящих певичек по вечерам, но зато подавали всегда отменный стек из телятины, и в любое время года здесь можно было отведать свежих ананасов, клубники и ароматной «малаги». Диваны и кресла вокруг столиков были мягкими и глубокими, с подушками не на пружинах, а с настоящей кокосовой стружкой — кому доводилось сиживать, тот навсегда запоминал разницу. Стены и потолок обоих залов были забраны благородным дубом, что придавало интерьеру теплоту и самодовольную роскошь настоящего дворца. Одним словом, это было место, способное понравиться любому человеку, готовому единовременно потратить для услады своего организма рублей сто, то есть, примерно пару месячных окладов ротного командира русской армии тех времен.

Удача сопутствовала приятелям. Кельнер, знавший Смирнитского в лицо и по имени-отчеству, сообщил, что «Герман Густавович ноне здесь». Эйлера они нашли одиноко сидящим в дальнем конце общего зала. Положив ногу на ногу, он сидел боком к столу и, казалось, дремал. Перед ним дымилась чашка ароматного кофе и лежала раскрытая «Торгово-промышленная газета».

— Поспешим, он, кажется, уже покончил с обедом, — поторопил Шумилова Пётр Семёнович.

Они подошли, поздоровались. Смирнитский представил своего приятеля:

— Алексей Иванович Шумилов, сотрудник «Общества взаимного поземельного кредита».

— Присаживайтесь за мой столик, господа, — предложил Эйлер, пожимая руки и убирая со стола газету.

— Что-то вы невеселы, Герман Густавович, — заметил Смирнитский. — Всё ли в порядке?

— Да вот прикупил сегодня «Санкт-Петербургского международного банка» на семьсот пятьдесят тыщ, теперь сижу, думаю, скажут ли за это мне спасибо? — пробормотал Эйлер. — Банковские акции до сентября лежать будут. Надо было в «железо» вбивать, Путиловский завод брать, у них большой казённый заказ на рельсы на подходе, а это отразится на акциях. До сентября можно было бы хорошую маржу поймать.

— Не переживайте, — бодро отозвался Смирнитский. — «Путиловец» перекуплен, а возможный заказ под Сибирь уже заложен в цену. И вообще неизвестно, успеют ли они до сентября получить заказ. Так что, по моему мнению, вы правильно поступили, вложившись в банк. Вам ли не знать, что у нас банки всегда в авангарде роста!

— Ваши слова, да Богу в уши, — вздохнул Эйлер.

Они поговорили ещё немного о сегодняших торгах. Смирнитский расспросил, кто и почём выставлял акции «Санкт-Петербургского международного банка» на продажу, Эйлер, отвечая, заметно приободрился. Шумилов в беседу биржевиков не вмешивался, читал меню, полистал винную карту ресторана аж на сорока страницах. Цены были приличные, почитай, в Ростов можно было дешевле прокатиться.

Эйлер, для того, наверное, чтобы вовлечь Шумилова в беседу, неожиданно к нему обратился:

— Ну-с, а вы, Алексей Иванович, какой бы дали совет относительно покупки акций «Международного банка» на период до сентября?

Видимо, он принял Шумилова за человека, знающего толк в биржевой игре.

— В римском праве была замечательная норма: nemo e consilio obligatur — советчик не несёт ответственности за совет. Поэтому, мне кажется, спрашивать советы бесполезное дело, всё равно отвечать придётся лицу, принимающему решение.

— Алексей Иванович юрист, — засмеялся Смирнитский. — Он знает, как ответить, даже не зная ответа.

Рядом со столом бесшумно возник официант и застыл в ожидании заказа.

— Господа, настоятельно рекомендую: сегодня рассольник с почками отменный и шницель телячий по-венски — просто пальчики оближешь, — не удержался Эйлер, большой поклонник здешнего повара.

Сделав заказ, Смирнитский взял быка за рога:

— Мы ведь по вашу душу, Герман Густавович. Нужна ваша консультация.

— Да я сразу понял, что вы здесь неспроста. Вы ведь обычно в «Стрелке» обедаете, Пётр Семёно-

вич? Так что за дело?

— Видите ли, Герман Густавович, — начал Шумилов, — я действую по поручению моего клиента, весьма крупного, состоятельного землевладельца, который захотел вложить деньги в «Волжско-Уральскую

пароходную компанию». Вам известна эта компания?

— Да, очень хорошо знаю и компанию, и владельцев. Они имеют дело с нашим банком. Солидные клиенты, — с достоинством изрёк Эйлер.

Неслышно сновали вышколенные официанты. Незаметно, как бы сами собой, появились столовые приборы, изящный хрусталь, коньячный графинчик. Фердинанд Третий большое внимание уделял

холодным закускам, почитая их чуть ли не самым важным элементом правильного обеда. Поэтому гостям были предложены медальоны из говяжьих мозгов с взбитым сыром в обрамлении аппетитных жа-

реных гренков, телячьи «фляки» с белым соусом, распространявшим специфический аромат мускатного ореха, перца, майорана, салат из раков с сельдереем, осетрина с соусом из хрена.

— Так вот, мой клиент краем уха услышал о готовящейся продаже крупной доли этой компании… — продолжил Шумилов и замолчал на полуслове.

— Ну-у… — Герман Густавович озадаченно покрутил головой. — Я не знаю, откуда у вашего клиента такие сведения, лично я об этом слышу первый раз. Хм, я бы и сам купил… Компания эта богатейшая,

можно даже сказать — крупнейшая на Волге. Началась она с небольшого пароходства в Астрахани — возили арбузы. Было это с четверть века тому назад, году, эдак, в шестьдесят четвёртом или пятом. По-

том расширились, стали выходить в Каспий, далее в Урал. Принялись возить нефть, которую на Каспии Нобель качал, зерно, лес — всё, что можно. Теперь у них в каждом крупном порту по Волге свои

пристани со своими же запасами угля, а это, как вы понимаете, резко увеличивает рентабельность, потому что они сами заправляют свои суда. Ныне, того и гляди, захватят Дон, в ближайшем будущем станут

возить донбасский уголь, в Кривом Роге большой потребитель его. Чтобы продать свою долю в таком деле нужно… ну, не знаю… быть полным идиотом. Это как продать курицу, несущую золотые яйца. Могу сказать одно: даже если какая-то доля и будет продаваться, то никому постороннему её купить не удастся. Остальные совладельцы чужака не пустят. У них по закону приоритетное право выкупа.

— А если кусок жирный, не проглотят? Если доля в миллион, в полтора миллиона?

— Проглотят! — уверенно парировал Эйлер. — Для такого-то дела не найти полтора миллиона? Что вы, окститесь! В чулке, конечно, полтора миллиона не лежат, разве что у какого-нибудь безумного помещика, но всегда можно договориться о взаимоприемлемых условиях оплаты: оговорить рассрочку, взять кредит, наконец. Компания эта семейная. Её основали купцы Дубровины, два брата — Егор и Степан.

В дальнейшем к ним присоединилась и сестра, в замужестве Сичкина. Она пришла в компанию со своим капиталом и мужем; разумеется, попросила долю в прибылях.

— Когда это произошло? — уточнил Шумилов.

— Году, эдак, в семьдесят третьем, давненько уже, лет пятнадцать тому назад. Сейчас компанией реально управляют один из братьев, Степан Дубровин и тот самый Сичкин, муж сестры.

— А второй брат?

— Второй брат, Егор, умер несколько лет назад, а долю свою на дочь переписал. Дочь внебрачная, в грехе прижитая, росла без него. Он в своё время женился на богатой, приданое взял приличное. Детей в браке не было. Да, видать, совесть мучила. Религиозный был человек. А как овдовел — переписал дочку на своё имя, и зажили они одной семьей. А перед смертью все имущество ей отписал — и дома и долю в компании. Грехи молодости замаливал.

— А как фамилия дочери?

— Максименко по мужу. Этот Максименко интересным был человеком. Начинал приказчиком у Егора Дубровина, был его правой рукой в Донском отделении компании. Приглянулся он дочери хозяина, сделался членом семьи. Но недавно неожиданно умер. Какая-то тёмная история вышла с этой смертью.

— Так, так, — начал что-то понимать Шумилов. — А что же это за история, не знаете?

— Точно не скажу, не знаю. Мой коллега в банке, который этой компанией занимается, упоминал, что возникли нехорошие подозрения, обвинения, кто-то что-то пытался мутить, но признаюсь, сказано было без подробностей. Вот я и говорю, что семейство никого постороннего в дело не пустит. Даже ежели большой ломоть и будет выставлен на продажу, то другие члены семейства обязательно его купят. Повторюсь, они имеют на то преимущественное право.

— Как полагаете, Герман Густавович, сколько сейчас стоит дело Максименко: все их пароходы, пристани с отведённой под них землёю, керосин в трюмах, уголь на берегу, здания, наконец, средства на счетах?

— Ну-у-у… — банкир задумался. — Полагаю, никто вам точную цифру не назовёт. Но по моему суждению, всё это может уложиться не менее как в… Миллионов двенадцать.

— Они дважды эмитировали акции. Общая номинальная стоимость обоих выпусков составила полтора миллиона. Из ваших слов я заключаю, что акции хорошо отросли и стоят сейчас много больше номинала.

— Вне всякого сомнения.

— Ну, что ж, придется мне разочаровать моего клиента. Спасибо вам за ценную справку, Герман Густавович.

— Мне пора господа. Приятного вам аппетита и до встречи. — Эйлер не спеша поднялся и отяжелевшей походкой направился к выходу.

«Да уж, сложно сохранять олимпийскую форму, ежедневно здесь обедая», — подумал Алексей Иванович, провожая его взглядом.

Обед действительно получился роскошный. За закусками последовал рассольник с почками, который так понравился Эйлеру, затем кролик в лимонном соусе и блинчики с яблоками. А на десерт было подано изумительно нежное суфле с черносливом, украшенное сверху дольками персика. Пётр Семёнович, видимо, привыкший к такому ежедневному изобилию, поглощал блюда с аппетитом, а для Шумилова всего вышеперечисленного оказалось слишком много. Впрочем, он, по словам матушки, всегда был «скучным за столом человеком», в том смысле, что кулинарных изысков не любил и не понимал, а потому кормить его было совсем неинтересно. По дороге домой Шумилов пытался тщательно обдумать всё, что удалось узнать за день.

«Барынька получила капиталы от отца, — размышлял он. — Но посвятила ли она в свои планы остальных совладельцев компании? Известно ли им об этой её странной затее? Или, наоборот, Александра действует по их прямой указке? Не получится ли так, что на каком-то этапе нашего взаимодействия выскочит, как чёртик из табакерки, какой-нибудь представитель клана Дубровиных и не начнёт ли выдвигать новые требования и ставить новые условия? Хотя… Кто знает, какие отношения в их семействе? Ведь бывает и так, что родные по крови люди живут друг с другом, как пауки в банке. Тут ведь миллионные капиталы. Люди и за меньшие деньги часто готовы друг другу глотку перегрызть. Так что же происходит? Александра Егоровна владеет большой долей в компании, но, видимо, в силу каких-то причин намерена эту долю продать, причём как можно скорее, дабы вложить деньги в землю. Иного происхождения больших наличных денег у Александры Максименко я пока не вижу. Что дальше будет с землёй, которую она намерена купить, неясно, у Максименко нет определённых замыслов. Похоже на то, что задача Александры Максименко состоит именно в том, чтобы увести свой капитал из „Волжско-Уральской компании“. Но зачем? С точки зрения здравого смысла глупо лишаться такого постоянного и надёжного источника дохода. Значит, есть у Александры причина куда более веская. Возможно, капитал уводят, чтобы довести компанию до формального банкротства… Но зачем?! В любом случае, это очень отдаёт мошенничеством или, по крайней мере, игрой на грани дозволенного законом. А меня, похоже, Александра Егоровна хочет использовать вслепую, как лафонтеновскую обезьяну, таскающую каштаны из огня».

Неожиданно размышления Шумилова приобрели несколько иное направление: «В 1873 году сестрица пришла к братьям со своими деньгами, попросилась, так сказать, в дело. В том же году появился первый выпуск акций. Каким-то образом они его разделили между собой — братья, сестра, возможно, её муж, сейчас неважно, в каких долях. Появление акций формально обозначило некий новый этап в развитии пароходного предприятия. Проходит девять лет, и в 1882 году эмитируется второй выпуск акций, в четыре раза больший предыдущего. Очевидно, что сие событие также знаменовало собою некий весьма важный этап». Шумилов догадался, что, возможно, именно тогда Егор Дубровин овдовел и формально удочерил «грех молодости» — Александру Максименко. В то время ей должно было быть что-то около семнадцати лет. Появление нового близкого родственника каким-то образом обеспокоило прочих дольщиков, потребовалось уточнить позиции, выяснить, кто и чем владеет. Да и компания значительно разрослась. Вот тогда-то и появились акции второго выпуска. Возможно, уже тогда Александра получила какую-то часть, а после смерти отца наверняка унаследовала львиную долю его акций. И ещё одна немаловажная деталь. Никак нельзя было не заметить того обстоятельства, что Александра Егоровна мало походила на безутешную вдову, недавно похоронившую любимого мужа. Вернее, она совсем на таковую не походила. Траура дамочка не носит, и если бы про неё не сказали, что она вдова, так Алексей ни за что бы об этом не догадался. «И что за история со смертью её мужа? — спохватился вдруг Шумилов. — Тёмная история, по словам

Эйлера, кто-то что-то пытался мутить. Уж не там ли сокрыта отгадка всех этих непоняток?»

Шумилов прекрасно знал, что обычный человек стремится действовать привычными схемами. Людей мыслящих нетривиально, способных на оригинальные комбинации, гораздо меньше, чем принято думать. И если Александра Максименко склонна использовать людей, в чём и заподозрил её Шумилов, то, вероятно, точно так же она вела себя раньше с мужем и отцом. Пока человек ей нужен, она окружает его вниманием и заботой, когда нужда пропадёт, она, скорее всего, выбросит его, как тряпичную куклу. Может быть, Шумилов ошибался. Но что-то подсказывало ему, что он верно понял эту женщину.

Итак, в Петербурге всё сложилось столь удачно, что Алексей Иванович справился с делами практически за сутки.

На следующий день после обеда у Фердинанда Третьего он забежал в свой кабинет в «Обществе взаимного поземельного кредита» и из реестра «закладных листов» выписал пару дюжин вариантов заложенных участков, могущих теоретически представить интерес для Максименко. Это всё были крупные поместья с оценочной стоимостью более ста тысяч рублей; кредиты под их залог должны были быть погашены в течение ближайших двух месяцев, однако, владельцы этих земель уже уведомили «Общество» о том, что, скорее всего, выкупать их не станут. Это означало, что в скором времени эти поместья окажутся выставленными на торги. В обратный путь Шумилов отправился дневным поездом. Дорога с севера на юг через пол-России немало развлекла его. Уютное отделение в пульмановском вагоне с диванами, постепенно меняющийся пейзаж за окном — от мрачных псковских ельников до светлых берёзовых перелесков к югу от Коломны, а главное — приятный попутчик, оказавшийся доктором из Екатеринодара, скрасили Алексею Ивановичу сорокачасовое путешествие.

Доктор оказался человеком вдумчивым и наблюдательным, кроме того, обладал несомненным даром рассказчика и поведал Шумилову много интересного о последних достижениях современной медицины от психиатрии до гомеопатии. Попутчик оказался хоть человеком немолодым, но неугомонным, ему было всё вокруг интересно. Узнав, что Шумилов юрист, он принялся с жаром обсуждать преимущества и недостатки суда присяжных и всей отечественной судебной системы. Оказалось, что он следит за всеми громкими процессами в Москве и Петербурге.

Распростившись с ним в Ростове, Алексей Иванович ощутил лёгкую грусть: живёт такой вот самый обычный доктор в провинции, безропотно тянет свою лямку, в любую непогоду безоговорочно срываясь к больным и страждущим, безо всякого пафоса делает большое и нужное дело, оставаясь оптимистом, неугомонной душой…

Побольше бы таких людей России, глядишь, и жизнь вокруг совсем иной бы стала…

4

— Алёша приехал! — навстречу вошедшему на террасу брату радостно бросился Димка. — А мы всё гадали, когда вернешься. Я хотел поехать на вокзал к петербургскому скорому, да мама сказала, что ты наверняка только завтра появишься.

— У меня, братец, строгое приказание: как приедешь, немедля везти тебя к Александре Егоровне. Мне за тебя досталось, — похохатывая, говорил Сергей, обнимая брата, — наша Дульцинея шибко обиделась, что ты сорвался в Питер, не сказав ей ни слова и не простившись.

— Даже так? То есть я теперь обязан уведомлять её о своих планах… А ведь я ей говорил, что должен буду поехать в Питер, просто не сказал, когда именно. Сергей посмотрел на Алексея уже без усмешки, внимательно.

— Вижу, в столице что-то случилось? Настроение… какое-то не то…

— Всё расскажу. Чуть позже. Вот пойдем купаться…

Спустя пару часов братья сидели на мягкой травке у воды, на их любимом донском берегу, где над водой простёрла свои сучковатые ветви старая ива. Вода мягко накатывала на песчаную отмель, шевеля мелкие камушки и поднимая песчинки. На неё можно было смотреть бесконечно, и эта ритмичность навевала умиротворение. Вот только у Алексея настроение было весьма не благостным. Он подробно рассказал старшему брату о поездке и признался в своих крепнущих подозрениях.

— Мне вполне по силам устроить для Александры Егоровы красивую комбинацию по покупке земли с дисконтом. Но для этого я должен быть уверен в её человеческих качествах.

— Не вижу связи одного с другим, объясни, — попросил Сергей.

— Объясню на примере. Скажем, шесть лет назад некий князь решил взять в нашем «Обществе» кредит под залог имения. Имение большое, окультуренное, там и запруда с зеркальным карпом, там и строевого леса двадцать тысяч десятин, и пасеки, и прекрасный дом, да не один, другими словами, чёрта лысого разве что нет. Всё это богатство оценивается нашими специалистами, скажем, в четыреста тысяч. Князь получает кредит на сорок процентов от оценочной стоимости, то есть сто шестьдесят тысяч со сроком погашения через шесть лет. Процент для нас неважен, поскольку князь в пух и прах проигрывает деньги в Ницце и возвращать кредит не собирается, о чём за полгода официально нас уведомляет. Итак, в распоряжении «Общества» оказывается прекрасный надел, который пойдёт на торги для погашения возникшей со стороны князя задолженности. Перед его постановкой на продажу на место выезжает представитель «Общества» для того, чтобы оценить нынешнее состояние заложенного имения. И тут начинается самое интересное…

— Я слушаю, продолжай.

— Этот представитель может формально подтвердить оценку шестилетней давности. А может написать, что за прошедшие годы дамба пришла в негодность и запруда спущена, никакого зеркального карпа нет и в помине. Разрушение запруды привело к заболачиванию обоих берегов реки и выключению из землепользования, скажем, четырёхсот десятин пойменной земли. А может и восьмисот. Княжеские хоромы обветшали, к жилью непригодны и требуют ремонта. Строевой лес вообще порубили окрестные мужики, так сказать, поворовали, да пожгли, подлецы, и теперь его там не двадцать тысяч десятин, а хорошо, если двенадцать осталось. Короче, надо пересмотреть оценку в сторону понижения. И возникает тот самый дисконт, который сможет поймать новый владелец этого поместья. Если дисконт двенадцать процентов, то от четырёхсот тысяч это составит сколько?.. Правильно, сорок восемь тысяч рублей, но ведь можно написать и двадцать процентов, и двадцать пять. Все в нашем «Обществе» прекрасно понимают, что означает подобная переоценка, но закрывают глаза, поскольку с таких операций каждое ответственное лицо что-то получает. И должен сказать, что члены нашего Правления постоянно проводят такие сделки.

— Так что именно смущает тебя в случае с Александрой Егоровной?

— У человека, купившего землю с большим дисконтом в силу понятных причин возникает соблазн быстро её перепродать, так сказать, пуститься в банальную спекуляцию. А делать этого нельзя. Просто в силу разумной осторожности, дабы не привлекать к себе внимания новых соседей, предводителя местного дворянства. Земельного комитета. Опыт подсказывает, что всегда найдётся масса желающих раздуть кадило и спросить: как это господину Такому-Сякому удалось купить задёшево и продать задорого? Нельзя привлекать к себе внимание. Для этого надо быть уверенным в клиенте.

— Что ж, — Сергей пожал плечами. — Ты знаешь, о чём говоришь. Я тебе тут не советчик.

— Я не стану организовывать сделку для Александры Максименко до тех пор, пока твёрдо не буду знать, что же на самом деле происходит в её голове. Мне совершенно непонятно, чем она руководствуется, решаясь на вывод денег из в высшей степени рентабельной пароходной компании… Если только моя догадка вообще верна, и Александра Егоровна, в самом деле, планирует вывести оттуда свои капиталы…

— Послушай, братец, поезжай-ка ты завтра к дяде Мише, — подкинул мысль Шумилов-старший. — Потолкуй-ка с ним.

Дядя Миша, а для всех прочих Михаил Васильевич, был родным дядей братьев Шумиловых по отцу. Уже более двух десятилетий он служил в ростовской полиции. Это был человек широкий, открытый, многословный; не в последнюю очередь благодаря именно этим качествам, он имел обширное знакомство в городе. Кому, как не ему — как по долгу службы, так и в силу особенности натуры — было не знать городских новостей?

— Я подумал об этом же, — буркнул Алексей. — Глядишь, и в Питер ездить не понадобилось бы. Пойдёшь со мной?

— Уволь. Я, наверное, завтра в Тулу подамся. Дела мои в Ростове закончились и, судя по всему, вполне успешно.


Назавтра вечером, уже проводив к поезду старшего брата и пообещав в будущем году непременно приехать к нему в Тулу, Алексей Иванович Шумилов отправился в гости к своим родственникам, дяде Мише и его семейству. Родня проживала на другом конце Ростова, в Острожном переулке, неподалёку от одного из старейших в городе православных храмов — Церкви во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Матушка собрала корзину всяких гостинцев — кувшин домашнего подсолнечного масла, которое она умела очищать углём как никто другой, да пару бутылок молодого домашнего вина; отец же положил связку толстых журналов, выписанных из Москвы — для племянников.

Дядя жил в просторной квартире с отдельным входом в уютном двухэтажном домике, спрятавшимся в глубине палисадника. За домом также был небольшой садик, куда вела задняя дверь. Там, под навесом, увитым густой виноградной лозой, располагался деревянный настил, заменявший собою террасу и беседку. Это было любимое место семейных ужинов на свежем воздухе. За столом собралось дружное семейство — сам хозяин дома, добродушный пятидесятипятилетний Михаил Васильевич, его жена, хохотушка Любовь Ивановна, и младший сын Колька, гимназист 4-го класса. Старшие дети с родителями уже не жили.

После обильного неспешного ужина, после долгих рассказов о Петербурге и обсуждения последних политических новостей, Алексей подступился к интересующей его теме.

— Дядя Миша, скажите, а вам говорит что-нибудь фамилия Максименко?

— Конечно, ты ещё спрашиваешь! Известная персона! Александра Егоровна, купчиха, миллионщица. Живёт на Николаевской. Молодая вдова. Лакомый, кстати говоря, кусочек для многих искателей богатых невест. Её, почитай, весь город знает — купцы, заводчики, администрация. А отчего ты спрашиваешь?

— Познакомили меня с нею. Не могу понять, что за человек. Вот, думаю, может, вы мне глаза откроете, — задумчиво промолвил Алексей. Он нарочно не стал давать исчерпывающего ответа, оставляя место для фантазии собеседника: пусть дядя Миша сам домыслит, кто и с какой целью это знакомство устроил.

— Хм, что ж тебе сказать? — хмыкнул дядя. — Дом у госпожи Максименко на широкую ногу, такие обеды закатывает! Не знаю, как у вас в Петербурге, а у нас такое нечасто встречается. Даже очень богатые дельцы живут прижимисто. А она не такая. Всё у неё схвачено, куплено, везде друзья. Стоит ей пальцем пошевелить, как тут же найдутся исполнители любых капризов. Муж её покойный крепким хозяином был, но всё как-то меньше на виду.

— Да крепким-то крепким, но только пожили они недолго, — добавила Любовь Ивановна. ~ Вот тоже история вышла.

— А что за история?

— Умер. Заболел тифом и умер. Он по делам мотался, — пояснил дядя. — Опять же, с людьми разными общался. Поехал в Калач, там заразился тифом, а когда она его сюда перевезла — умер. Болел, кстати, довольно долго, чуть ли не месяц. Лечили его…

Дядя примолк.

— И это всё?

— Ну, чего молчишь-то? — подначила мужа Любовь Ивановна. — Рассказывай уж, коли начал. — И, подмигнув Алексею, добавила: — Это он честь мундира так блюдёт.

— Ой, да при чём тут честь мундира? — отмахнулся дядя. — Пустое всё, даже рассказывать не о чем. Лечил, значит, этого покойного мужа госпожи Максименко некий доктор Португалов. Вроде бы приличный с виду человек. А когда Максименко помер, доктор стал вымогать у вдовы взятку в четыреста рублей. Дескать, не подпишу вам разрешение на захоронение тела и всё тут.

— А он это как-то мотивировал? — осторожно спросил Алексей.

— А чем взятки мотивируются? — парировал дядя. — Денег хочу — вот и весь мотив… Португалов заявил, что, дескать, нужно установить причину смерти — намёк на то, что, может, и не своей смертью муженёк помер. Но если по уму — что там можно было придумать, когда человек целый месяц болел!? И болел-то чем — тифом! Просто доктору денег хотелось, вот он и воспользовался возможностью проявить свою власть. И, заметь, всё это происходило, когда вдова в горе пребывала. Тут надо похоронить человека по-христиански, а доктор, пройдоха, документ не подписывает!

— Интересная история, — кивнул чрезвычайно заинтересованный Алексей. — И что же было дальше?

— Вышел скандал. Вдова молчать не стала. И, кстати, правильно поступила. Она заявила на доктора в полицию, обвинила его в вымогательстве взятки. Но сказала, что платить ни за что не станет, и сама потребовала назначить экспертизу по установлению причины смерти мужа, чтобы отбить инсинуации доктора.

— Что же доктор-то сказал в своё оправдание?

— Обвинил вдову в том, что она, дескать, отравила мужа. Но ему никто не поверил, конечно. Сейчас он такая пария, все приличные люди ему от дома отказали и от услуг его врачебных тоже. Согласись, паскудная история с этими деньгами вышла. Интересно, у вас, в Петербурге тоже вымогатели встречаются?

— Не знаю, ни одного не видел. А этот доктор…

— Португалов, — подсказал дядя Миша.

— Да, Португалов, он что, был посторонним человеком? Ведь обычно к больному приглашают семейного врача, который лечит и отцов, и детей, и внуков и которому все доверяют.

— Насчёт этого не знаю, но то, что он не лечил старшее поколение в их семействе — точно, поскольку чета Максименко приехала сюда всего несколько лет назад, уже после женитьбы. А до этого они вроде как в Астрахани жили, именно оттуда Александра Егоровна родом.

— Любовь Ивановна, а вы что скажете? — Алексей всем телом поворотился к женщине, поскольку интуитивно чувствовал, что её переполняет желание принять участие в разговоре. — Что-то про честь полицейского мундира, верно?

— Я так скажу, Лёшенька, про то, как Португалов требовал с Максименко деньги, я ничего не знаю, поскольку при том не присутствовала. А знаю лишь то, что про Ивана Портуталова многие люди говорят только хорошее. Знаю, что людям в помощи он никогда не отказывал и у бедных людей последнюю копейку из кармана не тянул. Может, он и попросил у Сашки Максименко деньги за службу — так могла бы и дать, нечего скопидомничать! Ей эти четыреста рублей, что четыре фантика, она куда более на свои утехи бросает. И муж ей был не пара — слишком разные люди. Уж не знаю, отравила она его или нет, да только она его в могилу свела, и нечего тут на доктора тянуть. А Ивану Португалову рот заткнули…

— Ой, да ладно, Любаня, — отмахнулся дядя Миша. — Сейчас начнёшь тут маккиавелизм разводить!

— Заткнули, заткнули! Ты своих всегда защищаешь, да только у всякого Егорки свои отговорки! Знаю я, какие держиморды в полиции работают, слава Богу, замужем за полицейским, так что, почитай, сама на службе состою. Так что ручаюсь, Лёшенька, дело там грязное и тёмное, а хорошего человека просто крайним назначили, как почитай, всегда у нас делается.

— А как мне этого доктора разыскать? — полюбопытствовал Алексей.

— А на что тебе? — хитро посмотрел на племянника Михаил Васильевич. Но супруга ту же его осадила, даже не дав Алексею времени ответить.

— Ты, Миша, как иудей разговариваешь: вопросом на вопрос отвечаешь! А живёт Иван Португалов на Митрофаньевской, там за церковью двухэтажный домик с голубой крышей и голубыми наличниками.

Подойдёшь, спросишь, там тебе его всяк укажет.

— Хочу проконсультироваться по поводу астмы для одного моего петербургского приятеля, — объяснил Алексей своё любопытство. — Думаю, раз пациентов у доктора сейчас мало, он не станет заламывать дорого. Как думаете?

На самом деле Алексей Шумилов вовсе не был уверен, следует ли ему продолжать погружаться в семейные дела малознакомой женщины, или имеет смысл корректно прервать знакомство с нею, сославшись на какой-либо достоверный, но надуманный предлог. Мысли шли враздрай, не позволяя остановиться на каком-то решении. Для Шумилова было очевидно лишь то, что элементарные нормы приличия требовали от него визита к мадам Максименко. Кроме того, Алексей тяготился предстоящим разговором с Александрой Егоровной, вернее, его деловой частью.

Однако ехать к ней было необходимо. На следующий день после посещения дяди Миши Алексей поутру отправился на Николаевскую улицу. Он выбрал утреннее время нарочно, полагая, что в такой час у Александры Егоровны не должно быть гостей. Прихватив роскошную коробку шоколадных конфет, купленных в магазине Елисеева на Невском проспекте специально в презент купеческой вдове, Шумилов вышел на улицу, но, глянув в небо, решил вернуться за зонтом. Весь небосвод затянуло плотной облачностью, а воздух оказался на удивление парким. Полное безветрие свидетельствовало о приближении грозы. Птицы примолкли, собаки и кошки попрятались, природа словно замерла в ожидании.

До дома Максименко он успел добраться практически в ту самую минуту, когда грянул первый гром. Последние полета метров Шумилов проделал под настоящим водопадом и, войдя в дом, вручил горничной мокрый зонт.

Алексей вздохнул с облегчением и даже мысленно похвалил себя за предусмотрительность, застав Александру Егоровну на пороге террасы в полном одиночестве. Она рассматривала льющиеся с неба потоки воды и выглядела задумчивой.

— О, Алексей Иванович, — обернулась она к Шумилову. — Как давно вы у меня не были! Я уж, было, вас совсем потеряла.

Она говорила нараспев, слегка запрокидывая назад голову, и смотрела на Алексея снизу вверх. Когда она подала Шумилову для поцелуя руку, накинутая на плечи ажурная шаль скользнула вниз, открыв взору гостя полупрозрачный пеньюар тонкого розового шелка. На шее с правой стороны цепочкой протянулись три темные родинки.

— Пойдёмте в кабинет, — предложила Максименко, возвращая шаль на место, не очень, впрочем, поспешно.

В кабинете она села в старое кресло у стола и игриво скомандовала:

— Берите стул, садитесь подле. Рассказывайте, как поживаете. Сейчас будем кушать фрукты.

Она позвонила в колокольчик, явившейся горничной приказала принести сока и фруктов. Откинувшись в кресле и закинув ногу за ногу, Александра Егоровна рассматривала Шумилова. Домашняя туфля с загнутым на турецкий манер острым носом покачивадась на босой ноге. Длинные русые волосы были небрежно заплетены в рыхлую косу. Откуда-то появился здоровый белый котище-перс, он нагло взгромоздился на колени хозяйке и, блаженно жмурясь от ласкового поглаживания за ухом, заурчал, точно трансформатор. По причине раннего, по понятиям её круга, утра, Александра Егоровна была одета и причёсана по-домашнему, без церемоний. Молодость и свежесть всегда привлекательны, даже в такие «непарадные», непредназначенные для постороннего глаза минуты.

— Я должен извиниться за долгое отсутствие, — проговорил Шумилов. — Дела потребовали моего срочного отъезда в Петербург. Кстати, там я занимался, в том числе, и вашим делом.

— В самом деле? Как это интересно… У нас здесь такая тоска, — отозвалась Максименко. — Как там Петербург, вы наблюдали что-либо интересное?

Шумилов озадаченно задумался. Он не знал, как ответить на последний вопрос, а, кроме того, его смутило то обстоятельство, что Александра Егоровна не проявила ни малейшего любопытства относительно результатов его поездки.

— В Петербурге сыро, на редкость холодно и скучно. Даром что середина июля. Студенты на каникулах, чиновники — на дачах, гвардия — на манёврах. Решительно не знаю, что можно рассказать, дабы вас развлечь.

Неслышно вошедшая с подносом горничная принесла графин сока, судя по цвету, апельсинового, и большое блюдо с фруктами: ананасом, апельсинами, яблоками, веткой чёрного винограда.

— Попробуйте нашего сока. Мы его сами давим из померанцев и добавляем лимон. Очень вкусно! — предложила Максименко. — Заодно и мне налейте.

Она внимательно смотрела на Шумилова, и во взгляде её читалось лукавство, кокетство и Бог знает, что ещё. Алексей слегка опешил и, понимая, что слова собеседницы в данном случае живут какой-то своей, абстрактной жизнью, ничего не имеющей общего с тем, что на самом деле она думает и хочет сказать, включился в эту игру. Словно бы не замечая провоцирующего взгляда, обнажившихся до самых плеч рук Александры Егоровны, Шумилов принялся деловито рассказывать о Петербурге, о своём кратком путешествии, о результатах посещения «Общества взаимного поземельного кредита».

— Я составил выборку из вариантов, которые могли бы представить интерес для вас, — Алексей Иванович извлёк из внутреннего кармана записную книжку. — Давайте, я вам продиктую, а потом мы с вами их обсудим.

— А может, вы мне сами всё напишите? — спросила Максименко.

В планы Шумилова никак не входило оставлять в доме этой женщины образец своего почерка. Не потому вовсе, что он опасался какой-то провокации или подлога, а просто в силу той рефлекторной осторожности, что с некоторых пор сделалась его второю натурой.

— Уж извините меня, Александра Егоровна, — как можно мягче ответил Шумилов. — Но сие никак не возможно. Во время переговоров каждая из сторон свои деловые записи ведёт сама.

— В самом деле? Ну, давайте я запишу, — согласилась Максименко. Опустив кота на пол, она извлекла из письменного стола лист бумаги и приготовилась писать. — Начинайте с самого крупного поместья.

Под диктовку Шумилова она принялась покрывать лист крупными нечитаемыми каракулями, высовывая при этом язык и старательно сопя. Эпистолярные потуги купчихи-миллионщицы повергли Шумилова в состояние, близкое к шоку; он не мог поверить своим глазам. «Господи, да тут не то, что женской гимназии, тут и двух классов образования нет, — потрясённо подумал Алексей Иванович. — И она ещё что-то там лепетала о германских университетах и чтении Сенеки по-латыни!»

В течение четверти часа Александра Егоровна усеяла лист буквами-уродцами и многочисленными кляксами. Видимо, устав писать, она спрятала язык, закрыла рот и махнула рукой.

— Ну, пожалуй, шести этих вариантов хватит. Дальше, я вижу, уже мелочь идёт.

Развлекаясь, она принялась пририсовывать кляксам ножки, усики и крылья, отчего лист оказался вскоре усеян отвратительного вида тараканами, клещами и божьими коровками. Занятие это необыкновенно позабавило купчиху, и она с искренним удовольствием марала листок дальше. Шумилов старался не выказать своего чрезвычайного удивления увиденным, но в глубине души был сражён зрелищем взрослой женщины, развлекающейся, точно шестилетний ребёнок. В конце концов, Александра Егоровна с видимой неохотой отложила изрисованный насекомыми листок и позвала кота:

— Ну-ка, Пират, иди ко мне, иди к мамочке, шельмец.

Шумилов принялся рассказывать Александре Егоровне о достоинствах и недостатках тех шести поместий, что она выписала на лист, но быстро смолк, так как понял, что женщина его не слушает. Максименко рассеянно и невпопад кивала: «Ага… угу… Да-да», но было видно, что мысли её где-то далеко. Тогда Шумилов наколол широкой фруктовой вилкой ломтик ананаса и принялся его жевать. Александра Егоровна немедля оживилась и подалась всем телом к столу.

— А мне дайте винограда. Сама же не могу — видите, руки заняты, ~ со смехом произнесла она, указывая на кота.

Предполагалось, очевидно, что Шумилов должен накормить её виноградом с руки. Он несколько смутился такой смелой просьбе, но виду не подал. «Барышня явно берёт быка за рога, — подумал Алексей. — Но уж как-то совсем брутально она меня соблазняет, фантазии ни на грош». Однако отказаться было неловко. Шумилов взял ветвь винограда за хвостик, намереваясь поднести её ко рту Максименко, как неожиданно из-за полуоткрытой двери кабинета донёсся молодой звонкий голос с мягким немецким акцентом:

— Ксаня, этого Петра взашей надо гнать! Представляешь, он опять…

А через долю секунды на пороге показался и сам обладатель чудного голоса и немецкого акцента — Аристарх Резнельд. Был он в красной атласной рубахе-косоворотке с распахнутым воротом, без головного убора, в коротких сафьяновых сапожках с мягкими голенищами, — одним словом, вырядился казачком, каковым никогда не был. Увидев обернувшуюся к нему Максименко и Шумилова с веткой винограда в протянутой руке, он осёкся, резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену, одним словом изобразил ту гамму чувств, которую должен был бы пережить на его месте любой человек, невольно вторгшийся в чужой разговор. На лице немца промелькнуло конфузливое выражение, но он быстро взял себя в руки, улыбнулся и, уже не торопясь, вошёл в кабинет, протягивая Шумилову руку.

— Здравствуйте, Алексей Иванович. Давненько изволили не бывать. Извините, если помешал…

Резнельд был фальшив каждым своим жестом и словом. Шумилов был готов заключить какое угодно пари на то, что немецкий юноша подслушивал его разговор с Александрой Максименко от первого слова до последнего — наверняка, стоял где-нибудь за портьерой в соседнем зале, либо через зал, смотрел в щель между дверью и косяком и боялся чихнуть. А тут вмешался, возмутившись, видимо, провокационной игрой дражайшей «Ксани». «Что ж, голубки, посмотрим на ваш домашний театр», — не без ехидцы подумал Шумилов, но вслух, разумеется, ничего такого не сказал, а, поднявшись навстречу Аристарху, широко улыбнулся:

— Доброе утро, дорогой Аристарх Карлович, вот кого действительно приятно видеть, так это вас! Я руководствуюсь тем принципом, что в гости лучше явиться поздно, чем никогда.

— Так что там с этим Петром, Аристарх? — с негодованием в голосе спросила Александра Егоровна, она сбросила с колен персидского кота и вся подобралась в кресле — видимо, сочла появление своего немецкого друга совершенно неуместным. Впрочем, женщина тут же справилась с эмоциями и буквально через секунду уже совсем другим тоном, елейным и умиротворённым, пояснила Шумилову:

— Петр — наш работник наёмный, кровельщик.

— Он, подлец, крышу над каретным сараем не перекрыл давеча, а сейчас такой ливень! Он, шельма, с утра пьяный, а дождь зальёт новый возок, весь бархат погниёт! — с деланным возмущением в голосе запричитал Аристарх.

«Хреновый артист, ни единому слову не верю», — Шумилов в душе потешался над разворачивавшимся перед его глазами представлением.

— Аристарх, ну что ж ты от меня хочешь? Сделай что-нибудь! Что ж мне, велеть, чтоб Петра нагайкой отстегали? Так телесные наказания ноне запрещены! — замахала рукой Александра. — Разберись с ним сам, вычти из оплаты, что ли. Ступай! Видишь, я с Алексеем Ивановичем дела решаю.

Немец при этих словах пошёл пятнами. Секунд десять он немо таращился на Александру Максименко, видимо, не в силах поверить в то, что она его отсылает, затем пролепетал:

— Так я… пойду что ли… рассчитаю…

— Да, поди, нам надо с Алексеем Ивановичем поговорить! Да дверь затвори!

Резнельд вышел из кабинета точно побитая собака. На него было тяжело смотреть. Сцена эта многое сказала Шумилову об отношениях Аристарха с вдовою; теперь Алексей не сомневался, что он живёт в доме купчихи на правах любовника. Между тем, Александра Максименко, видимо, испытывала определённую неловкость от всего произошедшего. Дабы загладить впечатление, она пустилась в пространные и вовсе не нужные пояснения:

— Я, знаете ли, Алексей Иванович, в таких делах не очень понимаю. Аристарх Карлович еще при муже покойном, упокой, господь, его душу, помогал нам управляться с хозяйством. Да ведь и то сказать — за всем нужен глаз да глаз. Чуть отвлечёшься — ан все норовят обокрасть да обмануть. А уж, тем более, сейчас, когда я одна, без мужа осталась. Трудно женщине на хозяйстве… Так и что там с нашим делом? Я имею в виду покупку земли… Вы так интересно говорили.

Она явно желала переменить тему разговора.

— Да я, собственно, всё уже сказал. В общем-то, мне вполне по силам устроить хорошую скидку. Можно организовать переоценку в сторону понижения и сэкономить двадцать, а то и более процентов от стоимости. Крупные участки вы уже записали, срок выкупа по ним подойдёт в ближайшие два месяца, но реально прежними хозяевами они выкуплены не будут. Так что определяйтесь… Единственное, на что я считаю нужным обратить ваше внимание, так это на то, что сейчас лето, а лето — не очень удачное время для покупки. Осенью возможны более выгодные условия, да и предложений будет больше.

— Нет, до осени ждать слишком долго, — сказала, как припечатала, Максименко.

Разговор далее потёк поверхностный, совершенно незначительный. Когда речь зашла о местном драматическом театре, красе и гордости Ростова, Александра Егоровна пригласила Алексея Ивановича на бенефис местной примы, госпожи Арсеньевой.

— Сейчас межсезонье, но Арсеньева покидает театр. Говорят, в Варшаву приглашена, напоследок даёт бенефис, — пояснила Максименко. — Дата пока не определена, но говорят, что сие событие произойдёт в ближайшую неделю, много, десять дней. У меня ложа абонирована круглогодично. Буду рада, если вы составите нам компанию. Будут все свои — Аристарх и Софья, может быть, ещё кто-то из самых близких.

— Почту за честь, — поблагодарил Шумилов.

В окно он увидел, что южный бурный ливень закончился. Впору было отправляться домой. Отказавшись от обеда и раскланявшись с Александрой Егоровной, он направился к выходу. Выйдя из дома, Шумилов пару минут постоял на Николаевской улице. Он не спешил уходить, поскольку намеревался возвратиться за забытым зонтиком. Он не забрал у горничной зонт вовсе не потому, что действительно его забыл, а единственно для того, чтобы иметь повод возвратиться назад. Внезапное возвращение с полдороги — старый как мир приём, практикуемый не только рассеянными людьми, но и обманутыми мужьями, и сыскными агентами.

Выдержав некоторую паузу, Шумилов быстрым шагом возвратился к дому Максименко и вышедшей на звук колокольчика горничной объяснил:

— Зонт у вас забыл, подай-ка, голубушка. Девушка не успела повернуться, как Алексей опустил ей в кармашек передника серебряный рубль и проговорил негромко:

— Не очень-то спеши, я пока с Александрой Егоровной попрощаюсь…

Горничная пару секунд испытующе смотрела в глаза Алексея, затем едва заметно кивнула. Шумилову только того и надо было. В полном одиночестве быстро пошёл он хорошо знакомой анфиладой полутёмных комнат вглубь дома. Стали слышны голоса, говорившие явно находились на террасе, видимо, это было любимое место Александры Егоровны.

— Глупый, глупый, ну какой же ты дурашка! — переливался её голос. — Ей Богу, нашёл к кому ревновать — к этому кривоногому коротышке! Я же только тебя люблю! А он что? Побыл и уехал…

Шумилов приблизился к дверному проёму, который вёл в зал с выходом на террасу, но далее не пошёл — и так было неплохо слышно. Какое-то время на террасе шелестела одежда, елозил по половицам стул, разговаривавшие явно были увлечены вознёй, характер которой несложно было представить.

— Я видел, как ты на него смотрела, — послышался глухой сдавленный голос Аристарха. ~ Ты меня мучишь, да? Ты меня дразнишь, да? Ты не думаешь, что я могу вызвать на дуэль этого козлоногого юриста и уничтожить его!

Шумилов подавил в себе желание немедля выйти на террасу и дать этому герою хорошую затрещину.

— Ну-у, мой Атилла, вот ещё придумаешь, ты же знаешь — это для дела! Ну, подумай сам, зачем мне нужен ещё кто-то, когда у меня есть ты! Или я не доказала тебе свою любовь?

— Ксанечка, — послышался звук влажных поцелуев, — зачем ты принимаешь этого столичного паяца? Я же тебя просил! Он мне не нравится. Да, да, мне не нравится, как он смотрит на тебя! Ты думаешь, он тобой упивается, а на самом деле он тебя ненавидит! Я это вижу! Ты совершенно неправильно истолковываешь его поведение. Ты не понимаешь этого мужчину. Он может стать опасен. Знаешь пословицу: у тумы — чёрные думы. Шумиловы, как я слышал, не чистопородные казаки, у них в роду были цыгане. Это тума! Зачем ты его заводишь?

Послышался довольный смех, и Александра Егоровна с нотками удовлетворения в голосе ответила:

— Ха-ха-ха, ты ревнуешь! Ну, так что ж из того, что я мужчинам нравлюсь? Тебе бы радоваться, ведь другие только облизываются, а всё ведь достаётся тебе одному.

— Ты мною играешь! Нет, нет, пусти… я так больше не могу и не хочу! Да, не хочу! — с нажимом сказал он, возвышая голос. — Ты с ним кокетничаешь, а я должен как… как твой лакей, подушки носить. И даже руки тебе подать не смею…

— Сташик, посуди сам, — в голосе Александры зазвучали назидательные нотки, — нам он ну-у-ужен сейчас. Нужен, понимаешь? Сделку нужно будет провернуть быстро, да так, чтоб человек не только изза гонорара расстарался, а из особого дружеского расположения. Это всегда лучше, чем просто из-за денег. Я пококетничаю немного и куплю этого Шумилова с потрохами, ты понимаешь?

— В театр зачем было его приглашать? Я тогда не поеду. Хочешь, езжай с ним одна, — капризничал Аристарх. — Нет больше моих сил. Ты унижаешь во мне мужчину.

— Сташик, ну, миленький, ну, не куксись. Я и сама хотела тебе предложить. То есть — не ездить… Мы ведь с тобой уже решали, что не время нам сейчас вместе на людях появляться — и так уже толки идут. Надо заткнуть всем сплетникам рты. Атак, посуди сам: я появлюсь в театре с новым в городе лицом — все начнут судить да рядить, кто таков, откуда. Узнают, что дворянин, чиновник, что из Петербурга, переключатся на него, и про нас с тобою перестанут говорить.

— А как же ты потом объяснишь всем, почему он уехал? Он ведь скоро уедет, правда? Или у тебя другие виды, и ты меня за нос водишь? Что ж, тебе не привыкать, чай, не впервой…

— Ах ты, дерзкий ревнивец! — послышался звук лёгкого шлёпка. — Не беспокойся, уедет. Он же здесь в отпуске. Но это только мы с тобой будем знать, а он и все вокруг пусть думают, что он и в самом деле произвёл на меня впечатление. Тоже мне, столичная знаменитость! А на деле такой же кобель, как и полковник Плавников или как купец Гиреев!

— А вдруг он решит, что ты и вправду… влюблена в него?

— Ах, Сташик, женщина всегда сумеет как приблизить, так и дать по носу в нужный момент.

Она опять засмеялась. Алексей медленно двинулся к выходу.

В прихожей с сухим сложенным зонтом в руке стояла горничная, чопорная, в застёгнутом наглухо платье, в белом переднике. Она терпеливо дожидалась Шумилова, не пытаясь последовать за ним комнаты. Алексей не сомневался в том, что девушка полностью поняла его и не пыталась ему помешать вовсе не потому, что получила от него рубль. Госпожа Максименко была, видимо, не просто стервой, но ещё и домашним тираном.

Шумилов принял от девушки зонт, извлёк из портмоне красненькую десятирублёвку и протянул горничной:

— Спасибо вам.

Девушка безмолвно взяла деньги. В эту минуту они понимали друг друга без слов.

5

Утреннее посещение дома Александры Егоровны не шло из головы Алексея Ивановича Шумилова весь день. Не то, чтобы он был чрезвычайно возмущён или поражён в самое сердце, вовсе нет. В характере Александры Егоровны он и раньше интуитивно чувствовал двуличие и желание манипулировать людьми. Но Шумилов не предполагал, что это может проявляться столь откровенно цинично грубо, и уж тем более не думал, что сам может стать объектом такого рода манипулирования. Его пытались обмануть, использовать втёмную, и от осознания этого факта на душе делалось как-то очень нехорошо.

Шумилов следующим образом сформулировал главные из сделанных им открытий. Во-первых, Александра Максименко не ведёт дела компании, малограмотна и несведуща в коммерческих вопросах. Она не дала никаких ответов по сути услышанных от Шумилова предложений по той простой причине, что не имеет собственного мнения по поводу предстоящей сделки. Это означает лишь то, что Александра является лишь ширмой, которая прикрывает истинного инициатора покупки земли. И этот неизвестный в силу каких-то причин не пожелал выходить на Шумилова напрямую, а использовал купчиху как «сладкую» приманку.

Во-вторых, Аристарх Резнельд является любовником Александры Максименко. Сие обстоятельство в меру сил скрывается. Скрывается до такой степени, что Александра Егоровна даже готова закрутить новую интрижку, чтобы отвлечь внимание от своего друга. В чём же кроется причина успеха этого юнца? Что такое вообще этот Резнельд? Мальчишка. Ни титула, ни родства, ни состояния, никаких особенных талантов, разве что физиономия смазливая. Хорохорится, раздувает щёки, грозит дуэлью, разумеется, за глаза, в отсутствие противника. Щенок! Поди, неблагородного происхождения, какая с ним вообще может быть дуэль?! И Александра Максименко предпочитает этого вздорного мальчишку опытным, солидным людям, купцам и военным, каждый из которых является куда более достойным кандидатом в любовники. Её выбор нельзя не признать весьма странным.

В-третьих, Александра Максименко и неизвестный инициатор покупки земли действительно находятся в состоянии цейтнота. Она прямо заявила Шумилову, что сделка не может ждать до осени; кроме того, о срочности сделки Максименко упомянула разговоре со своим тщедушным Атиллой. Что же всё это может означать?

Чем больше размышлял Шумилов, тем меньше ему нравились собственные выводы. Невелик грех, если вдова спустя год после смерти мужа начинает предпринимать попытки вновь устроить свою судьбу. Люди, конечно, склонны осуждать такого рода активность, особенно провинциалы, ну да такова природа человека: в чужом глазу с удовольствием песчинку заметим… Но в данном случае год, вроде бы, ещё не прошёл. Да и вдова молода, привлекательна и с большими деньгами, ей ли беспокоиться о своей будущности? Интересно, когда же у Александры Егоровны закрутился роман с Аристархом? Если Резнельд появился в доме ещё при живом муже — а чтото такое она говорила — то получается весьма подозрительный казус. Молодой крепкий муж неожиданно для всех и весьма кстати для любовников умирает и тем помогает им соединиться. Это уж совсем подозрительно.

Неужели именно такое сопоставление фактов и питает пересуды?

А ведь был ещё и доктор, который, вероятно, неспроста отказался подписывать заключение о смерти. Какой же вывод из всего этого напрашивается? Не всё чисто с этой смертью, не всё чисто.

Пообедав дома, Алексей Иванович направился к доктору Португалову. Пришло время познакомиться

с этим человеком. История о вымогательстве доктором денег, услышанная Шумиловым от дядюшки, выглядела как-то дико. И дело даже не в том, что человек решил нагреть руки в подвернувшейся ситуации, в конце концов, многие на Руси грешили мздоимством! Но если бы такое рассказали о таможенном чиновнике, адвокате, землемере, даже полицейском, то Алексей Иванович нисколько бы не удивился. Но доктор!.. Шумилов вспоминал своих знакомых докторов в Петербурге, своего хорошего приятеля Александра Раухвельда, сына домовладелицы, у которой он квартировал в Петербурге, тоже врача. Наконец, своего попутчика в поезде на обратном пути в Ростов. Желающие разбогатеть никогда не взялись бы лечить людей. Представить, что доктор поставил на карту своё доброе имя и профессиональную репутацию ради четырёхсот рублей, было совершенно немыслимо. Возможно, конечно, что доктор Португалов был человеком совсем иного склада, редкое исключение из правил, но чтобы утвердиться в этом мнении, его надо увидеть вживую.

Митрофаньевская улица оказалось пыльной, тихой, совершенно захолустной по внешнему виду. Дома тут стояли сплошь деревянные, с густыми палисадниками, глухими заборами, с лавочками у ворот, на которых рядком грелись на солнышке коты и дряхлые старушки в валенках. И даже тридцатиградусная жара не могла разрушить эту идиллию. Пройдя неспешным шагом под сенью раскидистых шелковиц, высаженных вдоль улицы, Шумилов без особых затруднений отыскал дом с голубой крышей и голубыми ставнями. Собственно, такой дом был здесь один-единственный, так что ошибиться было невозможно. Заглянув во двор поверх калитки, Шумилов увидел женщину, которая, расставив руки, пыталась поймать забредшую с заднего двора курицу. Женщина в свою очередь заметила Шумилова.

Выпрямившись и одёрнув подоткнутый подол ситцевого платья, она спросила неласково:

— Вам кого надо-ть?

— Мне бы доктора Португалова. Он здесь живет?

— Здеся! Вы обождите тут. Иван Влади-имыч! — пронзительно закричала она. — Туточки к вам пришли! Посетитель.

Из-за дома вышел мужчина лет под сорок, немногим старше Шумилова. Был он в белой просторной косоворотке навыпуск, со свежевыбритым, загорелым лицом. В руке он держал здоровенный колун. Мужчина сделал несколько шагов навстречу, и стало видно, что он заметно хромает.

— Проходите в дом покамест. Я сейчас, — сказал он просто, приглашающим жестом указав на распахнутую дверь на высоком крылечке.

— Так калитка закрыта, — заметил Шумилов.

— Нет, что вы, в этом доме калитка всегда открыта, — улыбнулся доктор. — Вы просто её толкните!

Шумилов вошёл в полумрак сеней, а оттуда попал в светлую приёмную с простыми белёными стенами, парой скрипучих диванчиков в простенках между окнами и геранью на подоконниках. Было здесь как-то по-домашнему просто и уютно. Осмотревшись, Шумилов подошел к одной из стен, сплошь увешанной дагерротипами и фотографиями, и принялся рассматривать диплом врача в рамочке под стеклом и групповые портреты, где доктора Португалова можно было видеть совсем молодым усачом в казачьей форме, то с шашкой, зажатой между колен, то с укороченным кавалерийским карабином на плече. Ещё были снимки, где доктор был запечатлен в горах, верхом на лошади и с каким-то предметом, напоминающим большой сачок. В углу, под дальней ножкой дивана, Шумилов заметил две чёрные гантели с круглыми набалдашниками. Видимо, доктор Португалов был сторонником оздоровления посредством гимнастических упражнений с тяжестями.

Дверь, ведущая в другую комнату, отворилась, и энергичной походкой вошёл доктор. Он успел умыться и облачиться в приличествующий случаю костюм — рубашку с галстуком, летний полотняный пиджак.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать. У нас здесь почти натуральное хозяйство. Колол дрова.

Кстати, сие чрезвычайно полезно для сердца. Присаживайтесь к столу. Итак, чем могу служить? — Доктор был спокоен, доброжелателен и как-то сразу располагал к себе.

— Моя фамилия Шумилов, Алексей Иванович, — представился гость и хотел продолжить, но Португалов его остановил:

— Часом ли не внук Василия Артемьевича?

— Точно так.

— Наши деды в одном полуэскадроне служили во время подавления польского восстания 1830 года. Я тут немного краеведением занялся, знаете ли, много любопытных совпадений открывается. Ну да извините, я вас перебил.

— Отчего же, очень даже интересно. Дед много повоевал.

— А не скажите ли вы мне, из какой ветви Шумиловых Василий Артемьевич: новочеркасской или екатеринодарской?

— Новочеркасской.

— То есть он был породнён с Грузиновыми?

— Да, его мать, моя прабабка то есть, происходит из рода Грузиновых.

— Мне очень интересна история казни братьев Грузиновых в тысяча восьмисотом году.

— Вы и об этом знаете?

— Да, немного. Расспрашиваю у всех, кто может что-либо сообщить по этому поводу. Вы позволите пару вопросов?

— Да, конечно, — кивнул Шумилов.

— Наверняка ведь есть у вас какие-то семейные предания, правда? Вот скажите мне, как у вас в роду считают, обвинения против Евграфа и Петра Осиповичей Грузиновых были обоснованны?

— Безусловно, обоснованны. Евграф Грузинов был масоном, причём поручителем его при вступлении в ложу был сам цесаревич, будущий Павел Первый. Евграф сделал блестящую карьеру, будучи ещё сравнительно молодым, попал в свиту цесаревича, после вступления последнего на престол сделался фактически телохранителем монарха. Уже после того, как впал в немилость в августе 1799 года и выехал на Дон, Евграф подготовил проект автономизации донского казачества. Хотел превратить казачьи земли в пристанище эмигрантов всех рас и религий.

— Иными словами, всё-таки был у него такой проект? — уточнил Португалов.

— Да, был. Вполне в духе масонских деклараций. Тотальный космополитизм, свобода в выборе вероисповедания, либо отказ от оного. Так что масонские идеи в конечном итоге привели и Евграфа Осиповича, и брата его, Петра Осиповича, под кнут. Так оба и погибли 5 сентября 1800 года.

— Чрезвычайно интересно! Извините, что задержал вас своими разговорами. Догадываюсь, что вовсе не краеведение привело вас ко мне.

Шумилов испытал сильный соблазн обратиться к Португалову открытым текстом и прямо сейчас поговорить о Максименко, однако, в последнюю минуту, он решил всё же не отходить от заранее выработанного плана.

— Я хотел бы проконсультироваться по поводу моего заболевания, — сказал Алексей Иванович.

— Слушаю вас внимательно. На что жалуетесь?

— Я живу постоянно в Петербурге и вот уже два года мучаюсь бронхиальной астмой. Полагаю, что всё началось с тривиального бронхита. Кашлял, кашлял, затем начал задыхаться. Особенно плохо ночами, когда ложусь. Врачи посылают кто на юг, в сухой жаркий климат, кто в горы, кто — в сосновый бор. В общем, как я понял, медицина перед этой болезнью пасует. Вы-то что скажете?

— Что ж, полагаю, вы правильно сделали, что приехали сюда. Давайте-ка, я вас осмотрю. Поднимите рубашку.

Доктор принялся дотошно выслушивать грудь Шумилова, долго выспрашивал его о симптомах, входя в мельчайшие детали. Алексею не составило большого труда ответить на все вопросы Португалова. В конце концов, Иван Владимирович закончил осмотр и отложил в сторону трубку.

— Что тут сказать? Сейчас у вас ремиссия, и чувствуете вы себя, полагаю, неплохо. У вас даже нет характерного для астматиков свистящего дыхания. Климат у нас благодатный, весьма подходящий для лечения астмы, так что улучшение самочувствия вполне закономерно. — Голос доктора был спокойнодоброжелательный. — Если позволите, я бы хотел дать вам несколько советов относительно методов борьбы с болезнью.

Шумилов внимательно выслушал хорошо знакомые рекомендации об опасности переохлаждения, о необходимости борьбы с пылью, о стимуляции дыхания имбирём и луком. С каждой минутой Португалов вызывал в нём всё большее расположение, и в какое-то мгновение Шумилов решил прекратить свою игру. Движением руки он остановил доктора и произнёс:

— Я вас обманул, Иван Владимирович. Я не болен астмой…

— В самом деле? — опешил Португалов. — Вы очень натурально всё описали. Про то, что плечи у астматиков потеют по ночам, далеко не все знают…

— Я вам потом расскажу, откуда всё это знаю.

— Так что же вас привело ко мне?

— Захотел посмотреть, что вы за человек.

— Угу… угу… понимаю, — озадаченно пробормотал доктор. — Вернее, совсем не понимаю. Потрудитесь объясниться.

— Мне нужна ваша помощь в одном щекотливом вопросе, касающемся госпожи Максименко.

— Вот оно что… Это она вас послала? — Португалов внутренне напрягся, и лицо его моментально сделалось непроницаемым.

— Нет, что вы! Уверяю, что ей очень бы не понравилось, узнай она о моём появлении здесь.

Доктор молчал, видимо, не зная, как вести себя дальше.

— Я слышал, вы были лечащим врачом её покойного мужа, — продолжил Шумилов.

— Да, это так, — осторожно ответил Португалов. — А в чем, собственно, дело?

— Видите ли, я работаю юрисконсультом в «Обществе взаимного поземельного кредита», и мадам Максименко обратилась ко мне с просьбой организовать для неё сделку по покупке крупного участка земли. Не буду сейчас вдаваться в излишние подробности, скажу только, что у меня есть основание полагать, что со стороны Максименко возможна нечестная игра. Помогите мне разобраться в происходящем. Я слышал, вокруг смерти её мужа был какой-то скандал?

Доктор замялся, потом, тщательно подбирая слова, ответил:

— Да, вы правильно поняли эту дамочку. Скандал действительно имел место, да ещё какой! С применением осадной артиллерии и проходами кирасир по флангам. Для таких людей лгать и кляузничать не то, чтобы не грех, а прямо-таки отдохновение души. И, заметьте, будучи по самой своей природе неспособной ни к какому созидательному труду, госпожа Максименко всю мощь свого капитала и величие собственного положения употребляет на то, чтобы мешать делать дело другим. Она и окружает себя людьми праздными и никчёмными. А честный человек для неё — как бельмо на глазу. Такого человека она воспринимает как личное оскорбление. Знаете, я думаю, что таким людям, как она, вообще не стоило бы жить на свете. Грешно, конечно, говорить такое, тем более врачу, но всё моё естество восстаёт против этой жабы в женском обличий. Не советую вам иметь с ней никаких дел. Никаких.

— А вы не можете рассказать подробнее, что за история у вас с ней вышла?

— Извольте, тайны тут никакой нет. Её муж, Николай Фёдорович, заболел тем, что по латыни называется typhus abdominalis, а по-русски — брюшным тифом. Случилось это десять месяцев назад, в сентябре, когда он поехал по делам в Калач, а она здесь осталась, якобы присматривала за постройкой нового дома.

— Почему «якобы»? Была другая причина?

— Думаю, была. Но я высказываю сугубо свою точку зрения и не навязываю её вам, поэтому о своих предположениях умолчу и предоставлю вам составить обо всём случившемся собственное мнение. Так вот, ему в Калаче стало настолько плохо, что все уже думали, что он умрёт. Александра Егоровна поехала в Калач, забрала его и перевезла сюда, а меня пригласила его лечить.

— А до этого вы лечили кого-нибудь из их семейства?

— Да, конечно. Уже года три, собственно, с той поры, как они в Ростов переехали. Так вот, я хочу сказать, что организм Николая Фёдоровича был молодой, крепкий — ему ведь и было-то всего тридцать четыре года! И потому Максименко стал, в конце концов, поправляться. Проболел он в общей сложности около месяца. Восемнадцатого октября утром я был у него с очередным визитом и констатировал выздоровление. Всё было хорошо, понимаете, он чувствовал себя здоровым и был таковым. Со мной расплатились за лечение. И я уже не собирался снова к ним приезжать.

Португалов поднялся со стула и в волнении прошёл от стены к стене. Без сомнений, он уже не раз повторял свой рассказ, возможно, привык это делать в определённой последовательности, выработал некий стереотип. Шумилов, чтобы сбить его с накатанной колеи, и тем добиться более точного изложения событий, спросил нарочито невпопад:

— Что у вас с ногою? Почему не сгибается?

— А? Что? — опешил Португалов. — Ах, нога… ранение, полученное в Балканской войне. Я ведь был военным врачом. То есть, ранен-то я был в другую ногу… тремя шрапнельными пулями, но, упав с лошади, запутался в постромках. Четвёрка лошадей тащила фуру с ранеными. Вывозили их с поля боя. Санитарная колонна попала под обстрел. Лошади были нестроевые, неучёные, испугались, понесли. Я вскочил на коренную, думал, выведу. Но был ранен и свалился между парой. Нога запуталась, и лошади меня проволокли саженей сто, наверное. Колено всмятку — и мениски, и сухожилия. Такой вот военный анекдот: раненая шрапнелью нога зажила, как на собаке, а та, что не раненная, осталась увечной.

От подобных военных историй у Шумилова всегда щемило сердце. Сказать о самом себе, что, дескать, не довелось мне стать героем, может далеко не каждый. Такие слова дорогого стоят, и многое говорят о человеке, сказавшем их.

— Спасибо, что объяснили, извините мою бестактность. Пожалуйста, продолжайте, — попросил Шумилов.

— Ну, так вот… То бишь, о чём я? Вечером, в восемь часов, за мной внезапно присылают от Максименко: «Срочно! Открылась сильная рвота». Бегу и нахожу Николая в ужасном состоянии — рвота с кровью, сильные боли в области желудка. Его трясло как в лихорадке, и при этом наблюдалась сильная потеря сил. Пульс слабый, частый, плохого наполнения, конечности холодные, лицо синюшное, весь как-то почернел, осунулся, как говорят на Дону, спал с лица. Типичная клиническая картина отравления, разве что пена изо рта не шла… Но в тот момент я этого не понял. Спрашиваю: «Что вы ели?» Оказывается — вообще ничего, только чай попил около часа назад. Ничего не могу понять, ведь был же здоровый человек!

— Он был в сознании? — уточнил Шумилов. — Вы с ним разговаривали?

— Да, был в сознании. Николай Федорович очень сильно страдал, постоянно просил: «Дайте что-нибудь, доктор, какое-нибудь лекарство, сил нет выносить!» Я оставил касторку и миндальную эмульсию.

— Объясните своё назначение.

— Смягчение слизистой, провоцирование полного очищения пищеварительного тракта, ослабление болевого синдрома.

— А вы не пытались вызвать рвоту, скажем, воды с марганцовкой дать?

— Для меня была очевидна бессмысленность подобных манипуляций. Во-первых, я тогда совершенно не думал об отравлении. Во-вторых, даже если бы я подумал об этом, то промывание явно запоздало: прошло около часа с появления первых симптомов, и яд уже впитался через стенки желудка.

— А в тот вечер вы, Иван Владимирович, вообщето на что подумали? Как вы для себя объяснили происходящее?

— Несколько было предположений: возвратный тиф, желудочная колика…

— Желудочная колика? — переспросил Шумилов. — Какой природы?

— Николай Максименко практически месяц находился на довольно строгой диете: в основном жидкие каши, супы, правда, масла и кисломолочных продуктов получал достаточно, но, тем не менее, это не мясо. Что ещё? Икру кетовую ел — при тифе роказано, хотя и в ограниченных количествах. Если он действительно выпил кружку крепкого чая, да с сахаром, да с вареньем или мёдом… можно было допустить, что желудок не принял продукты, от которых отвык.

— Тем не менее, рвота с кровью после Кружки чая — это, знаете ли, совсем уж необычно. — Шумилов покачал головой. — Ну да ладно, извините, если перебиваю. Итак, вы прописали касторку и миндальную эмульсию…

— Конечно, вылечить это его не могло, но, по крайней мере, облегчило бы страдания. Александре Егоровне я сказал, чтобы меня немедля вызывали, если Николаю станет хуже. Потом, в четыре часа утра, приезжает за мною этот… это ничтожество Аристарх, говорит, совсем Николаю плохо. Я быстро собрался, выскакиваю на улицу и вижу, что он, оказывается, извозчика отпустил и добираться нам не на чем. Каково?! Мне это сразу не понравилось, прям, как червь в душе шевельнулся… И вот мы давай метаться по переулкам. Да ведь только у нас тут не Петербург, ночью город точно вымирает, не то, что извозчика — фонаря не увидишь. Да и фонари-то все наши на трёх улицах поставлены! Пошли мы, значит, пешком, а это далековато, как сами изводите видеть. Ростов наш расползся, как чернильное пятно по промокашке. Уже на подходе к дому встретили прислугу максименкову на собственном возке, она вдогонку Аристарху была послана. Тоже игра своего рода… Короче, из-за этой потери времени приехал я, когда уже все закончилось — Николай Фёдорович скончался. То есть агонии я не видел и поговорить с умирающим не успел. Я полагаю, что он до последних минут был в сознании и мог бы что-то важное сказать, нечто такое, что пролило бы свет на события последнего дня.

— Что было с лекарствами, которые вы оставили? — задал уточняющий вопрос Шумилов. Вопрос этот был очень важен, ответ на него был способен многое объяснить в действиях вдовы. Подобные вопросы всегда задаются, когда возникают подозрения на умышленное отравление.

— Посмотрел я, а лекарства мои стоят нетронутыми. Возмутился, спрашиваю Александру Егоровну:

«Как же так, почему вы не давали, ведь он так просил?!» А она спокойно так отвечает, мол, Коленька не хотел принимать. Врёт и глазом не моргнёт! Да такого просто быть не могло, чтобы он отказался!

Он так меня просил дать ему что-либо! Спрашивается — зачем врёт? Чувствую фальшь одна кругом, ложь… Извозчик, предусмотрительно отпущенный Аристархом, нетронутые лекарства, рвота эта кровавая ни с того ни с сего… Как-то всё это у меня стало складываться в голове. На другой день утром приглашают меня вновь в дом Максименко. Еду. И застаю там странную картину: вдова весела, вполне жизнерадостна, вполне довольна собою, никаких признаков печали. Я прям опешил… Аристарх тут же, подле, впрочем, как и всегда на протяжении последних месяцев. В тот момент, когда я вошёл, он рассказывал анекдот. Знаете, я не ханжа, но такое неуважение к смерти, когда за стеной лежит едва остывшее тело близкого человека, меня глубоко покоробило. Да, впрочем, и не только это… Одним словом, они пригласили меня, чтобы я подписал заключение, указав в качестве причины смерти брюшной тиф. Я отказался, сказал, что не усматриваю достаточных оснований для подобного диагноза, добавил, что причина смерти мне представляется не вполне ясной, и нужно сделать вскрытие.

— Представляю, что было дальше, — усмехнулся Шумилов. — Разгневанные фурии отдыхают!

— Да уж… Вы бы видели эту с позволения сказать «мадам»! С Александры Егоровны слетела вся ее ласковость, вся эта деланная, фальшивая утонченность. И чего я только не наслушался — и хам я, дескать, и неуч, и коновал, и отравитель спокойствия добропорядочных людей, да и плебей к тому же… Последнее замечание из уст купчихи, конечно, ни в какие ворота не лезет. Португаловы не столбовые дворяне, конечно, но дворянское звание носят уже в четвёртом колене. И предок наш удостоен его за службу Отчизне-матушке на полях сражений. Я не выпячиваю заслуг нашего рода, в конце концов, весь Дон в армии служит, но какой-то там блядской дочери честь семьи и рода марать не позволю. Так ей и сказал. Она заткнулась. Потом говорит: пожалеешь о словах своих. Вот так и сказала, на «ты». Ну да что им, беспородным! — Португалов замолчал. Было видно, что он не на шутку разволновался, хотя изо всех сил старался себя сдерживать. Наконец, продолжил:

— На следующий день меня вызывают в Следственную часть прокуратуры — оказывается, вдовушка подала на меня жалобу, обвиняя в вымогательстве денег! Вы можете такое представить?!

— Могу, — спокойно кивнул Шумилов. — Уверяю вас, это отнюдь не самое абсурдное обвинение. Она вполне могла заявить, что вы, скажем, грязно её домогались у смертного одра. Или, например, будто вы обворовали покойного, вынули у него из подушки десять тысяч рублей. Когда язык без костей, то такие обвинения рождаются очень легко.

— Она написала, что я намеренно измыслил миф о непонятной причине смерти, понимая, сколь важно для любого христианина похоронить по-людски близкого человека! Дескать, я рассчитывал, что она ради этого никаких денег не пожалеет. Потребовал с неё четыреста рублей. Она, дескать, отвергла мои недостойные предложения. Вот так. Я, конечно, объяснил всё произошедшее. Господа в мундирах давай меня уговаривать: и город-де у нас маленький, и огласка никому не нужна, и история вся на ровном месте возникла, дескать, не поняли мы с Александрой Егоровной друг друга. И в конце открытым текстом: подпишите разрешение на захоронение и покончим с этим. Но тут я уже уперся. Нет, думаю, господа, я ятаганов турецких не боялся, а уж вашего строгого голоса не испугаюсь тем более. Я и сам умею строгим голосом разговаривать! Так им в Следственной части и сказал: не будет вам разрешения, настаиваю на проведении аутопсии. Причём в моём присутствии. Я лечил Николая Фёдоровича и желаю видеть, что послужило причиной его смерти. Это законное право врача, никто не имеет права меня в этом ограничивать.

— Да, я знаю инструкцию министра внутренних дел по этому поводу, — кивнул Шумилов. — Что же было потом?

— Вы бы видели лицо этого прокурорского… Он стал виться, как гадюка на вилах! Позвал начальника. Они меня в две глотки стали уговаривать. Да только нашла коса на камень — баста! Я слову своему не изменю. И что же им делать? Как выйти из положения? Единственный способ понять, кто прав — делать вскрытие. То есть именно то, чего, как я понял, Александре Максименко больше всего хотелось бы избежать. Получилось, что она сама себя перехитрила, — доктор неожиданно засмеялся.

— И что же? Вскрытие состоялось?

— Да, на следующий день. Проводил его врач тюремной больницы Виталий Германович Красса, да ещё по приглашению мадам Максименко два врача. Я, разумеется, там был, а кроме меня — помощник пристава Англиченков. От полиции, значит. Прокурорских не было.

— Разумеется, раз дело не возбуждено, что им там делать? И что же вы увидели на вскрытии?

— Много чего, — вздохнул Португалов. — Официально вердикт был таков: Николай Фёдорович Максименко скончался от излияния кровянисто-серозной жидкости в грудную и сердечную полости.

— Откуда ж она взялась? Из крови инфильтровалась, что ли?

— Именно. Помимо выделения серозной жидкости было обнаружено прободение передней поверхности желудка. На стенках желудка обнаружены повреждения, которые патолог счёл следствием изъязвления тифозной природы. Это могло вызвать ослабление деятельности сердца, что и привело к параличу.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Присутствовавшие на вскрытии тела врачи согласились со мной в том, что прободение стенки желудка произошло совсем незадолго до смерти. Но они были склонны объяснять это тем, что больной страдал от тифа. Я же не усматривал здесь прямой связи. Тиф, вообще-то, мог вызвать множественные прободения стенок кишечника, его потому и называют брюшным. Но мне была непонятна причина, спровоцировавшая обострение язвенной болезни Максименко, даже если таковая и была. Повторюсь, мне об этой болезни ничего не было известно, а ведь я наблюдал этого человека три года. На вскрытии я заявил требование о назначении судебно-химического исследования внутренних органов покойного. Прочие врачи отнеслись к этой идее весьма скептически. Однако Англиченков, надо отдать должное его объективности, меня поддержал. Органы были изъяты и направлены в новочеркасскую областную аптеку, где работает лучший местный провизор Адам-Михаэль Роллер. Он-то и принял к исследованию присланные образцы. Берётесь угадать, каким был результат его анализа?

— Роллер нашёл минеральный яд, — не задумываясь, ответил Шумилов.

— Браво, Алексей Иванович, — Португалов поднял вверх руки, словно бы шутливо сдаваясь. — Что-то вы не очень похожи на юрисконсульта. Часом не доктор?

— Нет. Просто изучал когда-то судебную медицину.

— Хорошо, стало быть, изучили. Во всех органах нашли мышьяк! Слышите, во всех: в лёгких, сердце, печени, разумеется, в желудке. Вы, полагаю, прекрасно понимаете, что означает сие открытие.

— Разумеется. Мышьяк попал в желудок Николая Максименко, когда тот был жив, и кровоток разнёс яд по всему телу. И что же, началось расследование?

— О-о, ещё какое! Впрочем, вам, вероятно, эта казуистика неинтересна, — отмахнулся доктор.

— Напротив, Иван Владимирович, подозреваю, что тут-то и начинается самое интересное. Должен вам признаться, что я некоторое время проработал в столичной прокуратуре. Так, пару лет буквально.

Но и поныне время от времени провожу негласные расследования по просьбам знакомых. Поэтому я прекрасно понимаю, сколь важна эта, как вы выразились, казуистика. Правильно расставленные акценты меняют подчас всю картину. Расскажите мне, что было дальше.

— Меня вызывали на допрос, и я рассказал всё, что знаю об этом деле. Разумеется, упомянул и о своих подозрениях. Прямо сказал, что, по моему мнению, имело место спланированное убийство. И даже указал того, кому оно было на руку, и вероятную причину, которая сподвигла убийцу на преступление.

— И какую же?

— Я считаю, что живой Николай Максименко мешал своей жене и её любовнику. Да, да, вы удивлены? У мадам Максименко был роман с домоправителем, с этим самым Аристархом. И длился он весь 1888 год.

— Вы-то откуда знаете это? Как вообще это можно утверждать с точностью?

— Понимаете, Алексей Иванович, доктора знают многие интимные подробности, особенно если лечат всю семью не один год. Я был семейным врачом у Максименко в течение трёх лет. Аристарх появился при мне, примерно с начала 1888 года. Николай Фёдорович часто бывал в разъездах, жена его оставалась дома одна, а точнее — с Аристархом. И потом… — он запнулся. — Существуют болезни, которыми болеют непременно оба супруга. — Он опять замолчал, тщательно подбирая слова. — Так вот, именно от такой болезни я лечил сначала Аристарха, а потом Александру Егоровну.

— И что это за болезнь?

— Гонорея. Лечились они прошлым летом, когда Николай Фёдорович жил в Калаче.

— И как отреагировала на ваше заявление прокуратура?

— Они проводили расследование, опрашивали прислугу, родственников и вроде бы пришли к выводу, что любовная связь действительно имела место. А соответственно появлялся и серьёзный мотив Для устранения супруга. Сама Александра Егоровна, разумеется, всё отрицала. Правда, надо сказать, что когда она осознала провал плана по моей компрометации, то забрала своё заявление о якобы имевшем место вымогательстве. Так что сейчас в деле его нет. Интересно то, что следственная власть позволила ей это сделать. Якобы не увидела в этом заявлении клеветы в мой адрес, дескать, это нормально, когда таким образом оговаривают людей… Хм, лицемеры! Примечательно то, как Александра Максименко стала выкручиваться, пытаясь объяснить подачу своего клеветнического заявления. Она сказала, что, дескать, я не у неё лично вымогал взятку, а у мамаши её, которой, кстати, в день смерти Николая даже и в Ростове не было, она только к похоронам и вернулась. Да Бог с ними…

— И что же было дальше?

— Дальше — не знаю. Что-то там застопорилось в следствии. Я только знаю, что родилась весьма остроумная теория о попадании мышьяка в организм покойного: яд мог попасть в тело в момент вскрытия.

— Это ещё как? — изумился Шумилов. — Кто же у вас специализируется на таких остроумных гипотезах?

— Кто-кто… господа присяжные поверенные! Как вообще происходит вскрытие? Анатом делает большой разрез, края его раздвигает и производит извлечение и визуальное освидетельствование состояния внутренних органов. По завершении этого возвращает органы обратно и прямо над разрезом обрабатывает руки антисептиком — сулемой, водным раствором солей ртути в пропорции одна доля к тысяче. Затем разрез зашивается. Так вот появилось предположение, что аптекарь, выдававший сулему для вскрытия трупа Николая Максименко, перепутал банки и дал вместо неё раствор мышьяка. Им-то Виталий Германович Красса и вымыл свои руки над телом.

— И чем же обосновывалась такая необычная догадка?

— Тем, что сулему в тот день получали в аптеке очень рано утром — буквально в пять часов. И банки с растворами сулемы и мышьяка стояли на полках рядом. Аптекарь это признал. Более того, он даже признал, что мог забыть подкрасить сулему — ведь в аптеках её подкрашивают, выделяя бледнорозовым цветом как особо опасную жидкость. Аптекарь признал, что, возможно, перепутал банки. Представляете?

— Да уж, хорошо, видно, Александра Максименко поработала с аптекарем. Важно то, что ему эта забывчивость ничем не угрожает, его даже от должности не отставят. Живой человек из-за этой ошибки не пострадал, ну а то, что при вскрытии трупа вышла накладка — так это несущественно! Н-да, толковые юристы работают на вдовицу, толковые… — проговорил, размышляя вслух, Шумилов.

— Этот факт адвокаты Максименко раструбили на всех углах, и она начала настаивать на проведении повторного вскрытия и повторной химической экспертизы внутренних органов. Заметьте, сама настаивала!! И то, и другое было проведено.

— И каковы результаты? — Шумилов почти не сомневался в том, каким будет ответ.

— Разумеется, найден был мышьяк, но теперь его квалифицировали как попавший в тело уже после смерти. Но я одного не могу понять: если яд действительно попал в труп в процессе первого вскрытия — что, конечно же, теоретически возможно — то его не должно быть в тканях сердца и лёгких. Присутствие в этих органах мышьяка свидетельствует о его перемещении кровотоком, прижизненном попадании в организм. Есть и другое соображение: к тому моменту, когда Красса принялся мыть руки сулемой, фрагменты внутренних органов Николая Максименко, подлежавшие химическому исследованию, были уже извлечены из тела и помещены в судки. Когда я стал об этом говорить, все присутствовавшие сошлись в том, что не помнят точной последовательности действий анатома, и допустили, что образцы извлекались позднее. Но я-то точно помню, как именно было дело! Но я ведь не патологоанатом, я был всего лишь свидетелм при вскрытии, и моё неофициальное мнение никого не интересует. А общий вывод химической экспертизы таков: признаков умышленного отравления не обнаружено. Вот так-то…

— А по поводу прободения желудка?

— Там тоже завели рака за камень. Профессор Патенко квалифицировал её как тифозную, которая неожиданно вскрылась, что вызвало сначала кровотечение, потом активное выделение в плевральные и околосердечные полости серозной жидкости, которая образуется из фракций крови; и в дальнейшем всё это привело к параличу сердца. Другой же доктор, приглашённый в качестве эксперта, по фамилии Беллин, был с этим не согласен. Он определил повреждение стенки желудка как самостоятельное заболевание, то есть язву, которая вскрылась, по его выводу, из-за отравления.

— А вы-то сами что думаете?

— Я уверен, что Николай Максименко не страдал язвенной болезнью. Я достаточно наблюдал тифозных больных, для нас, жителей юга, в тифе нет ничего необычного; каждый год август-сентябрь мы наблюдаем сезонные вспышки. И я утверждаю, что тиф в первую очередь повреждает кишечник, грубо говоря, ведёт к перитониту и убивает человека именно из-за прорыва стенок кишок и последующего заражения. Может быть, тиф и способен привести к прободению желудка, но до этого он десять раз успеет убить человека из-за перфорации кишок. С другой стороны, врачам можно доверять — они хорошие специалисты и лгать не стали бы. Может, Патенко и наблюдал случаи прободения желудка при тифе. Опять же, Александра Егоровна сама настаивала на повторной экспертизе, и это обстоятельство как будто говорит в ее пользу… Вот кто абсолютно уверен в виновности мадам Максименко — так это младший брат Николая Фёдоровича, Антонин. Я ему говорил о противоречивости медицинских выводов, а он и слушать ничего не хочет, стоит непоколебимо: Александра отравила, и точка. Говорит, что знает это наверняка. И ещё говорит, что сделано это было вовсе не из-за любви к дурачку Резнельду, а из-за денег.

— Что-что-что? — опешил Шумилов, менее всего он был готов услышать нечто подобное. — Ведь это как раз она богата, а Николай был просто мужем при богатой жене?

— В том-то и дело, что нет. Вся загвоздка в том, что имущество жены было переписано на мужа. — Португалов наблюдал за Шумиловым и, видимо, не мог понять его реакцию. — Да, впрочем, что я вас мучаю? Хотите, я вас познакомлю с Антонином? Он сам всё и расскажет. Признаться, я в эти тонкости не вникал.

— Конечно же, хочу.

— Прямо сейчас вместе к нему и сходим. У меня есть время. Он, полагаю, тоже свободен. Антонин работает учителем, преподает в гимназии. И живёт в центре, неподалёку от Николаевской больницы. Рядом городской сад, можно погулять, хорошее место…

6

Антонин Фёдорович Максименко оказался красавцем лет двадцати пяти — двадцати семи. Про такого говорят — ладно скроен, крепко сшит. При своём среднем росте он был пропорционально сложен, лицо имел открытое, чистое, с высоким лбом, ясными карими глазами, с копной рассыпающихся тёмных волос. Наиболее примечательными в его облике были прекрасная осанка и посадка головы, характерные для военнослужащих и столь редкие среди людей штатских.

Когда Португалов и Шумилов явились к нему, он занимался самым прозаичным делом — чисткой сюртука. Квартирку Антонин занимал махонькую, но очень чистую. Шумилов, окинув взглядом предметы небогатой обстановки, лишённой каких-либо украшений, фотографий, картинок и вообще посторонних предметов, мысленно определил жильца как человека рационального, скромного, возможно, скрытного и при этом чрезвычайного аккуратиста, возможно, даже педанта. Кстати» из таких людей часто получаются отличные педагоги, так что на выбранном поприще Антонин Максименко вполне мог получить признание.

Португалов представил ему Шумилова, кратко объяснил причину визита. Алексей Иванович пожал протянутую руку и отметил про себя, каким по-мужски крепким и энергичным было рукопожатие его нового знакомого.

— Давайте поговорим на воздухе, — предложил Антонин Максименко. — У меня, знаете ли, и прислуга, и домовладелица очень любопытны, а стены тут картонные.

Они вышли на улицу и двинулись в сторону городского парка. Наступил уже ранний вечер, было тепло и безветренно. На улицы города высыпала разряженная публика, фланировавшая во все стороны. Зажигавший фонари фонарщик, обряженный в промасленную робу, с пудовой канистрой масла за плечами и лестницей в руках, резко выделялся на фоне светлых парадных одежд гулявшей публики.

— Вы тоже имели «удовольствие» пообщаться с этой семейкой? — обращаясь к Шумилову с невеселой усмешкой, поинтересовался Антонин. Его губы были сжаты, на загорелых щеках играли желваки; в эту минуту он имел вид непримиримый.

— Я служу юрисконсультом в «Обществе взаимного поземельного кредита» в Петербурге, может быть, вы слышали об этой компании. Она ссужает богатых бездельников благородного происхождения деньгами под залог их земель. Здесь я нахожусь в отпуске. Александра Максименко через общих знакомых обратилась ко мне с просьбой помочь в покупке земли на очень большую сумму, вплоть до миллиона рублей, — ответил Шумилов.

— Вот как? — встрепенулся Антонин. — Оч-чень интересно! Неужели они решились обанкротить донское отделение и увести капиталы, чтобы мне ничего не досталось?

— Не досталось ВАМ? — уточнил Алексей Иванович. — Не совсем понимаю, какое отношение имеете вы к капиталам мадам Максименко? Антонин, давайте всё по порядку, иначе мне трудно будет уследить за всеми перипетиями.

— Если по порядку, то рассказ будет долгий. Поймите меня правильно: я не делаю из этого какой-то тайны, но… просто… кому сейчас интересны чужие беды?

— Антонин, давайте без реверансов. Считайте, что ваши беды интересны мне.

Антонин замолчал ненадолго, потом, собравшись с духом, заговорил:

— Всё началось одиннадцать лет назад, когда Николай после окончания коммерческого училища уехал в Астрахань. Там он поступил младшим приказчиком в пароходство Егора Митрофановича Дубровина, отца Александры. Правда, о самой Александре тогда ещё ничего не было известно, она появилась в этой истории много позже. Николаю, когда он попал в «Волжско-Уральскую пароходную компанию», было двадцать четыре года. Надобно было знать моего брата в ту пору! Мне его всегда ставили в пример, да и было за что. Он был очень толковый, думающий, энергичный, знал подход к людям. Казалось, он никогда не уставал и за что бы ни брался, всё у него выходило споро и весело. Любил учиться, не боялся спрашивать, постоянно с книжкой, с газетой, всегда в курсе всех новостей. Егор Митрофанович его приметил, дал повышение, и уже через пару лет Николай стал его правой рукой. И в конторе управлялся, и почти каждый день в доме у него бывал.

Они вошли в городской парк. В вечернем воздухе разносились вкрадчивые звуки вальса — оркестр градоначальника развлекал гуляющую публику. Все трое, не договариваясь, остановились и пару минут слушали музыку. Португалов, воспользовавшись образовавшейся паузой, предложил:

— Может быть, заглянем в павильон, выпьем пива? Тут по боковой аллее буквально полcта саженей…

Дошли до полосатого павильона, но внутрь заходить не стали, а расположились под навесом. Официант принёс по штофу тёмного баварского портера. Потягивая густой душистый напиток, Антонин продолжил свой рассказ:

— В 1882 году Егор Митрофанович Дубровин овдовел. Тогда-то в его доме и появилась Александра и её мать — Варвара Андреевна Протасова. Вот уж воистину про неё сказано: на людях Ананья, а дома — каналья! Протасова была стародавней любовницей Егора Дубровина, прижила от него дочку. Но пока была жива жена Егора Митрофановича, и речи не могло быть о том, чтобы Протасову пустили на порог. Овдовев же, Дубровин дал Александре свою фамилию, официально ввёл в семью на правах наследницы, потребовал от остальных дольщиков пароходной компании признания Александры. В 1882 году по настоянию Егора Митрофановича были выпущены акции. Они были распространены по закрытой подписке, среди узкого круга лиц. Кроме прежних акционеров — двух братьев Дубровиных, их сестры и её мужа — по настоянию Егора Митрофановича появились и новые: Варвара Протасова, её дочь Александра и мой брат Николай. У них были сравнительно маленькие доли — Александры шесть процентов, у её матери и моего брата — по четыре. Однако это было проделано не без далёкого прицела, и дальнейшие события открыли план Егора Дубровина. Он и прежде был крупнейшим дольщиком, изначально внёсшим самую большую часть капитала» и распоряжался сорока пятью процентами акций. В 1882 году он понизил свою долю до сорока процентов, но с учётом долей матери и дочери Протасовых, а также моего брата Николая, фактически захватил в свои руки всю компанию. После 1882 года Егор Дубровин мог голосовать уже пятьюдесятью четырьмя процентами акций.

Принесли зажаренные колбаски. Это была лучшая закуска на свежем воздухе под крепкое пиво.

— Александре Егоровне Максименко было в ту пору шестнадцать, — продолжил свою сагу Антонин. — С одной стороны — почти ребёнок, а с другой — вполне сформировавшийся человек. Уже тогда было видно, что девушка пошла в мамину породу: сварлива, скаредна, по-бабьи глупа. Учиться не хотела, чтением тяготилась; картинки рассматривать — ещё куда ни шло, как дитя малое, честное слово. Самое скверное было в том, что Александра оказалась чёрствым человеком, недобрым. Егор Митрофанович Дубровин прямо говорил: «кривое дерево растёт». Однако она была его единственным ребёнком, чувствовал он за нее ответственность перед Богом. Потому стал вынашивать план — женить на ней Николая, брата моего. Он бы мог, по мнению Егора Митрофановича, воспитать Александру, ума вложить, да и приглядеть, где надо, оградить от ошибок. Тогда и компанию пароходную не страшно ей отдать. Примерно в 1885 году появилось завещание Егора Митрофановича Дубровина, в котором он, догадайтесь-ка…

— Оговорил в качестве условия наследования Александрой Егоровной своих капиталов её брак с Николаем Фёдоровичем, — закончил фразу Шумилов. — Весьма, кстати, распространённая практика в купеческой среде, дабы балбесы-наследники не особенно транжирили состояния.

— Именно так. Александра, чтобы получить сорок процентов акций батюшки, должна была выйти замуж за Николая. Она, конечно, могла и не делать этого, но в подобном случае после смерти отца в её распоряжении оставались всё те же шесть процентов, что она получила в 1882 году. Специально под Николая и Александру было задумано расширение пароходства на Дон. Наша семья родом из Аксая, и Егор Дубровин считал, что Николай сможет в родных местах добиться полного успеха. Николай и Александра сочетались законным браком в 1885 году и приехали в Ростов уже как семейная чета. Дела у Донского отделения пароходства пошли хорошо, и Егор Митрофанович Дубровин был чрезвычайно доволен своим выбором. Он видел в Николае своего преемника, разумеется, в духовном, прежде всего, смысле. Через полтора года Егор Митрофанович скончался, успев перед смертью подтвердить завещание. Поскольку Александра уже была замужем за Николаем, то проблем с наследованием отцовской доли у неё не возникло.

— Ведь она получила не всё. Была ещё и вдовья четверть, — заметил Шумилов.

— Да, если быть совсем точным, то надо сказать, что из сорока процентов акций Егора Митрофановича десять получила Варвара Протасова, а Александре Егоровне достались тридцать. Итак, после смерти Егора Дубровина акции компании оказались распределены следующим образом: Александра Максименко имела тридцать шесть процентов — тридцать, полученные по завещанию, и шесть, выделенные ей в 1882 году. Варвара Протасова владела четырнадцатью процентами — десять получены были в счёт «вдовьей четверти» и четыре четырьмя годами ранее. Мой брат Николай держал четыре процента. Остальные сорок шесть процентов распределялись между Степаном Дубровиным и мужем и женой Сичкиными. В каких долях, для нас сейчас неважно, поскольку эти люди отношения к нашей истории практически не имеют.

В 1887 году между мамашей и дочерью возникли разногласия: Варвара Протасова стала вести агитацию против Николая и предлагать Александре изгнать его из правления. Сделать это можно было, например, выпуском очередной серии акций и их продажей по закрытой подписке. Николай фактически не имел сбережений и не смог бы выбрать свою квоту. С помощью этого приёма, его долю в общем капитале компании можно было бы уменьшить с четырёх процентов до, скажем, половины процента, а акционеры, владеющие менее, чем одним процентом акций, не участвуют в заседаниях правления.

— Иными словами, госпоже Протасовой было не но душе то обстоятельство, что Егор Митрофанович в своё время возвысил Николая, — подытожил Шумилов.

— Именно. Трудно сказать, чем она руководствовалась. Полагаю, считала его неровней, плебейской кровью, правда, непонятно из каких патрициев сама вышла? Может, хотела для дочки дворянина с титулом… Да сама, видать, забыла, что Александру-то в девках прижила, и что есть-пить с серебра стала только, когда Егор Митрофанович овдовел и Александру удочерил. Да что уж теперь… Варвара Андреевна человек очень гневливый, самонадеянный и, смею сказать, неумный. Она не понимала, что Николай истово работал на «Волжско-Уральскую пароходную компанию», отдавал всего себя делу, жил этим. Он зарабатывал деньги для всех, в том числе и для неё, дуры! — Антонин невольно возвысил голос, и люди за соседними столиками стали на них оглядываться.

Антонин замолчал на какое-то время и, несколько успокоившись, продолжил:

— Протасова считала, что, объединив свои четырнадцать процентов акций с тридцатью шестью процентами дочери, сумеет взять компанию под полный контроль и расправиться как со Степаном Дубровиным, так и с четой Сичкиных. Но до этого не дошло. Александра Егоровна неожиданно воспротивилась плану мамаши и отказалась голосовать солидарно с нею. Между ними вышел колоссальный скандал, ругались и матерились они, как последние сапожники, честное слово! И дочка, дабы посильнее насолить матери, переписала свои акции на мужа.

— Что? — Шумилову показалось, что он ослышался. — Оформила доверенность для голосования на заседании правления?

— Нет, в том-то и дело! Оформила дарственную. И сами акции были перемещены из её сейфа в «Волжско-Камском банке» в сейф Николая в том же банке.

«Ну, вот он и мотив», — подумал Шумилов.

— Скажите, Антонин, а не могло это произойти под давлением Николая? — спросил Алексей Иванович. — Я понимаю, что память о брате — святое для вас, но всё-таки… Согласитесь, это как-то подозрительно выглядит: юная и неопытная жена — сколько ей тогда было? — добровольно отказывается от миллионного состояния.

— Ну, не столь уж и юная и неопытная. Это было два года назад, ей уже двадцать один год исполнился, это точно.

— Хорошо, двадцать один год. Ни с того, ни с сего она передает все права на свои капиталы мужу, который, заметьте, старше, много квалифицированнее и должен бы понимать, как подозрительно это выглядит со стороны.

— Я согласен с направлением ваших мыслей, но тут надобно знать брата и Александру и их взаимоотношения: он был поглощен делами компании, заботой о семейном благосостоянии, она же — только тратила, тратила, капризничала и опять тратила. Ей было решительно неинтересно, откуда берутся деньги, главное, чтобы они были всегда и в необходимом количестве. Так что, думаю, этот перевод капиталов на имя брата объяснялся деловой необходимостью, а вовсе не желанием отобрать у жены ее состояние. Опять же, очень важным обстоятельством было страстное желание доченьки нагадить… — уж извините! — мамаше. Если бы не было между ними склоки, то не было бы и дарственной, я в этом абсолютно уверен.

— Это дурная кровь. — Молчавший до сих пор Португалов неожиданно подал голос. — Желание действовать от противного: назло мужу сяду в лужу! Весьма характерное поведение для неврастеников. И вообще, раздумывая над той жизненной коллизией, что мы видим в отношениях Николая и Александры, я постоянно вспоминаю фразу из памфлета, прочитанного с «Пчеле»… автором его, кажется, являлся сатирик Тертуллиан Пшеничных — это псевдоним, конечно же, вы понимаете.

— Что за слова? — Шумилов не понял подтекста и потому решил уточнить.

— Сварливая жена — лучшее лекарство от долгой жизни. Сказано в точности про обсуждаемый нами случай.

На некоторое время повисла пауза, собеседники обдумывали услышанное.

— Пройдёмтесь, господа, — предложил, наконец, Шумилов.

Пиво было выпито, жареные колбаски съедены. Покинув столик под гостеприимным навесом, троица отправилась бродить по садовым аллеям, расцвеченным фонариками за цветными стёклами. Оркестр по-прежнему играл, хотя теперь его музыка едва доносилась сквозь густую зелень.

— Что же было дальше? — полюбопытствовал Шумилов.

— Уже в конце 1887 года Александра завела себе любовника — есть тут такой хват, Панфилов, мерзкая, абсолютно аморальная личность, в полиции служит. Николай, конечно, узнал, объяснился с женой. А она ничуть не смутилась, буду, говорит, делать то, что хочу. Ты мне не указ и должен спасибо сказать, что я тебя из грязи вытащила. Я вам нарочито так подробно про акции и доли в капитале компании рассказывал, дабы вы ясно представляли, кто кого, на самом деле, откуда вытаскивал.

— Николай рассказывал вам об этом сам? — уточнил Алексей Иванович.

— Да, сам. Он вообще был достаточно сдержанным человеком и очень одиноким, погружался в работу с головой… И только со мной, наверное, и был откровенен, хотя мы виделись редко. Я тогда в Таганроге жил.

— А почему же он не развёлся с нею? Жить вместе после таких слов…

— Знаете, Алексей Иванович, у нас никто не разводится, что бы там ни было. Как-то это не принято, неприлично, что ли. Клятву перед Господом давал? Давал. Вот и неси свой крест. Да и потом… Он на всякие её взбрыки не очень-то внимание обращал, большим делом был занят. А она на людях изображала заботливую жену. Это у неё есть — я имею в виду, пыль в глаза пустить… Да ведь он ей и не досаждал ни в чём. Так они и жили — каждый в своем мире. А потом появился этот Аристарх. Случилось это в январе 1888 года. Причём, вот ведь ирония судьбы! — его ввёл в дом сам Николай. Дело в том, что когда Николай учился в местном коммерческом училище, он довольно долго жил у родителей этого Аристарха, подружился с ними. Потом он уехал в Астрахань, на несколько лет пропал из вида. И вдруг возвращается в Ростов главой местного отделения компании. Аристарх к этому времени подрос, и его родители попросили Николая пристроить сынка к делу. Николай сначала его в контору взял помогать по мелочи, потом в дом привёл, и постепенно Аристарх стал чем-то вроде домоправителя. И даже жить стал с ними под одной крышей. Александра очень подружилась с его сестрой Софьей — они ровесницы, а с Аристархом закрутила роман, хоть он на два с лишком года моложе неё. В общем, получилась семейная идиллия. Вот только Николаю места в этой идиллии не нашлось. Я думаю, он стал им мешать, а просто развестись с ним Александра уже не могла, поскольку боялась лишиться всех своих акций, которые по глупости на него переписала. Вот тогда они и задумали убийство и просто ждали подходящего случая. И тут вдруг неожиданно Николай заболел тифом и был очень плох. Они ждали, что, может, он умрёт своей смертью, но Николай поправился. И тогда они решились на отравление.

— Они или она?

— Она, они… какая разница! Но яд подсыпала

именно она!

— Вот как? — скептически спросил Шумилов. — Вы даже знаете, как это происходило?

— Да, знаю. В тот день, восемнадцатого октября, у них с утра был доктор. Вот он — Иван Владимирович — рядом шагает, если что, поправит меня. После обеда Николай пошёл к соседям, Дмитриевым. Кстати сказать, все ближайшие соседи Александры Егоровны являются служащими пароходства — и Дмитриевы, и Замахаевы. Это очень удобно — и работают вместе, и живут, и в гости друг к другу ходят. Это была идея Николая, поселиться таким «кустом», на одной улице.

— Пароходство купило для своих сотрудников несколько соседних участков?

— Нет, участок был куплен один, на нём теперь дом выстроен, в котором Александра Егоровна с мамашей живёт. Просто в соседних домах были сняты квартиры для сотрудников компании… Так вот, вечером того дня Николай вместе с Александрой отправились к Дмитриевым. Там он выпил чаю, который заварила хозяйка дома Тамара. Александра Егоровна приняла кружку с чаем и сказала Тамаре, что сама отнесет её Николаю. Николай в это время играл с Василием Дмитриевым в шахматы в другом конце квартиры. Александра, идя к ним из кухни, должна была пройти четыре тёмные комнаты. Рядом с нею никого не было. Там-то она и подсыпала в чай заранее приготовленный яд. Николай отпил полстакана, и вскоре у него открылась страшная рвота, которую и видел доктор. А Александра, лживая гадина, даже упрекала Тамару Дмитриеву за то, что та приготовила слишком крепкий чай, из-за которого, дескать, Николаю и сделалось так плохо. Примечательно, что потом, на допросе у следователя, Александра вообще принялась отрицать тот факт, что Николай пил из этой кружки. Когда её уличили свидетельством Василия и Тамары Дмитриевых, видевшие полупустую кружку с чаем, Александра моментально дополнила свои показания утверждением, будто этот чай она сама пила. Но врёт, конечно, потому что и Тамара Дмитриева и её прислуга на допросе показали, что для Александры был приготовлен другой стакан.

— Не забудьте про лекарства, оставленные мною, — подсказал Португалов.

— Иван Владимирович оставил Николаю два пузырька с лекарствами, но потом выяснилось, что они не тронуты. Александра объяснила, что, дескать, Николай сам не захотел принимать их. Но это откровенная ложь! Он не мог отказаться от лекарств после того, как буквально умолял доктора дать ему что-нибудь для облегчения состояния. Я думаю, что Александра боялась, будто оставленные средства окажутся противоядием. Кроме того, я не исключаю, что она просто не хотела, чтоб Николаю стало лучше, потому что её тешили его страдания. После визита доктора Николаю стало немного лучше, во всяком случае, так утверждала прислуга. Александра ушла спать. А после полуночи началась агония. В половине четвёртого утра Аристарх поехал за доктором, но, думаю, его цель была совсем другая — он тянул время, чтобы привести Ивана Владимировича как можно позже. Полагаю, убийцы опасались, что Николай обо всём догадался и в последние минуты жизни успеет всё рассказать доктору. Поэтому Аристарх отпустил извозчика, хотя это противоречит здравому смыслу, поскольку им тут же предстояло ехать назад.

— Да, Иван Владимирович мне рассказывал, как они добирались той ночью.

— В общем, у них всё получилось. Вы бы видели их тогда! Особенно торжествовала мамаша. Прямо светилась вся. Как же, ненавистный зять в могиле! Сейчас графья и князья гроздьями повалятся к ногам её дочери-миллионщицы! Александра тоже не проявляла никакой печали. Моя сестра, Лиза, видела, как в день похорон она целовалась с Аристархом.

А через месяц Аристарх мне сказал, что хочет жениться на Александре. Это у него в порыве куража вырвалось. В театре они вместе показались буквально через пять недель после смерти, даже сороковины не минули… Их настолько распирало ликование, что даже ума не хватило просто на то, чтобы вести себя чуть осторожнее. А может, они были уверены, что с деньгами можно все?

— Антонин, вы так уверенно рассказываете обо всех подробностях, но при этом, насколько я понял, вас не было с Николаем в тот злополучный день. Ваш рассказ, таким образом, ведётся с чужих слов… — заметил Шумилов.

— Я расспрашивал прислугу, соседей, с доктором разговаривал, побеседовал со всеми, кто мог хоть что-то сообщить о случившемся. Да и в полиции есть знакомый, который рассказал мне о некоторых деталях показаний Александры. Меня мучил вопрос, отчего умер Коля?

— А между тем медицинская и химическая экспертизы не сочли факт отравления бесспорным, — возразил Шумилов. — Поясню свою мысль: отравление мышьяком приводит к выраженным повреждениям слизистых оболочек пищевода и желудка, язвы, образовавшиеся там, сразу же бросаются в глаза при анатомировании. Кроме того, отравленный испытывает сильную, прямо-таки безумную жажду, он пьёт и не может напиться, он жалуется на огонь, полыхающий внутри. Как я понимаю, в случае с Николаем ничего подобного не наблюдалось. Далее. Уже полвека для обнаружения мышьяка в человеческих органах используется аппарат Марша, химическая установка, названная так по фамилии изобретателя. Это очень чуткое устройство. Оно реагирует на малейшие загрязнения. Нужен определённый навык работы с этим устройством, неспециалист может сделать ошибочное заключение. Был ли таким специалистом Роллер? И вообще, есть ли такие специалисты в Новочеркасске? Поймите меня правильно, я не спорю с вами, я просто рассуждаю. Далее. Напомню, что Александра Егоровна сама требовала проведения повторных экспертиз. Согласитесь, так не ведут себя убийцы.

— Я не могу этого объяснить. Мне трудно понять, на что она рассчитывала. Но я уже много раз убеждался, что в её поступках мало логики. Умной её не назовешь. Но одно я знаю абсолютно точно: Николая отравила именно эта женщина, именно она подсыпала яд в его чай.

У Шумилова вдруг возникло странное ощущение, что его собеседник чего-то не договаривает.

— Да отчего же вы так уверены? — Алексей нарочно провоцировал Антонина на спонтанную реакцию, надеясь заставить высказаться начистоту. — Всё, что я пока что от вас слышал — всего лишь косвенные улики, да даже и не улики, а домыслы.

— Знаю!

Он замолчал. Алексей тоже не знал, что сказать. Повисла пауза. Наконец, собравшись с духом и глядя куда-то вбок, Антонин приглушенным голосом проговорил:

— Мне гадалка сказала, ясновидящая. И даже описание дала убийцы — точь-в-точь Александра: говорит, молодица-дьяволица, и родинки на шее сзади под волосами в ряд цепочкой выстроились. А у Александры как раз на шее пониже волос три родимых пятнышка в линейку. Таких родинок больше ни у кого нет.

— Хм… Вы верите в мистику? — полюбопытствовал Шумилов.

— Верю, — убежденно ответил Антонин. — Да, может, это и не мистика вовсе, а необъяснимое пока наукой явление природы? Одна такая бабушка-ворожея заговором вылечила моего племянника от заикания, а деда — от грыжи. Как вы это объясните? Впрочем, вы это объяснить не сможете, поскольку материалистическая наука тут пасует.

— Давайте-ка, не будем отвлекаться на дедушкину грыжу и заикающегося племянника, — предложил Шумилов. — А вот про бабушку-ведунью расскажите подробнее. Вы что же, пошли к ней узнать про смерть брата?

— Нет, не совсем так. Прошло месяца два после похорон, я шёл из церкви. Подходит ко мне женщина, эта самая гадалка, я её тогда первый раз в жизни видел, берёт меня за руку, и я чувствую, что рука у неё горячая, как печка, и это в мороз-то! Так вот, берёт за руку, смотрит в глаза и говорит: знаю, говорит, касатик, какая печаль у тебя на сердце, вижу кручину твою. Приходи ко мне в Замостье, всё тебе скажу: и про тебя, и про брата. Спросишь Гунашиху, тебе всяк покажет мой дом. Только приходить надо либо в нарождающуюся луну, либо в полнолуние с трёх ночи до шести утра. Только в эти часы, дескать, она в силе. Сказала — и исчезла. А меня аж пот прошиб.

— М-да, интересно, — согласился Шумилов. — И вы, конечно же, пошли?

— Да разве мог я не пойти? Она сначала очень расплывчато говорила, непонятно. Но некоторые вещи про меня очень точно угадала. Я стал денег набавлять, и когда уже дошло до двухсот рублей, тут она и сказала и про светлые волосы, и про родинки. Я сразу понял, что это Александра.

— А вы не думаете, что она могла просто знать, кто вы такой и за двести рублей просто пересказать вам вашу же историю?

— Нет, не думаю. Откуда? Я тогда ещё только первый год в Ростове жил, даже места не имел. Только вот после Нового года в гимназию устроился. Кроме того, Гунашиха из совсем другого района города, никакого родства со мной не имеет, никаких общих знакомых. И потом — родинки! Нет, не думаю, что она меня мистифицировала. Даже не стоит пытаться объяснять подобные явления привычными категориями, — авторитетно заявил Антонин. — Это из разряда необъяснимого. И вот теперь как подумаю, что Николай мёртв, а эта стерва со своим ничтожеством едят, пьют и куражатся над памятью брата, всё во мне вопиет. Такая, знаете ли, волна ненависти поднимается, кажется, убил бы обоих!

— А что же следствие? Оно ведь не могло игнорировать то обстоятельство, что у Александры Егоровны был серьёзный мотив и реальная возможность отравить Николая.

— Видите ли… у Дубровиных всё куплено — и полиция, и адвокаты, и уж тем более свидетели. Последние либо служат в доме Александры прислугой, либо в пароходстве, что примерно одно и то же — все они несвободны в своих показаниях. Ещё до проведения повторных химических экспертиз прокурор окружного суда вернул дело на доследование, поскольку следствие не озаботилось установлением происхождения мышьяка. Дело в том, что мышьяк в доме был! Да-да!

— Расскажите подробнее, — попросил Шумилов.

— В доме обнаружили, чуть ли не фунт, содержащей этот яд пасты для прикорма крыс и мышей. Она была куплена ещё за месяц до отъезда Николая в Калач. Сама Александра, разумеется, пасту не покупала. Слуга, который сначала утверждал, что купить потраву для крыс ему велела хозяйка, потом от своих слов отказался. Дескать, пасту он купил по собственному почину… Полагаю, вы можете догадаться, почему он изменил показания. Мышьяк долгое время не могли отыскать, хотя некоторые свидетели видели, как дворник раскладывал ловушки по разным углам дома и в подвале. Не могли понять, куда же они подевались. По прошествии некоторого времени выяснилось, что всю пасту собрали в ведро, поскольку крысы на неё не реагировали, и вроде бы закопали в саду. Стали искать это место, нашли, выкопали это ведро, и в нём действительно оказалась паста. — Антонин выдержал паузу и неожиданно спросил: — Как думаете, господа, количество найденной пасты совпало с количеством купленной?

— Думаю, нет, — сказал Португалов. — Пасты оказалось меньше.

— А я думаю, что нашли то же количество, что было куплено, — предположил Шумилов.

— Как вы догадались? — изумился Антонин. — Действительно, в аптечной квитанции значилось, что продано было определенное количество унций пасты. И в точности столько же оказалось выкопано в саду. Объясните, Алексей Иванович, почему вы решили, что найден был весь мышьяк?

— Это слишком очевидно — травить ядом, купленным в аптеке. Такое предположение лежит на поверхности. Хоть вы и считаете Александру дурой набитой, она всё же не настолько глупа. Если Николая Дмитриевича и травили чем-то, то никак не этим мышьяком. Я вообще склонен думать, что всю эту историю с крысиной пастой Александра Егоровна замутила как своего рода дымовую завесу, которая скрыла происхождение яда, использованного в отравлении. Предполагая, что покупка пасты, её раскладывание по дому, затем сбор, закапывание в саду — всё это неизбежно отложится в головах многих свидетелей, она устроила всё это намеренно для того, чтобы сначала укрепить подозрения в свой адрес, а затем с блеском их рассеять. Дескать, вы думали, что сейчас меня поймаете — ан, нет! — теперь-то вы видите, что я чиста, как слеза. Хороший ход, очень хороший! Но мы отвлеклись, продолжайте свой рассказ о следствии.

— Соседи тоже неоднократно меняли показания. Сначала открыто говорили о том, что между Александрой и Аристархом существовала связь, затем утверждения такого рода из дела исчезли, остались только глухие отзвуки того, что кто-то что-то от кого-то слышал. Так, ничего конкретного. А потом вообще возникла идея, что мышьяк занесли во время вскрытия. Ха, анатом руки вымыл вместо сулемы раствором мышьяка! Удобное объяснение. Иван Владимирович вам об этом рассказал?

— Да, рассказал, — кивнул Шумилов. — Самое примечательное в этой истории то, что аптекарь согласился признать свою вину.

— А дальше ещё хуже — повторная экспертиза вообще отказалась признать отравление. То есть я чувствую, что дело планомерно разваливается. Убили человека, а виновных нет. Что же мне делать? Я словно пытаюсь пробить головой стену. Хожу, разговариваю со следователем — толку чуть! Ничего не доказать!

— Как это ничего не доказать?! Доказать-доказать! Просто в этом движении нельзя останавливаться!

— Как же мне добиться правды? Как наказать негодяев?

— Прежде всего, не сметь падать духом! Никогда, ни при каких обстоятельствах! Даже с пулей в сердце! Мы можем провести своё негласное расследование. И полагаю, нам по силам наказать порок. Но мне потребуется ваша помощь… Я могу рассчитывать на вас, ежели понадобится ваше участие?

— Конечно, помилуй Бог, непременно! Всё, что смогу… — горячо отозвался Антонин.

— Безусловно, — поддержал его доктор Португалов. — Я не могу смириться ни с убийством Николая, ни с возведённой в мой адрес клеветой.

— А скажите, Антонин, вот вы в начале разговора упомянули, что покупка Александрой Егоровной земли затрагивает ваши интересы…

— Да, именно против меня это и делается.

— Как так?

— На момент смерти Николай владел тридцатью четырьмя процентами акций «Волжско-Уральской пароходной компании». «Вдовья четверть», на которую по закону может рассчитывать Александра, составляет от тридцати четырёх сколько? Правильно, восемь с половиной процентов. Остальные двадцать пять с половиной должны перейти остальным наследникам. Неважно, кто они и сколько их, главное состоит в том, что более четверти акций компании выходит из-под контроля её нынешних хозяев. В декабре прошлого года, спустя два месяца после смерти брата, я попытался вступить в права наследования. Но весь клан Дубровиных объединился против меня. Фактически я был прогнан взашей. Я потребовал, чтобы мне предоставили справку о доходах пароходства, финансовый баланс компании и отчёт о текущих операциях. И опять получил категорический отказ с оскорбительными комментариями в свой адрес и в адрес брата. Тогда я попробовал зайти с другой стороны и потребовал предоставить мне нотариальный акт о дарении Николаю дома в Ростове и акций Александры. Акт этот был оформлен в июле 1887 года.

— Где находился этот документ в момент смерти брата?

— Да в том-то и дело, что он был у Николая. А после смерти мама и дочка Протасовы, вероятно, дарственную просто уничтожили и сделали вид, что никогда никакой передачи имущества не осуществлялось. Когда же выяснилось, что я вполне в курсе дел брата и прекрасно осведомлён об имевшем место дарении, Александра и её мамаша стали отвечать, что по свойству этой сделки с утратой документа утрачивается само право. То есть передачи имущества как бы не было, вернее, оно уже недоказуемо, а значит, мне и наследовать нечего. Ну, разве что те четыре процента акций, которые Николай получил от самого Егора Митрофановича ещё в 1882 году. Кстати, из этих четырёх процентов тоже надо вычесть пресловутую «вдовью четверть». Но с наследованием этой доли им никак не поспорить, поскольку брат на эти акции каждый год получал дивиденд. Последний раз, кстати, дивиденд был начислен незадолго

до его смерти, произошло это в октябре 1888 года.

Шумилов не сдержал улыбки:

— Грубо работают госпожа Протасова и её дочка. На самом деле всё совсем не так, как они вам рассказали. Даже если документ они по своей глупости уничтожили, тем не менее, сам акт дарения аннулировать они не в силах. Так что право наследования за вами сохраняется. Возможно, само дарение оговаривалось какими-то условиями, скажем, сохранением брачных отношений между Николаем и Александрой, но такого рода оговорки, видимо, не способны поразить ваши права как наследника, в противном случае, об этих оговорках вам уже было бы сказано. Нужно получить выписку из реестра нотариуса, который регистрировал дарственную. В этом реестре отражены все существенные параметры документа. А дальше надо будет возбудить дело в Коммерческом суде. Хотя, возможно, в вашем случае начинать надо будет с уголовного окружного суда, поскольку налицо физическое противодействие со стороны нынешних владельцев компании реализации вашего законного права. Причём, вы должны понимать, что ваше наследование никак не связано с результатом расследования убийства Николая. Независимо от того, признает ли прокуратура Александру Егоровну виновной в отравлении или нет, вы можете наследовать брату.

Шумилов задумался на какое-то время и хотел добавить что-то к сказанному, но остановил самого себя.

— Да, пожалуй, что так. Начинать надо с нотариуса. Следует получить выписку из реестра и ознакомиться с содержанием акта дарения, узнать список свидетелей, возможно, поговорить с ними. Ничего, ничего, Антонин, не всё так плохо. На всякого мудреца довольно простоты!

— Хорошо, я займусь поиском нотариуса, — решил Антонин.

Гуляя, они сделали большой круг по парку и вернулись к исходной точке. В воротах сада они сердечно простились, преисполненные тёплого товарищеского чувства друг к другу.

— Так, как вы сказали, зовут гадалку? — уточнил напоследок Шумилов.

— Гунашиха, живет в Замостье.

— Я, пожалуй, наведаюсь к ней, — решил Шумилов. — Загляну в её ясные очи. Мне всегда были интересны бабушки-вещуньи, хорошо осведомлённые о преступлениях. А уж ежели они на этом хорошо зарабатывают, моё любопытство становится прямо-таки жгучим.

7

На следующее утро Шумилов вместо купания отправился в ближайшую мелочную лавку, где разжился банкой густого бриллиантина для волос, прекрасным поясом с кистями и шёлковой рубахой с косым воротом на восьми пуговицах. После завтрака Алексей Иванович уединился в своей комнате, где добрый час потратил на перемену своего облика. Прежде всего, вооружившись бритвой, он превратил свою двухдневную щетину в некое подобие вычурных бакенбард а-1а Александр Пушкин; на верхней губе он оставил узкую полоску усиков-мерзавчиков, весьма любимых купеческой молодёжью. Сначала Алексеи предполагал изготовить накладные усы; их сравнительно несложно было сделать из колбасной кожуры и собственных волос при помощи столярного клея, но после некоторого размышления, он отказался от своего намерения. Ростовская жара заставляла Шумилова сильно потеть, и пот неизбежно смыл бы накладку. Поэтому Алексею Ивановичу пришлось изобразить некое подобие усиков из отросшей щетины, и получились они, в общем, не очень-то убедительными. Чтобы придать растительности на лице больше достоверности, Алексей очинил в мелкую пыль карандашный грифель и смешал его с печной сажей, получившуюся чёрную пудру нанёс на бакенбарды и усики. Щетина сразу почернела, увеличилась в объёме; посмотрев на себя в зеркало, Шумилов счёл полученный результат вполне реалистичным.

Зачерпнув бриллиантин рукой, он нанёс его на волосы. Уже добрые двадцать лет он оставался верен однажды выработанной короткой причёске: подрубленные виски, волосы зачёсаны назад, лоб и уши открыты. Теперь пришло время изменить стереотипу: Шумилов сначала зачесал волосы вперёд, на лоб, а потом на пробор. И моментально сделался похож то ли на купчика, то ли на приказчика. В дешёвом бриллиантине было слишком много масла, и волосы блестели так, что можно было пускать солнечных зайчиков. Кроме того, шибала в нос какая-то травяная отдушка, немногим ароматнее дегтярного мыла.

Расчёсанные на пробор волосы придали лицу умилительно-простодушное выражение. Шумилов погримасничал немного перед зеркалом, затем не без внутреннего удовлетворения пробормотал: «Дурачина ты, братец. Был один дурак у мамы, деревянной ждал пижамы, что ж поделать? Я такой… В дядю вышел весь дурной… Хорош, однако». На выбранный типаж работала и рубашка, надетая Шумиловым навыпуск и перетянутая пояском с кистями. Еще раз придирчиво осмотрев себя в зеркало, Алексей Иванович подивился тому, как сильно изменилась внешность: не то, чтобы совсем неузнаваемо, но кардинально. От столичного жителя мало что осталось, разве что полотняный летний пиджак, а в остальном Шумилов превратился в провинциального типчика, недалёкого и самодовольного. Посмотрев на такого, всяк скажет: ни военный, ни учитель, ни рабочий…

Уже выйдя из дома, он купил у уличного торговца пачку папиросной бумаги и фасованного табаку. Его герой должен курить, дабы совсем не походить на Шумилова.

Замостье было тихим, пыльным и патриархальным предместьем Ростова. Несколько десятилетий назад здесь располагалась деревенька, вполне автономная от Ростова; с вводом станции «Заречная» Владикавказской железной дороги Замостье автоматически превратилось в пригород, но сельский уклад жизни изменился мало. Ни о каких тротуарах и домах в несколько этажей, ни о каких общественных заведениях тут не могло быть и речи. Глухие заборы, выглядывавшие из-за них одинаковые двускатные крыши домов, пыльные укатанные улицы, кумушки у колодцев — таким увидел Алексей Иванович Шумилов это место, жившее тихо, лениво и замкнуто. Предвидя, что поиски могут затянуться, он предусмотрительно взял извозчика и в конечном итоге порадовался своей догадливости. Добираться до Замостья пешком и искать Гунашиху по ростовской жаре слишком уж изнурительно.

Попросив извозчика остановиться возле одного из колодцев на пересечении двух кривых улиц, Шумилов обратился с вопросом к трем женщинам. Молодицы с простодушным любопытством оглядели городского незнакомца, а потом подробно, перебивая друг друга, рассказали, какими переулками следует добираться к дому гадалки. Шумилов понял, что ему следует искать приметный дом с красной крышей, резным петухом на коньке и колодезным журавлём у ворот. Водоносный слой под Замостьем шёл, видимо, узкой лентой, поэтому далеко не во всех дворах стояли колодцы. Ворожее, стало быть, повезло, у неё была своя вода.

Точно следуя полученному описанию, извозчик проехал указанным маршрутом, но ни дома с красной крышей, отвечавшего полученному описанию, ни журавля нигде не оказалось. Остановившись и снова уточнив дорогу, он поворотил назад, поскольку оказалось, что проехал мимо дома Гунашихи. Однако красной крыши с резной фигуркой петуха на коньке ни Шумилов, ни извозчик по-прежнему не увидели. В третий раз справившись о местоположении дома, они опять поехали знакомым маршрутом.

Результат оказался прежний, то есть никакой.

Алексей Иванович начал терять терпение; ситуация складывалась прямо-таки анекдотическая. Искомый дом находился где-то рядом, только они его не видели. Шумилов вышел из коляски и велел извозчику ехать в сторонке, а сам направился к стайке мальчишек, шедших ему навстречу. Ребятня с пониманием отнеслась к просьбе незнакомого барина показать дом Гунашихи, и через три минуты Шумилов стоял перед целью своего путешествия. Крыша дома оказалась, правда, не красной, а скорее кирпичного цвета, но зато и резной петушок, и колодезный журавль присутствовали на своих местах согласно полученному описанию. Тем абсурднее казалось то обстоятельство, что ни Шумилов, ни извозчик, трижды проехавшие мимо этого места, так и не смогли его узнать. «Неважнецкий из меня, должно быть, сыщик, — не без внутреннего раздражения подумал Шумилов. — Мыкаюсь, как слепой котёнок, по три раза по одной улице проезжаю»… Алексей Иванович решил не отпускать извозчика и приказал ждать своего возвращения, никуда не отлучаясь. Вознице была обещана десятирублёвка — куда как щедрое вознаграждение за предстоящее безделье.

Подойдя к нужным воротам, Алексей Иванович спокойно постучал. С обратной стороны раздался глухой гневный рык, принадлежавший, видимо, здоровой псине. Ни ответа, ни привета. Алексей подождал, постучал ещё — в ответ опять зарычала собака, и ничего более. Шумилов потоптался на месте, прошёл вдоль ограды, рассчитывая заглянуть в щель между досками, разумеется, щелей не нашёл и вернулся обратно к воротам. Ударил в третий раз, уже гневливо, без всяких там деликатностей.

«Эй, живая душа есть?!» — сипло гаркнул он пересохшим на солнцепёке горлом.

И собрался уже уходить, как в калитке, такой же высокой и глухой, как и ворота, и ограда вокруг дома, открылось небольшое окошко размером с ладонь. Оттуда глянули два настороженных глаза, и глухой голос, принадлежавший не то мужчине, не то женщине, спросил:

— Чего надоть?

— Мне к Гунашихе, — грубо отрезал Шумилов; он чувствовал в эту минуту лишь раздражение и гнев, такое настроение никак не соответствовало духу беседы и могло всё испортить. Алексей усилием воли взял себя в руки и уже другим тоном добавил. — Имею приватный разговор, не хотелось бы на улице…

После короткого раздумья обладатель обезличенного голоса отпер калитку. Шумилов шагнул под тень небольшого козырька и далее во двор, где увидел бившегося в остервенении на цепи громадного лохматого «кавказца»: глаза овчарки налились кровью, с клыков капала слюна. Пёс не лаял, лишь хрипел да рычал.

— Замолчи ты, волчья сыть, — прикрикнула на него женщина.

Алексей только теперь рассмотрел её. Это было существо хотя и женского пола, но неопределенного возраста — ей можно было дать и тридцать пять, и шестьдесят лет. Под выгоревшим на солнце дешёвым льняным платьем чувствовалось плотное, крепкое, даже кряжистое тело. Женщина была среднего роста, на голове её был повязан чёрный вдовий платок. Какая-то неуловимая мужиковатость сквозила в её облике, Шумилов нисколько бы не удивился, если б узнал, что по утрам странная дамочка выщипывает усы. Глаза хозяйки смотрели пронзительно и требовательно.

— Так что тебе от Гунашихи надо, мил человек? — спросила она более дружелюбно, но в дом не пригласила.

«Кавказец» нервно переступал с ноги на ноги гремя цепью.

— Судьбу свою узнать желаю, матушка. Стоит ли жениться и вообще…

Шумилов не сомневался, что перед ним стоит сама Гунашиха. Странное прозвище — узнать бы ещё, что оно означает? — вполне соответствовало странному облику гадалки. Женщина взыскательно осмотрела гостя с ног до головы и, видимо, осталась довольна увиденным. Во всяком случае, платёжеспособность Шумилова сомнений вызвать не могла.

— А порядок мой знаешь? О прошлом — десять рублей, о будущем — двадцать пять, — проговорила хозяйка.

— Я уж заплачу, не сомневайтесь…

— А я не сомневаюсь. Кто меня обманывает — долго не живёт.

— Спасибо, что предупредили, матушка.

— Проходи, что ли.

Они пошли в дом. Собака, капая слюной, потянулась за ними, лишь чуть-чуть не дотягиваясь до Шумилова. Алексей шагнул вслед за Гунашихой в прохладную темень просторных сеней, потом дальше, через такую же тёмную переднюю, попал в небольшую сумрачную горницу, освещённую единственной лампадой. По казацкой традиции ставни за окнами были прикрыты, поэтому везде царил полумрак, приятный для глаз после яркого света улицы. Но даже не темнота поразила Алексея в этом мрачном доме, а тишина.

«Как в склепе», — подумал он. Единственным звуком, доносившимся до ушей Шумилова, был мерный ход часов; при этом самих часов нигде не было видно.

— Я ваш дом найти не мог. Три раза по улице прошёл, дорогу у всех спрашивал, а дома никак не мог отыскать, — проговорил Алексей, чтобы как-то заполнить давящую тишину. Сказанное несло и определённую смысловую нагрузку: Шумилов хотел произвести впечатление дураковатого, невеликого ума человека. С такого сорта людьми мошенники чувствуют себя гораздо увереннее.

Гунашиха отнеслась к его словам неожиданно серьёзно.

— Примета есть такая: если идёшь к знахарю без приглашения или без провожатого, то трижды мимо пройдёшь, прежде чем в дом попадешь, — важно провозгласила она.

— Эвона как… кх-м-м… не знал.

Они прошли в самую большую комнату в доме, отличавшуюся от светёлки в обычной крестьянской избе разве что тем, что стол был застелен чёрной скатертью с нарядной красной вышивкой по краю, да рушники вокруг икон в красном углу выглядели слишком свежими. В этой комнате Шумилов увидел источник тиканья: на круглом столе посреди комнаты стояли часы — нарядные, с золочёным циферблатом, с двумя перекрещивающимися сверху пиками. Эта изящная вещица выглядела совсем неуместно в безыскусном интерьере сельского дома.

Войдя в комнату, женщина жестом указала Шумилову на стул подле стола, а сама подошла к небольшому зеркалу на простенькой горке у стены и положила его стеклом вниз. Затем она открыла верхний ящик и вынула из него небольшое ручное зеркальце, с которым вернулась к столу и которое положила на пол стеклом вверх. Алексей догадался, что сии манипуляции призваны привнести мистический антураж в происходящее.

После этого Гунашиха вышла из комнаты и вскоре вернулась с глубокой глиняной чашкой, более чем наполовину заполненной водой. Чашку она поставила в центр стола, а сама уселась напротив Шумилова. Некоторое время женщина сосредоточенно смотрела на воду, дожидаясь, видимо, пока та успокоится. Наконец, произнесла скорбным голосом:

— Что ж, касатик, вижу мысли твои, да и судьба твоя мне ведома. Так про что ж узнать-то желаешь?

— Начнём, матушка, с прошлого, — в тон ей отозвался Шумилов и полез во внутренний карман за портмоне.

— Не спеши, — остановила его Гунашиха. — Я же не какая-нибудь срамная девка и денег вперёд не беру. Она потупилась, глядя на воду в чашке, затем попрежнему скорбным голосом продолжила:

— Вижу, что служишь ты… или служил. Хорошее место, доходное. По коммерции. Не здесь, не в Ростове… и вообще не на Дону. Издалека, вижу, приехал.

— Ага, — поддакнул Шумилов. — Из Нижнего я. Там по коммерции подвязаюсь. С таким же успехом он мог брякнуть, что явился из Рыбинска или Акатуя.

— Зазноба есть, которой ты люб. Высоко-о-го полёта птица, хороша… Родня большого человека, — многозначительно продолжала Гунашиха.

Шумилов молчал, никак не выражая своего отношения к услышанному. Бабка, убедившись, что слова её не произвели на гостя ни малейшего впечатления, отыграла назад:

— Но наблюдает она за тобой издалека. Люб ты ей… твоя серьёзность, обстоятельность. Но подхода к тебе она пока не знает. Выжидает, стало быть. Дело же твоё верное, и завоевать ты её сможешь… но чуть позже.

Шумилов вздохнул. Так гадать он и сам мог, причём без чашки с водою и за гораздо меньшие деньги.

— Здоровье тревожит, — подбросил он бабке пищи для размышления. Гунашиха тут же откликнулась:

— А что здоровье? Это тебя не болезнь точит, нее-ет! Это на тебя положена порча… да-а-а. Другая женщина на тебя глаз положила и… наложен на тебя приворот к ней и остуда к другим… Да. Потому и маета тебя гложет. И я вижу эту женщину, ту, от которой идёт всё это коварное колдовство.

— В самом деле? — Алексей Иванович решил подыграть бабке. — Женщин-то у меня несколько, вы про какую?

Он вытащил из кармана пиджака пачку табака. Из другого — лист папиросной бумаги. И принялся сосредоточенно крутить цигарку. Затем, как бы спохватившись, поднял глаза на Гунашиху, перехватил её взгляд, и принялся извиняться:

— Ой, вы меня простите, это я от волнения… не спросив разрешения хозяйки… просто заволновался! Это совсем не комильфо, я понимаю…

Он стал рассовывать обратно по карманам табачные принадлежности. Этого было достаточно: Гунашиха должна была запомнить, что приходил к ней курящий мужчина.

— Что сказать? Вижу я женщину, со стороны которой тебе сделали порчу. Да, красивая такая, статная, волоокая. Хотя, нет, это не она колдовала. Колдовала другая женщина, рядом с нею. Мать, полагаю, или мачеха. Седая такая, в пелеринке. Думай, думай, есть мачеха?

— Есть, — закивал Шумилов. — Стало быть, Антонина. А когда ж мне такое сделали?

— А я тебе сейчас точно скажу, — многозначительно проговорила Гунашиха, неожиданно понизив голос до свистящего шёпота. — Ну-ка, вспоминай, когда твои нелады начались?

Она поднесла руки к часам, стоявшим подле неё на столе, как бы обнимая их ладонями, прикрыла глаза и почти беззвучно зашептала что-то похожее на молитву «Отче наш»… Шумилов увидел, как минутная стрелка на часах неожиданно замерла, а потом вдруг пошла назад! Это было похоже на чудо!

Алексею вдруг стало не по себе, он почувствовал, как по телу помимо воли побежали мурашки — так подействовало на него неожиданное зрелище. А через секунду вдруг всплыло воспоминание о пикнике с шампанским и арбузами, на котором так живо обсуждались спиритические явления, и Софочка Резнельд в полемическом задоре пыталась добиться от него, Алексея Шумилова, объяснения тому, как это у «швейцарских часов с пиками наверху» стрелки ходят задом наперёд. В голове Алексея закрутился рой пока бессвязных, но парадоксальных и весьма правдоподобных догадок. Боясь упустить удачу, ещё не понимая до конца, куда же именно вывезет его кривая, Шумилов перегнулся через стол и прошептал, глядя в глаза Гунашихе:

— Матушка, не будем терять времени. Я ведь к вам по совсем другому делу.

— А? Что? — Бабка откинулась на спинку стула.

— Меня Ксаня к вам направила.

— Ксаня? — недоверчиво переспросила Гунашиха.

— Да, Ксаня… Александра Егоровна.

— Ах, Александра Егоровна, свет-девица, да что ж вы сразу-то не сказали! — заулыбалась бабка.

— Я ей брат сводный. Вы могли обо мне слышать. Никодим я, сын Варвары Андреевны. Я в Нижнем Новгороде живу, работаю в коммерческом банке управляющим. Специально приехал из Нижнего, поскольку не могу в своём городе по нужному мне делу справки навести. Уж больно дело деликатно. Ксаня говорила, что могу приехать в Ростов, и вы всё сделаете. Вот, опять же, и ей помогли. Сказала, что вам можно во всём довериться.

— Вот странный вы народ, молодые! Всё как-то у вас сложно… Александра Егоровна тоже всё вокруг да около ходила, всё как-то издалека про потраву расспрашивала. Я и в толк взять не могла, то ли для дела человек спрашивает, то ли просто любопытство какое. У вас-то что, Никодим?

Шумилов обратил внимание на то, что Гунашиха вдруг перешла на «вы». Сумела, видимо, Александра Егоровна расположить эту женщину к себе и сво ей семейке, хотя честь сия показалась Шумилова весьма сомнительной.

— Один из членов правления банка подводит меня под монастырь. Узнал, негодяй, что жена его молодая меня любит, вот и взъелся. Растрату вешает. Очень мешает…

— Вот что, Никодим. Ни в коем случае не пользуйтесь крысиным ядом. Я это и Александре Егоровне сказала. Крысиный яд — это мышьяк. Ужасная гадость — горечь такая сильная, что трудно его чем-то заглушить. Всё сжигает внутри. Видели хоть раз отравленную крысу? Она бежит к воде и кричит, да-да, почти как человек! Днём крысы выбегают из своих нор и под ногами людей, мимо кошек и собак, бегут к воде — так всё горит внутри. То же самое испытывает отравленный человек. Чтобы дать крысиный яд человеку, а он не распознал — такое почти невозможно. Разве что в чай добавить, да сахару побольше, лимона там, мёда — чтоб горечь не так чувствовалась. Но всё равно, очень заметно. Я отсоветовала Александре Егоровне мышьяк использовать — опасно очень: сразу ясно, что отраву дали, и легко догадаться, кто именно дал.

— А мне как же быть-то? Я тоже, было, хотел таким способом…

— Вот я и говорю вам, как и ей сказала — не годится такой способ, чтоб человека извести. Надо другое зелье брать, чтоб следов не оставить.

— Ну, тогда дайте мне его. Уж я-то в долгу не останусь, — горячо заговорил Алексей, просительно заглядывая Гунашихе в лицо.

— Так я что? Ведь это ж зелье-то не у меня просить надо. Я Александру Егоровну к Блокуле направила, — развела руки бабка.

И осеклась, сообразив, что сказала лишку. И Шумилов тоже осёкся, потому как сводный брат Александры Егоровны, присланный ею к колдунье, непременно должен был знать, где именно его сестрица раздобыла яд… Несколько мучительно долгих секунд Гунашиха и Шумилов смотрели в глаза друг другу. Каждый из них понял, что другой допустил ошибку.

— Ты вздумал со мной шутки шутить, а я этого никому не прощаю, — сказав это, Гунашиха резко встала со стула.

Подскочил и Шумилов.

— Хитрый больно, змей, как я погляжу. Да только большая беда тебя ждёт! — в бешенстве прошипела женщина.

— Не больше твоей, мамаша, — парировал Шумилов. — На каторжных нарах сдохнешь, помяни моё слово. Я глазливый, как сказал, так и будет! В конце концов, не всё ей одной будущее предсказывать!

Несколько мгновений они стояли друг перед другом, разделённые столом. Этих секунд Алексею вполне хватило для того, чтобы оценить ситуацию — во всех смыслах очень для него скверную. Неожиданно для себя он превратился в весьма опасного свидетеля и совсем не был уверен, сможет ли теперь вообще уйти отсюда. Кроме того, Шумилов не знал, есть ли в доме ещё люди, сколько их и как они способны себя повести. Закричит сейчас Гунашиха во всю глотку, будто он хотел её ограбить, и что тогда делать?

Схватив стул за спинку и прикрываясь им, он резко подался к выходу из комнаты. Гунашиха тут же бросилась в другую дверь, оставив его одного. Терять времени было никак нельзя. Шумилов, не выпуская из рук стула, его единственного в эту минуту оружия, побежал к выходу из дома. В сенях он бросил хлипкий стул и, схватив лавку в полсажени длиной, почувствовал себя куда увереннее. Теперь можно было и на нож пойти. Если, конечно, его не остановят «берданом». С лавкой в руках Шумилов выскочил на крыльцо и прямиком через двор помчался к воротам.

Свирепо рычащий «кавказец» бросился ему наперерез, но Шумилов в эту минуту и сам был свирепый. Не снижая шага, он со всего размаху ударил пса лавкой по морде. Тот, видимо, никогда прежде не испытывал подобного и потому даже не попытался уклониться. Удар опрокинул лохматую тварь, пёс кувыркнулся в пыли, но через секунду с неожиданным для своей массы проворством вскочил. Шумилов вторично занёс лавку. Пёс отпрянул, присев на задние лапы. «Молодец, шельмец, быстро учишься!» — усмехнулся Шумилов и с занесённой для удара лавкой попятился к воротам. Пёс в ярости хрипел, наступал следом, но уже не бросался: он достаточно понял про грозное оружие в руках человека.

Достигнув ворот, Алексей Иванович вывалился в калитку, напоследок с удовольствием метнув скамейку в злобную псину. Он пошёл по улице, постепенно приходя в себя от всего пережитого, и не сразу вспомнил про извозчика, которого обязал дожидаться собственного возвращения. Шумилов двинулся в обратную сторону и, усевшись в пролётку, сказал вознице:

— Вот что, голубчик, давай-ка отъедем отсюда подалее.

Переместившись саженей на шестьдесят, к тому месту, где улица плавно изгибалась, и ворота дома Гунашихи сделались едва видны, они остановились.

— Постоим здесь, подождём, — рассудил Шумилов.

Место для наблюдения оказалось выбрано весьма удачно — в тени высокого тополя и довольно далеко от интересовавшего Шумилова объекта. Алексей не сомневался, что всё случившееся должно спровоцировать активность колдуньи. Проблема состояла в том, сумеет ли Шумилов проследить за ней.

Кроме того, Алексей не представлял, как долго ему придётся ждать.

На удачу Шумилова извозчик оказался спокойным и абсолютно нелюбопытным человеком. Он не пытался балагурить, не лез к Алексею с расспросами, а использовал выпавшее ему свободное время весьма прагматично; купил за пятак ведро воды, напоил кобылу, ослабив упряжь, расчесал гриву. Шумилов же, предоставленный самому себе, получил возможность обдумать всё с ним произошедшее.

Теперь он знал, что Гунашиха помогла Александре Егоровне Максименко в отравлении мужа. Более того: Александра искала человека, способного помочь ей советом, как лучше это сделать. Значит, отравление действительно имело место, оно было заблаговременно спланировано, практически подготовлено и неукоснительно исполнено. Это был первый, пожалуй, самый важный итог посещения колдуньи. Вторым важным результатом можно было считать установление того факта, что помимо Гунашихи к подготовке убийства привлекался и некто Блокула. Именно он (или она) изготовил яд, использованный Александрой Егоровной. Гунашиха показала хорошее знание действия мышьяка. Пусть её знание было не академичным, а носило так сказать прикладной характер, тем не менее, она была прекрасно осведомлена о том обстоятельстве. что отравление мышьяком выражается весьма специфическими симптомами, которые позволят окружающим сразу же заподозрить неладное.

Стало быть, Александра Егоровна не пользовалась мышьяком. Тогда становилось непонятным, почему мышьяк в организме Николая Максименко был найден и, причём, в смертельной дозировке. Покойный получил мышьяк, хотя сами отравители не планировали пользоваться этим ядом. Отравление мышьяком явно не было хроническим, иначе бы ослабленный организм погиб от тифа, и у доктора Португалова не возникло бы никаких подозрений. Так что же произошло? Почему появился мышьяк? Неужели помимо Александры Егоровны одновременно с нею и независимо от неё действовал другой отравитель?

Это не мог быть кто угодно, второй отравитель должен был иметь серьёзный мотив для того, чтобы желать Николаю Максименко быстрой и неотвратимой смерти. Кто именно мог быть таким отравителем: Резнельд? его сестрица? Варвара Протасова, мамаша Александры Егоровны? Почему возникла несогласованность в действиях убийц?

Наконец, следовало понять, почему Гунашиха обратилась к Антонину Максименко с рассказом об отравлении брата. Для чего она остановила его возле церкви, а затем пригласила к себе? Впрочем, эта загадка, возможно, была самой простой из всех. Колдунья знала точно, что именно Александра отравила мужа. Заработав на тайном желании отравительницы, Гунашиха, видимо, решила заработать ещё, продав чужой секрет Антонину Максименко. Многим негодяям принцип «и вашим, и нашим» служит руководством к действию. Антонин сказал, что выложил колдунье за её «пророческий» рассказ двести целковых — деньги немалые, на них в Ростове полгода можно жить вполне безбедно, хлеб с маслом кушать. Гунашиха неслучайно описала Антонину родинки Александры Егоровны; бабка прекрасно понимала, что по этому описанию Антонин узнает отравительницу и проникнется полным доверием к словам колдуньи. Странно даже, что она так мало запросила за своё «пророчество». Могла и пятьсот рублей потребовать, и тысячу. Антонин, видимо, купился на уловку хитрой бабки и вообще оказался неспособен, в той ситуации, рассуждать критично.

Шумилов ясно сознавал, что сейчас важнейшей задачей для него является розыск загадочного Блокулы. Впрочем, не факт, что это мужчина, в равной степени такое имя может носить и женщина. Как же и где искать эту Блокулу? Имя странное, явно нерусское, неказацкое — может, румынское или цыганское? Хотя, вообще-то, слово «Блокула» может быть вовсе не именем, а кличкой, либо каким-то специальным термином, скажем, указанием на род занятий. Хорошо было бы спросить о происхождении этого слова у этнографа. Есть ли вообще в Ростове этнограф?

Если Шумилов правильно понимал мотивы человеческих поступков — а он полагал, что к тридцати пяти годам уже вполне этому научился, — то бабкаколдунья непременно постарается оповестить о подозрительном визитёре как загадочного «Блокулу», так и Александру Максименко. Ему оставалось терпеливо дождаться того часа, когда Гунашиха покинет свой дом, и посмотреть, куда она направится.

Время шло. Солнце опустилось ниже крыш, жара стала спадать, дневное оцепенение прошло, из-за заборов стали доноситься голоса невидимых обитателей Замостья, где-то зазвенела пила, где-то заявил о себе петух-горлопан. Наконец, после почти трёхчасового ожидания, терпение Шумилова было вознаграждено. Он увидел, как ворота во двор Гунашихи отворились, и бабка вывела под уздцы каурую кобылку, впряжённую в небольшой одноосный возок, похожий на дагестанскую арбу, только несколько изящнее изготовленный. Пока бабка закрывала за собой ворота и усаживалась в повозке, Шумилов успел растолкать задремавшего извозчика и объяснил ему задачу:

— Если возок станет удаляться от нас, то ты, братец, развернись и поезжай за ним. Ежели возок поедет в нашу сторону, то ты спокойно сиди, как сидишь, я же соскочу и спрячусь за деревом. Пропустим этот возок мимо и поедем следом.

— Понял, барин, как скажете, — согласился извозчик.

Гунашиха направилась в противоположный конец улицы. Возница развернул тарантас и двинулся следом на приличном расстоянии. Гунашиха ехала совершенно спокойно: не оборачивалась, не ускорялась, без остановок. Шумилов был уверен, что бабка не подозревает о слежке. Прошло, должно быть, с четверть часа тряской езды, как из гунашихинской арбы вдруг выскочил босоногий мальчишка лет шести-семи и стремглав бросился в ближайший проулок. Шумилов никак не ожидал чего-то подобного, он вообще не предполагал, что в повозке Гунашихи есть кто-то кроме неё.

— Мальчишку видели? — спросил извозчик, оборотясь к Алексею Ивановичу.

— Да, видел, — ответил он.

— Скажи-ка, братец, как называется улица, по которой он побежал?

— А бес её знает. Похоже, это самый край Аксайки.

Они продолжали двигаться за возком Гунашихи, не приближаясь к нему, но и не отдаляясь. Шумилов все еще питал надежду, что бабка приведёт его к таинственной Блокуле. Но Гунашиха не спеша объехала квартал и с другой его стороны подобрала мальчишку, с которым и вернулась назад. За всю поездку она ни разу не остановилась и ни с кем не поговорила.

Это означало только то, что гадалка провела Алексея Ивановича как младенца: почувствовав слежку, а может, просто руководствуясь соображениями конспирации, она не поехала прямиком к Блокуле, а послала мальчишку то ли с запиской, то ли с устным сообщением. Куда забежал мальчишка, кому оставил сообщение, установить было практически нереально. Что ж, красиво придумано, с толком, просто и надёжно.

Оценивая произошедшее, Шумилов задавался вопросом: «Что делать далее?» И не находил ответа.

8

Алексей Иванович Шумилов, уставший от бесконечной тряски по неровным улочкам ростовских предместий, вернулся в город в самом скверном расположении духа. Голова после многих часов, проведённых на июльской ростовской жаре, была чугунная, тяжелая, под веками точно был насыпан песок.

Неприятно сосало под ложечкой, а ноги налились свинцом от длительного сидения в экипаже. Он был голоден, его замучила жажда, хотелось завалиться с книжкой в руках в милый сердцу гамак под раскидистой яблоней в саду. Но до гамака было ещё очень далеко. Алексей Иванович направил свои стопы в дядюшкин дом — в сложившейся ситуации это решение представлялось очевидным. Кто мог помочь в поисках Блокулы лучше, чем полицейский?

Дядя Миша ещё не вернулся со службы. Как и у многих старших полицейских офицеров того времени, его рабочий день разбивался на две половины — утреннюю и вечернюю с большим перерывом в середине дня.

— Сегодня у него приём с семи до девяти, — объяснила Алексею тётушка. — Так что ты пока перекуси на скорую руку, до ужина ещё долго ждать.

По лицу племянника Любовь Ивановна сразу всё поняла — и про усталость, и про жажду. В мгновение ока на столе появился холодный вишнёвый лимонад, телятина, сырники в сметане.

— Ты, Лёшенька, никак решил бакенбарды отпустить? — полюбопытствовала она. — То-то, смотрю, сам на себя не похож.

Пока благодарный до глубины души Алексей уплетал удивительно аппетитные румяные сырники, тётушка расположилась рядом с вязанием и принялась рассказывать о последних городских новостях, о Кольке, о старшем Саше, об уродившихся в этот год чудных абрикосах. Алексей был очень признателен ей за деликатность — Любовь Ивановна не задавала лишних вопросов, не допытывалась, откуда же это он приехал такой измученный, с набриолиненной головой и нелепыми бакенбардами. Желая направить разговор в более продуктивное русло, Шумилов перевёл его на другую тему:

— Любовь Ивановна, вы хорошо знаете наши донские традиции, обычаи и обряды. Вот скажите мне, вы в силу местных колдунов и колдуний веруете?

Тётушка задумалась над вопросом:

— Не принято у нас как-то об этом говорить.

— У нас и бомбы в царя бросать не принято, однако, находятся всё же люди, делающие это… Народ у нас добрый, православный, в церковь ходит постоянно, лбы истово крестит. Однако колдуны и колдуньи живут среди донцов совершенно открыто, вся округа про них знает и к ним бегает. Кто боль зубную хочет заговорить, кто приворотного зелья попросит. В каждой деревне, почитай, в каждой станице свои «дедушка» или «бабушка» есть. Ведь так?

— Ох, правда, — согласилась Любовь Ивановна. — Но традиция такая у нас. Они ж всё с молитвой делают… Помогают, опять же.

— Ну да, с молитвой, — повторил Шумилов. — Вы вот молитвы на бумажки выписывали, в карманы детям перед экзаменами зашивали?

— Зашивала…

— А ведь это уже и не молитва православная считается, а суть — амулет. Языческий ритуал. И никакого отношения к православию сие не имеет, спросите-ка в храме, вам любой священник скажет, и делать это запретит. Ещё и строгую епитимию наложит и правильно, кстати, сделает.

— Знаю это я…

— Иными словами, в силу суеверного обычая вы веруете и потому ему следуете?

— Ох, Лёшенька, верую… Такие чудеса эти люди творят… своими глазами видела… А повторить не могу, боюсь, что сумасшедшей назовут, поскольку не может таких чудес быть. Но это не только на Дону, такие поверья по всему миру есть. Мне, вон, моя бабка рассказывала, когда я была еще совсем девчонкой, что у них в Шотландии, почитай, в каждом доме над очагом бычье сердце замуровано. Это домашний оберег такой.

В семье Любови Ивановны были давно обрусевшие шотландцы, попавшие в Россию чуть ли не в екатериниские времена. Шумилов об этом знал, но о странном предании услышал впервые.

— Расскажите-ка об этом, — попросил он.

— Бычье сердце с трёх сторон протыкалось тремя деревянными пиками или спицами… Укладывалось в чашку… и замуровывалось в дымоход. Разумеется, всё это под чтение соответствующего заговора. Считалось, что такой оберег защитит хозяина от нападения в собственном доме, а дом — от незваных гостей. И почитай, над каждым очагом, над каждым камином была устроена ниша, куда хозяин прятал такой оберег.

— Я читал, что у Вальтера Скотта дома был настоящий музей из разного рода мистических атрибутов, предметов и кладов, найденных при разборе старых зданий, — добавил Шумилов. — Он размещал в газетах объявления о скупке такого рода находок.

— Вот-вот. У англичан и шотландцев есть вера в подобное, а почему бы и у нас такой вере не быть? Хотя ты вот, поди, думаешь: сдурела бабка!

— Ну, во-первых, Любовь Ивановна, вы хоть женщина и уважаемая, но далеко не бабка. — Шумилов улыбнулся собственному комплименту. — А во-вторых, я знаю, что многие учёные и уважаемые люди самым серьёзным образом изучают такого рода феномены.

— «Феномены», говоришь? — Любовь Ивановна задумалась над незнакомым словом.

— Феномен — это необычное явление, не укладывающееся в рамки обыденного мировосприятия, — объяснил Шумилов. — Дорогая Любовь Ивановна, я ведь не просто так сижу тут, рассуждаю… красуюсь, так сказать… Мне помощь нужна.

— Слушаю тебя, Лёшенька.

— Человека мне надо найти. Колдуна. Или «дедушку», как на Дону говорят. Я знаю примерно, где он живёт. И знаю его прозвище. Но настоящего имени не знаю. Как мне к этому подступиться?

— Ага, — тётушка задумалась. — А прозвище как?

— «Блокула».

— Ага, — повторила Любовь Ивановна, задумчиво кивая. — Это не имя, конечно. Это именно прозвище. Не знаю такого. Местный или как?

— Да, местный. Если ехать от Замостья к Нахичевани по нижнему берегу, к парому, он там живёт. В районе Аксайской улицы, вроде бы.

— В Ростове этих Аксайских улиц, как собак нерезаных. Армянин, может? Они ведь тоже христианского обряда придерживаются, хотя и неправославные. А на что он тебе? Ведь каждый колдун что-то своё делает: один боль снимает, другой — плод изгоняет, третий — плодовитость скота поднять может. Тебе-то на что?

— Мне его, тётушка, в тюрьму посадить надо…

— Ага… — тётушка опять надолго задумалась. — Да ты, никак, шутишь?!

— А что, смешно стало?

— Ну, что ты, Лёшенька, шутить этим!.. Этих людей обижать нельзя: наложат порчу, и жизни не станет. Они опаснее змеи!

— Я и так порченый, куда ж более: ни кола, ни двора, женщины не любят, капиталов нет, и не будет. Зато, однако, не без выгоды: умру молодым, здоровым и с набриолиненной головой.

— Тьфу на тебя. Бога гневаешь, говоря такое! Окстись!

Тётушка заволновалась не на шутку, отложила в сторону своё вязание.

— Люди эти секреты опасные знают, — продолжала она. — Их затрагивать — себе дороже станет.

— Тётушка, вся современная токсикология выросла на ведьмаческих рецептах. Когда в восемнадцатом столетии естествоиспытатели взялись изучать то, чем занимается эта публика, то оказалось, что вся палитра ядов — и минеральных, и растительного происхождения — им прекрасно известна. Колдуны и колдуньи умеют извлекать из бессмертника, болиголова, чистотела и прочих растений весьма ядовитые экстракты, я уж не говорю о таких ядах, как ртуть, мышьяк или сурьма. С ними они тоже умеют прекрасно управляться. Когда инквизиторы тащили эту публику в трибуналы, право же, они знали, что делали. Дело вовсе не в человеческих суевериях, а в том, что колдуны действительно способны причинять реальный вред и делать это помимо заклинаний. Опыт показывает, что унция мышьяку оказывается куда эффективнее чёрного глаза и дутья на воду. Люди это опасные, с этим я не спорю, но это вовсе не значит, что они должны оставаться неприкасаемы. Как раз наоборот. Вернёмся, однако, к Блокуле, — предложил Алексей. — Как бы, все же, мне его отыскать?

— По какой он части, что делает-то?

— Яды.

— Яды… Это не яды, милый Лёша, это зелья. Знахарь, стало быть.

— Это имеет значение?

— Конечно, имеет. У них каждый занят своим делом. У одного порошки-корешки да травы. Другой ничем таким не пользуется, просто воду заговаривает и через воду всё делает. Один мастер наводить, другой — снимать. Бывает так, что к одному обращаешься, он «посмотрит» тебя и откажется иметь дело, пошлёт к другому.

— Знахарей-то знакомых у вас нет? — поинтересовался Шумилов. — У них ведь, поди, своя корпорация, друг дружку они должны знать.

— Ох, нету. Тут надо с другой стороны заходить.

Человека этого следует искать через местных старушек. Они его должны знать. В церкви ближайшей потолкаться, к старушкам подсесть, поговорить. Какая там ближайшая церковь? Петра и Павла? Пожалуй, оттуда надо начинать поиск.

Шумилов мысленно согласился, сочтя этот вариант действий весьма перспективным. Уже в десятом часу вечера вернулся со службы дядя Миша. Красный, вспотевший, он страдал от жары даже более остальных, поскольку был принуждён проводить всё своё рабочее время в наглухо застёгнутом форменном кителе и фуражке. Настроение, впрочем, было у него в этот час бодрое. Выпив с племянником лимонаду, он потребовал от супруги домашнего винца и, дожидаясь пока она принесёт кувшин, завёл с Алексеем разговор:

— Ну, рассказывай, чувствую, что по делу пришёл. Случилось что?

— Дядя Миша, помните, мы разговаривали об Александре Максименко? А почему вы мне тогда не сказали, что следствие возникло?

— Да как же не сказал? — дядя изумился. — Да не может такого быть! Следствие, экспертизы там всякие. Только давно уже это случилось. Потому и забылось. Максименко умер по осени, октябрь или ноябрь стоял. К Рождеству, почитай, следствие и закончилось. Потом, правда, прокурор дело вернул на доследование. Назначили вторую экспертизу. Она вроде как подтвердила, что жена не виновата в смерти мужа. Вот тебе и всё следствие. Выеденного яйца не стоит. И говорить-то не о чем!

— Дядя Миша, помогите мне разыскать человека.

— В городе?

— В предместье. Только я не очень хорошо знаю этот район. Всё-таки Ростов очень быстро строится, а я тут бываю раз в три года, и то в лучшем случае.

— А мы сейчас по нашей карте посмотрим, — решил дядя.

Михаил Васильевич пригласил Алексея в светлую, уютную комнату, служившую одновременно и кабинетом хозяина дома и библиотекой. Ещё с детства помнил Алексей большой кожаный диван в углу. Память до сих пор хранила приятный холод его отполированного до глянцевого блеска сиденья.

Алексей опустился на мягкое сиденье и с улыбкой погладил гладкую чёрную кожу. Почитай тридцать лет прошло, даже в голове не укладывается. Между тем дядюшка извлёк из старинного книжного шкафа большую карту города и, разворачивая её на столе, проговорил:

— Ростов и правда быстро строится. Телефон, конка, водопровод, уличное освещение — всё это буквально за последние пять лет появилось! Улицы мостят, конку до Нахичевани дотянут, скоро, гляди, в черту города включат. Консульства иностранные открываются: турки, болгары. Какой вокзал отгрохали, а здание Госбанка! Крупнейшее в России, уж не знаю, правда ли, но в газетах так писали.

Карта оказалась очень точной, Алексей без труда восстановил по ней все свои сегодняшние перемещения. Самое главное — нашёл улицу, по которой пробежал мальчишка, спрыгнувший с повозки Гунашихи. Ткнул в неё пальцем:

— Что это за место?

— Та-ак. Это Замостье, вернее, южная его часть. Старое название — Ручейники. А улица называется Аксайка. Так кто тебе там нужен?

— Не знаю ни точного имени, ни возраста, ни даже, мужчина это или женщина. Фамилия или прозвище — Блокула.

— Блокула? Очень странное слово, никогда не слышал.

— Я думаю, может, оно цыганское? Или бессарабское? У вас в полиции должны быть сведения об инородцах.

— Да разыскать-то будет не проблема, если такой человек действительно там живет оседло, имеет свой дом и всё прочее. Вот ежели приезжий — тогда труднее. Но я попробую. Тебе когда надо?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Раньше завтрашнего всё равно не получится. Я пришлю тебе с человеком записку. А что, собственно, случилось? На что тебе этот Блокула?

Алексей не хотел пускаться в пространные объяснения и потому ответил коротко:

— История с небольшим мошенничеством, так ничего серьёзного, уверяю. Сам разберусь. Вернулся он домой уже затемно. День выдался утомительно-длинным, и Шумилов чувствовал себя совершенно обессиленным. «Сейчас искупаюсь — и спать. Вода, поди, теплая-претеплая», — мечтательно представил он.

На следующий день Алексей Иванович решил никуда не уходить и непременно дождаться обещанную дядей записку. Часов в одиннадцать появился помощник квартального надзирателя и вручил ему запечатанный конверт. Шумилов предложил полицейскому водки, тот категорически отказался, сославшись на жару; впрочем, возможно он просто боялся уронить себя в глазах родственника высокого начальника. Проводив помощника квартального, Алексей вскрыл конверт и обнаружил там небольшой листок, на котором было написано всего несколько слов. «Упомянутого Б. нет ни в Ручейниках, ни в Замостье, ни в Ростове вообще».

Хотя такой результат можно было предвидеть, Алексей Иванович расстроился. Всё-таки он надеялся, что обладатель странной клички всплывёт в адресном или криминальном учёте городской полиции. Ан нет…

Судя по тому, что Гунашиха направила к «Блокуле» Александру Егоровну Максименко около года назад, этот человек был известен бабке и находился в зоне досягаемости. Другими словами, он проживал здесь, а не в каком-нибудь Акмолинске на другом конце России. И мальчишка, выскочивший из повозки Гунашихи, помчался резво, как человек, хорошо знающий дорогу. Отсюда напрашивался вывод, что «блокула» обитал (или обитала?) в этом квартале давно. Во всяком случае, мальчик там бывал неоднократно. Мог ли «Блокула» жить у кого-то в гостях? Очевидно, нет, никак не мог. Род занятий этого человека требует секретности, уединения и сосредоточенности. Да и люди такими соседями тяготятся.

Мог ли «Блокула» снимать домик? Теоретически, да. Но домик загадочный знахарь (или знахарка) не снимал — Шумилов был в этом абсолютно уверен. При длительном проживании в арендованном доме сведения о «Блокуле» неизбежно попали бы в адресный стол. Полицейский опыт свидетельствовал, что даже искушённые в нелегальной работе революционеры испытывали очень большие затруднения в своих попытках обосноваться в провинции. Полицейский учёт в России был поставлен хорошо, и обладатель даже очень надёжных документов, но подозрительного поведения, достаточно быстро привлекал к себе внимание полиции. Что же тогда получается? А то, что «Блокула» — это именно местный житель, живущий тут сравнительно давно; он всем известен, внимания к себе не привлекает и особо не конспирируется. Это, видимо, как раз тот случай, когда отсутствие конспирации оказывается лучшей формой конспирации. Дом у него, видимо, свой; человек этот одинок, поскольку по народным поверьям колдуны и знахари должны быть именно одинокими людьми. Хотя это не означает, что «Блокула» живёт один, возможно, рядом с ним находится какая-то родня. Во всяком случае, в глазах обывателя этот человек и его повседневный быт выглядят достаточно обыденно.

Что-то об этом человеке говорит его прозвище. «Погоняло» за просто так не даётся, тем более такое необычное. Слово «Блокула» несёт какую-то смысловую нагрузку, просто Шумилов не мог её понять. Алексей прекрасно знал, что у русских людей клички не берутся «с потолка», они всегда метко отражают какую-то существенную черту личности: особенности внешности, какую-то характерную повадку или особый навык обладателя. Кличка припечатывается к человеку намертво и сопровождает его иногда всю жизнь. Если слово «блокула» означает «косоглазый» или «одноухий», то нетрудно понять, что розыск такого человека сразу упростится, поэтому очень хотелось узнать, что же именно прячется за загадочным словом.

Обдумав сложившуюся ситуацию, Шумилов решил направиться к Антонину Максименко. Это человек образованный, преподаваетль гимназии, ему, как говорится, и карты в руки.

В комнате Антонина было светло и уютно. На столе, придвинутом к распахнутому окну, выходившему в палисадник, стопкой лежали книги, а сам Антонин, склонившись, делал в толстую тетрадку какие-то выписки из раскрытого журнала. За стенкой переругивались голоса, с улицы доносились крики детворы, но Антонину, похоже, сие никак не мешало работать. Он даже не сразу обратил внимание на стук Шумилова в дверь, и тому пришлось стучать вторично.

— А, это вы, Алексей Иванович! — обрадованно воскликнул Антонин, вскакивая со стула навстречу гостю. — Очень рад! Замечательно, что вы зашли!

— Боялся, что не застану вас, Антонин. Чем это вы заняты? — Шумилов взял в руки журналы со стола. — «Вестник Европы», «Гражданин», а это что? «Исторический вестник». А что именно вы ищете в некрологах графу Толстому, министру внутренних дел?

— Как это вы догадались, что меня интересуют именно некрологи покойному министру? — изумился Антонин.

— Считайте это простой наблюдательностью, — усмехнулся Шумилов. — А вы часом не на службе?

— Нет-нет, подождите, — Антонин не дал увести разговор в сторону. — Объясните, как вы догадались, что меня интересуют некрологи графу Толстому. Ведь в журналах нет ни одной закладки, и они закрытыми лежали на столе! Вы в библиотеку ходили и спрашивали у библиотекаря?

— Помилуй Бог, Антонин. То, что вы говорите, отдаёт манией преследования. Делать мне больше нечего, как ходить в библиотеку и расспрашивать там, какие книги вы заказываете.

— Тогда объясните. Я не стану разговаривать дальше, пока не услышу исчерпывающего ответа, — Антонин явно занервничал.

Такая реакция заставила Шумилова с удивлением посмотреть на него.

— Антонин, вы совершенно неправильно отреагировали на моё шутливое замечание. Всё очень просто, я сейчас объясню. Граф Дмитрий Андреевич Толстой скончался 25 апреля сего года, оставаясь на посту министра внутренних дел. Некрологи в его память в мае-июне были опубликованы практически во всех газетах и журналах России. Вот я вижу у вас на столе «Журнал Министерства народного просвещения» майский номер; «Вестник Европы» июньский, двадцать шестой том «Исторического вестника» тоже вышел в июне. По овальным библиотечным штампам нетрудно догадаться, что это не ваши личные журналы. Это всё очень разные издания, как по тематике, так и по аудитории, на которую они рассчитаны. Стало быть, вы подобрали их, руководствуясь неким критерием общности. Мне показалось, что таковым критерием является то, что во всех из них присутствуют некрологи графу.

— Да, действительно, — усмехнулся Антонин. — Всё очень просто. Только я бы ни за что не догадался под таким углом всё это… увидеть, — Это всего лишь наблюдательность. А для чего вы заинтересовались жизнью графа Толстого?

— Мне надо подготовить материал к уроку, посвященному памяти графу. Можно это сделать попозже, скажем, в конце августа, но я решил заняться этим сейчас. Время есть, почему бы не почитать, верно? А что в столице говорили о графе? Как он выглядел, вы его, вообще-то, видели?

— Представьте себе, я с ним даже шампанское пил.

— Вы шутите.

— Нисколько. Он покупал через наше «Общество» землю, довольно большая была сделка… две тысячи десятин, пятьсот душ временнобязанных крестьян в Михайловском уезде Рязанской губернии. А это традиция: если крупная сделка проходит, то после подписания документов выносят шампанское и приглашают всех лиц, причастных к оформлению документов. Да и потом доводилось встречаться с Дмитрием Андреевичем. Скажем так, по вопросам, представлявшим взаимный интерес.

— Какое он производил впечатление?

— Думающий, очень образованный человек. Изучал иностранные религиозные исповедания, историю их становления, распространение в России, написал даже большое исследование по этому вопросу, за что получил степень доктора философии. Ему ещё и тридцати лет тогда не было. Согласитесь, это не рядовое достижение. Тем более, для будущего министра внутренних дел. Велики заслуги графа Толстого как министра народного просвещения, хотя наша «образованщина» много на него ярлыков навешала: консерватор, дескать, палочную дисциплину в университетах насаждал. Однако именно при нём иногородние неимущие студенты стали получать бесплатное жильё в столицах. Всегда поддерживал ходатайства русских учёных о поездках за границу на казённый счёт для работы. Вместе с тем имел и некоторые странности: дачу обнёс высоким глухим забором, примерно так, как это делают в Ростове. В Питере же так загораживаться от соседей не принято. Опять же, запретил хоронить себя в Александро-Невской лавре — тоже весьма необычный для православного верующего поступок.

— М-м… очень интересно. Вот вас бы пригласить на урок к нам в сентябре!

— Ну, уж нет! — усмехнулся Шумилов. — Я по другой части.

— Хотите кваса, холодненького, из погреба, а? — спохватился Антонин. — У нас кухарка отменный квас делает.

— Спасибо, это было бы очень кстати.

Антонин скрылся за дверью и через минуту вернулся с кувшином. Шумилов с удовольствием выпил ядреного кваса, а потом, выразительно глядя в глаза Антонину, предложил прогуляться. Тому не потребовалось объяснять. Он накинул лёгкий льняной пиджак и вместе с Шумиловым вышел из дома. Алексей рассказал ему в подробностях о своём визите к гадалке и таинственном «Блокуле».

— Так, так, так. Очень интересно: часы Гунашихе, стало быть, подарила Александра Егоровна, а бабка решила «срезать» ещё деньжат и за двести рублей выдала мне дуру Сашку, — досадливо усмехнулся Антонин. — И про «Блокулу» тоже интересно, дайте-ка подумать. Есть человек, который может нам помочь. Это наш батюшка, отец Ферапонт. Он у нас в гимназии преподает закон Божий. А помимо того ещё краеведением занимается, очень этим вопросом интересуется. Кроме того, множество языков знает, как древних, так и нынешних. Я однажды видел, как он читал изданную на английском языке книгу британского египтолога Баджа; так батюшка переводил не только английский текст, но и иератические египетские письмена. Человек удивительной учёности, настоящий энциклопедист. Сходим к нему? Он здесь неподалёку живёт, буквально на соседней улице.

— Вперёд, — согласился Шумилов.

Антонин Максименко привёл его к небольшому православному храму, позади которого расположился крохотный, в четыре окна, домик настоятеля. Вокруг был разбит аккуратный палисадник с пышными кустами сирени и несколькими клумбами ярких ноготков. От улицы дом священника отделялся лёгким изящным штакетником, что было весьма нехарактерно для Ростова, жители которого предпочитали загораживаться от белого света и соседей высоченными глухими заборами.

Отец Ферапонт был занят в храме, и его следовало подождать. Усевшись на скамейку подле дома, Антонин завёл разговор с Алексеем Ивановичем о покойном министре внутренних дел графе Толстом.

Было видно, что Максименко до сих пор пребывает под впечатлением рассказа Шумилова. И ему очень хотелось поподробнее порасспросить о министре. Узнав же в ходе разговора, что Шумилов был знаком с большим числом других примечательных личностей — писателями Достоевским, Лесковым, начальником столичной Сыскной полиции Путилиным, путешественником Миклухо-Маклаем — буквально схватился за голову:

— Алексей Иванович, вам надо мемуары писать!

— Помилуй Бог, мне только тридцать пять лет, — отмахнулся Шумилов. — Можно, я проживу ещё столько же и только потом начну записывать сплетни?

— Как же вы познакомились с Фёдором Михайловичем Достоевским? Это мой любимый и самый почитаемый мною писатель!

— Он меня сам пригласил к себе. После одного скандального уголовного дела, к которому я имел некоторое касательство.

— А что за дело?

— Француженку-гувернантку обвинили в отравлении юноши, воспитательницей которого она была. На самом же деле юноша покончил с собою. Я в то время работал в подчинении помощника прокурора окружного суда. Этот человек вёл дело так, чтобы отправить гувернантку на каторгу. Я помог ей в защите, сообщил некоторые важные сведения её присяжному поверенному. Меня за это из прокуратуры выгнали. Но я не обижен, я даже этому благодарен. Теперь меня знают и уважают, не побоюсь этого заявления, многие достойные люди. Правда, многие недостойные не уважают, но я против этого совсем не возражаю. Это уже издержки ремесла, так сказать. Достоевский, узнав об этой истории, пригласил меня к себе.

— И что?

— Попили чаю.

— Да? И что?

— Обсудили балканский вопрос.

— Вы шутите, что ли? — изумился Антонин, — Я не всегда понимаю ваши интонации, у вас неизменно серьёзное лицо.

— Как я могу шутить, у меня нет чувства юмора, — отмахнулся Шумилов. — Могу морщить лоб, могу, скажем, бить в барабан, могу филином ухать… а шутить не могу. Мы говорили с Фёдором Михайловичем о наших братьях-славянах, как раз в конце семидесятых годов строивших свою государственность. Достоевский считал, что нам, России то есть, не следует ждать ни благодарности от них, ни политических дивидентов. Двести тысяч русских солдат погибли на полях последней Балканской войны, но… Благодарные потомки окажутся вовсе не благодарны.

— Да-да, я читал, у Достоевского есть такое рассуждение в «Дневнике писателя». А вы что ему на это сказали?

— А я ему напомнил золотые слова Александра Васильевича Суворова, сказанные после битвы на реке Рымник: «Избави, Господи, Россию от друзей, а с врагами мы справимся сами!»

Наконец, появился священник в полном облачении. Он вышел из храма и двинулся к своему домику, но, заметив сидевших на скамеечке визитёров, повернул к ним. Это был степенный, но на удивление моложавый мужчина лет сорока с окладистой красивой бородой и испытующим взглядом внимательных карих глаз. Рокочущий бас, обладателем которого оказался отец Ферапонт, придал его облику неожиданный колорит. Он любезно ответил на приветствие Антонина и глянул в лицо Шумилова.

— Привёл вам гостя из самого Петербурга, поскольку надеемся с вашей помощью разобраться в одной головоломке, — объяснил своё появление Антонин. — Можете ли вы нам объяснить значение слова «Блокула»?

— Хм, куда вас занесло, господа, — покачал головой отец Ферапонт. — Странно такое слово слышать от вас, людей, верящих в науку и прогресс.

— С чего вы взяли, будто я верю в прогресс? — удивился Шумилов. — И при чём тут наука?

— А разве нет? Слово «Блокула» из обихода совсем других людей — чернокнижников и колдунов.

— Очень интересно! Расскажите поподробнее, пожалуйста, — заинтересовался Шумилов.

— В Швеции в 1669 году началось громкое расследование преступлений, совершённых ведьмами, которые справляли свои шабаши на острове Блокула, находившемся посреди моря между Смаландом и Оландом. На этом острове согласно их поверьям стояла Чёрная гора, которая для шведских ведьм была то же самое, что Лысая гора для русских. Иногда словом «Блокула» называли поле без края и конца, находившееся на этом же острове. Процесс 1669 года начался в шведской деревне DorffMohra или Морё, или Далекарлия. Восемнадцатилетняя девица из этой деревни была обвинена в том, что похищала цыплят для жертвоприношения диаволу. Девица признала обвинение и сообщила о большом числе своих сверстниц и сверстников, побывавших на «Блокуле». Более трёхсот подростков дали признательные показания о том, что бывали на шабашах, куда их доставляли местные ведьмы. Властями был учинён большой розыск, который длился вплоть до 1675 года. В общей сложности восемьдесят пять ведьм были казнены. Кстати сказать, в августе 1669 года, в самом начале расследования, двадцать три женщины добровольно и без пытки признались в сношениях с нечистой силой. Впрочем, вы с вашим материализмом, поди и не поверите во все это? — спросил Шумилова священник, хитро сощурившись.

— Ну, почему же… А скажите, батюшка, остров Блокула — реальное место в океане?

— Нет, это мифический остров.

— Понятно. А как вы думаете, если этим словом назвали человека…

— …То он скорее всего один из тех нечестивцев, что занимаются богопротивным делом — колдовством и ворожбою, — закончил мысль отец Ферапонт. — В церковь они не ходят, душу продали рогатому. Да что греха таить? Население наше хотя и доброе, но тёмное и грехам подверженное, потомуто и поныне среди русского народа, как и многих других, существуют ведьмы и ведьмаки. И находят своих поклонников.

— А вы в Ростове знаете таких? Или, может быть, в предместьях, в Замостье, например?

— Слышал, что есть, но сам с ними не знаком. Помните поговорку: «Бежит, как чёрт от ладана»?

Это как раз про них. Они прячутся, как велит их отец, сатана.

Назад Шумилов возвращался озадаченный:

— Как думаешь, Антонин, много ли народу в Ростове знает про несуществующий остров Блокула?

— Полагаю, что два-то человека точно: отец Ферапонт и знахарь из Замостья, — в тон отозвался Максименко.

— Мне кажется, наш знахарь либо швед, либо чухонец, то бишь финляндский человек. Не думаю, что в Замостье обретается много чухонцев. Нам как раз одного и хватит. Живущего одиноко в том же квартале, куда бегал мальчишка с запиской от Гунашихи, — продолжал размышлять вслух Алексей Иванович.

— Как же искать знахаря? Ведь ни имени, ни адреса у нас нет, мы даже не знаем, мужчина это или женщина. Отец Ферапонт сказал, что в Швеции во время следствия казнили женщин.

— На самом деле, вариантов несколько. И это, кстати, не есть хорошо, поскольку, поверь моем опыту, если путей несколько, то все они ведут в тупик. Скажите, Антонин, вы вроде бы собирались уехать к родителям?

— Да, собирался на днях.

— Это далеко?

— В Таганрог.

— А нельзя вас попросить отложить отъезд? Не знаю, как повернётся дело, но может статься, что по требуется ваше участие.

— Конечно. Как скажете. Всегда можете на меня рассчитывать, — с готовностью отозвался Антонин Максименко.

9

Шумилов понимал, что розыск загадочного «Блокулы» нельзя проводить в лоб. Действовать в открытую — значило погубить всё дело. «Блокула» уже предупреждён Гунашихой о том, что может появиться шпион, осведомлённый об отравлении Николая Максименко. Как только соседи предупредят «Блокулу» о том, что некий мужчина пытается навести о нём справки, колдун моментально всё поймёт и примет ответные меры. По большому счёту даже неважно было, что именно он сделает — убежит из Ростова, или просто уничтожит следы своей преступной деятельности — в любом случае этого человека не удастся застать врасплох и добиться рассказа о его участии в отравлении. А ведь только признание «Блокулы» позволяло доказать умышленное отравление Николая Максименко женою.

Нет, действовать следовало очень осторожно, никого ни о чём не расспрашивая и по возможности не привлекая к себе внимания. Алексей довольно долго размышлял над тем, как ему поступить и, в конце концов, выбрал, как ему казалось, оптимальный вариант. После обеда он заявил матери, что должен будет ненадолго уехать.

— На несколько дней, — успокаивал он огорчившуюся матушку.

— А куда?

— Здесь неподалеку. Дела требуют. Но зато потом, обещаю, десять дней никуда не буду отлучаться, — на самом деле Шумилов не очень-то верил в исполнимость подобного обязательства.

Матушка посокрушалась, что вот, дескать, в които веки приехал родителей навестить, а каждый день куда-то убегает, дома бывает мало и постоянно остаётся некормленный-непоенный. Но это добродушное ворчание было только проформой, данью традиции, уж Алексей-то Иванович прекрасно знал, что на самом деле Анна Николаевна чрезвычайно гордилась сыном, таким умным, красивым и успешным, который в самом Петербурге уже уважаемый человек.

— Я тебе на дорожку соберу корзинку: вареники, с вишней, сметанки там, винограду… — решила матушка.

— Нет, нет, нет! И не думай, ничего не возьму, категорически отказался Алексей.

Разумеется, он отказался не просто так: не мог он появиться на Аксайке с корзиной, из которой торчала бы матушкина снедь. Это не вязалось с легендой, которую он для себя выработал, ведь ему предстояло изобразить собой приезжего, желающего снять недорогое жилье на короткий срок. Для большей убедительности Алексей взял с собою небольшой немецкий чемодан с обитыми латунью углами, облачился в светло-серый дорожный костюм, подобающий приезжему из дальних губерний человеку, взял извозчика, да и махнул на Аксайскую улицу.

Около четвёртого часа пополудни он уже подъехал к нужному кварталу, отпустил извозчика и пошёл по тропочке. За заборами на его приближение ленивым лаем отзывались собаки. Солнце припекало не на шутку, даже густая тень от шелковиц и вишен, высаженных вдоль тропинки, не спасала. В дорожном костюме было жарко, шляпа немилосердно давила голову, и Алексею пришлось сбросить с плеч пиджак, чтобы почувствовать себя хоть немного комфортнее. Подходя к колодцу, Алексей поравнялся с женщиной, нёсшей на покатых плечах коромысло с двумя полными воды ведрами. «Хорошая примета», — подумал Шумилов, непроизвольно отметив, сколь ловко двигалась женщина с тяжёлой ношей.

Она взглянула на него с любопытством, и Алексей, приподняв с улыбкой шляпу, поприветствовал её:

— Бог в помощь, сударыня!

— И тебе, мил человек, здравствовать, — ответила она ласково.

— Не подскажете, кто тут у вас сдаёт комнату? Вот, приехал в Ростов на лечение. Говорят, климат тут у вас хороший. А то в центре, в гостинице, уж больно цену ломят.

— Да Варнавиха, наверное, пустит жильца. Ступайте до конца улицы, там увидите по правой руке домишко о трёх окон, ставни зеленые в белом кружеве. Там она и живёт.

Алексей в точности выполнил указание, но никакого домика с зелеными ставнями не обнаружил.

Улица была пустынна, словно мор выкосил весь народ. В такую жару жители благоразумно прятались в прохладе комнат, за наглухо закрытыми ставнями. Самые энергичные домохозяйки могли заняться каким-то рукоделием, а самые мудрые ложились спать. Полуденный сон в этих краях был такой же традицией, как сиеста в Испании. Шумилов, досадуя в душе, покрутился на месте, а потом догадался посмотреть на другой стороне улицы. И точно, он быстро отыскал как раз такой домишко — в три окна с зелёными ставнями. Вот только никакого белого кружева на них не наблюдалось. «Да уж, — крякнул про себя Алексей, — в общении с местными жительницами всегда нужно делать поправку: если она говорит „по правой руке“, то, стало быть, имеет в виду свою правую руку, а поскольку стоит лицом ко мне, то для меня эта сторона левая. А „белое кружево по ставням“ — это такой ориентир, которого я при всём желании увидеть не смогу, поскольку ставни прикрыты, и это самое кружево обращено к окну. Вот уж воистину, не верь ушам своим!»

Шумилов стукнул в калитку. Во дворе дома за покосившимся забором тут же залаяла собака. Из дверей летней кухни вышла молодая женщина, неся в руках тазик с мокрым бельём. Увидев Алексея Ивановича, стоящего за воротами, прикрикнула на собаку и звучным голосом спросила:

— Кого-то ищите?

— Здравствуйте. Мне сказали, у вас можно остановиться пожить. Варнавиха — это вы?

— Да, это я. — Женщина поставила таз на скамейку, вкопанную рядом со столом, установленным прямо на земле в тени высокой черешни, и подошла к забору, вытирая руки о передник.

— Мне сказали, что у вас можно снять комнату.

— А вам надолго? — с интересом спросила она, оглядывая фигуру Алексея, его вспотевшее лицо, чемоданчик в руке.

— Пожалуй, нет. Я в отпуске. Приехал поправить здоровье. Сам-то я из Петербурга. У меня бронхиальная астма, врачи сказали, что ваш климат мне будет полезен. В Ростове, говорят, сухо и жарко. Вот и приехал… сушусь и жарюсь. — Шумилов улыбнулся.

— А-а, болезный, стало быть… — протянула женщина. — Да, комнатка есть. Проходите, можете посмотреть. Не знаю, как вам покажется — удобно ли. Дорого не возьму.

— Да по мне главное — не удобство, я человек неприхотливый. Мне важен воздух ваш и солнце. Я гулять буду, моционы совершать, книжки читать… хлопот не доставлю, поверьте.

— Ну, насчёт солнца и воздуха, так этого добра у нас навалом, — засмеялась женщина, показав белые ровные зубы. — Паспорт у вас есть?

— Конечно, а как же!

— Надо зарегистрировать, у нас с этим строго. Я квартального приглашу вечером, он перепишет.

Так Алексей Иванович Шумилов сделался законным обитателем здешнего квартала. Хозяйкой оказалась вдова с двумя ребятишками, очень добродушная, говорливая, с живым и непосредственным взглядом на мир. Не прошло и трёх часов, как Алексей уже знал немудреную историю её жизни — воспитание в строгом родительском доме, замужество, дети, нелепая смерть мужа на местной табачной фабрике, нелёгкие годы вдовства. Весь день Варвары проходил в хлопотах по хозяйству, как, впрочем, и у всех обитателей Ручейников. Корова, пара свиней, куры и гуси — всё требовало ее внимания. Кроме того, женщина владела полезным ремеслом, существенно облегчавшим жизнь — вязала пуховые платки, хорошо расходившиеся зимой. На заработанные от продажи деньги жила целый год.

Рассказала она Шумилову и про своего нынешнего любовника; как это часто бывает с работящими женщинами, прибился к ней совершенно ничтожный мужичонка, выпивоха и пройдоха, то пропадавший на неделю, то наезжавший к Варваре на два-три дня.

— Срам, конечно, один, — подытожила свой рассказ Варвара. — И помощи от него никакой, только денег тянет, и люди на меня косятся, да пересуживаются, и мне самой радости никакой. Одначе жаль мне дурака, не могу расстаться.

— А как с соседями, дружите? — навёл разговор на более важную для себя тему Алексей Иванович.

— Конечно, а как же! — ответила Варвара. — К кому первому бежишь, ежели что? Понятное дело, к соседям.

— А вы тут всех знаете? Соседи-то разные бывают, — и тут же рассказал заранее заготовленный анекдот про вымышленного соседа-финна, якобы, жившего рядом с ним в Питере.

Варвара посмеялась, анекдот ей понравился:

— Тут вы правы, конечно. Соседи бывают разные. Есть и у нас такие, в особенности один, — она понизила голос, — живёт один как перст — ни семьи, ни родных. И кстати, тоже швед, имя такое смешное… не могу повторить, язык сломаешь. Ну, по-нашему, Макаром кличут, он не спорит. Говорят, есть у него сестра, но живёт где-то в другом месте. Вот уж воистину инородцы, так инородцы! Всё у них не по-людски — ни в прощальное воскресенье не приезжает, ни в поминальный день, ни даже на Рождество. В такие-то дни люди обычно семьями собираются, в церковь ходят, пироги пекут. А его я отродясь в церкви не видела.

— А на что ему наша церковь, у них своя вера.

— Вот о том и разговор, что своя. Всё не как у нас!

— Вы сказали, Макаром его кличут? — уточнил Алексей, в душе опасаясь, что вопрос этот покажется хозяйке неуместным.

— Ну да, кто Макаром, кто — Маврикием, он на всё откликается. Но к нему особо никто и не обращается. Как-то так сложилось. Он к людям не идёт, ну и люди его сторонятся. Живёт туда дальше, — она неопределённо махнула рукой, — в середине улицы, забор у него тёмный, некрашеный, на створках трещины глубокие. Это у меня забор вдовий, развалившийся, ясное дело — мужика нет, так и поправить некому, а у него забор, почитай, страшнее моего будет, для мужика с руками и ногами — срам полнейший.

— Странный человек?

— Очень странный. Его за три версты все обходят, говорят, с нечистым знается.

— Колдует, что ли? Или ремесло какое делает?

— А это всяк по-разному называет. Может, и колдует. Так что без нужды никто к нему не подойдёт.

— А что за нужда? Лечит от болезней?

— Может и от болезней, а может и скот заговорить. Да только не всякого берет. Смотрит на человека долго, а потом скажет — мой, дескать, возьму тебя, вылечу; а может наоборот — гэть от меня. И не подойдёшь! А так его больше за другими надобностями зовут.

— За какими?

— Воду ищет, то есть место, где колодец ставить. У нас ведь тут с водой беда, не в каждом дворе можно колодец поставить, жила под землёй узкая, тонкая, петляет, чтоб её поймать, навык нужен.

— С лозой ходит?

— Ну да, с лозой. Ещё слепцов выводит.

— Слепцов — это кротов, значит? — уточнил Шумилов.

— Ну да. Мы их слепцами зовём. Это ж такая зараза — ничем их не взять! Как он их выгоняет — никто не знает, и понять не может. Мой свояк его приглашал — совсем окаянные зверюги замучили, всю морковь и свеклу пожрали — так Макар условие поставил, чтоб все в доме заперлись. Чтоб не подсматривали, значит. Сказал: кто будет подсматривать ослепнет, и пусть потом лечить не просит.

— Ну, он, вероятно, побоялся, что секрет его узнают и перестанут приглашать, — предположил Алексей.

— Так, да не так. Во-первых, всю работу он ночью делает, когда нормальные православные люди спят. А во-вторых, все лопаты в доме свояка Макар собрал и вокруг себя всю ночь втыкал. Свояк мой попытался подсмотреть, не поверил про слепоту. Но, говорит, такая жуть его взяла, что не выдержал — ушёл в дом, и до первых петухов боялся носа высунуть.

— А что ж там такого страшного было?

— Не сказывал. Просто объяснил, что жутко. Макар ходил, под нос чегой-то бубнил и лопату одну за другой втыкал, то там, то сям. Да только я так скажу: слепцы не только слепые, но и глухие — это все знают. С ними он никак не мог разговаривать. Стало быть, заговаривал что-то. Да и вообще: про нечисть разговаривать — грех, — Варвара быстро троекратно перекрестилась и сплюнула через левое плечо. — Чур, меня, чур…

Однако затронутая Шумиловым тема оказалась слишком животрепещущей и потому после некоторой паузы женщина продолжила:

— А еще говорят, что глаз у него чёрный, дурной. Человека насквозь видит. Если кто мысли дурные против него держит — враз поймёт и отомстит.

— И что, бывали такие случаи?

— Да. Говорят, раньше у него сосед был, Потапенко, на соседнем участке проживал. И на этого Маврикия однажды расшумелся — дескать, твоя кошка моих цыплят передушила. Надо, мол, посмотреть, на какие такие доходы ты живешь… Маврикий тогда при людях плюнул ему под ноги. А на другой день у Потапенки все лицо заплыло — ячмени вскочили по два на каждом глазу. И с того дня стал он болеть, а через полгода уже на погост снесли. Вот так-то.

— Ну, а если человек к нему с добром? Скажем, вот я попрошусь, может, вылечит он меня от моей хвори? А то уж я замучился совсем, лечусь, лечусь, а ничего не помогает.

Хозяйка с сомнением посмотрела на Алексея:

— Ну, не знаю.

— А что… пойду завтра с утра. Авось не прогонит и под ноги не плюнет.

— Не-е… с утра его не бывает. Уезжает рано, и до обеда его нет. Только вечером надо идти. У него и сила-то вся вечером. Да и то, лучше загодя сговориться. Он непрошеных гостей не любит.

— Так я ж не просто так, я заплачу денег. Неужто ему деньги не нужны?

— Да кто ж его, лешего, разберёт, что ему надо, — сказала и быстро-быстро перекрестила свой рот.

Алексей ещё посидел в саду под вишнями, помог важно представившемуся Петром хозяйкиному сынишке построить из обрезка доски катерок с бумажным парусом, а потом решил пойти прогуляться.

Солнце почти закатилось, полуденный жар уступил место комфортному теплу мягких южных сумерек.

Навстречу Шумилову тут и там попадались коровы, подгоняемые бежавшими сзади с хворостинами детишками — местное стадо возвращалось с пастбища. Мирная крестьянская жизнь проявлялась в привычных деревенских звуках — в перекличке петухов, звякании колодезных журавлей в уключинах, криках детворы, истово гонявшей лапту посреди улицы.

По описанию хозяйки Алексей без труда отыскал дом странного одинокого шведа. Его ворота действительно оказались весьма приметны — старые, почерневшие, створки, сколоченные из растрескавшихся массивных досок, висели на разной высоте с перекосом. Ничего, кроме ворот, разглядеть Алексею Ивановичу не удалось, внутреннюю часть усадьбы скрывал глухой высокий забор, такой же старый и почерневший, как сами ворота. И что же там, за этим забором? Вообще, швед Макар — тот ли человек, которого следует отыскать Шумилову? Никаких признаков жизни за этим забором не было: ни лая собаки, ни огонька, пробивающегося сквозь плотно закрытые ставни на окнах дома. Казалось, дом необитаем. Хорошо бы взглянуть, что там внутри.

Алексей осмотрелся и увидел большое шелковичное дерево, росшее на углу участка. Оно раскинуло свои ветви так просторно и широко, что, взобравшись на него, можно было бы без затруднений разглядеть двор за глухим забором и, если повезёт, даже его обитателя. Но о том, чтобы влезть самому, не могло быть и речи. Нужен был помощник, да такой, который не вызвал бы подозрений. Подумав немного, Шумилов понял, как ему надлежит действовать.

На другой день, поутру, встав пораньше и выпив кринку молока у своей гостеприимной хозяйки, Алексей отправился к Антонину.

— Нужен смышлёный мальчишка лет 10–12, — начал он прямо с порога, — не рохля, умеющий лазать по деревьям.

— Хм… У соседей есть сын, ученик реального училища. А что случилось-то?

— Долго рассказывать, а время не ждёт. Говоришь, в реальном учится… А попроще? Скажем, сын прислуги? Такой, чтоб босиком мог побежать, да с дерева спрыгнуть.

— У кухарки сынишка как раз такой сорванец.

— Надо найти его и поживее.

Буквально через пару минут на взятом извозчике они уже катили на квартиру кухарки. Большой, в несколько квартир, одноэтажный дом давал приют не менее чем десятку семей. Здесь были все приметы убогого быта: рассохшиеся оконные рамы, облупившаяся краска на косяках и наличниках дверей, развешанное на верёвках поперёк двора застиранное бельё и тот особый запах бедности, который неизменно поселяется в таких многоквартирных домах городских пролетариев. В пыли под покосившимся забором босоногая ребятня из битого кирпича возводила нечто, символизировавшее в детском воображении крепость Азов. Из трескотни детских разговоров доносились бессвязаные обрывки: «Я буду азовским сидельцем… И я тоже буду… И я… А кто будет за турков? Сам играй за турков».

Приблизившись к группе маленьких зодчих, Антонин спросил:

— Эй, мальцы, кто из вас Петька Кузьменков?

— Я буду, — на незванных гостей глянули два васильково-синих глаза. Лицо мальчишки было целиком в веснушках, коротко стриженные волосы, выгоревшие на солнце, обнажали тоненькую шею.

— Ты меня знаешь? — спросил его Антонин.

— Вы учитель гимназии Антонин Фёдорович Максименко. У Смирновых комнату снимаете.

— Правильно. Есть к тебе дело. Мама твоя знает, я с ней разговаривал. Можешь заработать денег… — начал Антонин.

— …Но если ты занят, мы позовём кого-нибудь другого, — продолжил Шумилов. — А ежели поможешь нам, то получишь серебряный рубль.

— Нет, я не очень сильно занят, — мальчишка тут же вытер руки о штаны. — А какое дело?

— Дело доброе, но пустяковое. По дороге объясню, — ответил Алексей Иванович. — Поедем на извозчике. А потом назад тебя Антонин Фёдорович тоже привезёт на извозчике.

— На извозчике? Меня? Слышите все, я на извозчике сейчас поеду! — Петька обернулся к друзьям, которые очумело таращились на взрослых мужиков, серьёзно беседовавших с их сверстником. — Ура!

— Ну, тогда прыгай, — с этими словами вся троица уселась в пролётку, ожидавшую у входа во двор.

Пока они ехали к Замостью, Шумилов изложил свой план:

— Знаешь, Петька, кто такие «пластуны»? Это казацкие разведчики, по-пластунски ползающие. Всё видят, всё слышат, а их никто заметить не может. Вот мне такой «пластун» нужен. Мы сейчас приедем в одно место, там улица, как в деревне. Я пойду вперед, а ты — за мной на некотором расстоянии. Да так, будто мы с тобой не знакомы — я сам по себе, ты — сам по себе. Я дойду до дерева, там шелковица высокая, раскидистая. Остановлюсь, постою. А ты, Петька, все иди и иди, как бы догоняй меня. Как поравняешься со мной, я попрошу тебя залезть на дерево и набрать в картуз ягод шелковицы. Ты согласишься. Да только смотри, не подавай вида, что мы с тобой знакомы! В этом главная хитрость. Так вот, Петька, ты залезешь на дерево и станешь собирать ягоды. Только не очень торопись, никто тебя ругать не будет, ничего не бойся, я рядом буду. Главная твоя задача, как настоящего пластуна — изучить двор соседнего дома, у которого забор высокий на улицу выходит, там ворота приметные, темные, с растрескавшимися досками. Чтобы ты не ошибся, я на этот двор рукой покажу…

— Ага… — Петька задумался. — Я не понял, дядя, а что такое шелковица?

— Шелковица — это тютина по-нашему, по-ростовски, — объяснил мальчишке Антонин.

— Ага, — удовлетворённо кивнул Петька. — Так значит, мне подглянуть надо?

— Вот именно, подглянуть. Молодец, Пётр, правильно понимаешь, — продолжил свои объяснения Шумилов. — Надо высмотреть, что там во дворе: есть ли люди? сколько их? как они выглядят? есть ли животные? какие именно? есть ли сад-огород? какой из себя дом? какие надворные постройки?

Обрати внимание на то, как там, прибрано или грязно? Есть ли замки на дверях? В общем, всё надо заметить, всё разглядеть. Не спеши, будь очень внимателен. Потом спустишься, отдашь мне ягоды и молча, без всяких разговоров, пойдёшь дальше. Дойдешь до ближайшего переулка, свернёшь, выйдешь на другую улицу и по ней назад вернёшься, к извозчику. В коляске будет сидеть Антонин Фёдорович, он будет тебя ждать и без тебя никуда не уедет. Потом я вернусь, и тогда ты нам всё расскажешь. Понятно? Вопросы есть?

— А вдруг там, за поворотом, тупик?

— Ни направо, ни налево тупиков нет, я уже смотрел. Главное для тебя — не подавать вида, что мы с тобой знакомы. Понял?

— Понял. И за это целый рубль?

— Да. Целый рубль.

— А вы меня не обманете? — с недоверием в голосе полюбопытствовал мальчишка.

— Да ты чего, Пётр? Разве учитель гимназии может обмануть мальчика? — вмешался Антонин.

— На, Пётр, тебе рубль, — Шумилов без лишних разговоров протянул мальчику монету.

Петька покачал в руке полновесный рубль, потёр его о штанину, подняв над головой, посмотрел, как отражается солнечный свет в тонкой серебряной чеканке. Затем со вздохом вернул его назад:

— Вы мне лучше потом его дайте, у меня карманы в штанах зашитые.

Перестав беспокоиться насчёт оплаты, он после некоторой паузы выступил с встречным предложением:

— Дяденька, а может вам ещё куда надо залезть за рубль? Или через Дон сплавать? Могу даже за двадцать копеек. А может…

— Нет, Петька, пока больше ничего не надо, — честно признался Шумилов.

— А может налимов наловить? Любите уху из налима? А может, раков?

— Нет, Пётр, спасибо, ты, главное, это задание выполни хорошо. Если понадобишься — опять позову. Идёт?

— Ещё бы!

На том и порешили. Полуденное солнце уже вовсю накалило крыши домов, когда троица прибыла на место. Оставив пролётку аж в трёх кварталах от нужной улицы, Шумилов не спеша двинулся по теневой стороне и на углу, перед поворотом на Аксайку, оглянулся. Петька семенил саженях в пятидесяти позади, развлекаясь самым безобидным образом: захватывал пальцами босых ног камушки с земли и подбрасывал их вверх, норовя тут же ударить второй ногой. Воистину обезоруживающая детская непосредственность!

Алексей Иванович пошёл по Аксайке, по-прежнему придерживаясь теневой стороны улицы. Стремясь изобразить праздного гуляку, он стал срывать спелые ягоды шелковицы, до которых мог дотянуться. При этом Шумилов подозревал, что его попытка быть естественным выглядит вовсе не так натурально, как у маленького Петьки. Приблизившись к дому Макара, Алексей Иванович подошёл к заинтересовавшей его высокой шелковице и стал методично обрывать ягоды с нижних веток. Неожиданно в воротах соседнего участка отворилась калитка, из неё вышла молодая женщина; рядом, держась за её руку, переступала неуверенными ножками маленькая девочка в цветастом сарафанчике.

— Хозяюшка, я извиняюсь, вы не в обиде, что рву тютину с вашего дерева? — обратился к ней Шумилов.

На Дону, населённом народом своевольным и скорым на расправу, вежливое обращение всегда ценилось чрезвычайно высоко. Местный житель был готов многое простить и многому найти оправдание, если только встречал подчёркнуто уважительное к себе отношение. Бранная ругань в присутствии старших или женщин в казачьей среде почиталась категорически недопустимой; даже украшенный боевыми орденами воин рисковал получить нешуточную зуботычину от убелённого сединами старца, если допускал отступление от этого неписанного, но нерушимого правила. Казачья доминанта, несмотря на многонациональность населения нижнего Дона, наложила неизгладимый отпечаток на сознание и нравы его жителей. Армянам, грекам, немцам — всем жителям Дона и Приазовья приходилось считаться с сермяжными, но незыблемыми понятиями казаков об этикете.

— Да рвите, рвите, пожалуйста, — звонким голосом нараспев отозвалась молодица. — Она не наша, вы же видите — за околицей растёт. Такого добра здесь кругом густо! Почитай, у каждого двора. Мы её и за ягоду не считаем. А вы, видать, приезжий?

— Да, вот приехал подлечиться. Воздух тут у вас целебный.

— А откуда ж вы будете?

— Из Петербурга.

— Из самого Петербурга? Далеко. Да вы кушайте, кушайте. Это и не ягода даже, так, баловство одно. А может, хотите черешни или абрикос?

— Нет, спасибо, мне тютина очень понравилась. Эй, хлопчик, — обратился Шумилов к подошедшему в этот момент Петьке, — залезь-ка на дерево, набери мне ягод, а то мне не достать. Пять копеек получишь.

— Накинуть бы малость надо. За шесть — залезу, — сразу вошел в роль Петька.

— Ну, хорошо, плачу шесть копеек. На, возьми мой картуз, складывай туда, только смотри, не подави ягоды!

Петька, ловко карабкаясь босыми ногами, подтягиваясь на тоненьких палочках рук, полез по тёмному стволу вверх.

— А у вас хорошо, тихо, — продолжил Алексей разговор с женщиной. — Я пока что квартиру снял, да вот думаю, что неплохо было бы поселиться подольше, может, купить домишко какой-никакой. Уж очень болезнь меня замучила.

— А чем хвораете-то? — спросила женщина сочувственно.

— Астма бронхиальная, дышать мне трудно в сыром воздухе. А здесь дышится замечательно. Я смотрю, вот тот дом как будто бы нежилой, — Шумилов протянул руку, указав на дом колдуна; ведь он обещал Петьке, что прямо укажет на дом, который следовало рассмотреть. — Может, он продаётся?

— Нет, этот дом не пустой. Если хотите купить — то вон, через два дома, видите, забор совсем ветхий и ставни наглухо закрыты? Там никто не живет, хозяева уже давно хотят продать, да всё покупателей не находится.

— Не-ет, там всё такое ветхое, что надо либо заново отстраивать, либо ремонт серьёзный затеивать. А мне стройкой заниматься недосуг. Я бы купил, может, на полгода — только чтобы пожить, здоровье поправить, а потом опять продал бы. Вот этот домик мне бы очень подошел. — Шумилов снова указал рукой на дом Макара. — А может, хозяин всё-таки продаст? Как бы мне с ним потолковать?

— Застать его можно только вечером. Утром он каждый день уезжает. Да только не продаст он, — проговорила женщина убежденно.

Между тем Петька ползал по дереву, перебираясь с ветки на ветку, взобрался даже на самый верх.

Картуз в его руках наполнился чёрными крупными ягодами.

— Эй, малец, зачем так высоко залез? Не ровен час, сковырнёшься, — предостерегла его молодица, задрав голову кверху.

— А тут ягода слаще, — бодро отозвался Петька.

— Ах, молодец, за особое старание набавлю тебе ещё четыре копейки, — засмеялся Шумилов.

— Ну, будьте здоровы. А если захотите черешни, абрикос или ещё чего — милости прошу. У нас всегда можно купить. И недорого: ведро за двадцать копеек, — проговорила женщина.

— Спасибо, хозяюшка, непременно буду иметь в виду, — обнадёжил Алексей.

Женщина с девочкой не торопясь пошли по своим делам. Шумилов подождал, пока Петька спустится с дерева, забрал у него картуз с ягодой, дал десять копеек и пошёл неторопливой походкой человека на отдыхе, поглядывая по сторонам. Петька же, преисполненный гордостью от сознания того, что не подкачал, бегом помчался в ближайший переулок. Он благополучно добрался до извозчика. Возница, коему ведено было ждать возвращения всех седоков, только бровью повёл при появлении мальца, а потом опять погрузился в состояние полудрёмы. Ему по душе была работа по принципу «солдат спит — служба идет», поскольку оплачивалась она даже лучше, чем бесконечная тряска по пыльным улицам.

Петька и Антонин Максименко с нетерпением дожидались возвращения Шумилова. Тот появился минут через десять, быстро вскочил на подножку и хлопнул возницу по плечу: «Поехали, братец».

— Ну, Пётр, ты молодец! — сказал Шумилов, заметив, с каким напряженным радостным ожиданием глядят на него голубые глаза. — Если ещё сумеешь рассказать, что видел во дворе и в доме, то цены тебе не будет.

— Сумею, барин, сумею! Там всё пусто, никого нет. Сарай стоит открытый, похож на конюшню.

— Что, совсем нараспашку? — удивился Алексей Иванович.

— Не то, чтобы совсем, а так, одна створка двери. А внутри, я заметил, дуга, чтоб лошадь запрягать, но ни лошади, ни возка нет.

— А дом заперт?

— Замка нет. Щеколда накинута, но в неё не замок, а палка обычная вставлена, как на калитках иногда бывает.

— Хм… А окна?

— Во двор выходят два, оба закрыты ставнями. В доме ничего не видать. Над крыльцом, на козырьке, висит что-то странное — будто бы тряпка чёрная. И из неё в разные стороны как будто железные прутики торчат, на манер ежа.

— Тряпка с прутиками? — Шумилов не понял, о чём ведёт речь мальчишка.

— Да круглая, вот такого размера, — Петька показал руками окружность немногим меньше тарелки. — Косматая такая. И прутики торчат.

— Ну, ладно. А живность какая-нубудь — собака там, кошка?

— Собаки точно нет — ни конуры, ни цепи. Да она бы обязательно беспокоиться стала и голос подала, когда вы у ворот шумели. А вот кота видел. На крылечке сидел, умывался.

— Странно, — озадачился Шумилов, — у всех в округе собаки есть… Ну, а живность домашняя — коровы, утки, куры?..

— Нет, ничего такого нет. Только амбар зерновой. Думаю, если бы была корова, то непременно был бы сеновал.

— Да, это верно. Скажи, а как у него сад-огород? Растёт что-нибудь?

— Можно сказать нет. Разве что одна яблоня, да вишня. Ещё деревья какие-то стоят, но никаких плодов. И повсюду трава высокая, по пояс. Разная такая, цветастая.

— Ну, ладно, Петька, молодец, настоящий «пластун» будешь. Вот твой рубль и еще десять копеек в придачу — за старание. Смотри, никому не сказывай, зачем мы тебя звали, а то в другой раз на разведку не позову.

Вся троица направилась назад той же дорогой, какой приехала. Но, не доезжая до Большой Садовой улицы, Шумилов покинул своих спутников и направился в полицейскую часть на разговор с дядей.

Михаил Васильевич Шумилов, несмотря на то, что отработал в ростовской полиции более двух десятков лет, выше ротмистра так и не выслужился. Хотя супруга часто ему пеняла за склонность всегда и во всём защищать полицию, на самом деле дядя Миша в кругу сослуживцев частенько высказывал нелицеприятные суждения открыто и без затей. А начальство таких подчинённых не особо жалует. Поэтому Михаил Васильевич, говоря об удивительном постоянстве своего невысокого чина, частенько вздыхал: «Не стал я подполковником в восемьдесят пятом, не буду им и в девяносто пятом». Возглавляемая им часть помещалась в прежнем здании Темерницкой таможни; это был небольшой домик, весьма похожий своим казённым убранством на казарму. Сходство дополнялось запахом гуталина, кожи сапог и ремней, ружейного масла и неистребимого в эти жаркие дни смрада потеющих мужских тел. Даже раскрытые окна не спасали положение, поскольку над центральными районами Ростова царило полнейшее безветрие.

У Алексея, едва только он переступил порог полицейской части, тотчас закружилась голова. Лишь, спустя несколько секунд и немного придя в себя, Шумилов смог двинуться на поиски кабинета дядюшки.

В крохотной приёмной полицмейстера на жёстких скамьях разместились трое посетителей. Четвёртым был секретарь, примостившийся за ветхим столом в углу. Узнав у Шумилова, что тот приходится племянником Михаилу, Васильевичу, секретарь мышкой юркнул в дверь кабинета начальника и, вернувшись через полминуты, бодро заверил Алексея Ивановича, что он будет принят «как только господин ротмистр изволят освободиться». Шумилов стал отнекиваться и говорить, что пройдёт к дяде в порядке очереди, но все трое визитёров, дожидавшиеся аудиенции, дружно отказались идти вперёд и заявили, что намерены подождать. Подобное единодушие несколько смутило Алексея Ивановича, и когда через пять минут он оказался в кабинете дяди, то начал именно с этого эпизода.

— Дядюшка, люди боятся к тебе идти! — сказал ему Алексей. — Они заискивают перед тобой и готовы заискивать передо мной. Если бы в Петербурге я пошёл на приём к полицмейстеру вне очереди лишь на том основании, что я его племянник, то на следующее утро об этом бы знал градоначальник. И жалоба на тебя попала бы в утренний доклад императору. Со всеми вытекающими последствиями.

— Эх-ма, прямо государю императору? — хмыкнул дядя Миша. — Прямо так — раз! — и в утренний доклад? Ну, дак у нас, слава Богу, не Питер. А те шельмецы, что сидят перед кабинетом, потому такие услужливые, что наглые рыла их в пуху и на том они пойманы. Это купчины портовые, мы у них давеча поймали человек тридцать беспаспортных работников. Они пришли мне посулы сулить, ха! Ещё бы они перед тобой не лебезили! Ты б посмотрел, как они тут растекаться начнут! Дак что там у тебя?

— Хочу справочку навести про одного типчика. В паспортном столе или как…

— Ну-с, что за типчик?

— На Аксайской улице, восьмой дом от угла. Живёт швед или чухонец… года, м-м, года, эдак, тридцать пятого рождения. Хотелось бы знать, кто таков и откуда здесь взялся.

Михаил Васильевич на секунду задумался.

— Что-то ты темнишь, Лёша, с этой Аксайской улицей. Ну-ка, давай начистоту, что случилось?

Алексей был готов к подобной постановке вопроса. В конце концов, ему ли было не знать прямолинейный характер дядюшки?

— Ко мне обратились с маленькой просьбой… Узнав, что я работаю юридическим консультантом по залоговому кредитованию, попросили проверить документы на купчую земли. Некоторые моменты мне показались невнятно прописанными. Земля была в залоге, потом её вроде бы выкупили, но как-то непонятно, при этом нет документа об окончательном погашении ссуды. В общем, если совсем коротко говорить, я заподозрил перезаклад земли, то есть погашение долга перед одним кредитором посредством займа у другого. Другими словами, упомянутый швед или чухонец может быть заимодавцем, который предъявит права на землю после того, как добросовестный приобретатель, которого я консультирую, заключит сделку, — быстро оттарабанил Алексей. Он был абсолютно уверен, что дядюшка не понял и половины сказанного.

— Э-э… — дядюшка снова задумался и не придумал ничего более умного, как ответить. — Так пусть твой покупатель обратится в полицию.

— Спасибо, дядя Миша, но он обратился ко мне.

— Ну, хорошо, — вздохнул Михаил Васильевич. — Купишь мне бутылку коньяку.

Он поднялся со своего места за старым скрипучим столом и подошёл к настенному телефонному аппарату. Громадная новая коробка, изготовленная из вишнёвого тёмно-бурого дерева сорта «альдер», резко контрастировала с убогой казённой обстановкой кабинета полицмейстера. Телефоны, получавшие со второй половины восьмидесятых годов девятнадцатого столетия всё более широкое распространение, уже перестали быть для российской полиции заморской диковинкой. Достижения в этой области напрямую были связаны с деятельностью министра внутренних дел графа Толстого, много сделавшего для развития средств связи подчинённого ему ведомства. По его инициативе было создано единое Главное Управление почт и телеграфов, обеспечившее полицейские органы Империи независимой системой связи. Полицейские части в некоторых крупных городах объединялись телефонной сетью, которая с каждым годом делалась всё более совершенной и разветвлённой.

Поднеся к уху динамик, дядя Миша несколько раз тренькнул рычажком, привлекая внимание диспетчера на коммутаторе, затем, наклонившись к аппарату, важно проговорил в микрофон:

— Сударыня, будьте так любезны ротмистра Величко…

Технический прогресс ещё не дошёл до изобретения трёх- и четырёхзначных номеров, поэтому все абоненты телефонной сети выступали под своими собственными фамилиями. Да и было этих абонентов в Ростове всего-то двести человек! На том конце провода ответили быстро. Михаил Васильевич по-военному лаконично поприветствовал собеседника и поинтересовался:

— Тимофей Владимирович, можешь ли предоставить мне краткую справку об одном лице, проживающем на твоём участке? Приметный такой человечек шведской народности, думаю, ты его должен знать… А что, у тебя на Аксайке проживает много шведов? Нет, фамилию его ты мне сам назови; я могу назвать дом. Хорошо, подожду…

Наверное, с минуту, а может, больше, дядя Миша стоял молча, с важным видом придерживая возле уха воронку динамика диаметром с копыто телёнка. Затем, услышав, видимо, в трубке голос, встрепенулся.

— Да, здесь я. Уже пишу, — он подал знак Алексею и тот, живо схватив ручку, приготовился записывать. — Как фамилия? Господи, как с такой фамилией человек может жить в России?! Ху-ви-нен? Хю-ви-нен? Господи, вот бедолага… Х-Ё-В-И-Н-Е-Н… Ну, записал. М-А-Р-Т-Т-И, с двумя «т», я понял. А чем занимается? Да… да, очень интересно, продолжай. Да, понял.

Михаил Васильевич продолжал разговаривать со своим абонентом, а Алексей изучал записанные на листе имя и фамилию. Он сразу понял, что справка ротмистра Величко посвящена именно тому самому странному жителю Аксайской улицы, которого соседи называли Макаром. Словообразование «Макара» от скандинавского «Мартти» было очевидно, русские люди переиначили иностранное слово на свой манер. Дядя Миша, закончив телефонный разговор, повесил трубку и вернулся к столу. Выглядел он на удивление озадаченным.

— К твоей земельной афере этот человек отношения, видимо, не имеет, — задумчиво заговорил он. — Но персонаж в высшей степени интересный. Родом из аландских шведов, есть такие в Великом княжестве Финляндском, родился в 1832 году, то есть сейчас ему пятьдесят семь, стало быть. Женат был на курляндской немке. Как ты знаешь, в Приазовье немцев приглашали целыми деревнями и вот наш… Ху… то есть Хё… Х-ё-в-и-н-е-н… ну и фамилия же! Бедный чухонец, как ему живётся с такой фамилией на Дону… переселился со своей женой и её родственниками на юг. Однако прошло время, и немцы прогнали его из своей деревни. Вроде бы у Х-ё-в-и-н-е-н-а — Господи, ну что за фамилия! — умерла жена, и родня грешила на него, дескать, он её свёл. Была жалоба в полицию, было следствие, но ничего не нашли, не доказали.

— Когда это было? — уточнил Алексей Иванович.

— Это было накануне включения ростовского уезда в состав Области Войска Донского, то есть в 1862 году. Проверку жалобы проводила новороссийская полиция. Что именно показала проверка, сейчас уже никому неведомо, думаю, ничего не показала, поскольку в возбуждении дела было отказано. Однако немецкая родня официальным ответом не удовлетворилась и Мартти из деревни выгнала. Такой вот у него интересный хвост. Хёвинен осел в Ростове, постоянно выправляет себе паспорт, что свидетельствует о его частых разъездах. Сам знаешь, коли человек сиднем сидит на одном месте, то паспорт ему не нужен.

— А что про его занятия говорят?

— Да чертовщиной всякой занимается: крыс выводит, кротов, скотину, вроде как, заговаривает, лечит людей…

— И как лечение, помогает?

— Наверное, помогает, раз люди деньги платят, — задумчиво ответил дядя Миша и добавил с мрачной решимостью в голосе: — Хотя я бы не пошёл лечиться к человеку, заподозренному в отравлении собственной жены.

10

За последние два дня Алексей Иванович Шумилов в своих розысках определённо продвинулся вперёд. Но сейчас он чувствовал, что пришёл момент, когда следовало остановиться и задуматься над тем, в каком вообще направлении он движется, что именно хочет найти и насколько полученный результат отвечает поставленной цели.

Был ли Макар тем Блокулой, о котором нечаянно обмолвилась Гунашиха? Шумилов не был в этом уверен. Но он уже не сомневался, что после визита Шумилова колдунья поспешила предупредить именно Мартти Хёвинена. Причём проделала это достаточно изощрённо, без непосредственного контакта со шведом. Было очевидно, что Мартти-Макар ведет совершенно иной образ жизни, чем остальные жители здешних мест.

Он не занимался никаким крестьянским трудом, не держал домашнюю живность, не имел даже коровы, что по местным представлениям было прямо-таки ненормально. При этом вероятно, что швед имел лошадь, ибо соседи утверждали, что он имел обыкновение по утрам уезжать. Найти извозчика здесь невозможно, только если случайно подвернется. Да и дороговато, поди, здешним обитателям ездить на извозчике каждый день. Лошадь нужна Мартти Хёвинену для перемещений на большие расстояния.

Куда же он ездит по утрам? И почему именно по утрам? Середина дня в южной России, понятное дело, — не лучшее время для поездок или для работы на свежем воздухе: слишком уж безжалостно солнце.

А вот вечер — излюбленная пора для возни в огороде, общения, гуляний и поездок. Между тем вечера швед проводит в полном затворничестве.

Ещё один существенный вопрос — на что он вообще живет? Каков источник его доходов? Избавление от кротов и крыс — ремесло, прямо скажем, не слишком прибыльное, на него невозможно прожить в течение всего года, тем более, если нет своего полноценного хозяйства. Ведь молоко, сметану, сыр и колбасы шведу приходится покупать на рынке, не святым же духом он питается! Безусловно, он должен иметь иной источник дохода, никак не связанный с традиционной крестьянской деятельностью.

Колдовство? Возможно. Если, предположим, он оказывает услуги тайного, незаконного свойства, то такие услуги должны быть недёшевы. Мадам Максименко и подобные ей, поди, не стали бы торговаться из-за лишней сотни рублей.

Для Шумилова было важно вскрыть связь Хёвинена с Максименко, разумеется, если таковая существовала. Это могло объяснить механизм убийства Николая, противоречивую клиническую картину его смерти, не позволившую выдвинуть против его вдовы обвинение в отравлении. Гунашиха встречалась с Александрой и прямо признала это, да и швейцарские часы с обратным ходом разоблачили её лучше всяких признаний. Но не существовало пока никаких прямых свидетельств тому, что Хёвинен поддерживал контакты с Александрой Егоровной. Вот если бы удалось попасть в его дом… И притом в отсутствие хозяина! Тогда можно было бы прояснить вопрос о колдовстве. Глядишь, может, и нашлось бы какое-то свидетельство его встреч с Алесандрой Максименко. Хотя, подобное везение из области фантастики. Хитрый преступник в подобной ситуации не оставил бы таких свидетельств.

Но о проникновении в дом Мартти-Макара нечего и думать — слишком велик риск. Существовал и другой довод против тайного проникновения: предупреждённый Гунашихой старик мог подготовиться к визиту незванного гостя и расставить по всему дому скрытые «маячки», незаметные постороннему глазу. Их нарушение с очевидностью продемонстрировало бы хозяину тот факт, что за ним тайно следят, и дом его подвергался осмотру. Как повёл бы себя старик после этого, предсказать решительно невозможно.

Проведя целый вечер в раздумьях о целесообразности тех или иных дальнейших действий, Шумилов, в конце концов, склонился к мысли о необходимости выяснить, куда и с какой целью каждое утро отлучается Мартти Хёвинен. Сделать это можно единственным способом: проследить. Трудность состояла в том, что слежку мог обнаружить не только сам Мартти, но и кто-то из его соседей. Понятно, что подозрения могли пасть на самого Шумилова. На Аксайской улице не было ни одного общественного места — ни трактира, ни мелочной лавочки, ни больницы — словом, ни одного здания, откуда можно было бы вести наблюдение под благовидным предлогом. Кругом были только частные подворья с собаками да пустынная улица, на которой прекрасно просматривался любой прохожий.

Алексей Иванович вспомнил о заброшенном доме с запертыми ставнями, поросшим бурьяном двориком и ветхим подгнившим забором. Участок, на котором находился этот дом, располагался через улицу и несколько по диагонали от участка Хёвинена. Точка для наблюдения представлялась вполне подходящей, особенно, если залезть под крышу; дом старика оттуда должен был просматриваться хорошо. Начинать слежку следовало именно с этого места.

Вечером Шумилов вновь подсел к своей домовладелице с разговорами. Она, казалось, была польщена таким вниманием постояльца, по виду — настоящего барина и человека, безусловно, образованного.

Впрочем, даже ради беседы Варвара не оставила своего занятия — штопания детского бельишка. Вообще, как уже обратил внимание Алексей, она никогда не сидела без дела; в её руках одно рукоделие сменялось другим, и всё это проделывалось ею с мягкой улыбкой, сноровисто и на удивление споро. Алексей Иванович предупредил хозяйку о том, что сегодня ночью ему придётся уйти:

— У меня будет важная встреча, так что, Варвара, вы не удивляйтесь, если не увидите меня утром.

Женщина истолковала его слова вполне определённо:

— Она мужняя жена?

— Можно сказать и так, — согласился Шумилов. — Поэтому посторонним об этом лучше не рассказывать.

Уже в девятом часу вечера Алексей Иванович отправился спать. Он имел счастливую способность просыпаться без будильника в любое время, даже непривычное для организма. Засыпая, он мысленно давал себе команду, в какой именно момент времени желает проснуться, и после этого смотрел на часы, задавая тем самым точку отсчёта. Внутри словно запускался часовой механизм, безошибочно отмеряя отпущенное на сон количество часов и минут. Способность спать произвольно отмеренный промежуток времени выработалась у Шумилова ещё в юности, в годы учёбы в училище правоведения. С возрастом этот навык только укрепился и достиг очень высокой точности.

Проснулся Шумилов как того и желал — в самое тёмное, глухое время ночи — в четверть третьего пополуночи. Было необыкновенно тихо и покойно. Дом спал, как, казалось, спало всё вокруг. На полу светлым прямоугольником отпечаталось залитое лунным светом окно. Чтоб не разбудить хозяйку и её детей — уж больно скрипучими были половицы в доме — Алексей Иванович решил именно таким путём, через окошко, выбраться на улицу.

Легко спрыгнув на землю, Алексей тихо скользнул к калитке. Гремя цепью, ему под ноги с трогательной преданностью кинулся хозяйский пёс. Полкан с первого дня, как только Шумилов поселился в доме, всячески демонстрировал новому жильцу признаки собачьего расположения.

— Привет, дружок, — зашептал Шумилов, — тихо, тихо, не шуми… Вот умничка!

Алексей выскользнул на улицу. Хотя ночь была ясная и лунная, улица лежала в глубоком мраке. Между домами и деревьями, росшими вдоль заборов, залегли чернильные тени. Ни зги не видно. Стараясь держаться середины улицы и не шуметь, Шумилов добрался до заброшенного дома. Перемахнуть через забор было для него делом трёх секунд. Он оказался во дворе, сплошь заросшем сорной травою, достигавшей уровня груди. Шумилов подошёл к дому, чёрному, унылому, со слепыми окнами, наглухо закрытыми ставнями. На противоположной стороне дома оказалась большая веранда, к которой вело высокое крыльцо в пять ступеней. На входной двери висел ржавый амбарный замок, весом фунта в три, не меньше. Зная привычку местного населения хранить ключи рядом с дверями, Алексей принялся планомерно ощупывать наличники и Крыльцо. Он проверил каждый выступ, каждое углубление и довольно скоро внизу, подле наличника, нащупал то, что искал — ключ.

Что ж, начало было неплохим. Конечно, могло статься так, что ключа найти ему не удалось бы, и тогда Алексею Ивановичу пришлось бы искать другой способ проникновения в дом, скажем, через чердачное окно. На этот случай он захватил с собою складной «золингеновский» нож. Но пускать его в ход не пришлось, и это была большая удача, поскольку беззвучно вынуть из рамы филёнки и выставить стекло удаётся далеко не всегда.

Когда ключ заскрежетал в ржавом замке, Шумилов решил, что сейчас проснётся добрая половина Аксайки. Однако ничего такого не случилось, даже соседские собаки не подали голоса. Немного приоткрыв дверь, ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, Шумилов шагнул за порог.

Веранда была пуста и пыльна. Рассохшиеся половицы тревожно заскрипели под ногами. Светлели прямоугольники окон, ничего более разглядеть на веранде не представлялось возможным. В стоячем затхлом воздухе пахло мышами и ещё чем-то неприятно-кислым. Двигаясь со всею возможной осторожностью, Алексей добрался до лестницы, ведущей на чердак. Пару раз он ударился лбом о низкий дверной проём, это заставило его двигаться далее в полусогбенном положении.

В доме скрипело и стонало всё: двери, половицы, чердачный люк. Алексея это обстоятельство чрезвычайно встревожило: он мог только догадываться, как далеко от пустого дома разносятся в ночном воздухе звуки.

Но, наконец, ему удалось добраться до небольшого чердачного окошка, выходившего на улицу. Оно-то и было целью ночного путешествия. Шумилов мысленно поздравил себя: место для наблюдения оказалось выбрано удачно: дом знахаря просматривался хорошо. Сейчас он был погружён в полную темноту, но в рассветных сумерках всё должно было измениться. В конце концов, Макар не мог пускаться в путешествие в кромешной тьме.

Алексей Иванович устроился на своём наблюдательном посту и стал ждать. Примерно в полчетвертого — по петербургским меркам, которыми жил Шумилов, это была ещё глубокая ночь — Ручейники начали оживать. То тут, то там стали раздаваться звуки просыпающейся деревни: скрипы дверей, звякание железных щеколд, мычание коров. Хозяйки приступали к утренней дойке. Через некоторое время коровы, провожаемые женщинами, реже подростками, потянулись на окраину. Шумилов знал, что после утренней дойки хозяйки спать уже не ложатся: в крестьянском хозяйстве всегда найдётся работа. В тех дворах, которые попадали в поле зрения Алексея, появились огоньки — это были окна летних кухонь. Потом стали подавать голос петухи. Вовсе не потому, что они приветствовали восход, а оттого единственно, что хозяйки-кормилицы засыпали в их кормушки зерно.

В доме Блокулы, как про себя именовал шведа Шумилов, всё оставалось тихо. Лишь в шестом часу утра, перед утренней зорькой, когда в сумерках всё уже было прекрасно видно, Алексей увидел, как двери дома отворились, и наконец-таки появился хозяин. Шумилова отделяло от объекта его наблюдения саженей тридцать, вряд ли больше, поэтому он мог достаточно хорошо его рассмотреть. По общему складу фигуры и манере двигаться было очевидно, что это мужчина солидного возраста, лет пятидесяти-шестидесяти, крепкий и достаточно сильный. Был он сутул и имел нечто странное в фигуре. Эту странность Шумилов осмыслил не сразу: у Мартти были непомерно длинные руки. Диковато смотрелись его всклокоченные, торчавшие в разные стороны из-под надвинутого по самые уши картуза седые лохмы. Швед был одет в полупальто-полушинель чёрного цвета странного покроя; Шумилов долго рассматривал это платье, пытаясь понять его происхождение и, в конце концов, решил, что Мартти облачился в шинель таможенника с обрезанными полами.

Швед сноровисто, без лишних движений, вывел из сарая лошадь, впряг её в двухосную бричку, поставленную подле забора, и выехал со двора. Затем, не торопясь, слез на землю и отправился затворять ворота. Шумилов получил возможность рассмотреть внутренность брички. Там не было ничего, что указывало бы на цель поездки — ни бидонов, ни мешков, ни ящиков, ни сельскохозяйственного инвентаря. Впрочем, и сама бричка весьма мало подходила для крестьянских нужд, это всё-таки была не телега, а возок, для перемещений по городу. Впрочем, Алексею показалось, будто в бричке лежала лопата.

Мартти вернулся на место возницы, потянул вожжи, и возок, погромыхивая на ухабах, проехал в конец улицы в том же направлении, в котором местные жители двумя часами ранее вели своих коров.

Алексей покинул свой пост у чердачного оконца и кубарем скатился с чердака. Он успел закрыть замок на ключ и перепрыгнуть через забор до того момента, как возок шведа скрылся из виду. Шумилов был уверен, что, двигаясь по улице вдоль заборов, он сможет проследить маршрут знахаря, не опасаясь, что тот его заметит.

Мартти, ссутулившись, сидел в бричке, расслабленно держа в руках вожжи. Его вид не выражал ни малейшей озабоченности, швед ни разу не обернулся. Лошадь, видимо, отлично знала дорогу. Хотя скорость возка была несколько выше скорости движения пешехода, Шумилову, переходя с шага на бег, удавалось следовать за шведом, не выпуская его из поля зрения.

Сделав несколько поворотов, Мартти вывел свою повозку на широкий тракт. Шумилов остановился: город закончился, впереди лежала степь. Куда бы ни направлялся знахарь, место это лежало вне пределов Ростова. Идти неведомо куда пешком смысла не имело. Алексей Иванович, проводив взглядом удалявшуюся бричку, повернул назад.

Шумилову понял, что на следующее утро ему был совершенно необходим извозчик с пролёткой. Однако с этим возникло неожиданное осложнение: ростовские возницы никак не желали ехать на ночную работу в Ручейники. Шумилов не сразу понял причину нежелания заработать червонец по-лёгкому; лишь четвёртый по счёту извозчик, к которому он обратился со своим предложением, объяснил, что ростовский пригород имеет весьма плохую репутацию и потому никто не захочет ради десяти рублей рисковать имуществом в десять раз более ценным. Данное обстоятельство не оставило Алексею Ивановичу выбора. Ему пришлось вернуться в дом к родителям и попросить их экипаж. В качестве объяснения пришлось сказать, что он едет на вокзал встречать товарища, прибывающего утренним екатеринодарским поездом. В конечном итоге отцовское разрешение было получено, но после этого Алексею Ивановичу пришлось потратить битый час на то, чтобы восстановить изрядно позабытые юношеские навыки обращения с лошадиной упряжью, ведь ему самостоятельно пришлось бы поутру закладывать возок. Наконец, все вопросы были устранены.

Матушка вручила Алексею запечатанный конверт, доставленный накануне посыльным. В нём оказалась записка от Александры Егоровны Максименко, которая интересовалась у Шумилова причиной его отсутствия и приглашала его к себе в любое удобное для него время. Обращение было выдержано в на редкость учтивых и прямо любезных тонах, да и написано было хотя и женской рукой, но явно не Александрой Егоровной, из чего Шумилов заключил, что перед ним плод коллективного творчества вдовы и её немецких друзей. Приглашением, разумеется, не следовало манкировать, но визит нужно нанести попозже, когда определится результат наблюдения за Мартти Хёвиненом. Шумилов написал краткий ответ Александре Егоровне, в котором поблагодарил её за любезное приглашение и пообещал посетить гостеприимный дом в ближайшие дни. Матушку он попросил отправить письмо на следующий день Алексей ещё с вечера заложил в возок бутылку с водой, револьвер и бинокль. Немецкий складной нож он вообще не вынимал из кармана пиджака, словно это была расчёска. Подумав немного, он положил в возок и ведро, чтобы иметь возможность набрать воды для лошади.

Отправившись спать в девять часов вечера, он проснулся без четверти пять прекрасно отдохнувшим. Завтрак ему заменила крынка молока и кусок домашнего белого хлеба. Уже через пять минут Шумилов впрягал кобылу-трёхлетку в возок, а через четверть часа ехал в Ручейники. Алексей Иванович занял удобное для своих целей место подле перекрестка, с которого можно было бы видеть путь старика после того, как тот вывернет с Аксайки. Снова Шумилов наблюдал пробуждение района: сначала мимо потянулись женщины с коровами, потом брички с рабочим людом. После половины шестого утра на улицах стало появляться всё больше и больше спешащих на работу мужчин.

Наконец, без десяти шесть с Аксайской улицы повернула бричка шведа. Мартти был одет точно так же, как и накануне — в старый картуз и немыслимую чёрную шинель, наброшенную на плечи. Он в точности повторил давешний маршрут и выехал за город. Шумилов следовал за колдуном на приличном удалении, не делая попыток приблизиться. Местность, лежавшую перед ним, можно было бы назвать пересечённой. Дорога петляла между невысокими холмами и холмиками. Когда бричка Мартти скрывалась за холмом, Алексей Иванович останавливался, не доезжая до вершины, и шёл далее пешком. Осторожно выглядывая за перекат холма. он осматривал спускавшуюся вниз дорогу, отмечая, куда направляется колдун далее, и только после этого въезжал на вершину. Делалось это для того, чтобы не наткнуться ненароком на шведа, вздумай он остановиться сразу за холмом.

Подобная езда продолжалась минут сорок, за это время Хёвинен и Шумилов отдалились от городской черты вёрст на пять-шесть, не менее. Наконец, колдун съехал с наезженного тракта и повернул на едва заметную просёлочную дорогу, скорее даже тропу, слабо намеченную колёсами телег.

Просёлок был узок, степь заросла чабрецом и полынью, засохшими на июльском солнцепёке. Шумилов, опасаясь привлечь к себе внимание, ещё более отстал от возка шведа. Теперь расстояние между ними увеличилось до двухсот пятидесяти саженей. Хёвинен надолго пропадал из поля зрения Шумилова, последний стал всё больше беспокоиться по этому поводу, но довольно скоро эта нервирующая езда закончилась.

Объехав один из холмов, Мартти поставил свою бричку у его подножия, в сухостойных камышовых зарослях на месте подсохшего ручья. Сам же швед, сбросивший к этому времени чёрную обрезанную шинельку, поднялся на холм. В руке он нёс лопату. Алексей, расположившийся поодаль с биноклем в руках, не без удивления наблюдал, как Мартти принялся копать ямы на склоне, противоположном дороге, ближе к вершине, но не на самой вершине. Для Шумилова было совершенно очевидно, что если бы сейчас какой-то путник проехал по дороге, то он ничего не смог бы увидеть. Видимо, Мартти Хёвинен определённо не желал, чтобы кто-то застал его за этим занятием.

Раскопки его представлялись довольно странными: углубившись в одном месте на два-три штыка лопаты, он переходил на новое место, а прежнюю яму аккуратно засыпал. Эту странную манипуляцию швед проделал несколько раз. Шумилов безотрывно следил за Мартти и никак не мог понять, чем именно тот занимался. Больше всего его манипуляции напоминали поиски стреляных пуль; Шумилов помнил, что в детские годы он с друзьями примерно так же копался на гарнизонном стрельбище.

Так что же искал странный швед? Одному чёрту это было ведомо. Потолкавшись на холме примерно с полчаса, знахарь вернулся к бричке, небрежно швырнул в неё лопату и устало взобрался на козлы. Притомился, видать, занимаясь раскопками. Отпив из жестяной фляги, он тронул вожжи. Лошадь лениво пошла.

Шумилов инстинктивно подобрался, готовясь скорее бежать к своему возку в том случае, если Мартти повернёт назад, в сторону Ростова, но колдун, объехав холм, вернулся на узкий просёлок и двинулся по нему далее от тракта. Далеко впереди виднелись холмы. Шумилов решил не покидать своего наблюдательного поста и следил за знахарем в бинокль до тех пор, пока тот не скрылся из глаз. Тогда Алексей вернулся к возку и проехал вперёд, повторив путь, проделанный шведом.

Шумилов повторил приём, подсмотренный у Мартти, заведя свою повозку за холм так, чтобы её не было видно с просёлка. Прихватив револьвер — так, на всякий случай — взбежал на холм и осмотрелся. Шведа нигде не было видно. Шумилов перебежал дальше и, наконец, заметил Мартти, копавшегося чуть ниже вершины соседнего холма. Алексей залёг под огромным валуном, оставленным здесь природой со времён ледникового периода, и приник к биноклю.

Мартти методично орудовал лопатой, периодически переходя с места на место. Шумилов до боли в глазах вглядывался в движения рук знахаря, надеясь поймать мельчайшие детали, способные объяснить цель раскопок. Но ничего особенного не видел. Швед не разминал пальцами комочки земли, не просеивал извлекаемый грунт, да у него и сита с собой не было! Он вообще не касался земли руками. Углубившись примерно на поларшина в землю, он просто заглядывал в получившийся шурф, после чего засыпал его и, перейдя на пару саженей в сторону, принимался копать следующий.

Примерно час он ковырялся на холме, затем, потеряв к нему всякий интерес, переместился на соседний. Там повторилось то же самое. Алексей безотрывно наблюдал за действиями колдуна и в какой-то момент почувствовал себя уставшим буквально до изнеможения, как будто сам копал землю. Солнце поднималось всё выше, и воздух разогревался всё сильнее. По-видимому, Мартти также притомился, поскольку движения его стали заметно медленнее и как-то тяжелее. Он всё чаще посматривал на небо и, наконец, остановился, опершись на воткнутую в землю лопату. Жестом, выдававшим усталость и апатию, он вытер пот со лба и двинулся к своей повозке. Оттуда он вытащил суму, расстелил в тени валуна тряпицу, и, выложив на импровизированный стол нехитрую снедь, принялся завтракать. Шумилов понял, что с работой на сегодня покончено, и скоро Мартти двинется в обратный путь. Путь домой должен занять как раз столько времени, чтоб вернуться в Ручейники до наступления полуденного зноя.

Алексей выбрался из своего укрытия под валуном и отвёл подальше за холмы свой возок. Его очень соблазняла мысль задержаться у этого холма и посмотреть, что же именно разыскивал здесь колдун, но по здравому размышлению он решил закончить слежку. В конце концов, он всегда сможет вернуться сюда ещё раз и всё внимательно осмотреть.

Хёвинен повернул назад. Шумилов правил за ним, наблюдая за мерно покачивавшейся далеко впереди сутулой спиной. В одном месте швед съехал с дороги и у крохотной мелкой речушки, почти пересохшей этим засушливым летом, подвёл лошадь к воде — напоить. Шумилов проделал то же самое и решил не провожать шведа до Ростова: всё самое интересное швед проделал за городом.

Шумилов поворотил обратно к холмам. Остановив повозку возле первого из холмов, Алексей в точности повторил действия Мартти: взошёл наверх, осмотрелся. Сразу же бросились в глаза несколько свежих холмиков земли, оставшихся после раскопок шведа, земля выглядела уже совершенно сухой. Повсюду виднелись отпечатки больших сапог колдуна. Встав на колени перед одной из закопанных ям, Шумилов принялся выгребать грунт руками. Сделать это было несложно, поскольку земля оставалась рыхлой. Внимательно просмотрев выбранную землю, он досадливо сплюнул — ничего необычного, земля как земля — суглинок пополам с песком. Шумилов перешёл к другой заполненной землёй яме; там повторилось то же самое. Очевидно, что выкапывать все ямы смысла не имело: сам Мартти их потому и закопал, что ничего интересного в них не нашёл. Однако, верный чувству долга, Шумилов обошёл два других холма. Алексей осмотрел следы его ног, сосчитал выкопанные и обратно закопанные ямы — всего их оказалось восемь — но не заметил ничего необычного. Он поймал себя на мысли, что даже толком не знает, что именно хочет увидеть. Воистину, он искал то, не зная что.

Шумилов вернулся к своей повозке, выпил воды, полил водой разгорячённую голову. Настроение было ниже среднего, он чувствовал себя уставшим и одураченным, к упадку сил добавилась и головная боль, усиливавшаяся с каждой минутой. Полдень в донской степи — настоящая беда для путешественника: солнце печёт плечи, слепит глаза, пот раздражает кожу, хочется снять одежду, но делать этого нельзя ни в коем случае.

На обратном пути в город, сидя в возке, Шумилов ломал голову над тем, что ему пришлось увидеть сегодня. Напрягая всё своё воображение, он пытался понять, чем же именно Мартти Хёвинен занимался. На поиски клада его действия никак не походили: слишком уж мелкие ямы он выкапывал и при этом вовсе не руководствовался какой-то письменной схемой, что было бы логично для человека, ведущего планомерный розыск. На археологические раскопки его действия походили ещё меньше, чем на кладоискательство.

Вероятнее всего, Мартти искал нечто, связанное с его, так сказать, «профессиональной деятельностью» — скажем, какие-то коренья или минералы. Но почему тогда он выбирал те места на холмах, где растительность практически отсутствовала, где не было ни кустов, ни даже травы? Может, знахарь ловил змей или других зверьков, которые живут в норах? Может быть, он использует змеиный яд для приготовления своих зелий? Конечно, это возможно… Да только Шумилов прекрасно знал, как надо ловить змей: палка с развилкой, крепкий мешок, для самой хитрой змеи надо припасти стакан воды, чтобы залить нору. У шведа не было с собою ни палки, ни мешка. Кроме того, степную живность — змей, ящериц, землероек — легче найти вблизи согреваемых солнцем валунов, а Мартти близко не подходил к ним. Нет, он вовсе не ловил змей! Шумилов был твёрдо уверен, что знахарь не заметил, что за ним следят. Но при этом где-то в глубине его подсознания стало зарождаться и неудержимо крепнуть подозрение, что всё сегодняшнее утро Мартти Хёвинен просто-напросто водил его за нос.

Домой Алексей Иванович вернулся совершенно разбитым и притом с чудовищной мигренью. Однако спуску себе не дал: распряг возок, увёл кобылку в конюшню, насыпал в ясли зерна, дал напиться, поговорил с нею немного. Лошадь самое умное животное в доме, с нею совершенно необходимо разговаривать. Тем более что этот день Шумилов немало заставил её пострадать на солнцепёке. Зайдя в сарай с инструментом, Алексей взял лопату и отнёс её в возок. В самом деле, сколько можно разгребать землю руками? Лишь после этого он зашёл в дом, сбросил грязную одежду, умылся и как был, с голым торсом, отправился в летнюю кухню через двор. Там поел холодных вареников с вишней и выпил два стакана домашнего вина. Головная боль как будто бы отступила.

Выйдя в сад, в его дальнем углу, условно называемом пасекой, он отыскал родителей. Несколько лет назад отец увлёкся пчеловодством, купил три пчелиных семьи и ульи для них. Он с удовольствием тратил время на возню с этим хозяйством, не преследуя при этом никакого коммерческого интереса: работа с пчёлами была для него своего рода отдохновением души. Сейчас он с сеткой на лице проверял рамки, а матушка читала ему газеты, расположившись в шезлонге поодаль. При появлении Алексея она прекратила чтение и повернулась к нему:

— Лёшенька, на тебе лица нет, почернел весь! Ты здоров?

— Как индийский слон! — ответил Алексей, присаживаясь подле неё. — Мне завтра утром опять понадобится возок. Я воспользуюсь вашим, вы не возражаете?

Анна Никифоровна только пожала плечами и посмотрела на мужа, дескать, как тот скажет. Иван Васильевич с ответом не поспешил; он аккуратно вставил рамку на место, затем закрыл улей крышкой, отступил от него и только после этого отбросил с лица сетку.

— Я разговаривал с Мишей, — коротко уронил он вместо ответа. Фразу следовало понимать так, что он пообщался со своим братом Михаилом Васильевичем.

Алексей догадался, о чём пойдёт разговор, но ничего не сказал, предоставляя отцу возможность высказаться самостоятельно.

— Миша рассказал мне о том, что ты с ним встречался и решал какие-то там вопросы, — продолжил после паузы Иван Васильевич. — Произошло нечто, о чём мы не знаем?

— Можно сказать, да, — кивнул Алексей. — Как вы помните, Серёжа предложил мне организовать сделку по покупке земли местной богачкой, госпожой Максименко. Когда я занялся этим вопросом, у меня возникли подозрения, что меня желают использовать «втёмную». Другими словами, с помощью моих услуг госпожа Максименко желала бы обмануть третье лицо. Я счёл сие недопустимым.

— И что же? — спросил отец.

— Я предпринял некоторые шаги, чтобы мошенничество не состоялось.

— Лёшенька, может тебе отойти от этого дела? — предложила мать. — Не мешайся в него. Ну, их, миллионщиков этих. У них ни ума, ни совести! Не тягайся с ними. И нам спокойнее будет.

— Брательник-то, старший, хорош! — буркнул Иван Васильевич. — Втравил, значит, Лёшку, а сам в Тулу усвистал. Ай, молоде-е-ец! Я ему письмецо-то отпишу! Ишь, хитрован какой!

— Знаешь, мама, я так тебе скажу, — заговорил Алексей. — Ты любишь мои рассказы слушать про то, как я в Питере то одного мошенника разоблачу, то другого поймаю. Но я ведь объявлений в газеты не даю и никого к себе не зазываю. Люди сами ко мне идут со своими рассказами и просьбой помочь. Я так понимаю, что у Бога на мой счёт есть какой-то план.

— Какой такой план? — не поняла матушка.

— Раз вокруг меня на каждом шагу возникают такие случаи, значит, я не вправе делать вид, будто их не замечаю. Я так думаю, Бог хочет, чтобы я их замечал. Может, это единственный для меня шанс делать добрые дела в моей жизни. Когда на Страшном Суде будут взвешивать всё, содеянное каждым из нас, может, именно эти поступки мне и зачтутся.

— Лёшенька, они ведь тебя погубить могут, — неожиданно зашептала мать. — Для них, для купчин-то, правила неписаны! И напасть из-за угла могут, и отомстить коварно. На дуэли-то такие люди не вызывают!

— Знаете, маменька, а вот этого я вообще не боюсь. Коли Бог не попустит, так волос с головы моей не упадёт.

— Да что ты всё на Бога-то киваешь! Ты сам-то не плошай! Что ты делаешь-то! — почти закричала на сына мать, но тут неожиданно сурово её осадил отец:

— Слышь, Никифоровна, ты тут не выступай! Твой сын взрослый мужчина. И цену слову знает. Когда я на Крымскую войну отправлялся, ты у меня на стремени висела, позорище устроила! Все шли воевать и ни у кого жена такого не вытворяла. Перед людьми стыдно было! До сих пор в холодном поту просыпаюсь, ежели сцена эта приснится и вспоминаю, как Сашка Охлобыстин надо мной смеялся опосля! А я ничего, вернулся живой… И дырки в шкуре заросли. Здоровее только стал! Так что кончай тут свои бабские сантименты разводить! Сказала раз, сказала два, теперь всё, ша!

И затем совсем уже другим тоном, спокойно и буднично, он обратился к сыну:

— Вот что, Лёша, помощь тебе требуется? Бить, вязать, пороть и вообще…

— Нет, ничего не надо. Вот только возок назавтра.

— Понятно. Возок бери, без разговоров. Оружие у тебя есть?

— Револьвер, нож, — Алексей вытащил из кармана свой складной «zolingen», открыл лезвие.

Отец только хмыкнул:

— Ножик красивый, конечно, но нагайку мою возьми. Не всё же из пистолета палить и ножиком сверкать, верно? А нагайка каши не просит: и за пояс сунуть можно, и в сапог, и под полой пиджака спрятать запросто. Но при случае нагайка шею сломает лучше любого приклада. И вот что ещё…

— Да?

— Никому не позволяй себя запугивать. Даже родной матери!

11

Колдун, словно уставший от бесцельных раскопок предыдущего дня, теперь поехал совершенно другим маршрутом. От Ростова он двинулся строго на юг и отъехал довольно далеко, аж за Батайск. Миновав этот городок и отмахав от него версты три в сторону Кагальника, Мартти свернул с широкого тракта и углубился в окрестные холмы. Шумилов следил за его перемещениями тем способом, что и давеча: близко не приближался, прежде чем перевалить холм, забегал на вершину с биноклем и наблюдал, куда направляется знахарь.

Шумилов не мог не отметить, что процедура раскопок в этот раз несколько отличалась от предыдущей: на одном и том же месте Хёвинен копал гораздо дольше обычного, углубляясь в рыхлую почву чуть ли не на аршин. Временами швед отдыхал, с трудом разгибая онемевшую спину и придерживаясь руками за поясницу. Затем истово, словно подгонял его кто-то, опять принимался копать. Сделав яму, Мартти присаживался в ней на корточки и подолгу оставался в таком положении, Шумилов был чрезвычайно заинтересован этим обстоятельством, прежде знахарь так не поступал. Один раз Мартти выскочил как ошпаренный из ямы и припал лбом к земле, неестественно задрав зад к небу и сложив руки на затылке. Швед оставался в этой неприличной позе минуты полторы-две, никак не меньше. Выглядело это столь странно, что Шумилов не нашёл рационального объяснения такому поведению; в конце концов он решил, что знахарь совершил некое ритуальное действо, вознёс молитву своему бесу или что ещё.

В целом, Мартти проявил удивительную для его возраста работоспособность: за два с половиной часа он выкопал три довольно глубоких ямы. Грунт был достаточно мягким, но, тем не менее, каждая из ям была такого размера, что скрывала колдуна, когда он садился, с головой. Поднимаясь, он забрасывал выкопанные ямы землёй и переходил на новое место. Алексей проглядел в бинокль все глаза, но так и не смог понять, чем именно занят Мартти Хёвинен в ямах. Возможно, он нашел здесь именно то, что искал весь день накануне. Быть может, именно поэтому его раскопки сопровождались столь странными манипуляциями? Шумилову оставалось только ждать, надеясь, что дальнейшие события объяснят поведение колдуна.

Окончив в четверть одиннадцатого работу, Мартти уложил на дно телеги лопату и какой-то странный предмет, завёрнутый в мешковину — не то банку, не то коробку, похожую на те, в которых продают чайный лист в кондитерских лавках. Притомившись от работы, швед расстелил в тени телеги тряпицу и прилёг отдохнуть. По всей видимости, колдун действительно был человеком не совсем здоровым. Ему, вероятно, трудно было переносить жаркое время дня. Впрочем, и куда более молодому Шумилову вчерашнее пребывание на солнцепёке стоило чудовищной мигрени. Полежав с четверть часа и восстановив силы, Хёвинен принялся за еду. Меню было небогатым: сало, хлеб, сырое яйцо, луковица.

Без двадцати минут одиннадцать колдун взобрался на бричку и тронул вожжи. Лошадь послушно двинулась в сторону Ростова. Что ж, самое время; Шумилов уже знал, что Хёвинен всегда возвращается домой в половине первого пополудни, плюс-минус четверть часа. Алексей Иванович принял решение не провожать знахаря, а остаться здесь и осмотреть места сегодняшних раскопок самым тщательным образом.

Дождавшись, когда бричка Хёвинена скроется за поворотом, Алексей выполз из-за валуна, служившего ему укрытием, и направился к собственной повозке. Он подогнал её к тому месту, где совсем недавно стоял возок шведа и с лопатой в руках поднялся на холм.

Шумилов принялся ворошить выкопанную колдуном землю, которая осталась лежать рядом с небрежно закопанными ямами. Ничего интересного не увидел, обычная земля. Переворошив все кучки, ничего достойного внимания он так и не обнаружил. Алексей выпрямился, осмотрелся; другого выхода у него, видимо, не было, работу колдуна следовало повторить в полном объёме.

Алексей принялся выбрасывать грунт из той же самой ямы, что этим утром уже выкопал колдун. Засыпанная, но неплотно утрамбованная, она легко вскрылась. На глубине двух штыков лопаты Алексей почувстовал, как металл скользнул по твёрдому гладкому предмету. Но это явно был не камень, при соударении с которым лопата издаёт характерный лязгающий звук. Через полминуты Шумилов понял, что именно он откопал — это была широкая, явно нечеловеческая кость. Возможно, часть тазовой кости крупного животного, например, коровы или лошади.

Подцепив находку лопатой, Шумилов выбросил её на край ямы и осмотрел. По большому счёту он сам не знал, что хотел увидеть. Ветеринаром Шумилов не был, поэтому визуальный осмотр мало что мог ему сказать. Кость как кость. Поскольку грунт вокруг неё в яме был рыхлым, Алексей заключил, что колдун тоже выкапывал эту кость, но потом бросил в яму, засыпав землей. Стало быть, сама кость оказалась колдуну неинтересна, не её он искал здесь.

Тогда что же?

Шумилов решил продолжить раскопки, расширяя яму вглубь и в стороны. Не пройдя и вершка вбок, Алексей почувствовал под лезвием лопаты новое препятствие. И, судя по звуку, это опять была кость. Что за напасть, так и будем по частям таскать на поверхность скелет коровы? Отвалив в сторону пласт грунта, Шумилов опустился на корточки перед новой находкой.

И отпрянул в инстинктивном, безрассудочном отвращении: вся кость кишела мелкими отвратительно-белыми, полупрозрачными мокрицами. Потревоженные светом и воздухом, они суетливо расползались во все стороны, влекомые обратно в толщу земли инстинктом самосохранения. «Тьфу ты, леший, какая пакость!» — в сердцах воскликнул Шумилов. Он быстро выпрыгнул из ямы и постучал ногами о землю, опасаясь, что некоторые из бесцветных созданий могли залезть ему в туфли. Со всею возможной быстротой он засыпал яму и перешёл к другой. Теперь он примерно понимал, что именно искал Мартти Хёвинен, но версия требовала проверки. Несмотря на всё своё предубеждение, Шумилов опять взялся за лопату. В конце концов, эксгумация останков не такой уж и редкий следственный приём. Не прошло и десяти минут, как во второй яме он отыскал крупные кости, по которым ползали мелкие бесцветные насекомые.

Сомнений быть не могло, этот холм действительно был могильником животных, причем не очень давний. Так вот что раскапывал здесь колдун! Стало быть, загадочному знахарю понадобились останки мёртвых животных. И совсем неважно, какие останки и каких именно животных. В этой ситуации важно было совсем другое: действия Мартти Хёвинена противозаконны и, вероятнее всего, опасны. Повреждённый скотомогильник может грозить району тяжелейшей эпидемией скота. А останки плоти, сохранившиеся в захоронении, богаты трупным ядом, вызывающим тяжелейшие отравления. Противоядия ему нет.

Да, именно теперь всё вставало на свои места: Мартти Хёвинен и был тем самым Блокулой, которого Гунашиха рекомендовала Александре Егоровне. Не надо пользоваться мышьяком, обратись-ка к Блокуле, у него есть яд стократ скрытнее и сильнее. Да, примерно так Гунашиха и сказала будущей вдове… Взяла рублей пятьсот, если не больше и сняла с себя всю ответственность. Договаривайся, дескать, девонька. А потом ещё двести рублей срубила с Антонина Максименко. Заработала везде, где смогла. Шумилов пока ещё не понимал, каким именно образом готовит свои смертоносные зелья колдун, но то, что его манипуляции каким-то образом связаны с извлечением из останков трупного яда, представлялось ему почти доказанным. Сделанное открытие Алексей считал чрезвычайно важным; теперь следовало подумать над тем, как лучше распорядиться собранными сведениями.

Он наскоро забросал яму землёй, внимательно осмотрел холм, убеждаясь в том, что ничего здесь ие оставил, и вернулся к своему возку. Алексей Иванович застал Антонина Максименко за физическими упражнениями. Антонин, по пояс голый, босой, стоял в своей небольшой комнатке и держал в вытянутых руках блестящие, выкрашенные чёрной масляной краской, полупудовые гантели. На шее учителя гимназии выступили бисеринки пота.

— А что ж это вы не на воздухе занимаетесь? Вышли бы во дворе…

— Там мне как-то не по себе, — смущённо ответил Антонин. — Там все начнут глазеть. Уже пробовал. Кухарка просто подойдет, упрёт руки в боки и стоит, таращится.

Было в этой способности Антонина краснеть и смущаться что-то очень трогательное и по-человечески достойное. Другой бы на его месте непременно постарался бы всему двору продемонстрировать свои гимнастические снаряды, свой красивый мускулистый торс. Но такая показуха, видно, здорово претила нутру Антонина. И это очень импонировало Шумилову.

— А вы бы пару раз гантелю подле её ног уронили… А ещё лучше прямо на ногу… Всё любопытство как рукой снимет, уверяю вас.

— Никогда не думал об этом, — признался Антонин. — Вы не станете возражать, если я закончу занятие?

— Нет, что вы, работайте, я покамест книжки ваши пересчитаю, — Шумилов присел к письменному столу и, заложив нога на ногу, приготовился ждать.

— А вы не боитесь, что я вам самому уроню гантелю на ногу? — полюбопытствовал Антонин.

— Нет, не боюсь. Я же не кухарка, я — гантелеустойчивый. Мне, кстати, на голову табуретки роняли, и, как видите, ничего. Я и табуретоустойчивый тоже.

— Вы так шутите, что ли?

— Антонин, я никогда не шучу, у меня нет чувства юмора, понимаете? Непонятно почему, многие люди часто у меня уточняют, не пошутил ли я часом? Не смотрите на меня так; отсутствие юмора — явление неопасное и незаразное.

— Ну-ну, расскажите про табурет, — попросил Антонин, интенсивно размахивая руками и пыхтя как паровоз. — Кто вас так обидел?

— Один плохой человек. Он посчитал, что я представляю для него угрозу. По большому счёту, так оно и было, но главную угрозу представлял вовсе не я, а мой спутник, который в ту минуту с видом агнца притулился в уголке.

— В самом деле? А что за спутник?

— Агент Сыскной полиции Агафон Иванов. У него прозвище такое «Агафон-мозги вон!» В детстве он зело славно бился во Пскове на кулачках, говорят, лучший боец был на псковщине. Как только у них начинались пасхальные игрища, «Агафон-мозги вон!» выходил впереди своего квартала и клал одного за другим лучших бойцов противной стороны. С ним потом один на один уже и драться перестали: что толку, всё равно башку снесёт! Потом его угораздило попасть в Сыскную полицию. Там он оказался совершенно случайно: помог полицейскому задержать преступников на железной дороге. Шесть человек. Выкинул из поезда всех шестерых. Потом их подобрали на дорожном полотне со сломанными спинами и шеями.

— Вы шутите?! — Антонин даже прекратил свои упражнения.

— Вы уже второй раз повторяете свой вопрос. Отвечаю, Антонин, читайте по губам: я не шучу, поскольку не имею чувства юмора. А что касается Агафона, то он держит на разведённых в стороны руках восемь пудов.

— Да вы издеваетесь надо мной, что ли? Сказки рассказываете? — Антонин с негодованием посмотрел на Шумилова, — Я тут с полупудом в руке потом обливаюсь.

— Ну, уж извините, не сделал я вам комплимента, — Алексей улыбнулся. — А что касается Агафона, то всё, что я говорю, — чистая правда. Это человек чистый как слеза, кристалльный… У него есть золотое правило, я бы сказал, сермяжное…

— Да, какое же?

— Он увечит того, кто нападает с оружием. Увечит радикально — ломает все пальцы, ломает руки, чтобы уже никогда бандит не бросился на другого человека. Урок на всю оставшуюся жизнь преподносит. Тому, кто ударил меня табуретом по голове, он порвал сухожилия в плече: вывернул руку и дёрнул. Оставил навеки инвалидом, поскольку сухожилия не восстанавливаются. Наверное, это правильно. На всю оставшуюся жизнь этот бандит запомнит, что нельзя бить другого человека табуретом по голове.

— Вы, Алексей Иванович, какие-то дикие истории рассказываете, ~ пробормотал растерянно Антонин. — А как же христианское отношение к ближнему своему, как же понятие гуманизма, мы должны всё это отринуть? Получается, что в одном мы — гуманисты, в другом — звери какие-то?

— Вы знаете, Антонин, на Руси вплоть до Петра Первого практически не было рецидивной, то есть повторяющейся преступности. По очень простой причине. Наказания были членовредительскими: за жем, тридцать пудов, а таких коровок, скажем, пятьсот, то сколько же потребуется на их сожжение дерева? Правильно, очень много, — ответил Шумилов. — Поэтому падший в ходе эпидемий скот хоронят, согласно санитарным нормам, выработанным Ветеринарным управлением Министерства внутренних дел. Кстати, к созданию сего уважаемого ведомста приложил руку граф Дмитрий Андреевич Толстой, некрологи которого вы столь внимательно изучали во время моего прошлого посещения. Ветеринарное управление он выделил из состава Медицинского департамента Министерства в самостоятельное подразделение в 1884 году.

— Тогда другой вопрос: власти должны были побеспокоиться, чтобы скотомогильники не вскрывались разного рода негодяями. Ведь тогда конца эпидемиям не будет! Почему эти меры не работают?

— Хороший вопрос, Антонин, только немного детский. Давайте выпьем пива с сосиками, и я вам всё подробно объясню!

Шумилов с Максименко расположились в почти пустом шатре и сделали заказ. Через минуту они уже уплетали горячие сосики и запивали их штофом чёрного портера.

— Захоронения скота должны осуществляться на возвышенных местах, дабы толщина грунтового слоя между водоносным горизонтом и нижней точкой могильника была наибольшей и с условием обязательной засыпки в захоронение негашёной извести. Химия, полагаю, вам в общих чертах известна? Негашёная известь вступает в реакцию с водой, содержащейся в трупах, связывает её, в результате чего происходит реакция гашения. Труп же в свою очередь обезвоживается, как бы усыхает, мумифицируется, не разлагается, либо разлагается гораздо медленнее. Засыпка в скотомогильники негашёной извести резко снижает угрозу распространения заразы через почву и почвенные воды. В таких могильниках нет паразитов-трупоедов, останки животных как бы законсервированы во времени. В таком состоянии они могут оставаться десятилетиями. Способ достаточно эффективен, но есть в его использовании одна загвоздка: негашёная известь нужна в любом приличном крестьянском хозяйстве. С её помощью крестьяне раскисляют почву, готовят из неё белила для покраски домов. Поэтому, когда похоронной команде выдают, скажем, тридцать мешков извести для засыпки в скотомогильник, то у начальника команды возникает сильный соблазн продать половину или даже две трети этого количества крестьянам. В результате захоронение скота производится с грубым нарушением предписанных Ветеринарым комитетом норм.

— Понятно. Что требуется от меня?

— План таков: мы задерживаем подозреваемого в момент раскопки скотомогильника и предлагаем ему добровольно рассказать о том, каким именно образом и каким ядом осуществлялось отравление вашего брата.

— Вы шутите? Он не признается, ведь это равносильно согласию отправиться на каторгу! — воскликнул Антонин.

— Не горячитесь так, — Шумилов успокаивающе похлопал собеседника по руке. — Почему же обязательно на каторгу? Я ему объясню, что в наших силах повернуть дело так, что каторга ему не грозит. Можно ведь аргументирование доказать, что Блокула и Гунашиха не знали наверняка, что яд будет направлен против человека. В конце концов, убийцей считается не тот, кто яд готовил, а тот, кто непосредственно его использовал против человека. Никому же не приходит в голову обвинять аптекаря, готовящего яд для крысиной потравы, в подготовке убийства, правда?! В нашем случае отравителем является именно Александра Егоровна. Либо её немецкий дружок.

— Но всё равно я очень сомневаюсь, что Блокула и Гунашиха захотят рассказать в полиции о своих махинациях.

— Разумеется, не захотят. Чай не дурные. Но мы их принудим.

— Принудим?

— Из двух зол человек выбирает меньшее. Поэтому нашего Блокулу надо поставить в такое положение, чтобы он постоянно выбирал одно из двух зол. Разумеется, его выбор должен будет соответствовать нашему плану. От вас, Антонин, требуется присутствие на месте событий, соблюдение некоторых требований, о которых я скажу чуть позже, и зашита меня в случае нападения.

— Вы думаете, этот человек сможет напасть? Какой резон?

— Убить меня.

— Раскопка скотомогильника и убийство — слишком разные преступления.

— Вы так считаете? А мне кажется, что для этого человека оптимальный выход из тупиковой ситуации как раз и есть убийство моей скромной персоны. Прямо-таки идеальный выход. Дабы он не попытался проверить это предположение на практике, мне надо, чтобы вы были рядом и соблюдали следующие условия. Во-первых, не вставали на линии огня моего пистолета, загораживая цель. Во-вторых, не подходили к колдуну ближе, чем на три сажени, поскольку он сможет дотянуться до вас лопатой или метнуть нож. В-третьих, не поправляли и не дополняли сказанное мною. Запомните, если я в процессе разговора чего-то не скажу, то сделаю это намеренно. В-четвёртых, необходимо, чтобы вы отступали от противника, в случае его наступления на вас, и атаковали, в случае нападения на меня. Вопросы?

— Вы мне дадите пистолет?

— Я дам вам лопату. Этого будет вполне достаточно. Особо подчеркну, что со стороны нашего противника возможны действия, призванные спровоцировать нас на необдуманные поступки. Он будет стараться сломать наш «рисунок поведения», например, может попробовать изобразить приступ падучей болезни, либо начнёт отпускать издевательские комментарии в ваш или мой адрес, полагая вызвать наш гнев и тому подобное. Это весьма распространённый среди преступников приём. Сбивая нас с толку разного рода посторонними разговорами и неожиданными действиями, колдун, возможно, будет искать момент для внезапного нападения или бегства. Полагаю, всё же, нападения, поскольку это позволит ему решить проблему, созданную нами, так сказать, наиболее радикально. Вы не должны поддаваться на такие действия.

Антонин внимательно слушал Шумилова, изредка кивая.

— Обращаю ваше внимание на то, что наши действия будут с формальной точки зрения незаконны, — продолжал между тем Алексей Иванович. — Мы не имеем права присваивать себе полномочия полиции. Узнав о раскопках скотомогильников, мы должны были бы оповестить об этом властные инстанции и самоустраниться от дела. Лишь исключительные обстоятельства заставляют нас пренебречь буквой закона. Под таковыми я понимаю те разоблачительные сведения об Александре Егоровне, которые мы не сможем получить от колдуна иным способом.

— А если во время задержания появятся посторонние лица? Скажем, какие-то путники, казачий наряд или ещё кто-то?

— В этом случае, разумеется, мы объясним своё поведение тем, что оказались случайными свидетелями раскопок могильника и потому вмешались. Формально нас ни в чём нельзя будет обвинить: мы препятствовали противоправным действиям, затрагивавшим интересы широкого круга третьих лиц, то бишь общественные интересы. Упаси вас Бог, Антонин, приплетать сюда своего брата и Александру Егоровну: вы ничего не докажете и лишь всё испортите.

И уже заканчивая разговор, Шумилов, подытожил:

— Завтра в пять часов утра встречаемся возле Покровской церкви. Я буду управлять возком, сядете ко мне. Помните, точность — вежливость потерпевших, а вы в этом деле — потерпевшая сторона. Так что не заставляйте себя ждать.

12

Антонин Максименко ждать себя не заставил. Уже на подъезде к Покровам Шумилов увидел его стоящим по стойке смирно, словно часовой. Обязательность молодого учителя гимназии показалась Алексею Ивановичу добрым знаком. По дороге в Ручейники Шумилов ещё раз тезисно напомнил ему основные нюансы предстоящего дела, которыми ни в коем случае не следовало пренебрегать, а именно: не приближаться к колдуну, не пересекать линию огня пистолета Шумилова, не вмешиваться в разговор.

Антонин, вроде бы, всё понял правильно. Они подъехали к наблюдательному пункту, от которого Шумилов решил «повести» Мартти сегодня. Алексей прекрасно понимал, что нельзя начинать слежку с одного и того же места несколько дней подряд, поскольку такого рода закономерности могут обратить на себя внимание объекта наблюдения. На этот раз Шумилов поставил свой возок на выезде из города, в тени старых яблонь, оставшихся здесь ещё с той поры, когда на южном берегу Дона существовали сады, высаженные солдатами гарнизона крепости Святого Дмитрия Ростовского, предтечи города.

Мартти Хёвинен остался верен себе: не было ещё шести часов утра, как он выкатил за пределы городской черты. Путь его, как и накануне, лежал на юг, через Батайск. В утренний час движение на этом тракте было весьма оживлённым, причём в обоих направлениях, как к Ростову, так и от него. Это обстоятельство сыграло на руку преследователям: их возок легко терялся среди прочих повозок, постоянно пыливших на дороге. Швед в точности повторил давешний маршрут и углубился в те же самые холмы, среди которых находился могильник скота, раскопанный им накануне.

— Далее я пойду пешком, вы же, Антонин, правь? — те возком, не приближаясь ко мне, — распорядился Шумилов. — Как только я подам знак остановиться, вы бросаете вожжи, берёте лопату и догоняете меня. Наш дедушка-колдун обычно копает на противоположной дороге стороне холма, поэтому мы обойдём вершину с разных сторон и возьмём его в «клещи».

Шумилов поспешил вперёд, сжимая одной рукой рукоять револьвера, а другой — отцовскую нагайку. Лёгкий ветерок мягко обвевал лицо, шевелил волосы, ароматный, густой воздух был напоен запахом полыни, единственной травы, без затруднений сносившей июльский зной. Высоко в небе еле различимой точкой нарезал круги арнаут — степной орёл, охотник, живой символ независимости и силы. Покой и приволье!

Поднимаясь на вершину холма, Шумилов сначала припадал к земле ухом, ожидая услышать звук долбящей грунт лопаты, и только после этого аккуратно заглядывал за перекат. Шведа он обнаружил только за третьим холмом: тот уже успел откопать нужного размера яму, порядочно углубившись в землю.

На глазах Шумилова он отставил в сторону лопату и перешёл к следующему этапу своих работ. Перед ним стоял мешок, из которого Хёвинен извлёк самый обычный чугунок, в котором варят картошку. Далее он расстелил подле ямы довольно большой кусок грязной ворсистой ткани, по виду, бывшей прежде одеялом. Нырнув в яму, Мартти извлёк из неё большую кость с налипшей землёю. Земляной комкишел отвратительными белыми тварями, жирными бесцветными мокрицами, похожими на тех, что Шумилов уже имел возможность видеть вчера. Потревоженные насекомые, спасаясь бегством, падали на расстеленную тряпку, но увязали в её ворсистой поверхности. Хёвинен меж тем, не выпуская из рук кости, вооружился жестяным совком без ручки, с высокими бортиками, наподобие того, каким выгребают золу из печи, и принялся сноровисто собирать с тряпицы бесцветных паразитов. По мере наполнения совка он стряхивал его содержимое в чугунок.

Алексей подал знак Антонину, подзывая его к себе, а сам немного сдал назад, чтобы не выдать раньше времени своего присутствия. Выпрямившись в полный рост и спутавшись с вершины вниз, навстречу Антонину, Шумилов прошептал:

— Сейчас самое время, он как раз трупных паразитов собирает. Ты — с той стороны заходи, я — с этой…

Они разошлись и, обогнув вершину холма, синхронно выскочили к яме, перед которой сидел Хёвинен. Тот сначала увидел Антонина и быстро выпрямился, причём чугунок с собранными паразитами не задумываясь отбросил в яму. Он немо смотрел на появившегося молодого человека, видимо, не зная, что сказать; Шумилова же в ту минуту он вовсе не видел. Поэтому когда Алексей звонко щёлкнул нагайкой, Хёвинен явственно вздрогнул и отшатнулся.

— Здравствуй, Мартти! — сказал Шумилов. — Я вижу, ты тут могильник с трупами чумных коров разворотил…

И замолчал. Швед тоже молчал, только облизнул губы.

— По-моему, Мартти, ты большая сволочь! — продолжил Шумилов и резко, без замаха, ударил его нагайкой. Сей инструмент был хорош тем, что благодаря короткой ручке и длинному четырёхаршинному кожаному «языку», позволял наносить весьма болезненные удары лишь за счёт движения кисти руки — в отличие от удара обычным хлыстом или плетью, требовавшего для замаха задействовать всю руку, такой удар практически невозможно предвидеть.

Кожаный «язык» ожёг правое плечо Мартти и тот непроизвольно взвизгнул:

— Почто бьёшь? Ты кто такой?

Речь его была правильной, совершенно без акцента.

— Почему я тебя бью? — удивился Шумилов. — Я тебя сейчас выведу на Кагальницкий тракт и скажу проезжим казачкам, что ты могильник вскрыл. Они тебя не то что нагайкой взгреют — они тебя на куски порвут, шельма! Может, у них спросишь, за что?!

Хёвинен молчал. Что тут можно было сказать? Это была чистая правда.

— А что у тебя в чугунке? — продолжал меж тем Шумилов. — Я так понимаю, ты мокриц собираешь, да? А на что они тебе? Дай подумаю… Ты же из них яд готовишь, правда? Постой, да ты же тот самый Мартти Хёвинен, что потравой на продажу торгует? Я слышал, живёт такая сволочь в Ручейниках. Это уке ты и есть, правда? Так тебя же здесь и кончать надо!

И Шумилов вторично ударил шведа нагайкой. Тот взвыл, прямо по-волчьи, неожиданно громко и пугающе.

— Ого, да ты у нас оборотень, ликантроп, понимаешь ли… У нас, на Дону, таких ликантропов живьём лошадьми топчут! — И Шумилов сделал движение, как бы имитируя новый удар нагайкой. Но Хёвинен уже был научен: он отпрянул, выставил перед собою руки и запричитал:

— Погоди, погоди! Не бей, не надо! Скажи, что ты хочешь? Ведь ты чего-то же хочешь!

— Я хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы. Их несколько. Если ты ответишь, я обещаю, что не сдам тебя властям, и мы разойдёмся, как ни в чём не бывало.

— Спрашивай.

— Твоё погоняло Блокула?

— Да, меня называют так те, кто чтит нашу традицию.

— Расскажи мне, Блокула, как был отравлен Николай Максименко.

— Я не знаю кто это такой…

«Язык» нагайки коротко взвизгунул, рассекая воздух, и протянул шведа через спину. Тот закричал от боли и упал на четвереньки.

— Только не говори мне, будто чего-то не знаешь! — строго сказал Шумилов. — Я задаю тебе вопросы не случайно! Если попытаешься меня обмануть, буду стегать нагайкой. Я готов заниматься этим до тех самых пор, пока ты мне не выложишь всё как на духу. Вопрос лишь в том, сколь долго ты согласишься терпеть… — Шумилов сделал паузу, наблюдая за реакцией Хёвинена. — Я повторяю вопрос: как был приготовлен яд, использованный для отравления Николая Максименко?

Хёвинен умоляюще протянул в сторону Шумилова руку:

— Погодите, я старый человек, не надо меня бить. Я всё объясню, дайте мне сказать… Вы всё сами поймёте, только прекратите меня стегать.

— Хорошее начало. Добрый дедушка! Продолжай…

— Я никого никогда не травлю, запомните. Это против обычаев нашей корпорации. Вы знаете, что такое «корпорация»?

— Не томи душу, Ломброзо! Меньше текста, больше мысли! — строго скомандовал Шумилов, пошевелив рукой с зажатой в ней нагайкой.

— Я готовлю средство и предоставляю его заказчику. Я объясняю, как с ним обращаться. Как мой заказчик его использует — уже его дело, я ему не хозяин. Ко мне обратилась дама, она попросила дать средство без специфического вкуса, запаха и цвета, которое не оставит явных следов отравления.

— Остановись! — приказал Шумилов. — Как эта женщина узнала о тебе? Только не ври, ударю!

— Она была дружна с гадалкой Гунашихой, много проводила у неё времени, хорошо платила. Потом стала расспрашивать Гунашиху о том, как лучше «свести» со света человека. Гунашиха направила ко мне, потому что знала, что такие средства у меня есть.

— Верю, продолжай.

— Эта женщина, звали её Александра Максименко, хотела использовать мышьяк из отравы для крыс. Я убедил её этого не делать. Там используется трёхсернистый мышьяк, который оставляет язвы на слизистых оболочках пищевода и желудка. Также отсоветовал применять другие производные мышьяка, а также сурьмы и ртути, поскольку все эти яды легко обнаруживаются из-за выпадения волос жертвы. Волосы отравленных минеральными ядами выдёргиваются вместе с луковицами. А у обычных покойников этого не происходит.

— Хорошо химию знаешь, да, Мартти?

— Я прослушал два курса в университете в Дерпте. Кроме того, много читал по этому вопросу, — Хёвинен как будто немного успокоился, сел перед ямой, вытянув вниз по склону ноги, речь его сделалась медленнее и обстоятельнее.

— Понятно. Так что ты ей посоветовал?

— Чрезвычайно ядовиты экстракты некоторых растений. Однако в последние десятилетия специфические посмертные признаки, вызванные скажем, применением экстрактов наперстянки и белладонны, — выраженный паралич сердца и прочие вещи — описаны достаточно подробно. Поэтому я рекомендовал женщине очень стародавний рецепт: собранные в раскопанных могилах насекомые заливаются водкой в пропорции объёмных долей одна к одной и настаиваются не менее десяти дней. Получается средство, которое традиционно используется для отучивания сильно пьющих людей от водки. Несколько его капель добавляют в бутылку водки и предлагают выпить. Средство впитывается в кровь моментально, у человека даже тошнота не возникает, ему просто делается очень плохо, чрезвычайно плохо. Выпив такую водку один раз, он более уже не пьёт до конца жизни. Это проверено… Дарю рецепт.

Шумилов взмахнул нагайкой:

— Ты ещё пошути у меня!

— Извините, не надо, не буду больше, — прикрыл голову руками Хёвинен. — В общем, я приготовил для Александры экстракт, много приготовил, примерно четверть штофа. Этого хватило бы на то, чтобы излечить от алкогольной привязанности целый батальон. Я объяснил ей, как действовать полученным от меня средством. Если она нарушила мои предписания и кто-то там погиб, то меня от этого уж увольте — сие не моя вина.

— Сколько тебе было заплачено?

— Четыреста рублей. Александра Максименко сказала, что переписала номера билетов, и если я обману, она заявит в полицию, будто я эти билеты у неё похитил.

— Интересная дама, правда? — Шумилов не сдержал улыбки. — Ну, а ты? Порчу не пообещал наложить?

— Нет. Я ответил, что мои средства работают без обмана.

— Сукин ты сын! — не сдержался Алексей. — Почему же после судебно-химического исследования внутренних органов Николая Максименко был найден мышьяк?

— Не знаю. Мышьяка там не должно было быть. После того, как вся эта история получила огласку, Александра ещё раз встретилась со мною и, точно как вы сейчас, интересовалась происхождением мышьяка. Я ей объяснил, что на её покойного мужа воздействовал вовсе не мышьяк. В том средстве, которое она от меня получила, его не было. Я предложил ей добиваться повторного химического анализа и убедил, что бояться новой экспертизы не надо. Наверняка имела место какая-то ошибка. Насколько я знаю, она добилась повторного анализа, и тот дал неопределённый результат, который в конечном итоге отвел от нее всякие подозрения.

На Антонина Максименко в эти минуты тяжело было смотреть. Он немигающим взглядом буравил затылок знахаря и, казалось, готов был немедля разорвать его. Хёвинен же, напуганный нагайкой, на Антонина даже не смотрел.

— Хорошо, Мартти, вставай, поедем! — приказал Шумилов. — Повторишь все это в полиции. Выступишь свидетелем. Тебе по закону ничем это не грозит.

— Ладно, ладно, — закивал швед. — Только плёткой своей не размахивай, господин хороший. Поеду, сделаю всё, как скажешь…

Эта миролюбивая покорность мгновенно насторожила Шумилова. Что-то здесь было не то, но что именно, Алексей осознать толком так и не успел. Поднявшийся на ноги Хёвинен легко вытянул за ручку торчавшую из ямы лопату и внезапно замахнулся ею на Шумилова. Не испытай Алексей секундой раньше чувства тревоги, тут бы и лечь ему с раскроенным черепом, да только инстинкт самосохранения не позволил этому случиться: Шумилов отпрыгнул от шведа назад, точно кошка от гадюки, и дедовская лопата, разрезав воздух, воткнулась в землю.

«А-а-а!» — истошно завопил Антонин Максименко и с лопатой наперевес, точно в штыковую атаку, бросился сзади на Хёвинена. А старик, развернувшись на месте, вздёрнул к груди свою лопату и с расстояния в три сажени броском послал её в грудь Антонину, точно метательное копьё. И точно попал в грудь; Антонин не успел увернуться, да и никто бы на его месте не успел, столь сильным был бросок, столь быстро всё случилось. Штык лопаты воткнулся в левую сторону его груди и точно срубил Антонина с ног. Молодой человек кулём завалился на спину, приняв в грудь всю силу удара тяжёлого, остро заточенного лезвия.

А Шумилов, ещё не успев осознать непоправимую трагичность случившегося, ударил нагайкой шведа по шее, дал кожаному «языку» завернуться наподобие петли, после чего рванул рукоятку на себя. Мартти упал на четвереньки, попытался встать, но Шумилов не позволил этому случиться: навалился сверху всем весом, придавил противника к земле и свободной левой рукой — правая продолжала сжимать револьвер — принялся тянуть нагайку на себя. Можно было бы ударить знахаря по голове рукоятью пистолета, но Шумилову этот человек был нужен живым и здоровым, ведь шведа надлежало сегодня же предъявить полиции! Хёвинен хрипел, рычал, пытался упереться руками в землю, но в руках его недоставало силы. Вдруг он странно дёрнулся, вмиг как-то одеревенел и затих. Шумилов же продолжал ещё какое-то время подтягивать «язык» нагайки, считая, что швед его мистифицирует.

Секунд десять Алексей прижимал стихшего противника к земле, потом повернул голову к лежавшему ничком Антонину.

— Держитесь, Антонин, я сейчас подойду, не закрывайте глаз! — крикнул Алексей. — Сейчас я вас перевяжу, держитесь!

Шумилов приподнялся и, упершись коленом в спину поверженного знахаря, завёл его руки назад. В районе локтей он как можно туже замотал руки поверженного противника нагайкой. Оставив Хёвинена кулём лежать в пыли, он бросился к Антонину. Тот был в сознании, водил глазами из стороны в сторону и при приближении Шумилова поднял руку, словно приветствуя его.

— Ты как? — Шумилов присел подле него и приподнял полу пиджака, желая рассмотреть рану.

— Я не ранен, — пробормотал Антонин. — Просто удар по сердцу был очень сильный, прямо дух вышибло. Я полежу пока немного, приду в себя…

— Как же так? — поразился Шумилов. На тонком льняном пиджаке Антонина чётко отпечатался длинный и узкий след острия лопаты, прорезавшего ткань наподобие бритвы. Между тем, на рубашке никаких повреждений не было, как не было и следов крови.

— У меня иконка… образок в кармане нагрудном… лопата по нему ударила. Спас образок, матушкин подарок, — дрожащей рукой Антонин извлёк из внутреннего кармана довольно большой — дюймов шесть на четыре — потемневший образ Смоленской Богоматери. Удар лопаты пришёлся почти по его середине и расщепил дощечку, на которой был выписан образ.

— Чудны дела Твои, Господи! — Шумилов с чувством перекрестился. — А я уж думал… не уберёг вас.

— Бог не попустил, стало быть, — вздохнул Антонин.

— Признаюсь, я почувствовал подвох; уж больно легко этот негодяй согласился все рассказать. Он просто готовился неожиданно ударить.

— Вы словно оправдываетесь, Алексей Иванович, — улыбнулся Антонин. — Это совершенно не нужно! Идите лучше к этому гаду, а то неровён час, он очухается, подлянку нам устроит. Я полежу тихо пару минуток и потом поднимусь, подсоблю вам…

Шумилов вернулся к Хёвинену, по-прежнему лежавшему без движения, и пнул его ногой по рёбрам.

Получилось не так чтоб очень сильно, но чувствительно.

— Давай, шельма, подымайся, шевели маслами. В полицию сейчас поедем! — крикнул он колдуну.

Хёвинен никак не отреагировал на сказанное. Шумилов пару раз обошёл вокруг ничком лежавшего тела, затем присел и, подняв голову за волосы, заглянул в лицо шведу. Иссиня багровый цвет лица Хёвинена очень не понравился Алексею. Стремясь не выказать внезапно накатившего волнения, Шумилов перевернул тело на спину, оттянул пальцами веки на обоих глазах и прикоснулся к глазным яблокам. Это был старинный казацкий приём проверки, жив ли человек.

— Ну, что он там? — встревоженно спросил Антонин, приподнимаясь на локтях.

— Преставился…

— Точно ли? Послушайте сердце!

— Какое там сердце… — Шумилов обречённо махнул рукой и обессиленно опустился на колени перед трупом. — Нет у нас больше свидетеля. Александра Егоровна о таком исходе может только мечтать. Теперь мы ничего не докажем.

Антонин молчал. Словно обессиленный, сидел он рядом с Алексеем, понурив голову, устремив невидящий взгляд в песок. Искоса взглянув на него, Алексей подумал: «Вот кому сейчас по настоящему плохо».

— Гадина! Какая же она гадина! — с мукой, срывающимся голосом проговорил Антонин. Его рука, захватывая выкопанный из ямы песок, судорожно сжалась в кулак так, что побелели костяшки пальцев. — А ведь он всегда был терпим с нею! Другой бы прибил за измену, а он…

Алексей Иванович понимал, что сейчас чувствует Антонин. Понимал это состояние, когда ком подкатывает к горлу, и становится невозможно произнести ни слова, когда злые слезы, неспособные пролиться, наполняют глаза, когда сдерживаемая ярость заполняет все сердце. Видимо, где-то в тайниках души у Антонина еще теплилась надежда. Вдруг Александра невинна? Вдруг это какая-то чудовищная ошибка? Теперь же сомнений не осталось. И предстояло научиться жить с этой страшной мыслью: жена брата — его убийца.

Прошло несколько минут, прежде чем Антонин пришел в себя. Ветер шевелил его волосы. Степь была залита ярким летним солнцем. Где-то высоко-высоко в небе парил коршун.

Все пошло насмарку. Всё получилось совсем не так, как планировал Шумилов. Дело провалилось как раз в ту минуту, когда оно фактически уже было решено.

Антонин медленно встал, подошёл к телу, сел подле Шумилова, потирая ушибленную ударом лопаты грудь, спросил негромко:

— Что же теперь будет? Закрываем расследование?

— Нет, Антонин, — сурово произнёс Шумилов. — Расследование мы не закрываем. У нас есть сто девять причин, по которым мы не можем оставить дело в том виде, в каком оно есть сейчас. Во-первых, оставив всё, как есть, мы рискуем быть обвинёнными в убийстве Мартти Хёвинена…

— А остальные сто восемь причин?

— После подобной весомой причины остальные сто восемь представляются уже несущественными.

Антонин горестно усмехнулся:

— Вы шутите, я, кажется, начинаю понимать ваш юмор.

— Это значит, мы сработаемся. Как говорили фельдфебели во времена рекрутчины: трудно только первые двадцать четыре года, а за год до увольнения появляется привычка… Вот что, Антонин: нам придётся скрыть тот факт, что смерть Мартти Хёвинена произошла здесь и сейчас. Это очевидное и серьёзное нарушение закона, но если вы хотите отомстить за брата, другого выхода у вас нет.

— Я всецело полагаюсь на вас. — Антонин вскочил и встал навытяжку, готовый сорваться и бежать по первому слову Шумилова.

— Поступим следующим образом…

Далеко не каждый день Алексею Ивановичу Шумилову приходилось нарушать уголовное законодательство столь осмысленно, последовательно и серьёзно. Он не был уверен, что поступает правильно. Ещё менее он был уверен в том, что всё содеянное благополучно сойдёт им с рук. Но нежелание признать поражение — даже не перед Александрой Максименко, а перед неотвратимым стечением обстоятельств — заставляло Шумилова бороться до последней возможности.

Мартти Хёвинен был раздет, и труп его был брошен на дно его же брички. Сверху тело прикрыли обрывком одеяла, тем самым, на который колдун стряхивал мокриц. Шумилов облачился в длинную, навыпуск, страшно вонючую от пота рубаху покойного, всунул ноги в его огромные безразмерные сапоги, надел на голову картуз. Для придания полного сходства с покойным накинул на плечи его чёрную шинель с обрезанными полами. Впрочем, полного сходства всё равно не получилось: Шумилов был гораздо ниже ростом, не имел торчащих в разные стороны седых косм и, самое главное, — был без бороды. Чтобы как-то скрыть данное обстоятельство, Шумилов своим носовым платком обвязал нижнюю челюсть, как если бы мучился от зубной боли. В любом случае, вся эта маскировка получалась не очень убедительной, а это могло броситься в глаза невольным свидетелям его возвращения в Ручейники. Поэтому исход задуманного во многом зависел от брутальной удачи. Почти как в картах…

Лошадь, почувствовав чужака, всю дорогу косила глазом и, прислушиваясь к незнакомому голосу, прядала ушами. Антонин ехал в возке Шумилова с некоторым отставанием, ему пришлось задержаться на несколько минут, чтобы засыпать яму и уничтожить следы всего случившегося на холме. Было решено, что их маршруты в Замостье разойдутся, и Антонин будет дожидаться возвращения Шумилова в соседнем с домом колдуна переулке.

Алексей Иванович ехал и беспрерывно молился, чтобы не встретить никого из знакомых Блокулы. Он ссутулился, дабы издалека его можно было бы принять за старика. Вероятно, вся эта маскировка неплохо удалась, потому что в одном месте, подъезжая к развилке дорог, Алексей заметил повозку, свернувшую с тракта на просёлок; возница, завидя телегу Алексея, поднял руку в знак приветствия, вероятно, приняв его за старика Мартти-Макария. Алексей Иванович ответил таким же приветственным жестом и попридержал свою лошадь, чтобы ненароком не сблизиться с телегой «знакомца». Хорошо хоть кричать не пришлось, поскольку расстояние между обоими осталось довольно большим. Да и жаркое полуденное солнце, обычно утомляющее, назойливо слепящее глаза и вызывающее шум в ушах, теперь оказалось союзником.

Шумилов правил в сторону Ростова, с опаской поглядывая по сторонам. Но поскольку время шло к полудню, и подступал самый пик нестерпимой донской жары, тракт был безлюден; только Антонин пылил вдали. Ветер игриво трепал сухую траву, да иногда на обочине дороги среди горячих камней можно было видеть юрких зеленовато-черных ящериц. Где-то в неимоверной выси прозрачного, ярко-голубого неба парил, лениво распластав свои крылья, всё тот же арнаут, да над кромкой горизонта трепетал горячий воздух, словно дыхание обожжённой земли.

С замиранием сердца въехал Шумилов в знакомую Аксайскую улицу. Сейчас она была пустынна. Никто не сидел на лавочках, не таращился в окна, не выходил из ворот. Только в дальнем её конце стая босоногих ребятишек возилась в тени шелковиц. Алексею предстояло проехать всего-то семь домов, гораздо меньше половины длины всей улицы. Шумилов, тщательно контролируя каждое своё движение в стремлении точно повторить повадку мёртвого колдуна, не спеша подъехал к чёрным перекошенным воротам, слез с возка и, нарочито сутулясь, пошёл их отворять. Запирались они, как и множество других крестьянских подворий, чрезвычайно просто, как в сказке про Красную Шапочку: дёрнешь за веревочку — дверь и откроется. Через маленькую дырку в одной из створок была пропущена верёвка, крепившаяся к накидному крюку, запиравшему ворота изнутри.

Так всё и вышло — ворота Шумилов отворил без малейших затруднений, взял под уздцы лошадь и завёл её вместе с повозкой во двор. Лишь теперь Алексей облегчённо выдохнул и перекрестился: пока всё складывалось как нельзя лучше. Хёвинен, конечно, был любопытным человеком: учился в университете, а жизнь вёл как голь перекатная, словно последний крестьянин-батрак. Опять же, странную имел особенность: ничуть не опасался за неприкосновенность своего жилища. Возможно, виной тому была дурная слава владельца? А может, Блокула уповал вовсе не на замки и засовы, а на помощь иных, потусторонних сил, которым верно служил и в жертву коим принёс, фактически, саму жизнь? Может, разного рода обереги и заклинания охраняют его дом лучше толстых стен и решёток?

Шумилов намеренно поставил телегу так, чтобы она, скрытая со всех сторон высоким забором и дворовыми постройками, не была видна соседям. Алексей прекрасно помнил, что часть двора и крыльцо дома просматриваются с чердаков соседних домов, а это место подле самых ворот было своего рода «мертвой зоной», куда не мог проникнуть ничей любопытный взгляд.

Алексей огляделся. И двор, и сарай, и особенно видневшийся за сараем участок, некогда бывший садом, выглядели откровенно запущенными: заросли бурьяна, ржавые петли на дверях, хлам, сваленный в кучу в углу за амбаром. Осматриваясь, Шумилов обратил внимание на то самое, ощетинившееся тонкими железными прутиками НЕЧТО, притулившееся над крыльцом под навесом крыши, которое Петька назвал «какой-то серой тряпкой». Это нечто было подвешено на суровой нитке и в ветренную погоду, видимо, могло свободно раскачиваться. Флюгер? Шумилов, заинтересовавшись, подошёл к крыльцу и, встав на цыпочки, дотянулся рукой до странного предмета. Покрутив его и осмотрев с разных сторон, он понял, что перед ним.

Конечно, это была никакая не тряпка. Это было мумифицированное сердце крупного млекопитающего — лошади или коровы — насквозь проткнутое двумя парами обычных вязальных спиц. Выглядело это отталкивающе: обычный сатанинский оберег, один из тех хранителей жилищ, упоминаниями о которых пестрят средневековые европейские книги о колдовстве и демонологии.

Необходимо было поскорее убраться с просматриваемого крыльца. Алексей вытащил палочку из щеколды, накинутой на железную скобу на двери, и зашел в тёмные сени. Дом оказался мрачным. И не только потому, что в нём, как и в большинстве ростовских домов, царил полумрак из-за прикрытых ставней. В воздухе витал какой-то неуловимо-отвратительный запах, то ли пыли, то ли тлена, то ли плохо выделанной кожи.

Алексей шагнул через высокий порог в просторную горницу. Здесь было сравнительно светло благодаря не закрытому ставнями окну, выходящему в огород. Шумилов осмотрелся. Большая печь в центре, рядом нехитрая кухонная утварь — лоханки, ухваты, разномастные чугунки, кухонный стол и у стены — буфет с посудой. При ближайшем рассмотрении здесь оказалось немало дорогих предметов: изящный медный кофейник, мельница с удивительно тонкой серебряной орнаментовкой и даже чайная пара, выточенная из слоновой кости. Такие вещицы были в моде в екатерининскую эпоху. Было странно встретить эти предметы в запущенной крестьянской избе. Но, вероятно, Блокула не всегда жил так, как в последние годы…

В красном углу — стол и лавки. Но место для икон в углу пусто. Вместо ликов Христа и Богородицы, столь привычных в любом православном доме, связки сморщенных потемневших кореньев, похожих на крючковатые пальцы старческих подагрических рук. Дальняя часть комнаты была отгорожена пыльной ситцевой занавеской, протянутой от печи до окна, и сейчас плотно задвинутой. Шумилов шагнул за неё и сразу понял, что это был своего рода кабинет колдуна, или его мастерская, или место его священнодействия. Называть можно как угодно, одним словом — это было место, где колдун занимался своим тайным ремеслом. По стенам и в простенках между окошками тянулись грубо сколоченные полки, заставленные банками с весьма странным содержимым. В некоторых была жидкость — мутные растворы с осадком, в других — сыпучие вещества, иногда крупинки и комочки, но попадались и измельчённые в пыль. Посреди отгороженной части горницы стоял небольшой дубовый стол, когда-то гладко отполированный, а теперь весь в царапинах и порезах. На нём — латунная ступа с пестиком. Подле неё человеческий череп, очень маленького размера, чуть больше мужского кулака. Судя по несросшимся парантральным костям и недооформленным зубам, он принадлежал младенцу. Мартти Хёвинен, стало быть, вскрывал не только захоронения животных.

На столе две стопки очень старых книг. Шумилов пробежал взглядом корешки. Идеальное место для сокрытия денег. Ведь Хёвинен сказал, что получил от Александры Максименко четыре сотенных казначейских билета. Вряд ли он успел их потратить за прошедшие десять-одиннадцать месяцев. Эти деньги должны быть где-то здесь, Шумилов был уверен, что швед не стал бы их закапывать, засовывать под половицу или тащить в погреб. Хёвинен оставил бы их прямо под носом потенциальных воров, но в таком месте, которое их совсем бы не заинтересовало. Как, например, старые книги на испанском языке или на латыни.

Шумилов сразу отложил в сторону верхнюю книгу и принялся за вторую. Поднял её над столом, руками раскрыл корешки и потряс. Страницы заходили веером; на стол выпали засушенные листочки и цветочки, одним словом, степной гербарий, использованный, видимо, в качестве закладок. Ничего интересного. Алексей отложил книгу в сторону и взял следующую. Из третьей по счёту выпал первый сторублёвый билет, сложенный вчетверо. Менее чем за минуту Шумилов таким же способом отыскал оставшиеся три. Верхнюю и нижнюю книги в обеих стопках Алексей даже не проверял, будучи уверен, что Хёвинен не стал бы прятать в них деньги. Что ж, расчёт оказался верен. Стало быть, Шумилов правильно понял логику, коей руководствовался покойный колдун!

Осмотр ящиков стола позволил Шумилову обнаружить кошелёк с мелкими деньгами на сумму более пятидесяти рублей, мешочек с мелким речным жемчугом, множество картонных и жестяных коробочек с различными минералами и кристаллами, названия которым Алексей не знал. Из них он опознал только серу. На подоконнике в коробке лежали тёмные комки какого-то вещества. Алексей подошёл поближе, чтобы рассмотреть. Это оказался воск. На одной из полок лежал внушительных размеров череп коровы и какие-то кости.

За печкой была устроена лежанка, устланная овчиной, поверх неё было наброшено засаленное вонючее ватное одеяло. В углу сундук, накрытый ковром.

Шумилов на секунду застыл, пытаясь представить, как зимними вечерами ходил здесь Мартти Хёвинен, брал в руки эти самые книги, читал их при свете керосиновой лампы. Алексею стало не по себе. Там, во дворе, на повозке лежало мертвое тело того, кто пытался призвать себе в помощники потусторонние силы, и использовал высушенное бычье сердце и детский череп как проводник тёмных сил смерти. А Алексей — уж так вышло! — не просто вторгся непрошенным гостем в потаённый мир колдуна, он ещё — вольно или невольно — стал виновником его гибели. Как там, в небесной канцелярии, прощаются такие поступки? У Шумилова даже мурашки побежали по телу. В голову полезли тревожные и совсем несвоевременные мысли. Кто знает, может душа Мартти-Макария, еще не улетевшая на небо, присутствует в этих стенах? Колдуны мстительны и способны даже после смерти наказывать обидчиков. И если ради сравнительно небольшой суммы денег Блокула согласился помочь извести бедного Николая Максименко, который не сделал ему ровным счётом ничего дурного, то как он станет мстить виновнику собственной гибели, пусть даже невольному?

Усилием воли Алексей отогнал эти мрачные мысли и принялся планомерно исследовать дом.

В банках на полках он обнаружил замоченных в водке давешних могильных мокриц: некоторые растворы выглядели свежими, светлыми и прозрачными. Другие, вероятно, стояли здесь уже давно и приобрели тёмно-бурый цвет. В других банках находился серый порошок, издававший резкий запах. Одна из полок была занята батареей закрытых самодельными пробками бутылок. Суровыми нитками к ним были привязаны кусочки бумаги с надписями по-латыни: «Digitalis Grandiflora», «Hyoscyamus Niger» «Asarum Europaeum», «Aconitum Napellus», «Colchicum Autumnale».

Что ж, это был как раз тот случай, когда знание латыни весьма помогло Шумилову. Хотя он не был ботаником, но познаний в области судебной медицины ему вполне хватило, чтобы понять, с чем именно он сейчас столкнулся. Хёвинен занимался извлечением алкалоидов, то бишь ядов растительного происхождения, сравнительно недавно открытых токсикологами и лишь несколько десятилетий назад сделавшихся предметом научного изучения. Наперстянка, вытяжка из листьев которой готовилась в бутылке с надписью «Digitalis Grandiflora» содержала опаснейший яд дигиталис, приводящий к параличу сердца; а вот в бутылке с надписью «Colchicum Autumnale» колдун, очевидно, накапливал экстракт безвременника осеннего, содержащий яд колхицин.

Что ж, со времён средневековья знахари активно использовали для своих манипуляций растения, содержащие алкалоиды. Посредством этих ядов они молги лечить, а могли и убивать людей. Всё зависело от цели, которой они руководствовались. Да, это, несомненно, была лаборатория колдуна. Однако без его признательных показаний все эти предметы были бесполезны для доказательства причины смерти Николая Максименко в суде. Здесь, в этом доме сейчас не было ничего, что связывало бы Блокулу с Александрой Егоровной или, на худой конец, с Гунашихой: ни журнала с записями, ни приходно-расходной книги, никаких писем и записок.

Оставался сундук, но Алексей Иванович был уверен, что ничего интересного в нём не окажется. Хёвинен явно не был человеком, имевшим наклонность к эпистолярному жанру; да и то сказать, при его образе жизни и ремесле вести дневник — то же самое, что добровольно писать донос на самого себя. Шумилов, однако, сбросил с сундука ковёр и открыл крышку. Так и есть — сундук был заполнен пустыми бутылками и разной ветошью. Бутылки требовались для хранения и розлива разнообразных растворов, а ветошь была нужна для их фильтрования.

Шумилов вышел во двор, прошёл в один сарай, в другой — там тоже не оказалось ничего, кроме пучков каких-то трав, подвешенных в душной темноте под самой крышей. Видимо, эти постройки имели сугубо хозяйственное значение. Однако, как обратил внимание Алексей, на свежем воздухе наваждение о мстительности духа колдуна исчезло.

Оно и к лучшему. Пора заканчивать осмотр.

Алексей вернулся к возку Хёвинена, распряг лошадь, дабы она имела возможность свободно перемещаться по двору и голодным ржанием раньше времени не привлекла внимание соседей. Из бочки с водой набрал пару вёдер и поставил их в тени сарая. Лошадь захочет пить и без труда найдёт воду; некошенной же травы во дворе было вполне достаточно для того, чтобы она смогла подкормиться. Впрочем, не удовлетворясь этим, Шумилов засыпал ей в ясли овса, мешок которого обнаружил в сарае. Итак, в течение ближайших суток лошадь будет сыта и напоена.

Теперь предстояло приложить последнее усилие. С немалым трудом Шумилов вытащил тело колдуна из возка и уложил его перед слегами. Сняв с себя одежду Хёвинена, Алексей, сдерживая волнение и стараясь не спешить, натянул на него рубаху и сапоги, а обрезанную шинель бросил в возок. Тело колдуна перевернул на правый бок, чтобы выступившие трупные пятна по возможности замаскировали следы от ударов нагайкой. Подумав немного, Шумилов вытащил тело из тени забора на самый солнцепёк.

Забрав из возка свой полотняный пиджак, освободил перевязанный платком подбородок и вышел через калитку на пустынную улицу. Вроде бы никто его не видел.

Проходя мимо дома Варварихи, решил зайти к ней: там всё-таки оставался его чемоданчик, следовало его забрать. С хозяйкой попрощался очень душевно, сказал, что подыскал квартирку на берегу Дона, туда, дескать, и переберётся. Купил у Варвары напоследок один из её пуховых платков, чем несказанно её порадовал.

Антонин ждал Шумилова в условленном месте. Он выглядел очень встревоженным.

— Ну, как, всё ли в порядке? — обратился он к Шумилову, когда тот разместился подле него на козлах.

— День — что и говорить! — выдался очень тяжёлым, — вздохнул Алексей Иванович. — Но возникшие проблемы мы разрешили, полагаю, с минимальным для нас ущербом. Сейчас мы поедем ко мне, надо бричку поставить на место, да и кобылке необходимо отдохнуть, а заодно обсудим создавшееся положение.

По дороге в город Алексей рассказал Антонину о том, что увидел в доме колдуна: о детском черепе на столе, батарее бутылок с разнообразными настоями, о залитых водкой мокрицах, бычьем сердце над входом в дом, проткнутом стальными спицами. Затем, покончив с описательной частью, перешёл к анализу:

— Хёвинен нам прекрасно объяснил, чем именно руководствовалась Александра Егоровна, потребовавшая повторного судебно-химического исследования. Дело тут вовсе не в её невиновности, а в брутальном расчёте: она знала, что яд, который дал ей Блокула, — биологический токсин, его невозможно определить современными средствами. То есть это никак не мышьяк. Она справедливо полагала, что экспертиза не найдёт того, чем она Николая не травила. Поэтому, когда мышьяк был всё же найден при повторной экспертизе, она, полагаю, пережила чтото сродни шоку.

— Мне тоже непонятно, откуда взялся мышьяк? — спросил Антонин.

— Версий несколько. Первая и наименее достоверная: мышьяк действительно попал при вскрытии, в силу того, что аптекарь перепутал банки с мышьяком и сулемой. Я в эту версию не верю. Объяснение притянуто за уши. Такое совпадение: отравление человека и ошибка аптекаря! Это слишком. Версия вторая, куда более достоверная: Александра Егоровна действовала не одна, существовал второй отравитель, который ничего не знал о её намерениях. Этот неизвестный убийца предпринял попытку отравления одновременно с Александрой Егоровной и независимо от неё. Подозреваемых несколько: мать Александры Егоровны, её любовник Резнельд и, наконец, сестрица любовника. Каждый из них мог иметь собственный мотив убийства Николая. Третья версия: техническая, так сказать, ошибка отравителя. Возможно, Хёвинен при изготовлении яда использовал посуду, хранившую следы мышьяка, может, сама Александра Егоровна допустила небрежность… У неё ведь хранился в доме мышьяк, не следует это забывать! Трудно сказать, в силу чего возникло такое загрязнение, но этой версией пренебрегать нельзя. Она, кстати, представляется мне даже более достоверной, нежели ошибка аптекаря, выдавшего мышьяк вместо сулемы.

Какое-то время они ехали молча, затем Шумилов продолжил свои рассуждения:

— В происшедшем меня удивляет следующее обстоятельство: почему Александра Егоровна сопротивлялась первому вскрытию, на котором настаивал доктор Портуталов? Ведь на тот момент никто не вёл речь ни об отравлении, ни о судебно-химическом исследовании. По сути дела, неумное поведение вдовы и её глупейшие обвинения Португалова в вымогательстве не только сделали вскрытие неминуемым, но и привлекли опасный интерес к смерти Николая!

— А мне как раз-таки это очень понятно. Надо знать Александру. При всей своей нахальности и желании непременно поставить на своём, она мыслит довольно примитивно и действует непредусмотрительно. В ней причудливо сочетаются хитрость и глупость! Когда она столкнулась с сопротивлением Португалова, то действовать дипломатично не смогла просто в силу склада характера; ей вожжа под хвост попала, дескать, как так, он мне перечит, да я сейчас его в бараний рог согну!

— Пожалуй, я соглашусь с вами, — отозвался Алексей. — Логика в её поступках решительно отсутствует. Я тоже об этом думал. Сначала она записывает всё имущество на Николая — а ведь это, согласитесь, поступок преглупый с точки зрения делового человека! Потом начинает искать хитроумные способы избавления от надоевшего мужа и возврата капитала.

— Делами пароходства, как и всем остальным, она сама заниматься не умела и не хотела. Вот пикнички, чаёк в саду, ночная ловля сома, а потом валяние в пуховых перинах до самого вечера — это по ней. Наряды, опять же, и все эти вьющиеся вокруг неё аристархи… Это ж так забавно! Я, знаете ли, даже бывать у них перестал в последние месяцы. Как приеду — Николая никогда нет, а она с этим прохвостом. Еду к Коле в контору — он уставший, везде ему надо поспеть; приказчики, поставщики, строители — все ждут его слова, всем он нужен. Нам даже поговорить, бывало, некогда. Эх… да что там… Конечно, где уж ей было просчитать на шаг вперед: что будет, если вдруг её семейная идиллия даст трещину? Нет, это слишком сложно для нее!.. Не такой она человек. Она всегда отличалась импульсивностью, взбаломошностью. Помню, это было уж года как три тому назад, меня тогда один случай поразил. Я приехал в Ростов на неделю, и вечер проводил у них. Собралась компания небольшая, а дело было в июне. Засиделись допоздна. И такая, знаете ли, луна была яркая, огромная… Я вышел на террасу, говорю — смотрите, какая луна, должно быть на Дону сейчас красиво. И эта дурища подхватила: хочу, говорит, кататься. И никакие возражения не принимала — ни то, что Николаю в шесть утра надо было быть на пристани, проследить за погрузкой какого-то важного груза, ни то, что гости не одеты для ночной прогулки по воде, ни то, что капитан катера где-то на берегу… Что же вы думаете? Тут же послала мальчика с запиской к капитану. И уже через час мы стояли на палубе катера, пили шампанское и любовались лунной дорожкой. Сумасбродство чистой воды.

— Но обратите внимание, Антонин, в подготовке отравления она проявила большую волю и упорство. Только представьте себе на минуточку, как это всё происходило: она притворялась любящей женой — чтобы Николай раньше времени не догадался об её планах и не предпринял бы каких-нибудь упреждающих мер — а сама тем временем обдумывала, где раздобыть яду? Догадалась купить в лавке потраву для крыс. Но потом сходила к Гунашихе, и та ей отсоветовала — дескать, опасно, сразу все догадаются. Гунашиха направила её к Блокуле… Потом Николай заболел, и она выжидала — может, сам умрет. Короче, это всё не в один день делалось. Так вот я и думаю — одна ли тут импульсивность? Нет, Антонин, тут иное — и злонамеренность, и расчётливая жестокость.

— Я думаю, Александру очень сильно настраивала против Николая её мать, да и вообще весь клан Дубровиных. Николай мне сам говаривал неоднократно, что её дядя и муж тетки, Сичкин, астраханские родственники, пытались вытеснить его из Донского филиала. Это было уже после смерти Егора Митрофановича. При нём-то они тихо сидели, потому как он был всему голова и чрезвычайно Николая ценил.

Заехав в родительский двор, Шумилов пригласил Антонина Максименко в свою комнату.

— Всё-таки, Антонин, если разобрать, Александра Егоровна здорово промахнулась: мужа устранить смогла, а вот закона о наследовании не учла, — подытожил Алексей Иванович. — Теперь имущество уже не её, а ваше!

— Да, Алексей Иванович, но только брата мне уже не вернуть. И это навсегда, — с горечью произнес Антонин. — Что же мне делать? Посоветуйте! Как их наказать?

— Именно об этом мы сейчас и поговорим. Вы установили имя нотариуса, зарегистрировавшего акт дарения?

— Да. Я даже получил выписку из реестра, где указаны реквизиты акта и его основные свойства.

— Вы заговорили юридическими терминами. Это радует. Появляется прекрасный повод для обращения в окружной суд с обвинением Дубровиных в препятствовании вам во вступлении в права наследования. Но об этом чуть позже. Начнём мы сейчас с другого: составим документ в двух экземплярах, описывающий всё, услышанное нами от Мартти Хёвинена. С точки зрения закона, вполне корректно считать сказанное им перед смертью заявлением, сделанным в присутствии двух свидетелей. Экземпляры будут идентичны, оба будут подписаны нами, один напишите вы, второй — я. Вы заберёте мой экземпляр, я — Ваш. В этих документах будут описаны обстоятельства, при которых Хёвинен был вынужден ответить на мои вопросы, но в силу понятных причин будет обойдён молчанием факт последовавшей смерти. Не будем облегчать работу наших противников.

— А для чего мы их напишем? |

— Для возможного предъявления суду либо полиции.

— Понятно.

— Далее. Вам, Антонин, придётся действовать сразу в нескольких направлениях, причём уже без прямой связи со мной, ибо я, полагаю, скоро покину Ростов. Вы найдёте хорошего юриста по общему праву, если точнее, специалиста по наследованию. Ему даже гонорара платить не надо будет, уверяю вас; узнав обстоятельства дела, любой нормальный юрист возьмётся вести ваше дело из расчёта получить бенефицию после выигрыша. Имея такого юриста в качестве консультанта, вы возбудите дело в окружном суде, обвинив Дубровиных в несоблюдении законодательства о наследовании и противодействии вам во вступлении в ваши законные права. Запомните: чем больше противная сторона будет строить препон, терять, уничтожать и прятать отчётность, не предоставлять требуемую документацию, физически не допускать вас в контору компании, тем лучше для вас. Чем более они погрязнут в этом деле, тем страшнее для них окажется расплата. Если бы они были действительно умными людьми, то всё отдали бы сразу, не дожидаясь вашего обращения в суд. Не решит дела окружной суд, поднимайтесь до суда высшей инстанции, в уголовную Палату, затем далее — в Сенат. Уверяю вас, авторитет каких-то там дубровиных на Сенат Российской империи не подействует. Они потеряют целое состояние на одних только гонорарах адвокатам, поскольку по наследственным делам адвокаты работают от процента.

— Вы вселяете в меня оптимизм, — улыбнулся Антонин.

— В этом отношении я настроен весьма решительно. Попутно вам следует добиться открытия дела по обвинению Александры Егоровны в убийстве Николая. Идти к окружному прокурору и орать у него в кабинете — да, буквально орать! — требовать ознакомления с материалами следствия, добиваться новой экспертизы и любой ценой тащить Александру в суд. Придираться ко всему, к чему придраться можно, оспаривать любое мнение, идущее вразрез с данной мною установкой. Для этого вам потребуется хороший консультант из присяжных поверенных, специалист по уголовным делам.

— Я смогу сослаться на признания Блокулы?

— Боюсь, что нет. Более того, я вообще испытываю сильные сомнения относительно судебной перспективы этого дела. Отправить Александру на каторгу вы, скорее всего, не сможете. Открытие расследования и последующий суд решают другую сверхзадачу: создание сильного эмоционального давления на Александру Егоровну. Она должна занервничать, жить с ощущением цейтнота, фатальной нехватки времени. Как обложенный волк, она помчится туда, куда её направят загонщики, то есть мы с вами…

— И куда же именно? — не понял Антонин.

— Ко мне, в Санкт-Петербург, в «Общество взаимного поземельного кредита», покупать там большой ломоть земли с дисконтом. Я буду её ждать и, надеюсь, сумею предложить ей неожиданную комбинацию.

13

Аристарх Резнельд как-то назвал Шумилова «паяцем», и в этот вечер Алексей Иванович именно таковым себя и ощущал. Более чем за два часа до бенефиса совершенно ему неизвестной (но по общему мнению чрезвычайно одарённой) актрисы Арсеньевой он уже облачился в накрахмаленную французскую рубашку и затянул на шее батистовую бабочку. В условиях ростовского климата соблюдение этикета в одежде превращалось в сущую пытку. За полтора часа до начала представления он заехал к Александре Егоровне Максименко, дабы сопровождать её в театр. И только тут с удивлением узнал, что правила хорошего тона в понимании местного купечества не велят приезжать к началу представления. Уважающие себя деловые люди, как вскоре убедился Шумилов, имели обыкновение опаздывать на десять минут или даже четверть часа, встречаться в фойе, шумно приветствуя и обнимая друг друга, затем проходить в купеческую буфетную, где они проводили всё первое отделение, переходя от столика к столику и обсуждая последние новости.

Театральные буфетные оказались привязаны не к стоимости проданных билетов, а к сословной принадлежности посетителей и условно именовались «дворянской», «купеческой» и «разночинной» или «бесклассной». Александра Максименко не без самодовольства рассказала Шумилову, что «купеческая» буфетная намного лучше «дворянской», как обстановкой, так и поварами. Алексей Иванович увидел помещение, весьма напоминавшее дорогой ресторан, с полной сервировкой столов и обилием сложных горячих блюд в меню. Представители торгово-промышленной элиты города здесь сытно и вкусно кушали, не забывая отдать должное изысканному спиртному. Зал вполне приличных для буфета размеров — на восемнадцать столов — был занят весёлыми парочками и компаниями более чем наполовину. У Шумилова закралось подозрение, что все эти люди явились в театр с единственной целью хорошо пообедать.

Александра Егоровна не стала отставать от окружающих и попросила холодной телятины с шампанским. Таких посещений театров в жизни Шумилова ещё никогда не было.

Появление Александры Егоровны в сопровождении неизвестного местной публике мужчины не осталось незамеченным. Алексей Иванович очень скоро понял, что госпожу Максименко здесь знали многие, причём демонстрировали отношение к ней в высшей степени уважительное. Не прошло и пяти минут, как официант принёс «от стола Абрама Ефимовича с выражением глубокого почтения-с передачу-с». «Передача» оказалась бутылкой шампанского «veuve Clicquuot», а сам Абрам Ефимович с поклоном поднял рюмку коньяку. Затем была поднесена ещё одна бутылка шампанского; жёлто-золотистый «Ruinart» прислал представительный мужчина с золотой цепью через всё брюхо в палец толщиною. Шумилов стал всерьёз опасаться, что посещение театра на языке Александры Максименко — всего лишь эвфемизм, равнозначный понятию «напиться». Ибо выпить три бутылки шампанского в первом отделении спектакля, по его мнению, было явным перебором.

Никто к их столику не подходил, хотя многие издалека кланялись Александре Егоровне и, видимо, живо обсуждали её. Шумилова рассматривали пристрастно, он чувствовал на себе взгляды многих глаз, и это было чрезвычайно неприятно; однако он стоически играл роль ничего не замечавшего ухажёра, прекрасно понимая, что именно с этой целью хитрая вдовушка устроила весь этот «выход в свет». На его счастье поднесённые бутылки не были открыты, Александра Егоровна распорядилась передать их слуге, дожидавшемуся перед театром в коляске. Вдовушка пребывала в прекрасном расположении духа, беспрестанно щебетала, рассуждая по большей части о сущих безделицах и отвлечённых материях, в которых мало что смыслила.

Шумилов надеялся, что, пройдя в зал, Александра Егоровна усмирит фонтан красноречия, но надежде этой не суждено было сбыться. Усевшись во время антракта в ложе, она принялась рассказывать ему о наиболее примечательных людях, замеченных в зале, но все её характеристики сводились к сентенциям типа, «тот весьма и весьма состоятелен», а «этот чрезвычайно богат». Шумилов отделывался более или менее односложными ответами и чувствовал себя в обществе этой женщины совершенно не в своей тарелке.

Сама госпожа Арсеньева, может быть, и была актрисой чрезвычайно одарённой, но Шумилов этого понять так и не смог, поскольку у Александры Егоровны во втором отделении открылась сначала отрыжка, а затем икота. Видимо, холодная телятинка с шампанским легли в желудке не совсем так, как должны были. Впрочем, Александра Егоровна отнеслась к этому досадному происшествию с завидной толикой самодовольства и нисколько не смутилась; Шумилов же от приключившегося конфуза испытал куда большее смущение, нежели она сама. Не дождавшись окончания второго отделения, Александра увела Шумилова покататься по городу. Алексей истолковал предложение покататься таким образом, что вдова пожелала привнести в их общение романтическое настроение, и заподозрил, что этим вечером с её стороны должны последовать намёки, либо открытые предложения, интимного свойства. Все попытки Алексея Ивановича навести разговор на обсуждение вопроса о покупке земли оказались безуспешны: Александра Егоровна отшучивалась и не желала говорить на эту тему. Из этого Шумилов заключил, что данный вопрос с ним будет обсуждать вовсе не она; в ближайшее время, возможно, прямо этим вечером, должен будет проявить себя подлинный инициатор этой сделки, тот человек, о существовании которого Шумилов подозревал, но знаком с которым до сих пор не был. Алексей Иванович считал, что таковым лицом является мать Александры Варвара Андреевна Протасова.

Во время прогулки была опорожнена вторая бутылка шампанского, и это добавило голове хмеля, а рукам смелости. Вдова вела себя на удивление шустро, словно была не обладательницей миллионного состояния, а обычной кафешантанной певичкой, отправившейся на прогулку с дарителем дорогого букета. Она откровенно прижималась к Алексею Ивановичу, перепачкала его светлый пиджак губной помадой и тушью, хватала руками за брючный ремень и вообще вела себя с ним так, словно они уже давно были любовниками. Александра Егоровна явно форсировала события, только Шумилов не мог понять, от чего именно: то ли оттого, что вопрос со сделкой требовал безотлагательного решения, то ли этот самый вопрос был всего лишь оправданием для очередной интрижки беспутной вдовушки.

Когда они подъехали к дому, Александра Егоровна развязно предложила Шумилову «зайти и допить шампанское». По мере движения по комнатам энергичная вдова теряла предметы своего туалета — перчатки, веер, туфли, сумочку — и в одной из неосвещённых комнат она предприняла решительную атаку на Шумилова. Алексей Иванович сначала был притиснут к стене, а затем повален на рядом стоявший диван. Александра Егоровна явно преследовала самые решительные цели, и Шумилов даже подумал, не стоит ли ему уступить женскому натиску? Соблазн унизить таким образом Аристарха Резнельда был очень велик, но Алексей Иванович предпочёл не использовать благоприятную ситуацию прежде всего потому, что не верил в искренность Александры Егоровны и подозревал, что сцена его общения с нею на диване протекает на глазах постороннего лица, возможно, даже не одного.

Поэтому Шумилов пресёк все поползновения купчихи и заявил, что он сейчас уезжает. Александра Егоровна как будто бы мигом протрезвела, взяла себя в руки и вполне будничным тоном попросила подождать пару минут. Она вышла из комнаты и до слуха Шумилова донеслись приглушённые женские голоса, что-то живо обсуждавшие в соседней комнате. Алексей Иванович улыбнулся: госпожа Протасова, стало быть, всё это время занимала позицию за дверью. Видимо подслушивать и подглядывать было в традициях этого дома.

Очень скоро Александра Егоровна вернулась в сопровождении женщины, которая действительно оказалась её мамашей. Шумилов не без любопытства рассматривал маленькую, тучную, быструю в движениях нечёсанную женщину. Как очень скоро понял Алексей Иванович, эта женщина являла собой типичный образчик ленивой умом, но самодовольной купчихи, презирающей всякого, кого считала беднее. После краткого взаимного представления Протасова заговорила с Шумиловым нелюбезно, отрывисто, чуть ли не лая:

— Господин Шумилов, вам давно известно о нашем намерении приобрести землю. Огласите свои условия, и давайте решим, как нам действовать далее.

Протасова даже не предложила сесть, они так и разговаривали стоя на пороге комнаты. Политеса у этой госпожи было ещё меньше, чем у её дочки, но Шумилов решил ей подыграть, изобразив из себя человека жадного и неумного. Для него было очевидно, что именно с такими людьми Варвара Андреевна предпочитала иметь дело.

— Я бы хотел, мадам, чтобы были соблюдены определённые кондиции. Свою долю я бы желал видеть не менее чем пятьдесят тысяч рублей серебром. Кроме того, ещё тысяч двадцать-тридцать следует положить на оплату моих помощников. Таким образом, моя общая комиссия должна быть не менее семидесяти-восьмидесяти тысяч. Извините, менее никак-с. Если менее, то мне это дело неинтересно. За эти деньги я могу в самое ближайшее время, скажем, до середины августа предложить вам один или два больших участка в европейской части России, оценённых в восемьсот тысяч рублей. Мы сможем их переоценить не менее чем на минус двадцать процентов, то есть, вам они будут предложены не за восемьсот тысяч, а за шестьсот сорок тысяч рублей. За вычетом моей комиссии ваша чистая экономия составит никак не менее восьмидесяти-девяноста тысяч серебром.

— Уж больно вы много ломите, господин Шумилов, — поморщилась Протасова. — Вы на половину моего дисконта лапу накладываете!

— Извините, мадам, этот дисконт не ваш. Этот дисконт появится лишь благодаря мне и моим товарищам. Замечу, что двадцать процентов — это минимум, реально мы сможем написать куда больший процент снижения оценочной стоимости. Полагаю, он составит четверть или даже тридцать процентов оценки. Так что ваш дивидент превысит сто тысяч. Кроме того, участок зачастую продаётся по цене куда больше той оценки, с которой выставляется на торги. То есть надел на восемьсот тысяч может быть продан и за восемьсот пятьдесят тысяч, и за девятьсот. Торги-то конкурентные. Для того чтобы вам никто не перебил сделку, мы ваш участок вообще не будем включать в список торгуемых земель. Поэтому вам никто конкуренцию составить не сможет: спокойно придёте и купите свою землю в обход аукциона. А в протокол аукциона мы внесём запись о том, что покупка состоялась именно на аукционе. Помилуй Бог, Варвара Андреевна, для вас мы создадим все условия, чем же вы недовольны?

Протасова как будто заколебалась. Она пытливо вглядывалась в глаза Шумилова, стараясь прочесть в них нечто такое, чего там точно никак быть не могло. А Алексей, видя борения в душе купчихи, усилил нажим:

— Здесь дело такое, мадам, жадничать нельзя. Подмазывать надо хорошенько, если ходите, чтобы всё покатилось ладно. Все ведь умеют считать, чай не дурные, ведь люди с бухгалтерским образованием! Мои люди ведь будут видеть ваш дивидент. Что ж, вы хотите хапнуть больше ста тысяч рублей, а моему оценщику пожалеете десятку тысчонок?

— Мне нужен участок больший, чем на восемьсот тыщ, — довольно бесцеремонно перебила его Протасова. — У вас есть надел на мильон двести тыщ?

— Найдём-с.

— Ну и хорошо. Как нам действовать? — вопрос означал, что Варвара Протасова приняла условия Шумилова.

— Прежде всего, подготовьте деньги. Вся сумма должна быть зачислена на счёт в любом столичном отделении одного из семи банков, список которых я вам сейчас напишу. Следует пользоваться услугами именно этих банков, поскольку они при перечислении денег за покупку не возьмут процент; у них есть специальный договор с нашим «Обществом» по безкомиссионному обслуживанию сделок покупки земли. Не позже чем за неделю до совершения покупки вам надлежит представить выписку со счёта, удостоверяющую наличие у вас достаточной суммы.

— Кому представить? — с подозрением в голосе уточнила Протасова.

— Разумеется, мне, мадам. Я должен убедиться, что деньги у вас действительно есть, и сообщить об этом своим контрагентам. Поверьте мне, они будут испытывать сомнения в вашей платёжеспособности.

— Ну уж это напрасно, — хмыкнула Варвара Андреевна. — А если мы представим наличность?

— Никаких мешков с наличностью быть не может, — отрезал Шумилов. — Оплата производится только путём перечисления денег со счёта на счёт. Также не допускается дробление счёта. Деньги должны лежать в одном месте и в размере, достаточном для исполнения сделки. Как только вы соберёте нужную сумму, немедленно переводите её на счёт в питерскую контору выбранного вами банка и выезжайте в Санкт-Петербург. Разумеется, оповестите меня телеграммой о своём приезде. Свой адрес я вам также сейчас напишу. Ваша телеграмма будет для меня сигналом к тому, что планы ваши не изменились. Далее я действую по своему графику, и в течение двух недель мы проводим сделку.

Александра Егоровна на протяжении всего разговора тупо молчала. Мама, закончив обсуждение деталей, повернулась к ней и наставительно изрекла:

— Вот видишь, девочка моя, как дела надо делать?

Шумилов улыбнулся. Мама не знала, что на самом деле в эту минуту она продемонстрировала дочке яркий пример того, как дела делать не надо!

Шумилов возвратился в столицу в конце июля и на несколько дней позабыл как о «деле Максименко», так и о своих ростовских впечатлениях, погрузившись в дела, которые требовали много времени. Однако пришедшая из Ростова пятого августа от Антонина Максименко телеграмма властно вернула Шумилова в прошлое. Текст её гласил: «Статья сдана редакцию тчк Сашка отсутствует зпт Стёпа отвечает тчк подробности письмом». В закодированной форме это послание сообщало Шумилову, что Антонин возбудил дело о признании его прав наследования, Александра Егоровна на заседание суда не явилась, а вместо неё объявился Степан Митрофанович Дубровин. Последнее обстоятельство показалось Шумилову чрезвычайно интересным, поскольку появления этого персонажа он никак не ожидал.

Полученное вскоре письмо Антонина многое объяснило. Оказалось, что Александра Егоровна Максименко, получив известие о подаче иска с обвинением её и Варвары Протасовой в противодействии вступлению Антонина Максименко в права на следования, сказалась больной и исчезла из Ростова в неизвестном направлении. Прямо скажем, такое бегство было шагом далеко не умным. Вместо Александры к судье на предварительное слушание в сопровождении двух юристов явился её дядя, Степан Митрофанович Дубровин. Он представил документы, свидетельствующие о том, что доля Александры неделей ранее была выкуплена остальными акционерами компании. За тридцать шесть процентов акций «Волжско-Уральской пароходной компании» ей были единовременно выплачены миллион двести пятьдесят тысяч рублей серебром. Юристы компании заявили, что Антонин Максименко не имеет ни малейших оснований претендовать на эти акции, поскольку на момент их приобретения акционерами они не находились под арестом, не были заложены и учитывались на депозитарием счёте Александры Егоровны. Даже если последняя их кому-то и дарила (или только заявляла о намерении подарить), то депозитарий продолжал их учитывать как принадлежащие именно ей, а не другому лицу. На этом основании юристы компании делали вывод, что акционеры, купившие акции, являются добросовестными приобретателями, и иск Антонина не может быть обращён на их имущество. Дескать, компания тут ни при чём, просто брат и вдова покойного что-то там не поделили, пусть разбираются сами, а нас не трогают.

Эта лукавая позиция маскировала большую неправду. Ведь именно руководители компании ещё в декабре 1888 г. не допустили Антонина к распоряжению переходившего к нему имущества, сделав вид, что такого имущества вовсе и нет. Впрочем, сейчас этот нюанс был даже и не очень важен, важно было совсем другое: Александра получила на руки очень большие деньги, с которыми якобы скрылась в неизвестном направлении. Махинация по уводу денег развивалась именно так, как предполагал Шумилов: Александра Егоровна купит землю на подставное лицо, выедет на полгода за границу, а потом вернётся и заявит, что все деньги проиграла в казино, скажем, в Висбадене. Она, дескать, и не против поделиться с Антонином Максименко своим имуществом, да только делиться уже нечем! Её оправдает любой суд, ведь в самом же деле, ну как можно наказывать женщину, уже наказанную большим проигрышем?!

Примечательно, что Степан Митрофанович Дубровин во время предварительного заседания заявил о подготовке встречного иска. Дескать, акционеры компании настаивают на передаче двадцати пяти процентов акций компании, из числа принадлежавших покойному Николаю Максименко четырёх процентов, его вдове Александре Егоровне. Они, мол, очень рассчитывают на то, что она продаст им свою «вдовью четверть», как ранее продала другие свои акции. Иск этот к делу совершенно не шёл, и Шумилов понял, что его подачей клан Дубровиных преследует единственную цель: максимально запутать разбирательство и затянуть рассмотрение дела. Была шита белыми нитками и другая хитрость компании Дубровиных-Сичкиных-Протасовой, а именно, заявление о том, будто они никогда не слышали о дарении акций Николаю Максименко его женой.

Если относительно акций пароходной компании Дубровины ещё как-то пытались оспаривать претензии Антонина, то относительно дома в Ростове они не заикнулись ни единым словом. Видимо, юристы уже объяснили им, что дом, выделенный в дарственной отдельной строкой, при любом раскладе оставить за Варварой Протасовой не удастся. Антонин не без иронии написал в своём письме, что весть о поданном им иске облетела Ростов с быстротой молнии. С ним вдруг начали предупредительно здороваться совершенно незнакомые люди, а пристав участка на Николаевской улице на следующий день после предварительного заседания суда явился в дом отсутствующей Александры Егоровны и строго предупредил Протасову и её слуг о том, что впредь до вынесения судом решения из дома нельзя выносить мебель или какое иное имущество. Нарушение этого запрета будет расценено как кража. Антонин очень сожалел, что не видел, каким было в ту минуту лицо Варвары Протасовой.

Телеграмма и письмо Антонина заставили Шумилова всерьёз задуматься над следующим этапом дела, а именно — возобновлением расследования убийства Николая Фёдоровича Максименко прокуратурой окружного суда. Для того чтобы Антонин мог увереннее парировать доводы противной стороны, требовалась консультация компетентного токсиколога. И тут Шумилову помог случай, который свёл его в одной компании с профессором судебной медицины Училища правоведения фон Анрепом. Алексей Иванович сам когда-то оканчивал это училище, носил на лацкане пиджака соответствующий знак, а потому поговорить с профессором у Алексея получилось без труда. В конце разговора он попросил фон Анрепа принять его для консультации по важному делу. Профессора не пришлось долго уговаривать, и он назначил Шумилову время в конце рабочего дня на следующей неделе.

Василий Константинович фон Анреп, родившийся в 1852 году, был всего двумя годами старше Шумилова. Он закончил Медико-Хирургическую академию, участвовал в последней войне с турками, после которой за казённый счёт был направлен на трехлетнюю стажировку в германские университеты. По возвращении защитил докторскую диссертацию и с 1887 года стал профессором судебной медицины в Училище правоведения.

В шестом часу вечера десятого августа Шумилов появился в кабинете профессора, расположенном на третьем этаже училищного корпуса. Хотя окна выходили во двор, солнце заглядывало в помещение, придавая его казённой обстановке неожиданно весёлый вид. Профессор усадил Шумилова в кресло у стола, а сам прохаживался по кабинету, разогревая воду для чая в огне спиртовки и слушая рассказ гостя о перипетиях «дела Максименко».

— Честно признаюсь, о расследованиях преступлений с участием колдунов и знахарей слышать не доводилось, — заметил фон Анреп, когда Шумилов закончил своё повествование. — Но, выслушав вас, поймал себя на мысли, что средневековая инквизиция была глубоко права, преследуя всех этих «мастеров траволечения». Колдун, заключающий договор с Диаволом, изначально позиционирует себя сторонником злой силы. Если врач приносит клятву лечить любого больного всегда и везде, где это потребуется, то колдун и знахарь, разумеется, ничего такого не обещает. Хорошо, если у него есть некие этические представления, которыми он и руководствуется, а если таковых нет? Мрачно всё это…

— Мне не даёт покоя история с обнаружением мышьяка, которым Николая Максименко никто, вроде бы, не травил, — заметил Шумилов. — Вы как специалист можете как-то прокомментировать заключения экспертиз?

— Вы знаете, Алексей Иванович, как раз этот вопрос мне кажется довольно простым. Давайте-ка выпьем моего чая с липовым сбором, и я вам объясню свой взгляд на эту проблему, — предложил профессор, выставляя на стол стаканы в металлических подстаканниках. — Начнём с того, что все эти гипотезы об ошибке аптекаря мне представляются полным бредом. Ни разу не слышал об ошибке аптекаря, перепутавшего препараты из списка «Б».

Шумилов понял, что фон Анреп говорит о ядах, всегда учитываемых в аптеках особым списком и хранимых отдельно от прочих препаратов.

— Мышьяк существует в природе в рассеяном виде. Буквально вплоть до восемнадцатого столетия была всего одна шахта в Германии, в которой на протяжении многих столетий добывали трёхсернистый мышьяк. Теперь научились извлекать мышьяк-содержащие соединения из пород, сопутствующих месторождениям никеля, но всё равно, мышьяка в природе очень мало. Вам в своё время должны были это рассказывать.

— Да, о мышьяке, как классическом яде, мне рассказывали много, причём, в тех самых стенах, где мы сейчас находимся, — заметил Шумилов.

— Вы должны помнить, что из человеческого организма мышьяк, наряду с другими элементами, прежде всего, ртутью, выводится очень медленно. Человеческий организм можно уподобить своего рода фильтру, в котором мышьяк осаждается и накапливается. Может возникнуть вопрос, откуда же он берётся, если его мало в окружающей природе? Прежде всего, с развитием современных средств производства, мышьяк стал широко использоваться как средство защиты растений. Сегодня вещества, содержащие мышьяковистый ангидрит, используются по всей Европе как лучшее средство борьбы с сельскохозяйственными вредителями. Употребляя в пищу хлеб, мы употребляем в пищу мышьяк, разумеется, даже не подозревая этого. А теперь, Алексей Иванович, задумайтесь вот над чем: в человеческом теле мышьяка накапливается больше, чем в окружающей природе, то есть в грунте и воде… Человек умирает, и его отвозят на кладбище… Один за другим умирающих людей свозят на кладбище, которое превращается в своеобразный склад объектов с повышенным содержанием мышьяка. Под таковыми объектами, уж извините за непоэтичность сравнения, я разумею человеческие тела. В результате сама кладбищенская земля превращается в место своеобразной аномалии, в которой содержание этого опасного яда во много раз превышает среднестатистический уровень для данной местности.

— Этот факт хорошо известен, — заметил Шумилов. — Ещё в 1840 году профессор Орфила занимался изучением этого явления, которое он назвал «феноменом кладбища».

— Ну, вот видите, Алексей Иванович, как хорошо вы изучили судебную медицину, — улыбнулся профессор. — Вы даже помните французского химика Орфила, фамилию которого некоторые из моих слушателей даже правильно написать не могут. М-да, так вот… Сейчас в европейских странах учёные пытаются найти способы нейтрализовать влияние почвенного мышьяка на точность судебно-химического исследования. Например, в последнее время в Германии перед судебно-химическим исследованием эксгумированных покойников начали практиковать промывание их волос ацетоном, либо слабой кислотой. Но, вообще говоря, в этом вопросе сейчас очень много неясного. Полагаю, что окончательное разрешение вопроса о природе данного явления — я имею в виду обогащённость кладбищенской почвы мышьяком — будет отнесено на далёкое будущее. Думаю, лишь следующее поколение учёных откроет все его тайны. Я же сейчас хочу высказать следующее замечание: все микроорганизмы, размножающиеся в кладбищенском грунте, а также в захороненных телах — животных или людей, неважно! — также имеют аномально высокое содержание мышьяка.

— Вы хотите сказать… — Шумилов запнулся, подбирая слова. — Вы хотите сказать, что колдун выделил из тканей мокриц не только трупный яд, но и мышьяк?

— Вот именно. Когда он учился в университете? В пятидесятых годах, вы сказали? Тридцать лет назад судебная медицина смотрела на это явление гораздо проще.

— Да он, полагаю, вовсе не изучал судебную медицину, — заметил Шумилов.

— Тем более. Он полагал, что залив водкой мокриц и дав им настояться в тепле две недели, выделит из них трупный яд. И он его действительно выделил: мощный, эффективный токсин, неопределяемый современными методами. Но попутно, сам того не зная, ваш колдун выделил из тел этих насекомых и мышьяк. Причём в достаточно большом количестве. Фактически, в той спиртовой вытяжке, которую он предоставил своей заказчице, как бишь её там…?

— Александра Егоровна, — подсказал Шумилов.

— Именно! Так вот, в этой вытяжке содержался не один яд, а два. Первый обнаружен так и не был. А вот второй, то есть мышьяк, был благополучно зафиксирован. Слава Богу, благодаря Джеймсу Маршу учёные уже более полувека умеют уверенно находить мышьяк в тканях трупа. Кстати сказать, прободение желудка, о котором вы упоминали, по моему мнению, вызвано именно мышьяком. Так что не надо грешить на второго отравителя — это совсем уж по-книжному. Полагаю, всё было куда проще: отравитель был один, просто он использовал двухкомпонентный яд. Разумеется, в силу недостатка образования он этого не понимал… Вернее, она не понимала.

Алексей Иванович неспешно пил ароматный чай с липой, раздумывая над услышанным. Профессор сумел дать объяснение, которое до того не приходило Шумилову в голову. При этом версия фон Анрепа казалось самой правдоподобной из всех возможных. В самом деле, существование двух отравителей можно признать теоретически возможным, но то обстоятельство, что они решили действовать одновременно и в одном месте, слишком уж явно отдавало шекспировской драмой. Николай Фёдорович Максименко выпил всего полкружки чаю, так неужели в эту кружку умудрились вылить яд и Александра Егоровна, и её мамаша Варвара Протасова? Последней-то вообще не было в доме Дмитриевых!

— Василий Константинович, в этом деле есть ещё один аспект. Правда, он лежит не в области академической науки, а так сказать, в области особенностей отечественного правоприменения, — с вздохом сказал Шумилов. — Дело в том, что тамошние законники, прежде всего представители следственной части окружной прокуратуры, продемонстрировали явную предвзятость, заинтересованность в определённом исходе расследования. Есть, знаете ли, некоторые способы «замотать» дело, уж можете мне поверить…

— Я вам верю, Алексей Иванович, — кивнул профессор.

— Для того чтобы простимулировать активность нерадивых слуг закона, может оказаться весьма ценным ваше заключение по этому делу. Сейчас в официальном следственном производстве фигурируют в высшей степени невнятные заключения судебных медиков, которые фактически играют на руку отравительнице. Можно ли пригласить вас, Василий Константинович, в качестве независимого эксперта по этому делу?

— Безусловно, можно. Скажу более того, мне было бы чрезвычайно интересно принять участие в судебном процессе, если таковой состоится. Не побоюсь назвать это дело «средневековым», в том смысле, что привлечение к подготовке убийства колдуна придало ему специфический, весьма мрачный колорит. Разумеется, для подготовки заключения мне необходимо будет получить официальные копии всех актов экспертиз.

— Разумеется. Порядок мне известен. Ваши условия?

— Оплата проезда и суточные, соответствующие профессорской ставке со всеми надбавками, то есть семнадцать рублей в сутки. Мне ведь придётся брать отпуск за свой счёт.

— Ясно, — Шумилов поднялся, подавая руку фон Анрепу. — Благодарю вас, Василий Константинович, за чай и оригинальные мысли, которых мне так не хватало. Я обязательно доведу до сведения моего ростовского товарища результат настоящего разговора и вашу любезную готовность принять участие в его судьбе.

Наконец, Алексей Иванович дождался телеграммы от Александры Егоровны, в которой та сообщила, что намерена прибыть в Санкт-Петербург четырнадцатого августа. Шумилову следовало подготовить пакет документов на землю.

Разумеется, Алексей Иванович не собирался нарушать закон и вступать в преступный сговор с коллегами. Поэтому ему пришлось придумать несуществующий земельный надел, именно такой, какой желали видеть Александра Егоровна и её мамаша, и оформить на него все должным образом. Другими словами, Шумилову надлежало смошенничать. Документы нужно написать собственной рукой, причём проделать это так, чтобы у вдовы и её возможных советников не возникло ни малейших подозрений.

Шумилову приходилось считаться с тем, что для ознакомления с подготовленными им фиктивными документами Александра Егоровна могла пригласить юриста. Кроме того, она могла послать в то место, где якобы находилась покупаемая земля, своего человека, дабы тот осуществил сбор сведений на месте. Чтобы обезопасить себя с этой стороны, Шумилов задвинул продаваемый кусок земли в такую даль, куда нескоро добрались бы приказчики Дубровиных, а именно — в Вятскую губернию.

В пакете документов на землю, который предстояло сочинить Шумилову, должны были быть несколько справок, получаемых по месту расположения надела. Эти документы Шумилову предстояло не только написать разными почерками, перьями и чернилами, но и заверить печатями учреждений, якобы, их выдавших.

Помимо документов на несуществующую землю, выставляемую на продажу в августе 1889 года, Шумилову предстояло фальсифицировать аналогичный комплект на этот же самый несуществующий надел, только, якобы, подготовленный шестью годами ранее. Ведь прежде чем продавать землю с торгов, хозяева должны были сдать её в залог. Вполне могло статься, что юристы Александры Егоровны пожелали бы ознакомиться с документацией и на ту сделку. Оценка шестилетней давности должна была быть существенно выше нынешней — это убедило бы Александру Егоровну в том, что Шумилов выполнил свои обязательства и добился для неё значительного дисконта.

Получив телеграмму от Александры Максименко, Шумилов деятельно взялся за дело. Посетив архив «Общества», размещавшийся под самой крышей, на четвёртом этаже, Шумилов отобрал несколько подшивок с документами по сделкам с землями, расположенным в Вятской губернии. Он написал расписку архивариусу и изъял пять толстых папок с документами. Шумилова интересовали не сами документы — поскольку он прекрасно знал правила их оформления — а качественные оттиски печатей тамошних Межевого и Земельного комитетов. Изучив дома бумаги, Алексей Иванович решил, что свой мифический надел он разместит в Малмыжском уезде Вятской губернии. Оттиски печатей, поставленные там, оказались наиболее чёткими.

Кроме того, определённые сложности могли возникнуть с заверками фальсифицированных документов гербовыми печатями самого «Общества поземельного кредита». Шумилов не мог явиться в канцелярию и попросить секретаря поставить печати на пустые листы гербовой бумаги. Одна такая просьба могла стоить ему рабочего места. Между тем, печатями «Общества» следовало заверить никак не меньше полудюжины подложных документов.

Поэтому Алексею Ивановичу пришлось пуститься на маленькую хитрость. В заполненных документах он не полностью прописал даты, оставив вместо последних цифр пустые места; даже если бы случайно взгляд секретаря упал на недописанную дату, он бы заподозрил грамматическую ошибку, а не умышленный подлог. Смешав документы по разным сделкам, разумеется, реальным, Шумилов вложил между ними свои «самоделки» и с получившейся стопой забежал в канцелярию в конце рабочего дня, буквально в последнюю минуту. Заведующего, как это обыкновенно бывало, на месте застать не оказалось, а делопроизводитель попытался было уговорить Шумилова зайти завтра, но, в конце концов, сдался и, вытащив из несгораемого шкафа печать «Общества», не глядя, заверил все разложенные перед ним на столе бумаги.

На пути домой Шумилов зашёл в известный состоятельным петербуржцам «Магазин колониальных товаров» на Садовой улице и купил там полдюжины страусиных яиц. Для переноса оттисков печатей российские мошенники традиционно использовали сваренные вкрутую яйца, но большую гербовую печать нельзя было скопировать полностью куриным яйцом. Страусиное же было как раз нужного размера. У себя на квартире Шумилов лично сварил яйца, несказанно удивив этим повариху, после чего заперся в своём кабинете. Там были проведены последние приготовления: уложены один подле другого чистые листы гербовой бумаги, на которые предстояло наносить оттиски, а также открыты на нужных страницах подшивки с документами, с которых эти оттиски следовало снять.

Важное, если не сказать решающее, значение для результата предстоящей процедуры имело состояние сваренного яйца, ведь именно ему предстояло сыграть роль валика, посредством которого надлежало перенести рисунок. Яйцо не должно было быть слишком мягким, дабы не расползтись под пальцами, и вместе с тем слишком крутым, чтобы не треснуть при попытке прижать его к бумаге. Алексей, очистив первое яйцо, счёл, что оно как раз такое, каким должно быть. Приложив его к краю чернильного оттиска печати и плотно прижав, Шумилов плавным и неторопливым движением прокатил яйцо по бумаге. На влажном глянцевом боку появился чёткий фиолетовый рисунок. Не мешкая, Алексей разместил яйцо в нужном месте чистого листа и точно таким же неторопливым и плавным движением прокатил яйцо по нему. На бумаге остался довольно чёткий оттиск гербовой печати, хотя и несколько бледнее оригинала, но, тем не менее, безупречный по виду.

Раз за разом повторял Шумилов эту операцию, используя всякий раз новое яйцо, и через четверть часа в его распоряжении оказались шесть чистых листов гербовой бумаги с оттисками печатей земельного и межевого комитетов Малмыжского уезда Вятской губернии. Оставалось заполнить их тем текстом, который бы отвечал целям Алексея Ивановича.

Работая до глубокой ночи, меняя перья и имитируя разные почерка, Шумилов заполнил все необходимые бумаги. Получилось два «дела», одно из которых, якобы, шестилетней давности, касалось предоставления кредита под залог участка оценочной стоимостью миллион четыреста пятьдесят тысяч рублей серебром, а второе, датированное уже 1889 годом, — продажи того же самого участка за невозврат денег. Его оценочная стоимость во втором случае изменилась радикально, упав до миллиона ста тысяч. У Александры Егоровны не должно возникнуть повода для недовольства, ведь Шумилов экономил ей более трети миллиона!

14

Уже пятнадцатого августа Алексей Иванович Шумилов получил краткую записку, присланную посыльным гостиницы «Европа». В ней Александра Егоровна Максименко сообщала, что ждёт его с визитом в любой день после полудня. Изящная лаконичность формулировок, а также прекрасный почерк, коим была написана записка, убедили Шумилова в том, что скрывающаяся от закона вдовушка прибыла в столицу в сопровождении Софьи Резнельд и, видимо, не её одной. Было очевидно, что где-то рядом должны были крутиться как братишка последней, так и мамаша первой.

Не без внутреннего трепета Алексей Иванович готовился к этому визиту. Он сознавал, что задуманная им комбинация близится к своей развязке. Шумилов, в который уже раз, пролистывал подготовленные документы, призванные убедить Александру Егоровну в безусловной правдивости всего происходящего. До самой последней минуты эта женщина не должна была заподозрить того, что как раз-таки она сама, а вовсе не Антонин Максименко, окажется жертвой обмана.

Никогда прежде Шумилов не подходил столь придирчиво к собственному туалету, как утром шестнадцатого августа. Под парадный форменный вицмундир он надел широкие чёрные хлопковые штаны с чёрными же шёлковыми лампасами — это было, конечно же, нарушением правил ношения формы, но вполне в духе последних веяний чиновной моды! Вместо классической рубашки он надел дорогущую сорочку из тонкого лионского полотна со стоячим воротником и изящно отогнутыми его уголками — тоже нарушение формы, но вполне допустимое и притом очень популярное среди молодых чиновников, не жалеющих на одежду денег. Глухие, без шнуровки, лаковые туфли-полусапожки ручной работы логично дополнили внешний вид чиновника-хвата, за какового должен был сойти Шумилов.

Последним штрихом туалета явились перстни, которые Алексей Иванович никогда не надевал без особого случая. Кольцо на мужской руке — атрибут изнеженного себялюбца, как раз такой образ и нужен был Шумилову. На мизинец правой руки он надел массивное золотое кольцо-печатку. А на безымянный левой руки — перстень с неотшлифованным куском тусклого чёрного диорита размером чуть ли не с фалангу пальца. Кольцо это хотя и выглядело безвкусным, тем не менее, было очень дорого Шумилову как память о запутанном расследовании убийства сестры известного путешественника и антрополога, в котором Алексей Иванович принял весьма деятельное участие весной предыдущего года. Диорит в перстне был осколком очень ценной древнеегипетской статуэтки, умышленно расколотой убийцей незадолго до разоблачения. Ценности перстень не представлял, поскольку диорит не был драгоценным камнем, но всегда привлекал к себе внимание. Шумилов имел возможность убедиться в этом неоднократно. Он верил, что это необычное кольцо приносит ему удачу.

А именно сейчас удача была ему так необходима!

Александра Егоровна Максименко занимала номер-люкс на втором этаже, где жила совершенно открыто. Разумеется, никто в Петербурге не мог знать, что ростовский суд Таганрогского судебного округа разыскивает её для проведения допроса. Шумилов подозревал, что, возможно, к середине августа даже появилось постановление об её принудительном приводе для дачи показаний. Но поскольку всё это происходило на другом конце Империи, Александра Егоровна пока что могла без опаски предъявлять в столице свой паспорт.

Дверь Алексею Ивановичу открыл крупный неулыбчивый мужчина в шёлковой косоворотке. Как раз подходящий типаж для того, чтобы носить багаж и охранять хозяйку с миллионом рублей наличных. Он провёл Шумилова в шикарно обставленную гостиную, где попросил минутку подождать. Скоро навстречу Алексею Ивановичу быстрым шагом вышла Александра. Она заметно изменилась с момента их последней встречи. Шумилов отметил чёрные круги вокруг её глаз и запавшие щёки. Видимо, последние две недели стоили ей немалых нервов, вопрос только в том, кто больше их потрепал, Варвара Протасова или Антонин Максименко?

— Как наши дела, любезный Алексей Иванович? — начала разговор Александра Егоровна. — Можете ли вы меня порадовать?

— С моей стороны принятые обязательства выполнены в полной мере, — отчеканил Шумилов. — Подготовлены документы под сделку, которая, смею надеяться, заинтересует вас. Документы эти со мной, в портфеле, и я готов их предъявить вам для ознакомления. Но прежде чем сделать это, я хотел бы узнать, как обстоит дело с вашей частью договора? Вы располагаете деньгами? Эти деньги в столице?

— Да, Алексей Иванович, миллион с четвертью уже зачислен на счёт в один из столичных банков. — Александра Егоровна тренькнула звонком, стоявшим на столе, и вошедшему в комнату слуге приказала: — Любезный, пригласи-ка Абрашу…

Слуга вышел и Александра, повернувшись к Шумилову, пояснила:

— Абрам Давидыч опытный юрист, он посмотрит ваши бумаги. Он живёт в соседнем номере, сейчас его пригласят.

Очень скоро появился Абрам Давидович, маленький, плешивый, юркий еврей в невообразимо засаленном сюртуке времён чуть ли не Чернышевского и раннего Некрасова — разве что дыр не было на лоснящихся локтях этого швейного раритета. Абрам Давидович сухо кивнул Шумилову, присел на краешек стула боком к столу и лаконично уронил:

— Ну-с, что там у вас?

Своей повадкой он напомнил Шумилову одного из преподавателей Училища правоведения и точно вернул его на два десятилетия назад, в пору ученичества. Что ж, происходившее действительно чем-то напоминало экзамен, на котором Алексею Ивановичу предстояло проявить своё мастерство мистификатора.

— Вот подшивка бумаг на оформление ссуды под залог землицы шесть лет назад, — Шумилов запустил руку в портфель, который держал на коленях, и извлёк оттуда свою «заготовку номер один».

Абрам Давидович зашелестел бумагами. Он не спешил пролистать всю подшивку, а внимательно вчитывался в документы, рассматривал подписи, время от времени листал назад и перечитывал привлёкшие внимание абзацы. Шумилов сразу понял, что перед ним дотошный крючкотворец. Положив левую руку на стол, он расслабленно откинулся на стуле — присутствующие должны видеть, что он уверен в себе. Никаких барабанящих по столу пальцев, никаких сучащих под стулом ног!

— Шесть лет назад этот участок оценили в миллион четыреста пятьдесят тысяч, — негромко пояснял он, обращаясь к Александре Егоровне. — Теперь оценку понизили до миллиона ста тысяч. Полагаю, вы можете быть довольны.

Она рассеянно кивала.

Абрам Давидович, закончив, наконец, чтение первой части документов, протянул руку за следующей:

— Что у вас там дальше, молодой человек, давайте…

Шумилов выложил из портфеля вторую подшивку.

— Вот тут сопроводительные документы на тот же самый участок на торги, намеченные на двадцать третье число.

Юрист снова углубился в изучение документов. Он пыхтел, сопел, нервно перелистывал страницы, и это пристрастное чтение действовало на Шумилова чрезвычайно раздражающе. Стараясь скрыть волнение, Алексей Иванович время от времени обращался к Александре Егоровне с незначительными вопросами. Та отвечала односложно и казалась поглощённой своими мыслями.

Наконец Абрам Давидович закончил чтение.

— Я так и не понял, почему так высока оценка, — гнусаво процедил он.

— А я-то решил, что вы прочитали, — не без сарказма ответил Шумилов. — Ведь там более девяти тысяч десятин шикарного строевого леса. Впору лесопильню ставить, да не одну. А какие пойменные луга! Крестьянам можно сдавать под покос и жить с аренды.

— И всё-таки, миллион четыреста… такая высокая оценка!

— Нет, не высокая. Наши оценщики высокой оценки вообще никогда не выставляют, можете быть уверены.

— Ну, не знаю, не знаю, я не увидел серьёзного обоснования, — Абрам Давидович, говоря это, не сводил глаз с левой руки Шумилова. Видимо, его заинтересовало кольцо с диоритом. — Что у вас там, в Вятской губернии, алмазные копи, что ли?

— Если б там были алмазные копи, то эта земля стоила бы пятнадцать миллионов, — отмахнулся Шумилов. — Что вы от меня вообще хотите?

Юрист словно не услышал вопроса Алексея и продолжал бубнить своё:

— И потом, на бумагах из Малмыжского уезда нет углового штампа.

— Документы исполнены на гербовой бумаге, имеющей хождение по всей Российской Империи без исключения. Что вам не нравится в межевой справке?

— Всё-таки странно, что эти документы не исполнены на «родных» бумагах…

— В нашем «Обществе» сплошь и рядом принимаются такие бумаги. Наш представитель выезжает на место и там проверяет представленные документы. Чего же вам более, Абрам Давыдыч?

Каверзность ситуации заключалась в том, что еврей-юрист по существу был прав. Поэтому особенно важно было с ходу, без задержки, отбивать все его замечания. Абрам Давидович с шумом вздохнул, с сомнением во взгляде покосился на Александру Егоровну, хотел сказать что-то ещё, но будто бы передумал. Он небрежно перебросил бумаги через стол Шумилову и неожиданно поинтересовался:

— Что у вас за перстень на руке?

— Дорог как память…

— Я знаю толк в ювелирном деле… но не могу понять, что за камень?

Шумилов, ещё не до конца веря в то, что с проверкой документов покончено, принялся неспешно прятать бумаги в портфель.

— Это диорит, Абрам Давидович…

— Диорит… Диорит?! — изумился еврей. — Но почему? Выбор странен.

— Я же сказал вам — перстень дорог мне как память, — ответил Шумилов и обратился к безмолвно сидевшей рядом Александре Егоровне. — Я бы хотел видеть выписку о состоянии вашего счёта.

— Да, конечно, — госпожа Максименко медленно встала со стула и сомнамбулически пошла вон из комнаты. Абрам Давидович остался сидеть напротив Шумилова, буравя глазами чёрный камень в его кольце.

— Вы меня извините, молодой человек, но я всётаки не понимаю… — начал было юрист, но осёкся на полуслове.

— Да?

— Вы, должно быть, франк-масон?

Шумилов никак не ожидал подобного умозаключения. Извивы логического процесса Абрама Давидовича, которые привели его к столь неожиданному выводу, проследить было невозможно.

— С чего это вы взяли? Масонство запрещено в России, — ответил Шумилов.

— Всё-таки мне кажется, что вы масон, — уже утвердительно произнёс Абрам Давидович.

По его словам невозможно было понять, хорошо ли это или плохо, но Шумилов спорить не стал. Для него главным было то, что подложные документы произвели на юриста должное впечатление, а стало быть, поставленная цель была достигнута.

Александра Егоровна вернулась с незапечатанным конвертом в руке и протянула его Шумилову. Внутри оказалась типографский бланк размером в половину листа писчей бумаги с гербом петербургского «Учётно-ссудного банка» и подписью кассира, заверенной печатью. Документ удостоверял тот факт, что сумма на счёте-депо, открытом на имя Александры Егоровны Максименко, составляла один миллион двести пятьдесят тысяч рублей серебром.

Шумилов встал из-за стола и, пряча листок в конверт, заявил:

— Я заберу выписку с собою, дабы показать члену Правления, курирующему нашу сделку. Он должен быть уверен, что мой клиент, то есть вы, Александра Егоровна, платёжеспособны и не отказываетесь от своих намерений.

— Забирайте, — госпожа Максименко вяло махнула рукой. — Я попрошу вас, Алексей Иванович, не спешить уходить и посвятить мне ещё некоторое время.

Абрам Давидович при этих словах подскочил на стуле и, демонстрируя необыкновенную подвижность в членах, принялся раскланиваться:

— Александра Егоровна, в любой момент готов служить и по первому вашему слову явиться… Располагайте мною по своему усмотрению в любой момент и везде, где возникнет надобность…

— Да, Абраша, ступай… — Александра Егоровна отпустила его небрежным кивком и, когда юрист исчез за дверью, повернулась к Шумилову. — Ряд неожиданных событий, Алексей Иванович, определённым образом повлияли на мои планы.

Она многозначительно помолчала, давая Шумилову возможность проникнуться важностью сказанного. Алексей Иванович примерно понимал, что имеет в виду его собеседница, но вида не подал, учтиво промолчав.

— Сделка по покупке земли будет совершена на другую фамилию. В том смысле, что не мою…

В этом для Шумилова тоже ничего нового не было. Хотя прежде госпожа Максименко не говорила о подобном намерении, предположить существование подставного лица было нетрудно. И притом вполне логично.

— Я предполагаю поехать за границу. Даже не в Германию, а скорее, в Италию. Эти немцы такие педанты…

Пауза. Долгая пауза. Слишком долгая для рассказа о предполагаемом заграничном вояже.

— Алексей Иванович, поедемте со мной!

Шумилов за свою весьма насыщенную разнообразными событиями и впечатлениями жизнь выслушал немало любопытных предложений. Но ничего подобного прежде ему слышать не доводилось.

— Простите?

— Ну, а что? Вы сильный мужчина, в вас чувствуется настоящее мужское плечо, вы можете составить женское счастье. Уедемте в Италию вместе, оттуда всё покажется иным. Я богатая женщина… — вдруг торопливо забормотала Александра Максименко, словно опасаясь, что Шумилов её перебьёт. — Очень богатая, я ведь не на последнее покупаю землю… Будем жить в своё удовольствие.

На этом фонтан женского красноречия иссяк. Александра Егоровна искательно заглядывала в глаза Шумилову. Тот чуть было не отправил вдову назад к её дружку Резнельду, да вовремя удержался: не следовало раньше времени демонстрировать свою осведомлённость в её делах. Но вот немного помучить можно. И даже нужно.

— Александра Егоровна, вы застали меня врасплох. Вот так сразу! Вы решительная женщина!

— Ну да, а что такого?! — заметно приободрилась вдовица. — Вы свободный мужчина, я — свободная женщина. Моё предложение вполне в духе времени.

— Мне надо подумать… Нельзя же решиться так вот сразу. У меня дома птички, на кого их оставить? — Шумилов не мог отказать себе в желании немного пошутить. — Хотя с другой стороны, я мог бы в Италии собирать гербарий. И ловить кузнечиков сачком. Только сачок следует купить.

Он задумчиво потупился, сдвинул брови к переносице, а Александра Егоровна с тревогой и недоумением заглянула ему в глаза:

— Алексей Иванович, это вы так шутите?

— Нет, что вы, помилуй Бог! Про сачок — очень дельная мысль. Вот что, дорогая моя Александра Егоровна, давайте вернёмся к этому разговору чуть позже. Обещаю, что навещу вас днями, быть может, прямо завтра или послезавтра. И вот тогда всё обсудим.

Здание на набережной реки Фонтанки под номером шестнадцать нельзя было назвать ни интересным в архитектурном отношении, ни даже просто красивым. Тем не менее, это приземистое невыразительное строение не просто широко известно жителям столицы, его без преувеличения можно считать знаменитым. Здесь помещался штаб всей полицейской службы Российской империи, тут находились кабинеты руководства Департамента полиции и корпуса жандармов, служебная квартира его директора, узлы телефонной и телеграфной связи Министерства внутренних дел. Правоохранительные органы Империи к 1889 году уже очень близко познакомились с целенаправленным террором народовольцев. Уже погибли от рук революционных фанатиков жандармский ротмистр Гейкинг, шеф корпуса жандармов Мезенцев, глава политического сыска Судейкин, и потому дом под номером шестнадцать по набережной Фонтанки ныне являлся одним из самых охраняемых объектов столицы. Шумилов помнил то время, когда на приём к главе Третьего отделения Собственной Его императорского величества канцелярии, заседавшему как раз в этом же здании, можно было попасть просто зайдя с улицы и записавшись у секретаря. Было это всего-то годами одиннадцатью-двенадцатью ранее.

Теперь всё стало иначе: изменился враг, изменились создаваемые им угрозы, другими сделались методы работы полиции, не только, кстати, политической. Теперь далее фойе, расположенного за тройными входными дверями, пройти без пропуска было невозможно.

Однако Шумилову, во что бы то ни стало, надо было видеть Вячеслава Константиновича Плеве. Назначение Плеве директором Департамента полиции, состоявшееся в апреле 1881 года, явилось крупным успехом кадровой политики императора Александра Третьего. Вячеслав Константинович, без сомнений, был незаурядным человеком. Он вполне заслуженно имел репутацию «законника», то есть начальника, следовавшего духу и букве закона и требовавшего того же от подчинённых. Во многом эта репутация объяснялась тем, что карьера Плеве как государственного служащего начиналась — и притом вполне успешно — в Министерстве юстиции, где он добросовестно тянул прокурорскую лямку. Плеве был причастен к ряду весьма сложных и секретных расследований, принимал участие в раскрытии в 1876 году крупного заговора польских националистов, а также вёл следствие после устроенного в феврале 1880 года террористом Халтуриным подрыва Зимнего дворца. За неполных четырнадцать лет службы в Министерстве юстиции Вячеслав Константинович поднялся до прокурора судебной Палаты Санкт-Петербурга, столичного суда второй инстанции. Для уроженца провинциального городка Мещовска Калужской губернии куда как выдающийся результат!

Перейдя на службу в Министерство внутренних дел по предложению самого монарха, только вступившего на трон Александра Третьего, Плеве много сделал для наведения порядка в работе полиции, реорганизации политического и уголовного сыска в Империи, устранению того духа вольницы, мздоимства и вседозволенности, что был так характерен для многих провинциальных полицейских подразделений. Шумилов не без внутреннего трепета направился на приём к Плеве. Во-первых, он не был уверен в том, что директор Департамента полиции вообще его примет, а во-вторых, не мог знать наперёд, как он к нему отнесётся. Кто бы там что ни утверждал, а личные симпатии и антипатии всегда имеют значение при принятии решения. Даже в тех случаях, когда это решение зависит от человека, известного, подобно Плеве, своей беспристрастностью. Шумилов был изгнан из прокуратуры как раз в то время, когда Вячеслав Константинович делал там в высшей степени успешную карьеру. Вне всяких сомнений, он был наслышан о той каверзной истории, что приключилась с Шумиловым, и привела последнего к увольнению от должности. Способно ли будет данное обстоятельство каким-то образом повлиять на восприятие просьбы, с которой Алексей Иванович намеревался обратиться к директору Департамента полиции?

Войдя с набережной, Шумилов остановился перед поручиком жандармской команды, охранявшей здание и, назвав себя, заявил, что ему нужно видеть Вячеслава Константиновича Плеве. Жандарм сверился по журналу пропусков и, убедившись, что пропуск на фамилию «Шумилов» никем из сотрудников Департамента заказан не был, предложил Алексею Ивановичу действовать установленным порядком, то есть обратиться в Приёмную, записаться и явиться на приём в назначенный день. Шумилов вежливо объяснил, что вопрос, с которым он намерен обратиться к директору Департамента, не терпит отлагательств, и попросил пригласить дежурного офицера.

Через минуту из недр здания выскочил крупный жандармский ротмистр с пугающего размера шашкой на боку и багровым лицом любителя крепких напитков. Он был явно отвлечён от некоего важного дела, возможно, пил кофе или очинял карандаш. Во всяком случае, никакого намерения долго общаться с Шумиловым этот человек не имел и с ходу потребовал паспорт Алексея Ивановича. Убедившись, что с паспортом всё обстоит нормально, лающим тоном повторил, как надлежит действовать «посетителю с улицы»: пройти в Приёмную через другой подъезд, записаться на приём и явиться в назначенный день.

Шумилов поправил багроволицего обладателя кавалерийской шашки, заявив, что не является «посетителем с улицы», и настойчиво повторил, что «вопрос к его превосходительству директору Департамента имеет характер безотлагательный и требует разрешения в течение сегодняшнего дня». Дабы ротмистр осознал важность момента, Шумилов пояснил, что «речь идёт об убийстве человека, причём преступление связано с сокрытием больших капиталов и в силу ряда причин не может быть разрешено обычным порядком».

Ротмистр задумался, надолго впёрся взглядом оловянных глаз в лицо Шумилова, ждал, видимо, что тот улыбнётся и признается, что всё сказанное просто шутка. Но поскольку Алексей Иванович не улыбнулся и в шутке не признался, дежурный офицер повернулся и исчез в том же направлении, откуда пришёл.

Очень скоро по лестнице со второго этажа спустился человек в штатском и, подойдя к Шумилову, поинтересовался, не он ли пытается пройти к «его превосходительству директору Департамента»? Узнав, что именно он, пригласил Алексея Ивановича следовать за ним и провёл его мимо караульного жандарма. Это был уже явный прогресс. Человек в штатском представился «чиновником для поручений Потраловым», но ни имени-отчества, ни чина не назвал, что наводило на мысль о крайней незначительности его должности.

В небольшом кабинете первого этажа с окнами во двор человек в штатском предложил Шумилову сообщить сведения, которые тот желал довести до сведения директора Департамента полиции и присовокупил к сказанному обещание, что «непременно господин директор ознакомится с сутью заявления». Всё это мытарство, грозившее затянуться на неопределённый срок, начинало действовать Шумилову на нервы. Ему было ясно, что с одной стороны задача подчинённых заключается в ограждении руководителя от случайных и ненужных посетителей, но с другой, никто из них не посмеет категорически отказать человеку, утверждающему, будто он располагает какими-то чрезвычайными сведениями. Вдруг посетитель окажется прав? В этом случае чрезмерная строгость обернется против самого же чиновника.

Поэтому Шумилов учтиво, но твёрдо заявил, что говорить намерен всё же именно с «его превосходительством тайным советником господином Плеве, поскольку дело необычно и потребует, возможно, скорого принятия решения». Чиновник заёрзал на своём стуле, явно заволновался, но не сдался, а принялся утверждать, будто Плеве покуда отсутствует и неизвестно когда возвратится в здание. Шумилов заверил, что готов подождать сколько потребуется.

Неизвестно, как долго длилась бы эта учтивая, но изнурительная беседа, как в кабинет неожиданно зашёл человек, хорошо знакомый Шумилову — бывший сотрудник столичной Сыскной полиции Александр Блок. Это был довольно известный, даже отчасти легендарный, человек, в своё время попавший в самый первый набор сыскарей. С момента учреждения Сыскной полиции 1 января 1867 года совсем молодой тогда Блок числился в её штате чиновником для поручений и имел маленький чин коллежского регистратора. Этот чин соответствовал четырнадцатому рангу, ниже чинов в России просто не было. Уже в феврале того же года Блок был представлен к первой государственной награде — ордену Святой Анны третьей степени — за задержание убийцы, скрывшегося из Петербурга в Ярославскую губернию. Блок, выехавший следом, сумел за четыре дня отыскать преступника и получить его признательные показания. Впоследствии были в жизни Александра Ивановича Блока и другие награды, и сделал он вполне успешную полицейскую карьеру, коль скоро теперь его кабинет находился на Фонтанке, дом шестнадцать.

Шумилов был лично знаком со многими сыскными агентами — кого-то знавал ещё по тому времени, когда работал в Министерстве юстиции, с кем-то познакомился позже, благо сам род его неофициальных занятий способствовал вольному или невольному соприкосновению с сыскарями. С Блоком он был знаком уже лет тринадцать и испытывал к этому человеку глубокую симпатию, как, впрочем, ко всем сыскным агентам «первого призыва». Александр Иванович Блок, заглянувший в кабинет по какому-то незначительному поводу, сразу же узнал Шумилова, поздоровался с ним и осведомился с улыбкой:

— Вы-то здесь как очутились?

— Хочу попасть на аудиенцию к вашему начальнику, да только вот не пускают… — Алексей Иванович развёл руки.

— У вас, господин Шумилов, сколь я помню, ничего просто так не бывает. Поди дело какое-то архиважное?

— Да уж, Александр Иванович, архиважное, — согласился Шумилов. — С убийством и уводом больших денег.

— Насколько больших? — как бы между делом уточнил Блок.

— Миллион с четвертью…

— Рублей?..

— Серебром…

— Ну-ка, Алексей Иванович, пойдёмте-ка со мною, — заговорщически прошептал Блок, беря Шумилова под локоть.

Алексей Иванович оглянулся на хозяина кабинета, немо взиравшего на происходящее, но Блок сделал тому знак рукой, дескать, не вмешивайся, без тебя разберёмся. Они вышли в коридор, неспешно двинулись по боковой лестнице на второй этаж.

— Люди у нас тут работают своеобразные, — негромко посетовал Блок. — Жандармы сплошь выпускники военных училищ, полицейские чиновники тоже далеко не все имеют университетское образование… работа всё больше административная да бумаготворческая… так что разумного подхода вы, Алексей Иванович, особенно не ждите. Проблема у вас какого рода?

Шумилов кратко объяснил. Блок выслушал, не перебивая, затем решил:

— Хорошо, что не стали с Потраловым об этом говорить, он бы испугался и только всё испортил. А вот Вячеслав Константинович Плеве, пожалуй, тот человек, кто вам нужен. Сейчас мы пойдём в его секретариат, я попробую договориться, а вы меня подождите в коридоре.

Не прошло и пяти минут, как Шумилов уже сидел в просторной приёмной директора Департамента и рассматривал лепнину по потолку. Он оказался последним в очереди из четырёх человек и единственным штатским среди золотопогонных полковников. Ожидание затянулось почти на час. Адъютант Плеве, холёный блондин в тёмно-синем мундире жандармского ротмистра, с откровенным любопытством рассматривал Шумилова, видимо, из секретариата ему дали знать, что это очень необычный посетитель.

Но любое ожидание хорошо тем, что рано или поздно заканчивается. Выйдя из кабинета Плеве в очередной раз, ротмистр приглашающе придержал створку двери и проговорил:

— Господин Шумилов, вы можете пройти, у вас десять минут.

Через тёмный тамбур Шумилов прошёл в довольно просторное помещение о трёх окнах с прекрасным видом на Фонтанку и Инженерный замок. Комната имела выход на балкон, и дверь туда была приоткрыта. Во главе Т-образного стола сидел хозяин кабинета и всего этого здания, обладатель нескрываемых залысин и моржовых усов, заметно полнеющий Вячеслав Константинович Плеве.

Шумилов представился почти по-военному, чётко и лаконично. Плеве недовольно пошевелил бровями, видимо, он не был сторонником военного стиля. Затем указал на стул подле своего стола и сказал просто:

— Сюда садитесь.

Дождавшись, пока Шумилов расположился на указанном месте, вопросительно посмотрел, давая понять, что готов слушать.

— Меня привели к вам, ваше превосходительство, обстоятельства неординарные, — начал Алексей Иванович. — В октябре прошлого года жертвой умышленного отравления со смертельным исходом стал очень богатый житель города Ростова-на-Дону Николай Максименко. Отравительницей явилась его супруга. Отравление преследовало цель завладеть имуществом Николая Максименко и развязать руки вдове, которая практически открыто жила со своим любовником. Факт отравления мышьяком был подтверждён аутопсией и судебно-химическим исследованием внутренних органов. Следствие, проведённое прокуратурой Таганрогского судебного округа, носило характер предвзятый и — не побоюсь этого слова — недобросовестный.

Плеве механически кивал и слушал не перебивая. То, с каким напряжённым вниманием директор Департамента полиции слушал, показалось Шумилову добрым знаком.

— Родственники супруги-отравительницы не позволили наследнику со стороны Николая Максименко вступить в законные права, — продолжал он. — Подробности расследования изложены мною в этой краткой записке, которую я хотел бы представить вашему вниманию.

Шумилов извлёк из своей сафьяновой папки написанную накануне докладную записку на двух листах.

— Давайте сюда, — Плеве протянул руку. Взяв бумаги, он положил их перед собой, но читать не стал.

— Принадлежавший покойному Николаю Максименко пакет акций крупной пароходной компании был реализован среди родственников отравительницы. Она получила на руки один миллион двести пятьдесят тысяч рублей серебром. С этими деньгами она прибыла в Санкт-Петербург и в настоящее время проживает в гостинице «Европа». Деньги зачислены ею на счёт-депо в «Учётно-ссудном банке». Насколько мне известно, вдова-отравительница предполагает на эти деньги осуществить покупку крупного земельного надела на подставное лицо. Я просил бы вас вмешаться в ход дела и не дать этому случиться.

— Ну, покупка сворованных акций может быть сравнительно легко опротестована, — заметил Плеве. — Суд скажет своё слово и без Департамента полиции.

— Не совсем так, ваше превосходительство. В этом деле есть некоторые нюансы, которые затруднят оспаривание покупки акций. Они изложены в моей записке.

Плеве погрузился в чтение. Через пару минут он отложил записку Шумилова в сторону и расслабленно откинулся в кресле.

— Что, собственно, вы предлагаете, Алексей Иванович? — спросил он.

— Довольно сложно будет доказать, что родственники Александры Максименко являлись недобросовестными приобретателями акций. Довольно сложно будет доказать и то, что подставное лицо, на которое будет куплена земля, является именно подставным лицом. Другими словами, убийца сейчас весьма близка к тому, чтобы осуществить свой план и вывести украденные деньги из-под судебного преследования. Поэтому мне кажется, что единственно разумным способом спасти деньги для истинных наследников убитого — арестовать счёт.

— Вполне разумная мера, — согласился Плеве. — Но ведь полиция не выписывает арестные ордера. Вам не ко мне надобно было идти, а к прокурору окружного суда.

— Это отчасти так. Но я прекрасно понимаю, ваше превосходительство, что у меня нет времени обращаться в прокуратуру окружного суда и просить арестовать счёт. Я не первый день живу и знаю законы. бумажной иерархии. Кроме того, некоторое время тому назад я сам работал в прокуратуре.

— Я прекрасно об этом осведомлён, Алексей Иванович, — кивнул Плеве. — Открою вам маленький секрет: существует список из пятидесяти жителей столицы, о которых я при передаче должности должен буду сообщить своему сменщику в форме устного доклада. Так вот вы в этом списке значитесь.

— Вот как? — Шумилов по-настоящему удивился. — Польщён таким вниманием к моей в высшей степени скромной персоне. Надеюсь, Департамент полиции не рассматривает меня как лицо, представляющее угрозу для общественного блага и спокойствия.

— На сей счёт не беспокойтесь. Упомянутый мною список включает в себя тех, чья деятельность в силу различных обстоятельств интересна Департаменту.

— Вячеслав Константинович, я знаю, что директор Департамента полиции Российской империи способен своею волею остановить все операции по банковскому счёту на практически неограниченный срок. Безо всякого привлечения прокурорской власти. Подобная мера может рассматриваться как исключительная, но ведь и ситуация, о которой я вам рассказываю, тоже исключительная. Я прошу вас принять участие в «деле Максименко», арестовать счёт вдовы-отравительницы и официально сообщить об этом в Ростов, где наследник покойного уже возбудил судебное преследование вдовы и её родственников.

— То, о чём вы просите, возможно лишь в порядке государственной охраны для противодействия финансирования революционной деятельности. Здесь, в общем-то, не тот случай. — Плеве задумался. — Но вдовушку наказать надо, с этим я согласен. Поступим вот как…

Директор Департамента полиции подошёл к настенному телефонному аппарату и снял с рычага трубку.

— Блока ко мне, — коротко распорядился он и, повернувшись к Шумилову, пояснил: ~ Раз уж он за вас просил, то пусть поможет вам.

Через минуту Александр Блок стоял в дверях кабинета Плеве.

— Подите сюда, Александр Иванович, присаживайтесь, — пригласил его директор Департамента полиции. — У нас с Алексеем Ивановичем Шумиловым состоялась предметная беседа по одному весьма любопытному делу. Вам придётся принять в нем некоторое участие. Кстати, реквизиты счёта у вас есть? — уточнил Плеве у Шумилова.

— Разумеется, — Алексей Иванович извлёк из папки банковский бланк с реквизитами, полученный всего пару часов назад у Александры Максименко.

— Вот и прекрасно, — удовлетворённо кивнул Плеве. — Завтра утром, любезный Александр Иванович, ещё до начала рабочего дня, поезжайте в главную контору «Учётно-ссудного банка», перехватите там директора и сообщите ему, что все операции по счёту-депо с указанными реквизитами должны быть остановлены вплоть до особого разрешения директора Департамента полиции. Прямо сейчас подготовьте расписку с печатью нашего Департамента и за моей подписью, которую директор банка в свою очередь должен будет подписать. Содержание расписки следующее: «Настоящим такого-то числа до сведения господина такого-то официально доводится, что счёт-депо госпожи Максименко с банковскими реквизитами такими-то является объектом судебного расследования суда Таганрогского судебного округа. Все операции по данному счёту должны быть остановлены с момента подписания настоящей расписки и вплоть до особого распоряжения директора Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи либо вынесения судебного решения». Вставьте фразу о том, что «точность безусловного исполнения настоящего распоряжения ложится персонально на лицо, подписавшее оное» — вначале или в конце, посмотрите сами, как лучше по

смыслу.

— Понятно.

— Подготовьте этот документ сейчас же и принесите мне на подпись.

Уже прощаясь, Плеве полюбопытствовал:

— Господин Шумилов, скажите мне, где вы вообще находите такие дела?

— Ваше превосходительство, вы можете мне не поверить, но вот истинный крест, — Шумилов перекрестился. — Я такие дела вовсе не ищу. Они сами меня находят.

15

На втором этаже гостиницы «Европа» было тихо, лишь из-за дверей одного из номеров доносились звуки рояля: стало быть, номера-люксы были с музыкальными инструментами. Шумилов прошёл знакомым ему коридором и постучал в дверь номера Александры Егоровны Максименко. Было лишь одиннадцать часов утра, то есть время, не подходящее для визитов, но Алексей Иванович намеренно явился пораньше.

Ему открыл уже знакомый персонаж в шёлковой косоворотке. Шумилова он, разумеется, узнал и потому пропустил безоговорочно. Попросив подождать немного в гостиной, обладатель замечательной рубахи удалился. Алексей Иванович прождал минуты четыре или пять, видимо, визит его застал обитателей роскошного номера совсем уж врасплох. Наконец, появилась всклокоченная Александра Егоровна, явно не в духе, что показалось Шумилову даже символичным, ведь он собирался ещё больше испортить ей настроение.

— Алексей Иванович? Что-то вы раненько сегодня, — она тщетно пыталась придать своим словам сладкоречивость, но голос предательски не послушался, в нём отчетливо прозвенели нотки недовольства и раздражения. — Кофею хотите?

— Благодарю, нет, — с поклоном ответил Шумилов. — А вы разве одна? Полагаю, Аристарху Резнельду имело бы смысл послушать наш разговор.

— При чём здесь Аристарх Резнельд?! — Александра Егоровна уже и не пыталась маскировать своё дурное настроение и крайне нелюбезно огрызнулась. — Его тут вообще нет1 Вы что ж думаете, я без него вообще ничего не могу делать?

— В самом деле, извините, — Шумилов снова поклонился. — Есть дела, с которыми вы прекрасно справляетесь без этого тщедушного юноши.

Александра Егоровна Максименко ничего не ответила, видимо, колкий тон Шумилова её озадачил. Она приоткрыла одну из трёх дверей, выходивших в гостиную, и гаркнула куда-то за портьеру:

— Глашка, я тебе космы-то надеру! Где кофе?!

И уже более миролюбивым тоном, обращаясь к Шумилову, пояснила:

— Совсем прислуга от рук отбилась. Дар-р-моеды!

Александра Егоровна уселась на диван подле небольшого ломберного столика и облокотилась на него.

— Так о чём мы говорили, Алексей Иванович? — спросила Александра Егоровна, подняв на Шумилова свои большие круглые глаза.

Появилась прислуга с кофейным сервизом, видимо, та самая Глашка, что, подавая кофе, рисковала своей причёской. Алексей Иванович подождал, пока закончится вся эта кофейная возня, и служанка оставит его наедине с Александрой Егоровной.

— Я говорил о том, что есть дела, с которыми вы прекрасно справляетесь и без тщедушного Аристарха, — продолжил будничным голосом Шумилов. — Я поначалу этому не верил, но Гунашиха и Блокула убедили меня в том, что это на самом деле так.

— Кто? — рука Александры Егоровны дрогнула, и она пролила кофе на блюдце. — Про кого вы говорите?

— У меня есть кое-что, что освежит вам память, — Шумилов извлёк из портмоне четыре сотенных банковских билета, найденные им в доме Блокулы. — Эти деньги вы вручили колдуну за его смертоносное зелье, предупредив, что переписали номера билетов.

Возьмите, сверьте, дабы быть уверенной в том, что я не блефую. А я не могу оставить эти кредитки у себя, ведь они — плата за смерть.

Госпожа Максименко взяла деньги в руки, механически их пересчитала. Было видно, что мыслями она где-то очень далеко. В эту минуту вид она имела ошарашенный, в голове у неё, видимо, была полнейшая каша. Внимательно наблюдавший за ней Шумилов заметил, как её лицо и бело-мраморная шея начали медленно покрываться багровыми пятнами.

— Так это вы были у Гунашихи? — выдохнула она, наконец. — С бакенбардами…

— И, кстати, не только там.

— Но ведь Блокула умер, — пробормотала Александра, словно в оцепенении. — Он ещё в июле умер, мне Гунашиха сообщила.

— Представьте себе, он умер после встречи со мною. Но перед смертью мы с ним обстоятельно поговорили.

— Вы его убили?

— Сейчас речь не обо мне, Александра Егоровна. Но могу сказать, что в отличие от вас, я защищался в открытом бою, а не травил трупным токсином доверившегося мне человека.

Госпожа Максименко какое-то время молчала, то ли справляясь с растерянностью, то ли, наоборот, наливаясь гневом, затем неожиданно крикнула:

— Ну, что, ничтожество! Ты, может, наконец, сделаешь хоть что-то как мужчина?! Или так и будешь по щелям жаться?!

Слова её были адресованы вовсе не Шумилову.

Одна из трёх дверей, ведущих в гостиную, приоткрылась, и на пороге появился Аристарх Резнельд. Недобрая улыбка змеилась по его тонким губам. Он был облачён в роскошный атласный халат, пистолет в правой руке был нацелен на Шумилова.

— Семейка в сборе, — усмехнулся Алексей Иванович. — Уж не знаю, как правильнее вас назвать: цирк уродов или парад убийц?

— Аккуратнее в выражениях, господин Шумилов, — грозно провозгласил Резнельд, пошевелив дулом пистолета.

— В самом деле? А что вы мне сделаете? Трупного токсина у вас под рукой нет… Ах, ну да, у вас пистолет… Кстати, осторожнее с пистолетом, он может выстрелить. Это самая большая глупость, какую только можно придумать: стрелять в середине дня в номере-люксе гостиницы «Европа». Вам не миновать каторги, поверьте мне как юристу. Может быть, воспользуетесь кочергой: вот камин, а рядом прекрасный золочёный каминный набор, кочерга, щипцы и, кстати, очень хороший топорик. Может, попробуете топорик, господин Резнельд?

— Ксаня, я его убью, — прорычал немец.

Максименко промолчала, а Шумилов засмеялся. От души, по-настоящему, сейчас ему стало действительно весело. Немец, видимо, совсем не понимал сложившуюся ситуацию.

— Господин Резнельд, ваша зазноба только и ждёт, чтобы вы меня убили! Понимаете вы это? В создавшейся ситуации это для неё наилучший выход из положения. Всё будет свалено на вас — и убийство Николая Максименко, и убийство Алексея Шумилова. Ей нужна сцена африканской ревности, неужели же не ясно. Ну, станьте же наконец Оттело, или Атиллой…

Ведь именно так называла вас Ксаня!..

— Ах ты, сволочь притворная, ах ты, гад! — процедила Александра Егоровна. — Что б ты сдох, чтоб тебя черви ели!..

— Не сегодня, госпожа Максименко, не сегодня. Я, собственно, явился к вам по делу, а вовсе не для того, чтобы пустые разговоры разговаривать и выслушивать базарную пошлейшую ругань. Хочу довести до вашего сведения, что счёт-депо, открытый вами в «Учётно-ссудном банке», сегодня утром арестован по прямому распоряжению директора Департамента полиции Вячеслава Константиновича Плеве.

— Что-о-о?! — синхронно выдохнули Резнельд и Максименко. Аристарх как будто бы даже всхлипнул, или это только показалось Шумилову?

— Да-да, представьте себе. Я всегда бью негодяев по самому больному месту. У вас самое больное место — кошелёк. Так что теперь у вас этих денег нет. Не далее как вчера я встречался с господином Плеве, и его превосходительство принял решение распорядиться о приостановке всех операций со счётом. Сегодня утром чиновник для особых поручений господин Блок имел встречу с председателем правления банка и довёл ему под роспись данное решение.

Резнельд неожиданно повернулся к Александре Егоровне и прорычал:

— Это всё ты, ты, дурища! Я тебе говорил не иметь дела с Шумиловым! Я тебя заклинал не верить ему! А ты всё вертела перед ним задом, все думала, что умнее всех! Как же — сладкая да сдобная, одни титьки чего стоят, а главное — миллионщица! Думала, что любого купишь с потрохами!

— Заткнись! — в голос заорала Александра Максименко, даже не пытаясь сдержать себя. — Я не хочу ничего слышать! Всё началось с тебя, тщедушный, рахитичный уродец! Если бы ты не влез со своим мышьяком и не взялся за дело сам, когда я тебя просила предоставить всё мне…

— Никакого мышьяка не было, дура! Я уже устал повторять, мышьяка не было вовсе! Я никого не травил, хватит возводить на меня напраслину! Лучше разберись со своей не в меру деловой мамашей!

— При чём тут маменька? Её вообще не было в Ростове, когда умер Николай. А вот ты был! Этот мышьяк тебе покоя не давал! Это у тебя руки чесались!

— Я повторяю, дурища, я не травил мышьяком твоего дурачка-мужа! Не прикасался я к мышьяку! — Резнельд с досады даже ногами по полу затопал.

— Как же тогда его нашли две экспертизы?! Ты даже в эту минуту мне лжешь! Ты ничего не можешь сделать толком, как положено мужчине! Ты не можешь довести до конца начатое…

Шумилов захлопал в ладоши. Мгновенно возникший скандал развеселил его даже больше, чем нелепый выход Резнельда с пистолетом в руке.

— Александра Егоровна, я полагаю, что Аристарх действительно не травил вашего покойного мужа мышьяком, — вмешался в перепалку любовников Шумилов. — Вы совершенно напрасно на него наговариваете. Этот трусливый человечишко никогда не возьмёт на себя ответственность ни в одном серьёзном деле. У Аристарха не тот темперамент. Он из тех людей, кто всю работу предоставляет женщине. Мышьяк содержался в том самом яде, который вы, Александра Егоровна, получили от Блокулы. Да-да, не смотрите на меня так. Яд, который вы использовали против своего мужа, был двухкомпонентным, помимо трупного токсина, там была и весьма значительная доля мышьяка. Так что во всём вы можете винить только саму себя.

Шумилов прошёл к выходу, но остановился в дверях и добавил:

— Возвращайтесь в Ростов, Александра Егоровна. Вас ждёт суд и неизбежная конфискация имущества, так что обдумайте линию защиты. Аристарх бросит вас в самое ближайшее время, как только убедится, что вы действительно потеряли все деньги и имущество. Без них вы ему не нужны. А ваши ростовские друзья будут вам вслед показывать пальцем и плеваться. Но вы, Александра Егоровна, строго людей не судите: во всём случившемся вы виноваты сами. Счастья я вам не желаю — уж увольте! — и признаюсь, что расстаюсь с вами безо всякого сожаления. Прощайте!

И беспрепятственно вышел.

Эпилог

Лето 1890 года выдалось в Санкт-Петербурге жарким и влажным. По ночам шли дожди, а к полудню гранит набережных и брусчатка мостовых уже дышали жаром, столь несвойственным северному городу. Можно было подумать, что столица России перенеслась с прохладных берегов Невы куда-то в среднеазиатскую пустыню. Все, кто мог уехать из Питера, поспешили это сделать. Кто уехать не смог — скрежетал зубами и делал вид, что рад обрушившемуся на город пеклу.

В середине июня Антонин Максименко прислал Шумилову письмо, в котором сообщил, что намеревается в ближайшие дни посетить Санкт-Петербург. И действительно, двадцатого числа он предстал собственной персоной на пороге квартиры госпожи Раухвельд, у которой Алексей Иванович Шумилов снимал две комнаты и столовался уже много лет. Антонин за прошедший год сильно изменился, превратившись из скромного учителя провинциальной гимназии чуть ли не в настоящего лондонского денди. Он был одет в светлый костюм и держал в руках инкрустированную серебром костяную трость.

Шумилов, увидя старого знакомого, только руками развёл:

— Антонин Фёдорович, да вы ли это?

Они обнялись по-настоящему сердечно, и Антонин с улыбкой ответил:

— Пришёл звать вас в ресторан. Где у вас самый хороший, едемте…

Шумилов ехать отказался, поскольку имел на этот день другие планы, но пригласил Антонина в свой кабинет для разговора. Там, выпив за встречу символическую рюмку коньяку и закусив лимоном, они чинно расселись в креслах друг напротив друга.

— Антонин Фёдорович, глаз радуется, глядя на вас. Как ваши дела, как вообще течёт жизнь в Ростове? — полюбопытствовал Шумилов.

— В моей жизни произошли кое-какие перемены. Причём, в лучшую сторону, — ответил Максименко. — Родители вам ничего не писали?

— Что вы! Из меня такой переписчик с родителями… Хорошо, если раз в три месяца три строки напишу. Мне хватает эпистолярных потуг на работе. Родители меня тоже не особенно жалуют, во всяком случае, романов в письмах не шлют.

— Благодаря вам я сделался обладателем дома в Ростове. Того самого, который отстроил брат, и в котором жила Александра со своей мамашей.

— Поздравляю. Но случилось это вовсе не благодаря мне, — возразил Алексей Иванович. — Это было имущество вашего брата, и вы по праву должны были им владеть.

— Мне удалось добиться активизации расследования после того, как я заявил о том, что вместе с ещё одним лицом — Вами, то есть, — стал свидетелем признания Блокулы в том, что он готовил яд для Александры. Весьма сильно нашу прокурорскую власть простимулировало то обстоятельство, что мною был подан иск о препятствовании мне вступлению в право наследования. Когда же по линии Департамента полиции пришло известие об аресте огромного счёта Александры в «Учётно-ссудном банке», то прокурор окружного суда впал прямо-таки в обвинительный экстаз.

— До чего же порой люди способны меняться! — заметил Шумилов. — И главное, своё мнение они меняют без тени смущения.

— Именно так! Тот самый прокурор, что прямотаки на дыбы вставал, защищая Александру, мгновенно сориентировался и повёл совершенно иную линию. Уже в сентябре восемьдесят девятого суд рассмотрел мой иск, связанный с наследованием, и постановил отдать мне ростовский дом. Далее суд решил полностью отдать мне весь миллионный счёт Александры в «Учётно-ссудном банке»…

— Мне казалось, что суд должен был разделить его на доли. Всё же в этом миллионе с четвертью была и «вдовья четверть» Александры, — заметил Шумилов.

— Так, да не так. На суде дядя Александры, Степан Митрофанович, представил документы, из которых следовало, что на самом деле за пакет акций она получила не только этот самый миллион с четвертью, но и своеобразную ренту — пятьсот тысяч рублей с рассрочкой выплаты в пять лет…

— То есть по сто тысяч в год… хм… строго говоря, это не рента, а выплата с рассрочкой, но сие дела не меняет, — заметил Шумилов. — Должностной оклад министра в России всего восемнадцать тысяч в год!

— Вот именно. Суд постановил полностью отдать мне счёт в банке и ещё отрезал мне приличный ломоть от этих самых пятисот тысяч.

— Да вы богатый человек, Антонин Фёдорович, — заметил Шумилов. — Дом у вас уже есть, теперь жениться и детишек воспитывать. Что же случилось с Александрой далее?

— В Ростов приехал чиновник особых поручений при директоре Департамента полиции по фамилии Блок. Ознакомился с делом. Видимо, руководство Министерства внутренних дел чрезвычайно им заинтересовалось. Александру с Аристархом Резнельдом в момент арестовали. Да, да запрятали в ростовский тюремный замок! Это был фурор… Об этом говорили все.

— Да уж, могу представить, — Шумилов вспомнил посещение театра, во время которого Александре

Егоровне купцы подносили шампанское. — Этакую звезду первой величины загасить!

— В феврале этого года состоялся первый суд. Дубровины выкатили очень мощную защиту. Угадайте, кого они выставили?

— Ну не томите, просто скажите, как есть.

— Московского присяжного поверенного Плевако.

— Н-да, фамилия известная. Думаю, ростовская прокуратура немногое сумела ему противопоставить.

— Да уж, Плевако оказался хорош, — согласился Антонин. — Он защищал моего врага, но честное слово, я им любовался. Он запутал всех. Причём, он даже не оспаривал факта отравления. Он просто напирал на то, что обвинение не разделило персональную ответственность обвиняемых.

— Кстати, если помните, Антонин, я вам говорил о таком казусе. Это серьёзная юридическая проблема, её нельзя недооценивать.

— Вот именно. Только это надо было не мне говорить, а этим умникам из прокуратуры окружного суда. Плевако рассудил так: сознания обвиняемых в совершении преступления нет, само обвинение не смогло доказать, кто именно из них убийца, а кто пособник. Ведь ясно, что не оба они вливали яд одновременно. А раз нет убийцы, то нет и пособника.

Присяжные посидели, подумали и — оправдали обоих обвиняемых за недоказанностью вины!

— Не надо возмущаться, Антонин, я бы на их месте тоже оправдал, — заметил с вздохом Алексей Иванович. — Ведь ясно же, что убийца только один из двух обвиняемых. Но как юридически корректно доказать, кто же именно?

— Я предлагал пригласить в суд меня или вас, дабы мы смогли сообщить о том, что узнали от Блокулы, — продолжил свой рассказ Антонин Максименко. — Но обвинение решило этого не делать. Причин тому было много: во-первых, появление упоминаний о трупном яде заставило бы задуматься о происхождении мышьяка, а сие было расценено как ненужное запутывание дела, во-вторых, смерть Хёвинена не позволяла проверить наши заявления по существу, в-третьих…

— В-третьих, вы были заинтересованным лицом, а в-четвёртых, мы не имели права заниматься самостоятельными розысками, — Шумилов махнул рукой. — Это всё правильно, Хёвинена с его мокрицами не стоило сюда приплетать. Как советовал Оккам: не надо плодить сущностей сверх необходимого. Что же было дальше?

— Прокурор отказался освободить Александру и Аристарха. Даже после оправдания они остались в тюрьме. Обвинение заявило кассацию. Сенат её рассмотрел, постановил забрать дело из таганрогского судебного округа и отдать его в харьковский для нового рассмотрения. Дубровины наняли другого присяжного поверенного — Николая Холева.

— Весьма, кстати, известный зубр, — заметил Шумилов. — Хотя считается слабее Плевако, но, тем не менее, тоже очень сильный адвокат.

— Холев выбрал совершенно иную тактику защиты. Он принялся опровергать результаты судебно-химических исследований. Во-первых, он поставил на вид обвинению то обстоятельство, что оба исследования проводил Роллер, то есть одно и то же лицо. Получалось, что Роллер должен был проверить самого себя, а это неправильно. Проверочное исследование должно было быть поручено другому специалисту. Во-вторых, Холев придрался к оформлению актов химических исследований. Они должны были с наивозможнейшей точностью фиксировать всё, что делал исследователь, и что он наблюдал в результате своих манипуляций. В частности, акты должны были зафиксировать следы ртути, ведь сулема — это водный раствор ртути. А сулемы в теле должно было быть достаточно много, не менее четверти штофа. Однако в актах Роллера нет ни слова об обнаружении следов ртути. Скорее всего, провизор просто не включил в документ упоминание об этом, однако данное обстоятельство позволило Холеву поставить вопрос следующим образом: либо Роллер был недобросовестным исследователем, подгонявшим результат под определённый ответ, либо ртути не было вовсе. И тут опять всплыла очень удобная версия о том, будто аптекарь перепутал мышьяк и сулему и выдал в пять утра одно вместо другого. Защита была к этому фокусу готова и даже располагала показаниями аптекаря, признававшего возможность такой ошибки. А вот обвинение — нет. Надо было видеть, как растерялся обвинитель… Тьфу, противно!

Антонин поднялся с кресла, прошёл по комнате, успокаиваясь. Шумилов, воспользовавшись паузой, налил ещё по рюмке коньяку.

— Давайте-ка, Антонин Фёдорович, выпьем за вашего брата, — предложил Шумилов. — Мне не довелось быть с ним знакомым, но я знаком с вами и верю, что он был таким же достойным человеком.

— Это был замечательный человек… Умница, светлая голова. Ни за что погиб, эх-ма… Они выпили, не чокаясь.

— Александру отпустили. Не с нашими талантами, стало быть, найти законную управу на эту гадину, — проговорил Антонин. — Но я ей не прощу… Вы бы простили?

— Не знаю, это очень сложный вопрос. Наверное, нет..

— Вот и я не прощу. Отомщу обязательно, — Антонин внимательно посмотрел в глаза Шумилову.

Тот всё понял и предостерегающе поднял вверх руку:

— Антонин Фёдорович, месть — очень личное дело.

— А я вас ни о чём и не прошу, — Антонин опустил руку в карман пиджака и извлёк запечатанный конверт. — Алексей Иванович, я хочу сказать вам большое спасибо за всё, что вы для меня сделали. Я знаю, что вы делали это не за деньги, и мы никогда не обсуждали вопрос оплаты. Но тем дороже для меня такое бескорыстие. Знайте, что мой дом — это ваш дом, приезжайте в Ростов в любое время, знайте, что вас там ждут и всегда рады. А вот этот конверт откройте после моего ухода.

В конверте оказалась визитка Антонина Максименко и маленький ключик от банковской ячейки в хранилище Санкт-Петербургского международного банка. Когда Алексей Иванович явился в банк и открыл ячейку, то нашёл в ней сто консолидированных купонных облигаций Государственного банка Российской империи, номинированных в английских фунтах стерлингов. Стоимость каждой облигации составляла сотню фунтов, а всего пакета, соответственно, десять тысяч. Целое состояние…


home | my bookshelf | | Лекарство от долгой жизни |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу