Book: Вперед на запад



Вперед на запад

Дмитрий Аркадьевич Зурков, Игорь Аркадьевич Черепнев

Бешеный прапорщик. Вперед на запад

© Дмитрий Зурков, 2019

© Игорь Черепнев, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Авторы искренне благодарят участников литературных форумов «В Вихре Времен» и «Самиздат», оказавших своими замечаниями и советами неоценимую помощь, и особенно:

Светлану, Екатерину и Илью Полозковых, Элеонору и Грету Черепневых, Ольгу Лащенко, Веру Коровину, Анатолия Спесивцева, Владимира Геллера, Игоря Мармонтова, Виктора Дурова, Виталия Сергеева, Александра Колесникова, Владимира Черменского, Андрея Метелёва и Валерия Дубницкого.

Глава 1

Вокзалы всегда остаются вокзалами, как бы они внешне ни различались. Всегда и везде одно и то же. Суета, толкотня, гомон многолюдной толпы и ощущение времени, быстро утекающего, как вода сквозь пальцы. Нужный поезд должен был прибыть в два часа, но я подъехал заранее и сейчас наблюдал за бьющей ключом жизнью людского муравейника, ожидая Воронцова и Бессонова.

Городовых прибавилось по сравнению с обычным днём. Служители правопорядка потеснили в сторону извозчиков, загромоздивших подъезд в ожидании клиентов, и теперь прогуливались взад-вперед, всем своим видом показывая ревностное отношение к своим обязанностям.

– А вот и Денис Анатольевич! – сзади раздается голос Воронцова. – И здесь успел раньше нас!

– Добрый день, господа! – оборачиваюсь и здороваюсь с Петром Всеславовичем и Бессоновым, снова одетыми в штатское для конспирации. – Все формальности в училище закончил, вот и решил прибыть пораньше.

– И сейчас любуетесь бурлящей столичной жизнью, – улыбаясь, дополняет Алексей Алексеевич, указывая на какую-то дамочку, безуспешно пытающуюся вместе с нянькой успокоить свое горячо любимое и громко ревущее чадо.

– Вы правы, надо же набраться впечатлений перед возвращением на фронт…

Наш разговор прерывает шум подъезжающих автомобилей. Три грузовика с красными крестами на тентах, возглавляемые легковым авто, клаксонами разгоняют кучки пешеходов и зевак и паркуются прямо напротив центрального входа. Блюстители порядка создают импровизированное оцепление, объясняя народу руками и голосом «сюда не ходи, туда ходи…» В легковушке сидит упитанный дядечка в фуражке и офицерском кителе без погон, с большой повязкой Красного Креста на рукаве. Аккуратно подстриженная бородка, пенсне на носу… Судя по тому, как засуетились его попутчики, – большая шишка.

– Об этом человеке мы вчера говорили. Особоуполномоченный РОККа Александр Иванович Гучков собственной персоной, – негромко поясняет Алексей Алексеевич. – Не упустит своего, любит на публике поораторствовать…

То-то, я смотрю, уже куча репортёров нарисовалась, блокнотики свои с карандашиками достали, топчутся, как халдеи в кабаке при оформлении заказа… О, а вот и фотографы подоспели, аж целых три, бегают, ищут место для наилучшего ракурса. Ню-ню, дерзайте, акулы пера…

Позади толпы, в которой мы очутились, снова раздаются звуки клаксонов и зычные крики «Раздайсь!» Медленно, раздвигая в стороны кучки любопытных зевак, к вокзалу пробиваются еще два авто. В одном… В окружении двоих казаков-конвойцев в машине сидят их императорские высочества великие княжны Ольга Николаевна и Мария Николаевна. На старшей – привычная для неё форма сестры милосердия под накинутым на плечи пальто, ее младшая сестра в таком же синем платье, но без фартука и косынки. Во втором авто – небольшая свита в генеральских и полковничьих погонах. И как раз в этот момент раздается гудок прибывшего поезда.

Из машины выскакивает этакий колобок в мундире, бежит к Гучкову, разговаривает с ним минуты две, затем возвращается к великим княжнам и что-то объясняет, виновато разводя руками. Обе девушки растеряны и, похоже, не знают, что им делать. Ольга машинально смотрит на людское столпотворение, взгляд неузнаваемо скользит по мне, но затем через пару секунд возвращается. На лице княжны написано удивление и какой-то совсем по-девчоночьи мучительно красноречивый призыв о помощи, но ни жестом, ни голосом позвать меня не решается. Ну, понятное дело, – правила приличия, ёптить! И полковника свитского посылать за штабс-капитаном – сплошной моветон-с. Придется проявить инициативу, в конце концов, она – шеф моего батальона… Значит, что?.. Правильно, почти прямой и непосредственный начальник. Имею полное право подойти и доложиться!..

– Прошу простить, господа, но, похоже, мне придется вас покинуть, – поворачиваюсь к своим спутникам.

– Денис Анатольевич, в случае чего мы вас поддержим… – понимающе улыбается Воронцов. – Я надеюсь, обойдется без стрельбы и взрывов?..

– Постараюсь, Петр Всеславович, но гарантировать не могу. Сие не только от меня зависит, – принимаю шутку и улыбаюсь в ответ. Хотя в каждой шутке обычно бывает довольно большая доля правды. У меня и люгер в кобуре, и старый добрый лефош в кармане. Не считая шашки и традиционно заголенищного «оборотня». Так, на всякий случай, который, как известно, может быть очень разным…

Пробираюсь через любопытствующих, отодвигаю с дороги не посмевшего возражать городового и подхожу к автомобилю под прицелом взглядов лейб-казаков и свитских из второй машины. А дальше – все по Уставу, руку к фуражке, и…

– Здравия желаю, ваши императорские высочества!

– Денис Анатольевич?!. Вы здесь… каким образом?.. – Княжна до сих пор радостно удивлена.

– Сдавал экстерном экзамены за курс военного училища, ваше…

– Денис Анатольевич, вы забыли! Для вас и остальных офицеров батальона обращение без титулования, просто Ольга Николаевна!.. – Потом княжна вспоминает про этикет. – Это – моя сестра, великая княжна Мария Николаевна.

– Здравия желаю, ваше императорское высочество! – козыряю еще раз, получая в ответ «Здравствуйте, господин штабс-капитан!» и милую улыбку шестнадцатилетней красавицы…

Наша приятная светская беседа прерывается неожиданным образом. Со стороны вокзала начинается торжественный монолог господина Гучкова перед вышедшими инвалидами. М-да, поднаторел товарищ в слюнопролитных думских баталиях, красиво излагает. Низвергает бурный водопад своего профессионального красноречия на уши ни в чем не повинных людей… Ах, какая эмоциональность, какая патетика!.. Скорбь по погибшим… Святая вера в победу… Не выражаемая никаким языком огромная благодарность присутствующим здесь героям, освободившимся из германского плена, за их великий подвиг… У меня перед глазами наглядная иллюстрация к выражению «Трындеть – не мешки ворочать»… Так, а почему это великая княжна разволновалась? Я пропустил что-то интересное?..

– Нет, вы только подумайте!.. Этот противный Гучков!.. Он же обещал отправить их всех в наш госпиталь!.. Что мы теперь скажем мама€?..

Ну-ка, ну-ка, вот отсюда, пожалуйста, поподробнее!.. Все прибывшие должны были направиться в царскосельский госпиталь, но комитет Красного Креста нашел более удобное и комфортабельное место для сегодняшних героев… Да, красиво, изящно!.. Все в дерьме, включая присутствующих великих княжон, и только Александр Иванович – весь в белом!..

– Прошу простить великодушно, Ольга Николаевна, но мне придется ненадолго удалиться. – Еще раз беру «под козырек» и начинаю проталкиваться к импровизированной трибуне, с которой вещает этот доморощенный Цицерон. Щас будем д’артаньянить… Интересно, в газетах, как всегда, правду напишут или то, что действительно произошло?..


Александр Иванович Гучков по давно въевшейся привычке опытного оратора красноречиво окружал свои мысли гирляндами слов, краем сознания следя за реакцией окружающих слушателей. Сегодняшнее выступление было запланировано заранее, и он к нему хорошо подготовился. Даже если бы от царской семьи присутствовали не наивные дочери Николая II, а кто-нибудь посерьезней, типа принца Ольденбургского или великой княгини Марии Павловны, все равно вышло бы так, как хотел он. В худшем случае выслушал бы пару-тройку укоризненных фраз, – и всё. Но результат был бы прежним. Люди бы видели, кто именно болеет за судьбу России, заботится о нуждах фронта, об инвалидах и раненых… И кто принимает решения…

Вобрав воздух в легкие, чтобы продолжить свою пламенную речь, Александр Иванович осёкся на полуслове из-за резкого и внезапного кваканья автомобильного клаксона, раздавшегося за спиной. Обернувшись, он увидел возле водителя незнакомого штабс-капитана с георгиевской шашкой и целой колодкой орденов на груди, среди которых мельком разглядел и пару иностранных. Среднего роста, худощавого телосложения, с аккуратными усиками и насмешливым взглядом. А далее Александр Иванович просто впал в ступор, потому что никто и никогда, наверное, не вёл себя так ни с кем из рода Гучковых…


Водила в машине до того заслушался своего патрона, что и не заметил, как я дотянулся до резиновой груши и немного побибикал. Оратор, или оракул, не знаю, как правильней назвать, заткнулся на полуслове и, чуть не грохнувшись на мостовую, повернулся посмотреть на источник помех. На мордочке видно выражение недоумения, постепенно переходящее в праведный гнев. Ну, сейчас мы этот процесс ускорим! В пределах дозволенного…

– Господин хороший, вам случайно не приходилось слышать старую русскую поговорку о том, что соловья баснями не кормят?

Так, народ заинтересовался, репортеры ушки навострили, продолжаем клоунаду.

– Или вы считаете, что раненым и инвалидам, да на голодный желудок, интересно слушать ваше краснобайство?

– Господин штабс-капитан! Что вы себе позволяете?! Кто вы такой?!.. – Оторопь прошла, и Александр Иванович, дав выход своему возмущению, решил поставить зарвавшегося офицера на место. Ответ был настолько неожиданным, что он снова не нашелся что сказать. Такого не может быть!..

Совсем недавно, желая проверить достоверность слухов о возросшей популярности в армейской среде некоего штабс-капитана Гурова, Александр Иванович по своим каналам дал указание собрать всю информацию об этом человеке, дабы решить, насколько можно будет его использовать в грядущих событиях, и вот он тут, как чёртик из табакерки, появляется в самый неожиданный момент. И, судя по всему, настроен довольно враждебно. Задумавшийся на секунду Гучков услышал последнюю фразу штабс-капитана и понял, что всё окончательно пошло не так, как планировалось…

– Штабс-капитан Гуров-Томский, к вашим услугам, господин особоуполномоченный Красного Креста! – «И чего ты орешь, как потерпевший? Кто я такой? Пожалуйста!..»

Опять дядька завис в перезагрузке… И в толпе какое-то оживление, особенно там, где стоят с гарантированной неприкосновенностью германский чинуша и сопровождающие его сестры милосердия. Одна особенно разволновалась, так и сверлит взглядом, скоро дырка появится. Пора заканчивать этот балаган!..

– Господа георгиевские кавалеры! От имени великих княжон Ольги Николаевны и Марии Николаевны имею честь сообщить, что вам необходимо проехать на Царскосельский вокзал для следования в госпиталь, где вы пройдете обследование и необходимое лечение… – Снова обращаюсь к Гучкову и Ко, не в силах удержаться от язвительного замечания: – Интересно, а как вы, господа, собирались помогать людям с костылями залезать в грузовые авто? Или сей момент не заслуживает вашего высокого внимания?..

Поворачиваюсь в сторону извозчиков, наслаждающихся бесплатным зрелищем, и, перекрывая людской гомон, ору командным голосом:

– Эй, залётные! Сюда, рысью по одному! Живо!..

В конце концов, сам рассчитаюсь, если что, денег хватит. Дёргаюсь в направлении лихачей и замечаю, что Ольга Николаевна что-то сказала давешнему колобку и тот шустренько катится навстречу «таксистам», на ходу пытаясь попасть рукой в карман. Пока раздумываю, стоит ли составить ему компанию, ловлю в спину фразу Гучкова, произнесенную так, чтобы услышал только я, ну и, может быть, личный водила:

– Ты об этом ещё пожалеешь…

Оборачиваюсь и пристально смотрю в глаза, где видна плохо скрываемая злоба. Тебе, гад, сейчас мозги вправить или потом, при случае?.. А может, сразу пристрелить, чтобы не мучился обеспеченной старостью?..

Кавалькада из десятка пролёток, возглавляемая автомобилями великих княжон и их свиты, убывает на вокзал. Но прежде Ольга Николаевна передает мне обязательное к исполнению приглашение на чаепитие завтра в 17.00, мотивируя тем, что «мама€ давно хотела познакомиться с героем, спасшим ее дочурку…».


По дороге домой Александр Иванович размышлял о сегодняшних событиях, логически оценивая всё произошедшее как с отрицательной, так и с положительной стороны. Но всё-таки какая-то мелкая деталь, оставшаяся вне его внимания, не давала ему покоя, что-то он упустил. Откинувшись на спинку сиденья, Гучков закрыл глаза, отрешился от умозаключений и попытался визуально вспомнить всю цепочку событий… И почти сразу же понял, что его беспокоило! Взгляд, брошенный штабс-капитаном на прощание…

В тот момент, когда была упущена инициатива, Гучков, почти потеряв контроль над собой, набрал в легкие побольше воздуха, дабы начальственным рыком поставить на место этого бог знает что возомнившего о себе офицеришку и тем самым мгновенно восстановить в глазах толпы и своей свиты несколько пошатнувшийся авторитет, но инстинкт самосохранения, который не раз выручал его во всех жизненных перипетиях, помимо воли сдержал на языке приготовленную гневную тираду. А память услужливо подкинула воспоминания давно минувших дней…

Очень давно, еще во время англо-бурской войны, Александр Иванович видел такие взгляды. С таким же прищуром и также абсолютно равнодушно бурские стрелки смотрели на англичан, выбирая, в какое именно место всадить пулю. И точно такие же глаза были сегодня у этого штабс-капитана…

Гучков энергично помотал головой, отгоняя и сегодняшнее видение, и воспоминания из далекого прошлого, и устроился поудобней на сиденье. Да, с этим Гуровым надо срочно что-то решать…



Глава 2

Учитывая, что как-то невежливо будет опаздывать на чашку чая к августейшим особам, приехал в Царское Село с хорошим запасом времени, который трачу на то, чтобы не торопясь прогуляться сначала по Бульварной, затем по Церковной улицам, на указанном перекрестке повернуть направо и очень быстро оказаться возле изящной чугунной ограды, отделяющей место обитания царской семьи от остального мира. По пути глазею по сторонам и прикидываю, в каком доме сейчас мог бы жить, если бы тогда согласился на перевод в лейб-конвой. Поразмышляв на тем, что с переездом потерял бы всякую свободу действий и стал бы одним из бесконечных «маленьких винтиков большого механизма», пришёл к выводу, что ни один из особняков мне не нравится.

У ажурных ворот красивого чугунного литья, которыми заканчивается дорога, меня опускают с небес на землю. Весь насквозь официальный гвардии поручик узнаёт цель прибытия, просит предъявить удостоверение и, вытеснив из традиционной черно-бело-полосатой будки молодцеватого унтера с винтовкой, связывается с кем-то по телефону. Ну, это нам до боли знакомо – КПП, пропускной режим, и всё остальное в том же духе…

Закончив разговор, поручик возвращает мой документ и холодно-корректным тоном предлагает подождать сопровождающего. Пока измеряю шагами пространство перед воротами, вспоминаю пересказанный доктором Голубевым вариант посещения царского дворца Алексеем Максимовичем Пешковым-Горьким и невольно улыбаюсь той нелепице, которую довелось тогда услышать. Ладно, если бы смешно было, проскочило бы за анекдот, а так… Очень похоже на либералистические фантазии «про кровавую гэбню и стопяцсотмильёнов лично замученных».

Унтер, стоящий в будке, видя мою улыбку вкупе с задумчивым взглядом, направленным куда-то в район его живота, старается незаметно оглядеть себя на предмет нарушения формы одежды и, не найдя ничего предосудительного, сурово сдвинув брови, еще пристальней контролирует мои телодвижения… Наконец-то возле ворот появляется мой персональный «конвой» – ефрейтор, который и сопровождает меня до самого дворца, отстав на пару шагов. То ли как и положено нижнему чину, то ли грамотно сопровождая подозреваемого… Да ну его нафиг!.. Что за мысли дурные лезут в голову? Максимом Горьким впечатлился, что ли?..

На входе конвоир передает меня офицеру внутреннего поста и незаметно исчезает. Очередной гвардии поручик ждёт, пока я повешу шинельку, затем нейтральным тоном сообщает, что огнестрельное оружие полагается сдавать. Ну, да не вопрос! Расстёгиваю ремень, стаскиваю с него кобуру с наганом и передаю дежурному. Потому как ещё вчера пришёл к выводу, что любимый люгер здесь во дворце могут неправильно понять разные придворные чины. По этой же причине не брал с собой и «оборотня» – во избежание всяких там недоразумений с не в меру бдительной охраной. Лейб-гвардеец, улыбаясь уголками рта и пряча за этой гримасой свое столичное превосходство перед провинциальностью приехавшего фронтовика, оказывает дружескую услугу:

– Если желаете, господин штабс-капитан, можете оставить и свою шашку. Сие вовсе не обязательно, но вы же приглашены на чаепитие, и она здорово может вам помешать…

Действительно, за столом сидеть будет не совсем удобно, поэтому снимаю плечевую портупею и передаю «Анну Георгиевну» поручику, который подчеркнуто бережно убирает её в то же отделение шкафчика, что и наган, сделав об этом пометку в своей тетради. Затем, считая свой долг выполненным, вызывает дежурного скорохода, который должен быть моим гидом. Молодой человек, всем своим видом показывающий важность порученного ему дела, ведет меня длинным коридором, вежливо инструктируя при этом о правилах приличного поведения за столом в присутствии августейших особ, цитируя почти один в один петровское «Юности честное зерцало». Блин, после таких разговоров и кусок в горло не полезет! Идите нафиг, в гробу я видел всех вас с этими церемониями, не надо мне вашего чая!..

Пока, как самовар, закипаю, скороход передаёт меня, будто бандероль, следующему халдею по имени «помощник обер-церемонимейстера». Пока тот записывает мои данные в какой-то там журнал и еще раз инструктирует в стиле анекдота про чукчу в космическом корабле, в смысле – «это не трогай, то не бери», оглядываю себя со всех сторон в очень кстати висящем на стене зеркале, после чего этот самый помощник заводит меня в императорскую приёмную, где и будет всё происходить. Здесь я тут же попадаю под надзор еще одного дворцового служителя, большого бородатого дядьки в чём-то, богато расшитом золотым шитьем. Наверное, такой прикид называется ливреей, а сам дядька – лейб-лакеем или как-нибудь еще. Стоит настолько неподвижно, что сперва принял его за чучело, только вот последние не умеют моргать и чуть заметно снисходительно улыбаться. Ладно, оглядываемся по сторонам и делаем вид, что мы – в музее…

Большая комната… Стены отделаны дубовыми панелями в человеческий рост, поверх которых идет полка с расписанными деревянными тарелками, красиво оформленными бокалами, даже какой-то рог в серебряной оправе наличествует. С ними соседствуют картины на стенах, два пейзажа на крестьянскую тему… О, а вот и батальный сюжет. Немцы по снегу пытаются установить рекорд скорости в командном многоборье для упряжки с орудием, а наши им помогают штыками, да ещё и на заднем плане большая группа поддержки верхами несётся с шашками наголо… В углу слева от входа – большой камин, рядом стоят какие-то прибамбасы для его обслуживания, стилизованные под винтовки, составленные в козлы, с потолка на массивной цепи свисает большая бронзовая люстра. Посередине комнаты стоит накрытый для чаепития стол. Белая с золотом скатерть, такие же салфетки, расставленный в идеальном порядке сервиз, всякие тоненькие, аж боязно в руки взять, фарфоровые блюдечки, тарелочки, чашечки с изящной росписью, вазочки с печеньем и джемом, два небольших блюда: одно с пирожными, другое – со сдобой…

Звук открывающейся двери заставляет обернуться. Тот же халдей вводит в комнату какого-то молодого солдатика в новенькой, с иголочки, форме. Русые волосы, голубые глаза, в данный момент совсем ошалевшие, широковатый для тонкой шеи воротник… Лицо знакомое, где-то я его уже видел… Стоп!.. Видел, но гораздо позже, на фотографии в школьном учебнике!.. Или не он?.. А вот сейчас и проверим…

Подхожу к бойцу, который уже выходит из ступора и, видимо, приняв меня за какое-то начальство, набирает в лёгкие воздуха, чтобы поздороваться по-военному. Машу ему рукой, чтобы не орал, никому здесь вопли «Здравжла, вашбродь!» не нужны.

– Ты кто таков?

– Санитар Царскосельского военно-санитарного поезда номер сто сорок три ее императорского величества государыни императрицы Александры Фёдоровны, рядовой Есенин! – негромко, но бодро рапортует «душа и гордость земли русской».

Оп-па! Значит, я не ошибся! И пусть думают что хотят про моё поведение, хотя монументально застывшему лакею это всё – до одного места!..

– Здравствуйте, Сергей Александрович! Весьма рад познакомиться с… очень одарённым и талантливым поэтом, – протягиваю руку, которую он на автопилоте пожимает. – Штабс-капитан Гуров, к вашим услугам…

* * *

Дверь опять открывается, и мы едва успеваем вытянуться во фрунт. В приёмную величественно заходит высокая стройная дама, знакомая мне только по фотографиям… Императрица Александра Федоровна… За ней появляются четыре девицы, двух из которых я уже знаю, – Ольга и Мария Николаевны. Значит, из оставшихся та, что постарше, – Татьяна, а самая младшая, с озорными, несмотря на торжественность момента, глазами, – Анастасия. И замыкает процессию еще одна дама с чопорным выражением лика и вездесущий полуобер-церемонимейстер, на лице которого проскакивает тень недовольства, когда Ольга Николаевна, ломая церемонию, обращается к императрице:

– Мама, вот тот самый офицер, который спас меня!..

Из положения «смирно» вытягиваюсь в «еще смирнее» и рапортую:

– Здравия желаю, ваше императорское величество! Штабс-капитан Гуров!..

Императрица, слегка наклонив голову, пару секунд внимательно смотрит на меня, затем отвечает с почти незаметным акцентом:

– Здравствуйте, господин штабс-капитан. Насколько я знаю, у вас – двойная фамилия, не так ли?..

– Так точно, ваше величество, виноват! Штабс-капитан Гуров-Томский! – Блин, накосячил от волнения, чувствую, как краснею аж до помидорного цвета. – Прошу извинить! Ещё не привык!

Александра Федоровна вежливо улыбается, давая понять, что объяснения приняты и прощение заслужено. Ольга Николаевна тем временем снова берёт инициативу в свои руки, не обращая внимания на нахмуренные брови сопровождающей дамы:

– Мои сестры, великие княжны Татьяна и Анастасия!

Доворот в сторону девушек, щелчок каблуками, одновременный короткий поклон-кивок головой…

– Ваши императорские высочества! Штабс-капитан Гуров-Томский! К вашим услугам!

Татьяна спокойно и как-то по-домашнему улыбается в ответ, а Анастасия озорно приседает в книксене. Строгая дама оказывается обер-гофмейстериной Елизаветой Алексеевной Нарышкиной. Поворот обратно к императрице, ждём дальнейших указаний…

– Денис Анатольевич, я бесконечно благодарна вам за спасение дочери! – Видно, что Александра Федоровна тщательно пытается скрыть своё волнение под официальными интонациями светского разговора. – Вы вырвали её из рук бесчестных негодяев и лично задержали погоню, давая возможность спастись моей девочке! Его превосходительство генерал Келлер, проводивший расследование этого… инцидента, подробно рассказал, как вы сражались! В знак моей признательности прошу принять эти подарки!

Халдей тут же подскакивает к императрице с небольшим серебряным подносом в руках. Её величество, взяв с него две открытые коробочки, обтянутые кожей, с лежащими внутри наручными часами и воронёным портсигаром, украшенным в верхнем углу серебряным гербом, протягивает их мне…

– Я не зря уточнила вашу полную фамилию, потому, что попросила Гербовое отделение Сената ускорить решение вашего вопроса. – Александра Федоровна подаёт красную сафьяновую папку, переданную ей Нарышкиной. – Здесь диплом о присвоении вам фамильного герба Гуровых-Томских.

Разглядывать подарки считалось моветоном во все времена, поэтому пока всё кучкуем на сгибе левой руки и быстренько обдумываем благодарственную речь, которая получается очень короткой:

– Служу престолу и Отечеству! Премного благодарен, ваше величество!

В разговор снова вступает Ольга Николаевна. Маминого опыта и выдержки пока у нее нет, поэтому она немного смущена и слегка запинается:

– Господин штабс-капитан, поскольку я являюсь шефом вашего батальона… Я знаю, что офицерам разрешено заменять шашки кортиками. Прошу принять от меня…

В её руках, переданный тем же «хранителем наград», появляется кортик. Возле позолоченной гарды с надписью «За храбрость» прикреплён на щитке малиновый анненский крестик, черная гранёная рукоять заканчивается миниатюрным белым Георгием на торце наконечника… Чёрно-оранжевый темляк завязан на гарде изящным узлом и заканчивается свисающей кистью…

– Принцесса и рыцарь… С гербом и мечом… Почти, как у Шиллера… – В тишине улавливаю насмешливый шепот Анастасии. – Как это романтично…

Краем глаза замечаю сердито сверкнувшие глаза Александры Федоровны, Ольга ещё больше заливается смущённым румянцем… А что, это – идея! Спасибо вам, юное создание, гормональным взрывом изнемождённое, за подсказку!..

– Ваше императорское высочество! Готов принести клятву верности! – Опускаюсь на колено, склоняю голову… Великая княжна, с секундной заминкой поняв смысл сказанного, принимает условия игры и касается клинком моего плеча, после чего немного неловко возвращает его в ножны и протягивает мне…

– Свою верность вы уже доказали. Господин штабс-капитан, я посвящаю вас в рыцари!..

Не поднимаясь, принимаю из рук Ольги Николаевны кортик, наполовину обнажаю клинок, касаюсь его губами, затем вкладываю обратно, встаю… И случайно ловлю взгляд её величества, только императорского в этот момент в нём очень мало. Во взгляде видно сомнение матери, пока не решившей, насколько всё происходящее является игрой, а насколько правдой, и как это в случае чего сможет помочь её дочери. И ещё истеричную напряженность слабой женщины, придавленной тяжелым бременем Власти. Но мгновение проходит, и я снова вижу императрицу Александру Федоровну…

– А это поэт Сергей Александрович Есенин! – пятнадцатилетнее чудо по имени Анастасия Николаевна нетерпеливо пытается завладеть всеобщим вниманием. – Мы были на концерте в лазарете, он там читал свои стихи! Они такие замечательные!..

– Да, я помню, ты прожужжала мне все уши, чтобы пригласить его на чай. – Императрица улыбается, но глаза остаются все еще строгими и непроницаемыми. – Однако не будем медлить…

Нам, как гостям, стараниями мадам Нарышкиной достаются места в торце стола напротив Александры Федоровны. В комнате, едва все расселись за столом, появляются четыре важных дядьки в ливреях, которые отточенными движениями разливают какой-то особо ароматный чай по чашкам, а потом, отойдя на три шага назад, застывают в готовности выполнить любое пожелание…

М-да, это вам не в ротной канцелярии чаи гонять, одно слово – церемониал. Как-то боязно сделать что-то не так, даже пошевелиться. Смотрю направо, где сидит Есенин, и на душе становится немного легче. Я, конечно, всё понимаю, но, действительно, правду говорят – нет больше счастья, чем несчастье ближнего. Бедного поэта вовсю долбит нервный колотун. А тут ещё княжна Анастасия, не подумав как следует, решает угостить пирожным из собственных ручек и перекладывает на его блюдце сложную кондитерскую конструкцию, от чего объект высочайшего внимания вообще впадает в ступор. Потом, спустя полминуты, она с удивлением замечает нетронутое лакомство и, сообразив, в чем дело, легонько толкает его под столом коленкой, затем, лукаво поглядывая исподтишка на своего соседа, отламывает ложечкой кусочек, отправляет его по назначению и запивает глоточком чая. Тот неуверенно повторяет все показанные телодвижения, затем снова наступает очередь княжны. Вот так, замечательно, теперь по очереди ложки в рот таскают. Ожил птенчик, маленько расслабился. И во взгляде бесшабашность появилась. Сейчас допьет чаёк и, скорее всего, выдаст мини-концерт в стиле высокохудожественной поэзии новокрестьянского направления. Ну, а мы пока послушаем Ольгу Николаевну, сидящую рядом и, не ведая о такой вещи, как режим секретности, рассказывающую если не грифованную, то уж точно служебную информацию не для всяких ушей…

Так-так-так, благодарю вас, ваше высочество, значит, ждать вас с папенькой в гости где-то через две-три недельки… Ага, даже вот как!.. Да, к такому событию действительно надо даже не хорошо, а отлично подготовиться!.. Такое раз в жизни бывает, поэтому – срочно кидать все дела, и – на базу. Готовиться…

Вкусняшки съедены, чай выпит, Анастасия что-то тихонько спрашивает у Есенина, затем, в очередной раз нарушая правила этикета, громко хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание…

– Послушайте все, послушайте! Сергей Александрович сейчас прочитает нам стихи!..

Есенин неуклюже встает из-за стола, делает несколько шагов к окну, поворачивается… И это уже не тот сконфуженный солдатик-санитар, не знающий, как правильно держать чайную ложечку. Перед нами гений в порыве вдохновения, совсем, как у классика – «Поэт идет, открыты вежды, но он не видит никого…»

В багровом зареве закат шипуч и пенен,

Березки белые стоят в своих венцах.

Приветствует мой стих младых царевен

И кротость юную в их ласковых сердцах…

Его голос заполняет все пространство комнаты, каким-то непостижимым образом гипнотизирует, заставляет забыть обо всём и ловить каждое слово, каждую интонацию… Признаться честно, из школьного курса литературы помнил, что и Есенин, и автор «ноктюрна на флейтах водосточных труб» да и многие другие таланты во время Первой мировой «героически» защищали Родину в тылу. И относился к ним, скажем так, не очень хорошо… А вот сейчас понял, что у страны могут быть миллионы солдат, тысячи офицеров, сотни генералов, и только единицы этих самых Поэтов с большой буквы. И что далеко не всегда можно их мерить одним аршином…

* * *

Обратно в Питер возвращаюсь в каком-то взбаламученном состоянии. То ли из-за вживую услышанных есенинских стихов, то ли из-за общения с августейшими особами. Никогда не был фанатично убежденным монархистом, как Федор Артурович, но… Я, конечно, и знаю, и понимаю, да и воочию вижу, что и Николай и Аликс много чего накосячили, за что отчасти и поплатились. Но разговаривать с княжнами и знать, что в моей истории их через два года сначала расстреляют, потом добьют штыками, затем вывезут за город и скинут в шахту, изуродовав перед этим тела до неузнаваемости, да так, что и через девяносто лет медики не смогут собрать из разломанных костей черепа и скелеты… Нет уж, товарищи революционеры!.. Подавитесь!.. Так подавитесь, что блевать будете!.. Кровью с кишками своими!.. Всех вас, сук, своими руками удавлю!..



Девчонки-то в чем виноваты?.. Романтичная Ольга, спокойно-рассудительная Татьяна, немного стеснительная Мария и непоседа Анастасия… Им это за что? За фамилию Романовы? Знать бы, у кого спросить… Хотя – знаю! Есть такой человечишко, который, как в моем времени выяснилось, стоял за всем этим. И зовут гадёныша Яшенька Михайлович Свердлов. И проживает он сейчас где-то в Туруханском крае, кстати, вместе с Иосифом Виссарионовичем Джугашвили. Съездить, что ли, в гости? Вежливо пообщаться со вторым, а с первым долго, нудно и вдумчиво побеседовать? Чтобы рассказал всё-всё, что знает, и ещё немножко сверх того? А потом всё, что от него останется, утопить в отхожей яме? И всех его тварей-единомышленников на куски рвать, на ленточки резать!..

Уже приехав на квартиру, подробно рассматриваю подарки, изо всех сил лелея и обхаживая свое самолюбие. Рассматривать есть что. Новинка, только-только входящая в модную жизнь, наручные часы. Вороненый корпус, черный циферблат со светящимися цифрами и надписью «Rolex», темно-коричневый кожаный ремешок. Стильно, круто, солидно…

Портсигар с закругленными краями и небольшой кнопочкой в торце. Серебряный герб в верхнем левом углу хорошо оттеняется вороненой сталью. На обратной стороне – вензель из красиво переплетенных букв Д, Г, Т, тоже из серебра. Внутри на крышке – золоченая гравировка «Спасителю моей дочери от А. Ф.». Фраза короткая, но вряд ли кто-нибудь еще может такой похвастаться…

Папочка с дипломом о присвоении фамильного герба, и под красивым цветным рисунком официальное описание оного: «В червленом поле рука в серебряных латах, выходящая из белого облака, поражает чёрного змия золотым копьём, увенчанным орденом святого Георгия. На щите дворянский коронованный шлем с нашлемником из трех страусовых перьев. Намёт шлема червлёный, подложенный серебром…»

Но самое главное – не это! Самое главное, по словам Ольги Николаевны, через две недели в батальоне будет высочайший смотр. И не просто так, а при вручении знамени!.. А помимо этого великая княжна – как шеф батальона – одарит всех офицеров новомодными кортиками со всеми полагающимися знаками отличия. Но один знак будет у всех. На верхней оковке ножен возле кольца выгравирован «Веселый Роджер», он же «Адамова голова». Череп со скрещенными под ним костями, эмблема только-только создаваемых ударных частей, символизирующая готовность биться насмерть, не щадя своей крови и самой жизни…

Надо срочно ехать на базу! Завтра же забираю своих головорезов из Ораниенбаума – и домой! Да, и не забыть заскочить в училище! Есть там «Общество воспомоществования бывшим кадетам Павловского кадетского корпуса и юнкерам Павловского военного училища», где надо оставить хорошую сумму денег для помощи бедствующим выпускникам или семьям погибших. Неписаные традиции тоже обязательны к исполнению…

Глава 3

«Мы накануне грандиозного шухера!» – примерно так, с точностью до смысла прозвучало сенсационное известие из уст теперь уже подполковника Бойко, приехавшего по личному поручению генерала Келлера. Три дня назад только появлялся, чтобы узнать, как прошел прием в Царском Селе, и выслушать мою версию случившегося на вокзале, а заодно и принести радостные вести, за что и был чуть не задушен в объятиях.

Не знаю, на какие потаённые кнопки и сколько раз Федор Артурович нажимал, но не успел я приехать из Питера, как на следующий день Валерий Антонович осчастливливает нас своим присутствием. Приехал вместе с портфелем и охраной, – как же, большая штабная шишка, начальник оперативного отдела штаба Сводного корпуса генерала Келлера. Правда, в тот раз из портфеля появились на свет радостные новости – высочайший указ о присвоении штабс-капитану Гурову-Томскому чина капитана со старшинством со дня выпуска из Павловского училища и приказ о назначении вышеупомянутого капитана командиром отдельного батальона, и т. д. и т. п.

Но сегодня, приняв мой официальный рапорт и обнявшись, как положено старым боевым друзьям в канцелярии батальона, господин подполковник попытался огорошить меня известием, к которому я был уже почти готов… Нет, задач по групповому захвату всех генералов кайзера нам ставить не стали, хотя лучше бы я выполнял эту задачу… Все гораздо интереснее: к нам едет… Блин, даже не ревизор, – это бы еще ладно… У Валерия Антоновича это прозвучало примерно так:

– К вам собирается его величество император Николай Второй со свитой!.. Батальон будет подвергнут высочайшему смотру, в ходе которого в торжественной обстановке будет вручено Георгиевское знамя!.. Вручать будет сам государь, за отличие над неприятелем в сражении под Нарочью!..

Далее несколько минут следовало военно-философское эссе о том, что Высочайший смотр – это вам не хухры-мухры, не воробьям фиги в форточку показывать! Это значит – показывать результаты подготовки как каждого отдельно взятого солдата, так и всего героического батальона… Ну вот возжелал его величество поглядеть именно ваш батальон, и всё тут. То ли вспомнил обещание, данное в госпитале, то ли с подачи Михаила Александровича и Федора Артуровича заинтересовался…

Эпилог был более оптимистичным: с государем прибудет шеф батальона великая княжна Ольга Николаевна, а также «случайно» оказавшийся в Ставке великий князь Михаил Александрович, ну и, конечно же, Федор Артурович с заместителем начальника штаба своего корпуса, то бишь с присутствующим здесь и сейчас подполковником Бойко. Последние двое – для поддержания вашего морального духа и составления оргвыводов. Короче говоря, мол, Денис Анатольевич, у вас на всё про всё двенадцать суток». И господин подполковник искренне не понимает, почему после этих известий господин капитан до сих пор спокойно сидит и, многозначительно улыбаясь, покуривает, вместо того чтобы совершать хаотично-бессмысленные телодвижения с целью устранения еще не найденных недостатков…

Пришлось оформить явку с повинной и признаться, что для меня тайной оставалась только точная дата высочайшего визита, а с первого же дня моего возвращения командиры всех степеней, от взводного унтера до ротного, бегают как наскипидаренные. Проверяют документацию, клеймение обмундирования, бирки, описи… Немногочисленные залетчики белят известью гауптвахту и цейхгауз… В родной разведроте зверствует и пашет, как ишак персидский, подпоручик Оладьин…

Валерий Антонович после моих слов скорчил обиженно-кислую мину и недовольным тоном поинтересовался, почему я скрыл от начальства и старых друзей столь важную информацию. Пришлось как можно деликатнее объяснить, что в таких делах лучшая помощь начальства – не мешать, и что если бы доложил сразу, то к режиму ошпаренной кошки добавилось бы удовольствие в самый неподходящий момент выслушивать очень ценные указания коллег Валерия Антоновича и каждые пятнадцать минут бежать сломя голову к телефону, чтобы потом кто-нибудь из штабных имел удовольствие доложить его превосходительству, что приготовления идут полным ходом и штаб фиксирует все изменения обстановки. А если старые друзья действительно хотят помочь, пусть посодействуют решению вопроса с печатями, а то в последний момент выяснилось, что у разведчиков ротная печать устарела, а в остальных ротах вообще отсутствует как понятие.

Сменив гнев на милость, Валерий Антонович признал, что доля правды в моих словах есть, но все равно обозвал тихушником и прохиндеем, после чего мы стали разбираться, что уже сделано, что еще предстоит сделать и в какой последовательности это лучше воплощать в жизнь…

* * *

М-дя-с, оброс батальон хозяйством. И ведь ничего лишнего, ничего не выкинешь. Все согласно Приказу по военному ведомству от 1912 г. за № 384. И всё это богатство надо подшаманить, разложить поштучно, по номерам и по комплектности, чтоб не краснеть потом, как помидоры в салате.

Поэтому сейчас у нас имеет место быть полный и перманентный аврал – пытаемся привести все в идеальное состояние… ну или близкое к идеальному. Все-таки подразделение, непосредственно участвующее в боях. Хозрота из нестроевых и без того порядок поддерживала – на общем фоне очень даже на уровне. Ну так нам же не надо как на общем фоне? Потому как мы – лучшие! И будем такими! Да и вообще, стоит задача – поразить и удивить? Поразим и удивим! Нет таких крепостей, которые не могли бы взять больш… Э… пардон, это не отсюда, хоть и в тему…

После получения известия о посещении, во избежание, так сказать, возникновения недопонимания со стороны нижних чинов и повышения уровня народной сознательности, на построении батальона я толкнул речь, так мол и так, – мы лучшие, круче нас – никто, никогда и нигде, кроме горы Казбек, да и вообще, – никто кроме нас. Прониклись, стараются с каким то озверением и остервенением… А как же? Мы ж – «гуровцы!» Не абы какое мурло! Ну а я другой реакции от своих бойцов, готовых умереть за батальон и меня лично, не ждал, естественно. А как вы хотели, ексель-моксель? Воспитываем, ёшкин кот…

Занятия по боевой подготовке моим мудрым решением сведены к одному предмету. К бурной радости всего личного состава, понявшего, что в течение какого-то времени не надо будет бегать, ползать и другими способами издеваться над организмом. Через короткий промежуток времени, правда, всем захотелось вернуться в прекрасное безоблачное прошлое, потому как маршировать по плацу – то еще удовольствие, особенно когда оно длится целый день.

Все свободные от нарядов и караулов старательно месят гравий плаца. Картина впечатляющая – без малого тысяча человек, в несколько этапов, сначала пошереножно, потом повзводно-поротно, оттачивают строевую выучку. Спасибо родной Можайке, что не приходится ничего придумывать и изобретать методики, – чай, и там к парадам готовились.

Да и сам не чураюсь подобного. Выкраиваю час-два ежедневно, дабы под чутким руководством Дольского отрабатывать все эти «шашки подвысь», да прочие нюансы нынешних экзерциций до автоматизма. Анатоль всё же у нас – выпускник Николаевского кавалерийского, кадровый офицер, белая кость-с… Вот и учит меня, убогого, как отдавать честь, как прогибаться перед начальством. Тут ведь самый шик – ладонь лодочкой делать. А то махнешь рукой с прямой ладонью, как в конце двадцатого века, и все увидят, что капитан – лошара…

Вот так и ношусь, как свадебная лошадь… В смысле, что голова в цветах, а ж…па – в мыле. А вечером, когда родные подчиненные уже балдеют-отдыхают, я снова учу уставы.

Вот и сейчас, только и успели их благородие откушать, то есть я, и – опять читать-учить-зубрить.

О воин, службою живущий,

Читай устав на сон грядущий.

И утром, ото сна восстав, —

Усиленно читай устав…

Так, что мы тут имеем в активе?… Полевой службы 1912 года – на фиг, устав обучения штыковому бою, наставления по гимнастике – туда же, в смысле на фиг и к логопеду, – гимнастика имени меня покруче будет…

А вот Строевой пехотный 1908 года, Внутренней службы 1910 года и, главное, – Правила для парадов и церемоний 1902 года, Приказ по военному ведомству № 238 – изучаем-с! Ибо нет предела совершенству! А вот эти две занудные книженции – «Хозяйство в роте, эскадроне и сотне» 1914 года и «Справочная книжка для инспекторского смотра пехоты» господина В. Пржилуцкого 1910 года – я уже проштудировал и опробовал на практике. А что вы хотите – батальонный командир я, или так, погулять вышел?

Стемнело уже, а я все перед керосинкой сижу. Хватит! Уставы-наставления в сторону, берем карандаш с рабочим блокнотом, подводим итоги за день…

Едрид-мадрид… Что нам еще осталось? Так… Канцелярию с библиотекой привели в божеский вид, документацию по строевой части в ротах проверил… помещения учебной команды обновили… барабанщики и горнисты – пробарабанят и прогорнят… Так… Прачечная, карцер – ставлю плюсик… А за это у меня месье Оладьин получит люлей с утра пораньше, или – «со-срання», как говорит мой лучший телефонист. Сергей Дмитриевич мне ответочку будет давать по готовому «Журналу военных действий батальона» и полевым книжкам господ офицеров. А вот дражайший мой друг и «лепший кореш» Анатоль будет мне давать отчет… по фуражным отчетным листам и ковочным книжкам. Остальное у него готово… Обводим данных господ офицеров карандашиком…

За окном канцелярии слышится голос Шаляпина. Это в районе лазарета завели патефон.

Жил-был король когда-то, при нём блоха жила.

Блоха… блоха.

Милей родного брата она ему была. Блоха!

Ха-ха-ха-ха-ха, блоха!

Ха-ха-ха-ха-ха, блоха!

Твою ж налево! Этот доктор-меломан пластинки новые приобрел. Доктор! Ёкарный бабай! Что ж вы про блох-то пластинку купили? Весь рабочий настрой мне сбиваете-с!..

Кстати о докторе, по лазарету ставлю плюсик, да и вышеупомянутых зверей в компании со вшами нет у нас… А по столовой мне Паша-Айболит ответит… завтра… Хоть у Ганны нашей там и порядок идеальный, но кастрюли и разделочные доски были не подписаны. Обязательно ведь какой-нибудь чмырь штабной из свитских вылезет и залезет не туда. Каптенармус наш, унтер Платоша Ковригин, завтра мне готовую трибуну показывает, а заодно новенькие доски на кухню… И последнее – разместить музыкальную команду, то бишь оркестр. Федор Артурович после неофициального визита и непродолжительного секретного разговора за закрытыми дверями канцелярии откомандировал в честь такого события…

Всё! Не могу больше! Хватит на сегодня! Завтра еще один день. Лучше пять раз к немцам в тыл сходить, чем заниматься войсковым хозяйством. А на сегодня я – всё! Хороший еврейский анекдот рассказал недавно бойцам на перекуре Яша Хаймаев: «Помер еврей в Херсоне. Родня отправляет телеграмму в Одессу родне. А чтоб подешевле было – написали покороче: «“Изя всё!” И пришел ответ из Одессы: “Ой!”»

Вот и я сегодня – «всё!». А если буду свои извилины насиловать и дальше, то точно будет мне – «Ой!»…

А сейчас – спать-спать-спать… Под песню-колыбельную о бляхах… или блюхах… или блохах… Тьфу ты, привязалось! Всё! Спать, я сказал!..

* * *

Весна, солнце, утро… Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас… Я себя уже так накрутил за эти дни, что самому тошно… Всё, что можно было сделать – сделали, что нельзя – спрятали и замаскировали. Да и, с другой стороны, здесь на многие вещи проще смотрят, никто не поймет в этом времени факта покраски травы. Но волнуюсь всё же конкретно…

К одиннадцати ждем высочайших гостей. Бойцы в казармах наводят на себе последний глянец – чистят кресты, плюют сахаром на сапоги. Шутка ли – не кто-то там едет – а САМ «государь-амператор». В караулах и нарядах – исключительно учебная команда, у которой хвосты накручены во избежание…

Время уже десять пятьдесят три… Ну где же они?..

Наконец запыхавшийся дежурный по штабу докладывает, – заранее выставленная «фишка» в виде замаскированного по всем правилам поста с телефоном на дальних подступах к батальону сработала, как и было задумано, – ЕДУТ! Машу рукой горнисту – «Давай, родной, дуди дудку!»

По сигналу горна к плацу шествуют мои господа офицеры, спешат бойцы под чутким и мудрым руководством унтеров и фельдфебелей. А я уже тут, сияющий «як тая нова копийка». Командую:

– Становись!.. Оправиться!..

Солдатушки и благородия обмахивают несуществующие пылинки на сапогах, поправляют амуницию. Жуткое мандраже у меня разыгралось что-то совсем не ко времени… После пятиминутной суеты батальон застыл…

Осматриваю моих красавцев. В строю – все боевые, усы топорщатся, кресты и медали начищены, чубы казаков торчат из-под фуражек. Орлы! Почти все – георгиевские кавалеры, даже фельдшер Игнат Тимофеевич – и то с Георгием. Это их праздник в первую очередь!

Первая рота – моё детище, спецназ, аналогов которому в этом мире еще нет и, надеюсь, что не скоро появится. Вторая – конно-штурмовая Дольского, орлы-кентавры. Третья – «янычары» Димитра Стефанова, пешие штурмовики, первая шеренга с «мадсенами» у ноги. Четвертая – Волгин, Котяра со своими пэтээрщиками имени Гана-Крнка, саперы – подпоручик Коля Бер, студенты в первом ряду красуются унтерскими лычками и блестят Георгиями… На левом фланге – учебная команда и чистенький Данилка Адамкевич с очень серьезным лицом в новой форме и в сияющих на солнце сапогах. Хм… молодца, однако…

На правом фланге первыми – ротные барабанщики, за ними – Сергей Дмитриевич, как командир первой роты, с ним – будущий знаменосец подхорунжий Митяев, весь в крестах и медалях, ассистентами – унтера Гордей и Боря Сомов. Нарядные – хоть сейчас под венец, через плечо у всех троих – панталеры, обшитые унтер-офицерским галуном зигзагом… Вчера вечером провели генеральный прогон смотра. Ну вроде бы не должны обос…рамиться…

Для высочайших гостей и дам на площади отвели место рядом с дощатой трибуной, убранное коврами. Отец Александр уже тут, сочувственно и понимающе кивает мне и благословляет крестным знамением. Ух!.. Отче наш, иже еси на небеси…

Еще раз осматриваю себя: сапоги блестят, погоны новенькие, ордена и портупея в порядке. Поправляю темляк шашки. Ч-ч-чёрт! Где перчатки?.. Едрит твою дивизию! В кармане. Уф! Вопросительно киваю Михалычу, мол, как я, нормально? Тот в ответ незаметно показывает большой палец… Завтра, после всех этих плясок с бубном, Михалыч едет в Новочеркасск, в училище, сдавать экзамены экстерном. Эх, хороший благородие из него получится, кадровый, из низов! Моя школа!.. Хотя – да, еще неизвестно, кто кого и чему учил…

Да где же они там, эти высокие и высочайшие гости?.. Притомили кулаки, блин, Павлика Морозова… Ну, наконец-то!.. Вереница автомобилей въезжает на территорию батальона, за ними гарцуют лейб-конвойцы. Дождавшись, когда «лимузины» из гаража его величества подъедут к плацу, даю отмашку оркестру. Трубачи трубят «Слушайте все!». Теперь – шашку «подвысь», и ору торжественно-командным голосом:

– Батальо-о-он… СЛУ-УШАЙ!.. Для встречи государя-императора… На кра-УЛ! – Чётко поворачиваюсь и под барабанный бой печатаю шаг. Пока вышагиваю, успеваю рассмотреть, кто нас удостоил посещением… Так, их величество собственной персоной, за ним – в гусарском мундире, высокий и худощавый Михаил Александрович, братец его величества и просто отличный мужик… Далее, в форме сестры милосердия, улыбающаяся приветливо (надеюсь – лично мне) княжна Ольга, «шефиня» нашего батальона… Ну, Федор Артурович, понятное дело… И ещё целая куча всяких сиятельств – прихлебателей-хвостозаносителей – в генеральских и свитских мундирах… О! Валерий Антонович! Да со всеми регалиями!.. Ну ни фига себе, скромнейший человек, ни разу ордена не светил! Штирлиц, блин! А у него там целый иконостас: Владимир 4-й степени, Анны 3-й и Станислава 3-й, и все – с мечами… Всё, в сторону лирику!..

Смолкают барабаны…

– Ваше императорское величество! Вверенный мне отдельный батальон специального назначения Второй армии по случаю высочайшего смотра и пожалования батальонного знамени построен! Докладывал батальонный командир капитан Гуров-Томский!

Шаг в сторону, разворот, шашку – вниз, и сопровождаю высочайших гостей. Оркестр по отмашке начинает играть чей-то там «Встречный марш»… Кажется, егерский…

Император, держа ладонь у козырька фуражки, вместе со всей честной компанией следует к центру плаца; затем, отмахнув музыкантам, государь здоровается:

– Здорово, молодцы-разведчики!

Общий вдох, и – отчетливое и громовое – «Здра-вия же-ла-ем ва-ше им-пе-ра-тор-ско-е ве-ли-чес-тво!»

Вижу, что величество рад такому молодцеватому ответу… А фигли он думал? Только в гвардии такое видал? Это всё две недели тренировок, когда «императорами» по очереди были то Волгин, то я с Оладьиным попеременно, а то, бывало, и фельдфебель Остапец Дмитрий Иванович «амператором» работал…

Оп-па! Куда это он двинулся? Обходить батальон? Ну и я за ним, а уже за нами следуют высочества и свора, пардон, свита сиятельств. Обойдя строй, удивленно остановился возле выпятившего изо всех сил грудь Данилки.

– А ты кто таков, молодец?

– Воспитанник батальона рядовой Адамкевич, ваше императорское величество!

– И что ты здесь, в батальоне, делаешь, воспитанник?

– Готовлюсь германца воевать, ваше императорское величество! – Данилка от натуги и царского внимания покраснел аж до самых пяток, наверное.

– Молодец! – Государь улыбается бойкому и понравившемуся ответу и треплет парня по щеке… Затем, дойдя до левого фланга, опять возвращаемся к середине плаца. Поворачиваюсь к батальону и ору очередную команду:

– К но-ГЕ!

– Здравствуйте, капитан! Рад вас видеть! – Государь протягивает руку для приветствия.

– Здравия желаю, ваше императорское величество! – Пожимаю руку императору, потом Михаилу Александровичу, галантно целую руку княжне, ручкаюсь с остальными, не забывая каждому козырнуть «лодочкой». Здороваюсь с Валерием Антоновичем, тот явно искренне переживает и волнуется за меня… Келлер, злодей такой, пожимая мне руку, вопросительно смотрит… Да готовы мы, готовы, все сделаем в лучшем виде, как договаривались!..

Величество начинает проникновенную речь. Вижу, что бойцы мои впечатлены по самое-самое, шутка ли, – сам помазанник Божий… Увидели своими глазами и послушали своими ушами… Да и я сейчас… гы-гы… лицо, приближенное к императору, как Киса Воробьянинов… Царь-батюшка вещает о вековых традициях русского воинства, благодарит за то, что не посрамили, что тронут храбростью и героизмом. А посему, высочайшим повелением, батальон нарекается «Первым отдельным Нарочанским её императорского высочества великой княжны Ольги Николаевны специального назначения батальоном» с пожалованием Георгиевского знамени «За отличие над неприятелем в боях 1915 и 1916 годов» с георгиевским навершием…

Затем выступает великая княжна Ольга и, смущаясь от устремленных на неё восторженных глаз, от всей души говорит, что благодаря нашему героическому батальону спасена честь Российской империи в её лице, посрамлен неприятель… И остальные бла-бла-бла… и, наконец, о величайшей чести и счастье быть шефом нашего хоть и молодого, но уже такого прославленного подразделения.

Пока высокие гости толкают речи, лейб-конвойцы устанавливают покрытый зеленым сукном стол, на котором блестит серебряное блюдо со специальными знаменными гвоздями и молоток для их прибивания, а затем аккуратно укладывают древко с медным подтоком и полотнище стяга. Успеваю рассмотреть почти уже наше знамя… Георгиевское полотнище образца 1900 года с малиновой каймой, по центру Спас Нерукотворный, по периметру рамки надпись «За отличие над неприятелем в боях под Равой в июле 1915 года и в боях под Нарочью в феврале 1916 года». Да! И в навершии черного древка – Георгиевский крест! Здесь же на столе Грамота государя-императора о пожаловании знамени… Когда Ольга Николаевна заканчивает говорить, по кивку государя командую:

– Барабанщики, первая полурота, господа офицеры – ПРЕД БАТАЛЬОН!

Выходят офицеры, знаменщики, знаменный взвод. Ревностно отслеживаю каждый шаг моих орлов, боюсь, чтоб кто-нибудь не накосячил… Уф!..Чувствую, как по спине бежит пот… Как будто десяток мешков потаскал. А всё еще впереди. Ничего – прорвемся!..

Граф Келлер, подойдя к столу и обернув запас полотнища знамени вокруг древка, наживляет верхний гвоздь и почтительно протягивает молоточек государю, который его и забивает. После его величества подходит Ольга Николаевна и неумело забивает второй гвоздик. Следующий гвоздь аккуратно вколачивает сам Федор Артурович, за ним подполковник Бойко, затем я, и уже за мной – мои господа офицеры, по старшинству. Под конец молоток берет покрасневший от волнения мой кровный братишка – подхорунжий Гриша Митяев, одним ударом загоняет в древко гвоздь, затем передает Гордею… Тот – Сомову…

Всё!.. Полотнище закреплено последним гвоздем, и в торжественном безмолвии Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский и прочая, и прочая разворачивает высочайшую грамоту для прочтения. Над притихшим плацем звучит воля монарха:

– …Повелеваем знамя сие, освятив по установлению, употреблять на службу нам и Отечеству с верностью и усердием, Российскому воинству свойственными…

Долго всё это длится, чего тут говорить. Устал я… Потом выходит наш дивизионный благочинный отец Александр. Командую к молитве:

– Батальон!.. Смирно!.. Барабанщики – на молитву! Шапки – долой!..

Барабаны отбивают «повестку», и начинается молебен с акафистом и многолетием… Сперва – проповедь, объясняющая значение новых полковых святынь. После – молебствие памяти убиенных воинов, сложивших свои головы на поле брани за честь и славу Отечества. Честно говоря, очень это всё утомительно… Зато мандраж меня наконец покинул, уступив место тупому ожиданию и уверенному спокойствию. Вдруг понимаю, что всё идет своим чередом, что сделал всё, что мог, и даже больше, и что от меня уже ничего не зависит…

Наконец, окропив святой водой знамя, отец Александр при молитве вручает его коленопреклоненному Келлеру и двигается в обход батальона, тоже кропя его святой водой.

И вот он!.. Этот торжественный момент, когда командир Сводного кавалерийского корпуса генерал-лейтенант граф Федор Артурович Келлер, взяв в руки знамя, вручает его опустившемуся на колено командиру Первого отдельного Нарочанского батальона… То бишь – мне… Ну а я уже, раздуваясь от торжественности, и с полным удовлетворением от хорошо выполненной работы передаю наш стяг преклонившему колено Михалычу.

Первый знаменосец батальона подхорунжий Митяев берет знамя, салютует стягом императору и застывает в положении «К ноге». Замирают ассистенты… А дальше речь толкает Федор Артурович. Проникновенно, просто и доходчиво для простого солдата:

– Господа офицеры, унтер-офицеры и солдаты! Дорогие мои боевые товарищи! Братцы! Вы видите, пред вами стоит здесь дар нашего царя-батюшки – святыня, в которой заключается честь, гордость и слава вашего батальона. Сие знамя свидетельствует, что вы, и разведчики, и штурмовики, в мыслях царских также близки его сердцу, как и те, что и на глазах. Приложите же все ваши силы, чтобы быть достойными оказанной вам милости, служите, чтобы радовать царя, а когда грянет час и снова окажетесь на передовой, покажите, на что вы способны для защиты святой веры, царя и Отечества.

Ну… Вроде и этот этап прошли… Краем глаза замечаю завистливые взгляды свитских на меня, мои награды, шашку. Ревнивые, прямо скажем, взгляды. М-да… Предупреждал ведь Федор Артурович, что много таких слащавых улыбочек еще увижу. А идите вы все лесом… Мне с вами детей не крестить, козлики! Что, интересно, вы в 1917-м делать будете? Небось, красные бантики повяжете и орать будете «Да здравствует свобода!»? Это мы еще посмотрим, будет ли здесь тот 1917-й!.. А пока лирику в сторону, продолжим, господа…

– На-КРОЙСЬ!

Бойцы надевают фуражки, почти незаметно выравниваются в шеренгах. Теперь знамя нужно пронести перед батальоном и поставить в строй, а посему снова командую:

– Под знамя!.. Слушай!.. На кра-УЛ!

Играют марш музыканты, барабанщики бьют «Под знамя», Серж Оладьин, взяв шашку подвысь, торжественно ведет знамя вместе со знаменной полуротой по фронту батальона. Лица бойцов торжественны, глаза сияют. Сейчас им – море по колено, океан – по плечо, а все враги – по… чуть пониже поясного ремня. Всё же, нужное это дело – воинские церемониалы, ох и нужное…

Поставив знаменщика, Оладьин опускает шашку и затем, взяв на плечо, возвращается на свое место. Господа офицеры расходятся по своим местам. Пора и мне на свое. Спешу на правый фланг стоящего поротно батальона… И вот уже государю подносят чарку, которую он принимает и закрывает торжественную часть:

– Русский солдат во все времена был храбр, стоек и непобедим! Русский воинский устав учит: «Знамя есть священная хоругвь, под которой собираются все верные своему долгу воины и с которою они следуют в бой с врагом. Знамя должно напоминать солдату, что он присягал служить государю и Родине до потери самой жизни…» Сегодня вы обрели святыню – свое батальонное знамя! Будьте же достойны его! Поздравляю вас, молодцы-разведчики!..

Федор Артурович громогласно восклицает:

– Ура государю-императору!

Тысяча мужских глоток протяжно кричат троекратное «ура!», пока император опустошает чарку, и я ору вместе со всеми. Мы могучи и непобедимы, мы обрели ЗНАМЯ!.. Гремит оркестр, величественно звучит гимн. Тысяча луженых мужских глоток поют:

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, царя храни!..

Я выжат как лимон… Еще немного… Еще чуть-чуть… Скоро финал… Поворачиваюсь лицом к строю:

– К церемониальному маршу!

Почеканили шаг линейные, офицеры вновь шагнули из строя, барабанщики вышли на десять шагов перед Оладьиным…

– Поротно! На одного линейного дистанция! Равнение направо! Первая полурота!

Сергей Дмитрич громко и торжественно командует:

– На пле-ЧО!

Слитный лязг оружия… шелест вынимаемых из ножен клинков… Беру шашку подвысь…

– Батальон!.. Шагом – МАРШ!

Одновременно под бой барабанов тысяча бойцов чеканит первый шаг. Слитный грохот сапог гремит по плацу батальона. Барабанщики замолкают, и в дело вступает медь оркестра. Как один могучий организм, мои бойцы, мои хлопцы, мои воины одновременно, мощно и легко печатают шаг с мужской силой и армейской точностью. В этом почти высшем человеческом движении есть какая-то страшная сила и суровое самоотречение…

За моей спиной развевается знамя с изображением Спаса Нерукотворного и гордо идёт Первый Отдельный Нарочанский великой княжны Ольги Николаевны специального назначения батальон. Мой батальон! Эти люди могут всё! А я шагаю впереди батальона, салютуя шашкой императору, и чувствую, что счастлив!

Отсалютовав, делаю четыре шага, снова шашку подвысь и резко сворачиваю к трибуне. Шаг, шаг, ещё шаг, удар каблуков друг о друга, поворот кругом. Всё, теперь без меня, так положено. Стараюсь краем глаза рассмотреть, каковы эмоции на трибуне. Ольга Николаевна машет платочком и улыбается, Царь-батюшка вроде тоже приосанился, молодцевато отдает честь… Идут мои орлы! Идут соколы! Блестят солнечными зайчиками шашки офицеров и ребятишек Дольского, звенят шпоры, четко ударяют сапоги. Головы повернуты направо, глаза поедают царя… Ну а сейчас вы, дорогие гости, еще больше удивитесь, мои орлы с песней пройдут «второй проход» мимо его величества…

* * *

Батальон почти на исходной, по команде переходит на походный шаг. Так… Слышу команду: «Правое плечо вперед – МАРШ!», пока всё по плану… Выход на финишную прямую… И песня!.. Марш нашего батальона!.. Долго думал-гадал, каким он будет, благо, выбор был. Но после долгих раздумий решил взять самую лучшую, на мой взгляд, песню. Чуть-чуть переделанную…

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут,

И только мы, плечом к плечу,

Врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей родиною дым,

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Нас ждет огонь смертельный,

И все ж бессилен он.

Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный,

Отдельный наш, специальный батальон.

Отдельный наш, специальный батальон.

Едва огонь угас -

Звучит другой приказ,

И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас.

Взлетает красная ракета,

Бьет пулемет, неутомим…

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех – мы за ценой не постоим…

Замерев, стоят величества, высочества и сиятельства… Вслушиваются в слова песни. Вон, Ольга Николаевна платочек чуть ли не до дыр истеребила. Конечно! Вы такого не слышали, тут вам не художественно-пантомическая композиция, как говорит доктор Паша. Это вам мои мужики идут, – воины, защитники земли Русской!..


От припятских болот

Война нас доведет

До самых вражеских ворот.

Вперед, друзья, вперед!

Когда-нибудь мы вспомним это,

И не поверится самим.

А нынче нам нужна одна победа,

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Одна на всех – мы за ценой не постоим…


Не то чтобы «высокий ареопаг» был в шоке, но впечатлились все по полной. Да и у меня законная гордость в одном месте до сих пор свербит. Несмотря на то, что и сам под гитару напевал господам офицерам, и потом ротным запевалам «показывал», и на репетициях глотку драл вместе со всеми. Но сегодня парни превзошли самих себя…

– Господин капитан, чья это песня? – вполне искренне интересуется император. – Я до сих пор ни разу подобного не слышал.

Не успеваю дать уклончиво-обтекаемый ответ, как Келлер подставляет меня по полной, да еще и получает от этого удовольствие, судя по довольной улыбке:

– Ваше величество, автор перед вами. Признавайтесь, господин капитан, лавры вашего знаменитого тезки, Дениса Васильевича Давыдова, покою не дают? Я имел удовольствие беседовать с вашей тогда еще будущей супругой, когда она выхаживала вас после ранения. Дарья Александровна рассказала, что вы на досуге пописываете стихи и немножко музицируете.

Изображаем вполне понятное смущение под перекрестным обстрелом пристальных взглядов присутствующих и продолжаем разыгрывать запланированную с Федором Артуровичем сценку «Разоблачение поэта». В последнюю нашу встречу академик с генералом, несмотря на отчаянное сопротивление, взвалили на мою хрупкую шею еще и проблему контрпропаганды с помощью стихотворных и музыкальных творений из будущего…

– Да-да, мне она тоже говорила нечто подобное! – подтверждает нашу версию Ольга Николаевна.

– Прошу меня извинить, наверное, вы её неправильно поняли. Дело в том, что… Я имею честь быть знакомым с человеком, пишущим стихи, и по его просьбе пытался переложить их в меру своих сил на музыку… К сожалению, я дал слово офицера, что не открою никому его имени. Он очень скромен, я бы даже сказал – застенчив, и громкая слава его вовсе не интересует… Марш для батальона написал он, я лишь попытался переложить его на музыку.

– Ну, что ж, вам это вполне удалось, – понимающе улыбаясь, подводит итог император. – Но давайте продолжим, господа. Федор Артурович, вы обещали нам некое зрелище на учебном поле. Так идемте…

По дороге его величество интересуется, где и каким образом мы умудрились обзавестись воспитанником. Приходится вкратце рассказать ему историю Лесечки и Данилки, особенно упирая на то, что господа минские полицейские не смогли отыскать горе-родителей… Меня снова поддерживает наша «шефиня» Ольга Николаевна:

– Да, кто-то мне уже рассказывал о подобном. Кажется, княжна Софья Андреевна Гагарина… Это тоже были вы, Денис Анатольевич? А как удалось уговорить преступников отдать детей?

Ну вот, блин, только обрадовался, что можно соскользнуть с темы, – и на тебе!.. И кто вас, ваше высочество, за язык дернул? Поговорку о том, что любопытство сгубило кошку, не учили?..

– За девчушку отдал деньги, которые просила хозяйка притона, правда, не подозревая, что забираю ребенка навсегда. А брата отдал уголовник, решив, что собственное здоровье всё-таки дороже денег… – Вот только не хватало мне рассказывать подробности любопытным девушкам, да и сам император слушает с интересом, я уж не говорю про свитских, те вообще превратились в одно большое ухо. – Благодаря Софье Андреевне детей не забрали в приют, а оставили в батальоне. О чем ни мы, ни малыши, кажется, не жалеем…

Глава 4

Ну вот, слава богу, пришли на тактическое поле, где уже построены мои любимчики, мои «призраки», моя разведывательно-диверсионная рота. Парни уже успели скинуть парадную – «по первому сроку» – форму и переодеться, приготовившись показать, на что способны. И каким-то непонятным образом преобразились, или мне просто так кажется?.. Гордая торжественность плаца здесь уступила место реальному ощущению опасности, исходящей от бойцов. Такое ощущение, что в каждом проснулась и расправила свой капюшон кобра, бросок которой молниеносен, неотвратим и смертелен. И, судя по притихшим разговорам свитских за спиной, они подсознательно придерживаются того же мнения. Может быть, почувствовали разницу между тигром на арене цирка и такой же зверюгой на охоте, когда еще неизвестно, кто будет дичью. Даже конвойцы как-то подобрались, серьёзно и настороженно оглядывают строй, придвинувшись на всякий случай поближе к охраняемым персонам. Напряженность снимает Федор Артурович:

– Ваше величество! По докладу батальонного командира в честь высочайшего посещения была отрепетирована… м-м-м… некая, в своём роде, гимнастическая композиция… Разрешите вам её представить!..

Дождавшись утвердительного ответа и не обращая внимания на ехидные улыбочки сопровождающих, ясно говорившие, мол, капитанишка прогибается, сейчас, типа, нас удивлять будет какой-нибудь сокольской гимнастикой, даю отмашку Сергею Дмитричу. Тот негромко что-то командует, и…

Единым движением, неуловимым непосвященному взгляду, бойцы перестраиваются, освобождая прямоугольник шагов пятьдесят на тридцать… Сколько времени ушло на расчеты и тренировки – словами не передать! Но, похоже, то, что задумывали – получилось. А задумывались показательные выступления, вошедшие в моду у десантуры, морпехов, ОМОНов и прочих спецподразделений в конце девяностых. Естественно, с поправкой на начало века, потому, как разбивание бутылок, кирпичей и прочих твердых предметов головой, руками и другими частями тела сейчас будет понято не совсем адекватно. Но в остальном…

В центре площадки уже стоят мои «первенцы». Это даже не Первый Состав, а Самые-Самые Первые… Михалыч, Митяй и Гриня… Стоящие сзади казаки во главе с Андрейкой-Зингером затягивают «На Шамиля». Три шашки вылетают из ножен и, блестя на солнце, начинают синхронный разбег. Клинки, разбрызгивая по сторонам блики, порхают в весеннем ветерке. Со стороны кажется, что троица окружена мерцающе-серебристой завесой… В нужный момент они на мгновение останавливаются, и стоящие сзади перекидывают им шашки под вторую руку. И теперь уже шесть дышащих смертью полос остро заточенной стали купаются в голубом весеннем небе…

Украдкой смотрю на реакцию зрителей. Император довольно улыбается, великая княжна завороженно смотрит на мерцание боевых клинков, скорее всего, такого она еще никогда не видела. Свитские стоят с дежурно безразличными улыбками, часть лейб-конвойцев всем своим видом показывает, что, мол, ничего тут особенного нет, они еще и не такое могут. Вторая часть, более азартная, неосознанно пытается «подыграть» выступающим, чуть заметно поводя плечами и прокручивая кисти рук. О том, что они должны охранять самодержца и его дочь, не отвлекаясь ни на какие спектакли, никто не думает…

Песня и фланкировка заканчиваются одновременно. Шашки у всех троих замирают, скрестившись над головой, затем резко опускаются вниз. Казаки быстро делают несколько шагов назад, освобождая место следующей группе. Двенадцать бойцов выстраиваются тремя шеренгами, набирают интервал и дистанцию в четыре шага и замирают. Короткие артиллерийские карабины – в положении «к ноге». Серж Оладьин громко командует «Счет», и – понеслась! Вот этого вы, господа, уж точно никогда и нигде не видели! Комплекс рукопашного боя с автом… карабином, творчески составленный применительно к современным реалиям на основе НФП!..

Раз! Уход в стойку, карабины взлетают вверх, приклад закрывает правый бок, мушка – на уровне глаз!.. Два! Отбив вправо и тычок стволом в горло воображаемому противнику!.. Три! Шаг правой и удар прикладом сбоку!.. Четыре! Слитный разворот назад и еще дюжина виртуальных гансов получает удар затыльником приклада в голову!.. Пять!.. Разворот вправо, верхний блок карабином и удар ногой в живот!.. Шесть!..

Теперь уже все присутствующие с неподдельным интересом следят за единым многоруким организмом, вооруженным двенадцатью «маузерами». Подождите, сейчас и не такое увидите!.. Шестнадцать!.. Бойцы уступают место следующей группе. Без оружия, если не считать таковым трофейные штык-ножи… Оладьин снова командует «Счет», и гости наблюдают следующий сюрприз…

Мелькают клинки, чередуясь с разворотами, блоками и ударами. Всё происходит одновременно под слитный рев: «…Пять!.. Шесть!.. Семь!..» Даже лейб-конвойцы, подавшись вперед, во все глаза смотрят на новое для них действо… «Пятнадцать!.. Шестнадцать!..» Всё! А вот теперь начинается самое интересное!..

На середину выходит «вражеский часовой», проходит немного дальше, разворачивается, успевает сделать еще пару шагов, как сзади на него обрушивается «разведчик». Захват сзади за шею, бросок, атакующий прыгает сверху, и в землю возле горла «бусурманина» вонзается штык-нож… Свитские непроизвольно дергаются, Ольга Николаевна испуганно вскрикивает, но оба бойца уже на ногах и освобождают место следующей паре. «Враг» конвоирует «нашего», идет сзади и пару раз толкает его в спину прикладом, чтобы тот побыстрее пошевеливался. Последний толчок разворачивает бойца вокруг оси, скользящий шаг за противника, левая рука захватывает цевье, правый локоть летит в висок одновременно с подсечкой, «чужой» падает, рядом с его головой с металлическим стуком приземляется затыльник приклада… Следующая пара… Следующая… Бойцы с каким-то уже нездоровым азартом месят друг друга, так скоро и до фулл-контакта докатятся… Вошли в раж, ребятки, перед самим императором выучку показывают… Штык против карабина… Карабин против карабина… Голые руки против штыка… Все, выступление закончено! Рота вновь замирает в строю…

Император довольным жестом оглаживает бороду и зычно провозглашает:

– Молодцы! Благодарю за службу!

Ответный рёв: «Рады стараться, ваше императорское величество!» слышен, наверное, аж на другом конце Минска.

– Господин капитан, вы меня приятно удивили! Таким манером штыковой бой мне еще никто не показывал, признаться, несколько необычно, но – впечатляет! – Самодержец всея Руси довольно улыбается. – Ну а то, что потом творили ваши разведчики, – вовсе фантастика! Вы до всего этого сами додумались?

– Вместе с офицерами батальона, ваше императорское величество. – Правду о том, что в создании «шедевра» приняли активное участие опытные вояки-рукопашники из казаков, унтеров и простых солдат, говорить не буду. Не поймут-с, – дикари! Краем глаза замечаю многозначительную улыбку великого князя Михаила.

– Капитан, а почему у ваших солдат германское оружие? Что, наши винтовки хуже? – интересуется один из свитских генералов.

– Никак нет, ваше превосходительство. Что добыли в бою, тем и воюем. А вообще, для разведчиков трофейное оружие больше подходит, – легче пополнять боезапас. – И о том, что пешая сотня погранцов прибыла аж с тремя наганами-карабинами и десятком берданок, тоже умолчим, не будем портить праздник государю.

– Хорошо, вы хотели что-то ещё продемонстрировать, господин капитан? – великий князь Михаил приходит на выручку, показывая рукой на томящихся и изнывающих возле броневика штурмовиков во главе с Димитром Стефановым.

Государь-император, сопровождаемый свитой, подходит к броннику, командует «Вольно» вытянувшимся во фрунт бойцам и с интересом разглядывает наше чудо на колесах. Для показа взяли машину, недавно прибывшую из Гомеля и вооруженную трофейным МГ-шником с самодельным наклонным щитком.

– Интересное авто… Откуда оно у вас?

– Ваше императорское величество, нам передали три автомобиля, бронирование осуществлялось в железнодорожных мастерских. Один вооружен сорокасемимиллиметровой пушкой Гочкиса и предназначен для подавления огневых точек, два других – пулеметами и должны участвовать в атаке вместе со штурмовиками.

Самодержец всея Руси протискивается внутрь, устраивается на водительском месте. У меня волосы встают дыбом от внезапной мысли, что сейчас он скомандует: «Заводи!» и – либо сам угробится, либо машину угробит на наших буераках. Но, слава богу, высочайшего любопытства хватает только на то, чтобы покрутить руль, подергать рычаги и понажимать на педали. Затем, довольный до невозможности, он вылезает наружу, и мы продолжаем разговор.

– Такой способ бронирования я уже видел. Автор проекта – кто-то из офицеров стрелковой школы, если не ошибаюсь.

– Так точно, ваше императорское величество. Штабс-капитан Мгебров помогал проводить испытания одного из автомобилей в Ораниенбауме.

– И как результаты? – Самодержец заинтересованно смотрит на меня, ожидая ответа.

– Пробитие бортов с дистанции в семьдесят шагов, лобовая проекция выдержала все попадания.

– Хм-м, неплохо… А зачем ему столько колес?

– Для повышения проходимости. Привод осуществляется на две задние оси с помощью цепей Галля, вот эти колеса закреплены свободно и вращаются. – Показываю на запаску, висящую перед бронедверкой. – Помогают выбираться из рвов и преодолевать окопы.

– Господин капитан, объясните подробней, что вы собираетесь нам показывать, чтобы было понятней, – приходит на помощь Федор Артурович, как бы невзначай обводя рукой свитских шаркунов.

– Вон там находятся окопы, занятые условным противником, роль которого выполняют мешки с песком, выступающие на две ладони над бруствером. Штурмовики двумя колоннами, прикрываясь бронеавтомобилем, выдвигаются на дистанцию в пятьдесят-семьдесят шагов, затем разворачиваются в цепь и, прикрывая друг друга, атакуют окопы…

– Мешки, небось, заранее продырявлены… – сбоку доносится еле слышное хмыкание кого-то из свитских. Не, ну это вопрос решаемый! Оборачиваюсь к генералам от паркета:

– Если желаете-с, можем сходить осмотреть целостность «кайзеровских солдат». А еще лучше – с разрешения его императорского величества приглашаю сомневающихся пересидеть атаку там же, в окопе.

– Не боитесь попасть под шальную пулю, господин капитан? – Великий князь Михаил испытующе смотрит на меня.

– Никак нет, ваше императорское высочество. Гранаты сегодня использоваться не будут, так что на дне окопа совершенно безопасно, сам проверял.

– Решили изобрести новую тактику? – император вновь вступает в разговор.

– Ваше императорское величество, как мне рассказали в Офицерской стрелковой школе, первым подобное предложил штабс-капитан Поплавко, сейчас он пробует реализовать свои задумки на Юго-Западном фронте. Я лишь внес небольшие дополнения…

– Хорошо! – Николай подводит итог. – Давайте посмотрим.

БТР трогается с места, за ним топает две «ниточки» бойцов с оружием наготове. Всё это, наверное, прекрасно видно в бинокли, которых я притащил целых три штуки. Только августейшим особам. Мы с Федором Артуровичем это уже видели, а остальным, как я думаю, подробности абсолютно ни к чему.

Пулемёт долбит длинными очередями, стараясь подавить молчащие окопы… Время! В воздух уходит ракета, пущенная Стефановым, «янычары» шустро разворачиваются в цепь по обе стороны от бронника и перекатами рвут в атаку. Пулеметные очереди, грохот винтовочных выстрелов, бойцы несутся так, что обгоняют БТР. Слава богу, Ильюша Буртасов, сидящий за рулем, это замечает и поддает газку…

А потом мы идем смотреть на последствия этого «стихийного бедствия». Перепаханный пулями бруствер, разлохмаченные в клочья мешки, часть из которых валяется на дне, – вся эта картина императору вроде нравится. Но без критики не обходится:

– Без сомнения, что-то в этом есть. Но расход патронов гораздо больше против обычного.

– Ненамного, ваше императорское величество. Зато действенность огня возрастает за счет того, что в любую секунду половина солдат стреляют прицельно с колена, а не на бегу. Тем более что так будут действовать подразделения прорыва, а остальным останется только закрепиться на захваченных рубежах. А если ударные и штурмовые батальоны вооружить автоматическим оружием, эффективность таких атак только возрастет.

– Ваше императорское величество, осмелюсь напомнить наш давешний разговор, – Келлер при этих словах хитро улыбается.

– Я помню, Федор Артурович. И думаю, что соглашусь с вашим предложением. А сейчас, насколько понимаю, – обеденное время?

* * *

Зная железное правило Николая II везде, где он бывает, снимать пробу с солдатского котла, веду всех в «летнюю столовую», где Ганна, как угорелая, уже третий час мечется от одной полевой кухни к другой, проверяя, всё ли в порядке.

Место приёма пищи производит на наших гостей благоприятное впечатление. В том числе и своей грандиозностью. Как-никак почти тысяча человек должна одновременно позавтракать, пообедать и поужинать. Зимой использовали для этих целей пустующие казармы, а сейчас, когда уже тепло, – на поле стоят поротно полевые кухни с тянущимися за ними столами и лавками. Нестроевая рота, изображая очень шустрых муравьев, заканчивает расставлять миски и тарелки с хлебом. Возле одной из кухонь самодержец торжественно угостился аппетитным гороховым супчиком, в другом месте попробовал наваристой каши с жареной говядинкой и в целом остался доволен. Теперь – последний пункт официальной программы…

– Разрешите от имени офицеров батальона пригласить ваше императорское величество и всех присутствующих пообедать за нашим табльдотом.

Его величество благосклонно принимает приглашение, и мы следуем в «офицерское собрание» рядом с лазаретом. На лицах свитских видно слегка брезгливое выражение. Ну уж извините, здесь вам не тут, в смысле – не «Метрополь» и не «Яр». Впрочем, даже если и понравится угощение, всё равно ведь будете жрать в три горла и кричать, как всё отвратительно и невкусно.

Почти сразу же нам навстречу попадается Лесечка-Лисичка, несущая стопку рушников. Увидев нашу весёлую компанию, она делает огромные круглые глаза и в панике несется предупреждать «цётку Ганну», что вызывает улыбки присутствующих и звонкий смех Ольги Николаевны.

Обед проходит «на уровне» во всех смыслах. Кувертов из шестнадцати предметов на персону, конечно, мы не набрали, но недавно купленный сервиз, на мой взгляд, смотрелся вполне достойно. Что касается еды, то сегодня Ганна превзошла саму себя. Понятное дело, что и господа офицеры скинулись ради такого события, и я залез в «секретную» кубышку, и Валерий Антонович выделил толику малую из сумм, не подлежащих обязательной отчетности.

Но девчонке тоже досталось. Поднялась ни свет ни заря и целый день носилась, как реактивная, присев отдохнуть, может быть, пару раз на пару минут… Келлер и Бойко, знающие способности нашей поварихи, сразу спокойно приступают к еде, да и остальные очень быстро меняют здоровое недоверие на желание побыстрее очистить всю посуду.

После копченой буженинки, нашпигованной чесноком, студня и соленых груздей в сметане, варварскому уничтожению под прикрытием правил изысканного поведения за столом в приличном обществе подверглись суп из говядины с пирожками, жареный поросенок в клюквенном взваре с гречневой кашей, телячьи ножки под соусом пулетт и куриные котлеты по-пожарски.

Пребывая в отличном расположении духа после всего этого гастрономического великолепия, император решил лично поблагодарить талантливого повара. Пришлось чуть ли не силой вытаскивать на свет божий нашу «нестроевую вольноопределяющуюся». Ганна, покраснев от смущения до ярко-пунцового цвета, пытается что-то лепетать, причем акцент ее от волнения становится еще более заметен, но самодержец благодушным жестом останавливает это издевательство над уставным обращением младшего по чину к старшему начальнику.

– Спасибо, голубушка, вкусно накормила! – Его величество протягивает Ганне золотой империал. – Прими за труды. Не тяжело тебе управляться с таким большим хозяйством?..

Он обращается ко мне:

– Господин капитан, насколько я понял, она отвечает за питание и господ офицеров, и нижних чинов? Не слишком ли тяжёлая ноша для такой хрупкой девицы? – Он окидывает взглядом ладную фигурку в подогнанной форме.

– Никак нет, ваше императорское величество. Такая служба ей нравится, а ротные кашевары слушаются ее беспрекословно и все указания выполняют моментально.

– Это еще почему, хотелось бы узнать? – опять этот свитский генерал проявляет излишнее любопытство.

– Потому что, ваше превосходительство, в противном случае к ним может прийти выборная делегация от разведчиков или штурмовиков и очень дотошно поинтересоваться, почему на обед было вкусно, а на ужин – не очень. И что им нужно сделать, чтобы это исправить. Тем более что ее жених служит в роте огневой поддержки. Старший унтер-офицер Федор Ермошин, георгиевский кавалер, имеет два креста и медаль «За храбрость», последний раз отличился в Нарочанской операции. Командует отделением тяжелых ружей.

– Это что еще за отделение? – интересуется еще один свитский. – В высочайше утвержденном штате оно наличествует?

– Так точно. На вооружении состоит пять двадцатилинейных крепостных ружей Гана-Крнка…

– Да, я помню его, одного Георгия вручал лично, – произносит император, мельком взглянув на покрасневшую Ольгу Николаевну. Видать, крепенько досталось тогда княжне на орехи от батюшки. – Ну, раз жених… Тогда держи еще и на свадьбу.

Царь подзывает любопытного свитского, который, оказывается, работает «ходячим сейфом», берёт из подставленного кошелька пару золотых империалов и вручает вконец засмущавшейся Ганне. Та, ещё раз пролепетав слова благодарности, с облегчением вздыхает и исчезает с монарших глаз подальше.

Уделив нам еще минут двадцать своего августейшего внимания, государь со свитой отправляется дальше по своим царственным делам. С ним следует и великая княжна, предупредив, однако, что вскорости вернется для одного важного дела…

Когда кортеж исчезает из поля зрения, стоявший рядом Федор Артурович тихонько, чтобы никто не слышал, делает интересный вывод:

– Да, Денис Анатольевич, не бывать вам царедворцем, не умеете следить за выражением своего лица.

– И что же вы, ваше превосходительство, на моем лице вычитали, позвольте полюбопытствовать?

– Только одну мысль, господин капитан: «Как жаль, что вы наконец-то от нас уезжаете». Пойдемте, однако, развлекать нашего гостя…

Глава 5

Великий князь Михаил, подметив нервозность и взбудораженность личного состава, переводит праздник в формат «Встреча без галстуков», а затем просит организовать ему экскурсию в роту огневой поддержки, мотивируя тем, что остальных он уже видел. Посылаю быстроногого Данилку вестовым к Волгину, и вместе с остальными неспешно идем смотреть наше тяжелое и не очень вооружение.

Трофейная гаубичная батарея и пулеметы оставляют его высочество равнодушным, мол, такое мы уже много раз видели. На несколько минут он задерживается возле пушечного броневика, залезает внутрь и лично проверяет углы наведения 47-миллиметровки. Когда заканчивает играться и выбирается наружу, его уже поджидают два расчета пэтээрщиков во главе с Котярой. Рядом на треногах стоят их «карамультуки».

– Дым от выстрелов сильно демаскирует позицию? – Михаил Александрович задает вопрос после того, как оба номера показали ему порядок работы.

– Так точно. Приходится или выискивать надежное укрытие, или менять позицию после пары выстрелов, – пускаюсь я в объяснения, потому как бойцы в данный момент временно онемели из опасения ляпнуть что-нибудь не то. – Пытаемся заменить порох на бездымный, но возникает проблема с кучностью. В кустарных условиях точно завальцевать пулю обратно практически невозможно. Нужна заводская машинка, но пока не нашли, где ее взять. А количество пороха наши алхимики, пардон, пиротехники, давно подобрали.

– У вас и пиротехники имеются? – вполне искренне удивляется великий князь.

– Так точно… Фельдфебель Савелий Малышев и старший унтер-офицер Максим Горовский. Первый еще во время Русско-японской в Порт-Артуре служил бомбардиром-лаборатористом, второй – из вольноопределяющихся, студент-химик.

– Ну-с, тогда давайте посмотрим, чем ваши алхимики, колдуны и маги занимаются. – Вместе с его высочеством отправляемся в «лабораторию», размещенную в отдельном блокгаузе.

Савелий, как старший по чину, встречает нас на пороге, четко рапортует, затем работает экскурсоводом. Михаил Александрович вместе с Келлером с интересом осматривают столы и верстаки, заваленные разнокалиберными гильзами, болванками снарядов и прочими непонятными, но, по всей видимости, очень нужными железками. В одном месте застреваем надолго. «Экскурсанты» рассматривают не вполне им понятное сооружение – наш надкалиберный миномет. Два метровых металлических уголка с загнутыми наподобие салазок концами соединены поперечинами, на которых спереди с помощью двух секторов закреплен обрезок ствола от дробовика с ударно-спусковым механизмом, а позади этой конструкции – деревянный ящичек-пенал с крышкой, внутри которого в гнездах лежат четыре мины, сделанные из трофейных 77-миллиметровых снарядов с самодельными хвостовиками, прикрепленными к обрезанным гильзам. Рядом стоят два деревянных «ранца», раскрывающихся наподобие книги, с восемью минами в каждом.

– Наша непосредственная огневая поддержка, следующая во втором эшелоне штурмовиков, – дает пояснения Иван Георгиевич. – Расчет – четыре человека. Двое таскают сам миномёт и ведут из него стрельбу, еще двое несут боезапас и при стрельбе находятся в охранении. Номера взаимозаменяемы, каждый может работать и наводчиком, и заряжающим… Есть возможность менять откидной прицел и использовать 47-миллиметровые снаряды Гочкиса, но у них убойность меньше.

– Практические стрельбы вы уже проводили? – великий князь Михаил увлекся идеей, глазки-то вон как загорелись.

– Так точно. Когда рассчитывали прицел, постреляли достаточно. Если пожелаете, можем продемонстрировать.

Высокий гость очень желает и посмотреть, и принять личное участие в веселье, поэтому Волгин вызывает расчет, который шустро отправляется на стрельбище готовить агрегат. А мы пока тормозимся возле следующего стола, на котором лежат три гигантских бронзовых револьвера с не менее гигантским калибром в тридцать семь миллиметров. К рукояткам уже приделаны Г-образные проволочные приклады к стволам – крепление для съёмных треног.

– А это что за чудовища? – в голосе великого князя сквозит удивление.

– Ваше высочество, это – флотские сигнальные револьверы, давным-давно благополучно списанные и забытые. Хотим приспособить их в качестве гранатометов. Берем штатный 37-миллиметровый короткий снаряд, обрезаем гильзу, меняем навеску пороха. И пытаемся добиться приемлемой дальности и кучности. Сложность та же, что у крепостных ружей. Нужен станок для обвальцовки.

Михаил Александрович выходит из «приюта алхимиков», впечатленный в должной мере. А когда на стрельбище с очень небольшой помощью наводчика он с третьего выстрела разносит в клочья и щепки «группу солдат противника», представленную несколькими мешками с песком, привязанными к пню, на лице восторг, как у мальчишки, заполучившем классную, интересную игрушку.

– Да, Денис Анатольевич, удивлён и поражён. И уверен, что увидел еще далеко не всё.

– Ваше императорское высочество, от вас – никаких секретов!

Веду гостя показывать «святая святых» – нашу спецоружейку. При нашем появлении в казарме бойцы моментально испаряются от греха подальше, как и положено приличным и воспитанным «призракам». Дежурный по роте, старший унтер-офицер Боря Сомов, гремя ключами, отпирает массивный замок на двери с ничего не говорящей табличкой «Хозяйственное помещение № 4». Внутри на стеллажах аккуратно лежат трофейные люгеры, добытые в Ново-Георгиевске наганы, закупленные в Гомеле маузеры С-96. Чуть дальше, в пирамидах выстроились полсотни укороченных дробовиков и столько же пистолетов-пулеметов ФГ-15-01, в девичестве называвшихся «Стенька», а над ними в отдельной стойке – два десятка ПП ФГ-15-02, клонов беретты М-12, производства мастерских стрелковой школы по уточненным там же, в Ораниенбауме, чертежам. В углу – отдельная стойка с «глухим» стволом имени сеньора Жирардони, на который Гордей с Котярой всё-таки умудрились присобачить оптику, и семь снайперских маузеров, любезно одолженных в разное время у кайзер-зольдатенов в обмен на быструю и безболезненную кончину. У противоположной стены сложены ящики с патронами, гранатами и прочими нужными расходниками.

Великий князь Михаил не торопясь рассматривает все эти железки, особое внимание уделяя не виданным еще пистолетам-пулеметам, и, предвидя дальнейшие события, в очередной раз играю роль радушного хозяина и делаю предложение, от которого гость не может отказаться, в результате чего, взяв всё необходимое, включая ящик патронов, мы все дружной компанией отправляемся вновь на стрельбище. Типа пострелять, поиграться…

* * *

Ольга Николаевна появляется через полтора часа, весёлая, довольная и оживленная. В сопровождении двух казаков, волокущих большой ящик. Про содержимое я знаю, а вот остальные могут только догадываться. Ничего, будет им маленький сюрприз… А вот появление адъютанта великого князя, командующего переноской большой закрытой корзины, в которой пару раз что-то подозрительно и стеклянно звякнуло, оказывается неожиданностью уже для меня. Августейшие гости изъявляют желание видеть помимо офицерского состава еще и наших господ вольноопределяющихся. Поэтому на этот раз посылаю Данилку за студиозусами с приказом немедленно явиться в «собрание» по всей форме и затем вопросительно смотрю на Федора Артуровича. Его превосходительство в ответ хитро улыбается и многозначительно мне подмигивает. Значит – в курсе происходящего, и беспокоиться пока не о чем. Хотя не совсем нравятся мне неожиданности, исходящие от власть имущих.

Когда все собираются, великий князь Михаил с торжественным и официальным выражением лица открывает протянутую адъютантом папочку… И я слегка выпадаю в осадок! Мы с Келлером, конечно, не раз оговаривали вопрос о том, что надо растить свои командные кадры, но совпадение с сегодняшним событием… Как бы это сказать?.. Хорошо подготовленный экспромт!

– Во исполнение всемилостивейшего указа государя-императора… – Михаил Александрович вещает почти как Левитан, и где только научился?.. Или всю царскую фамилию этому учат?.. О, а вот и самое главное!

– …Угодно было пожаловать чин прапорщика… старшему унтер-офицеру Буртасову Илье Алексеевичу… старшему унтер-офицеру Горовскому Максиму Борисовичу… унтер-офицеру Федорову Вадиму Илларионовичу… со старшинством от сего дня!

Ну ладно, я мог бы еще догадаться, но виновники торжества!.. Для них эта новость – сюрпризная, аж дальше некуда! Еще перед отъездом в Питер переговорил с ними на предмет «хотят ли» и в тот же вечер написал рапорта и отправил по команде. И забыл про это. А теперь – получите нежданчик! Хоть и приятный, но стоят, бедные, как столбы, и не знают, что делать… Хоть бы один догадался выдать что-нибудь типа «служу престолу и Отечеству!»… Вот, наконец-то Макс догадался. А за ним вразнобой и остальные рявкнули. Но глаза – ошалелые до невозможности! Ну что ж, привыкайте, ваши благородия, к новому статусу!.. А чуть позже мы вашу тесную компанию еще разбавим. Как только Котяра, Гордей и Иван Иванович Остапец будут аттестованы за четыре класса реального училища, Федор Артурович в полном соответствии с императорским указом своей властью вручит им прапорские погоны. Потому как образование позволяет? Позволяет. Героями являются? Являются. Все согласно высочайшей бумаге…

Че-е-г-о-о?!.. Ах-х-х…ренеть!.. Вот это уже не сюрприз – сюрпризище!.. Неожиданность из серии «серпом по… шарикам»! Вот об этом с Келлером разговора вообще не было!.. С формулировкой «досрочно, за отличие» Анатоль Дольский становится штаб-ротмистром, Роман Берг и Димитр Стефанов – поручиками, Николенька Бер теперь будет именоваться подпоручиком! Ну ни фига се звездопад получился!..

– С одной стороны, в империи действует сухой закон, но с другой – и про соблюдение старинных, еще дедовских обычаев, я думаю, тоже забывать не стоит, – Михаил Александрович сейчас очень похож добренького дедушку, – поэтому я взял на себя смелость определить золотую середину…

Великокняжеский адъютант по его знаку открывает крышку корзины, вызванная Ганна быстро, но без излишней суеты начинает накрывать импровизированный «шведский стол», успев пару раз ободряюще улыбнуться еще не пришедшим в себя студиозусам, пардон, теперь уже господам прапорщикам. Алеся с Данилкой, пользуясь случаем, активно ей помогают. Парень таскает тарелки с рюмками, девчушка сосредоточенно расставляет посуду и раскладывает вилки, стараясь, чтобы всё стояло и лежало ровно и аккуратно, как на строевом смотре. Из корзины на всеобщее обозрение появляются полдюжины водочных «белоголовок» и бутылка шампанского, как я понимаю, специально предназначенная для великой княжны, которая тоже не остается в стороне от готовящегося праздника и из той же корзины достает достаточно внушительный торт, поясняя, что это – специально для подрастающего поколения. Малышня, тут же позабыв все свои дела, огромными глазами, в которых читается ожидание Великого Праздника, начинает рассматривать гигантскую вкусняшку…

Интересно, с чего это великий князь устраивает такой спектакль? Что-то поменялось в голове или пытается наладить «дружеский» контакт с очень нужными ему и опасными для врагов людьми, типа вырастить для себя личных преторианцев? Надо будет переговорить с генералом по этому вопросу…

– Итак, ваши императорские высочества, господа офицеры, несмотря на некоторую внезапность сегодняшнего события, согласно ритуалу полагается избрать распорядителя. – Федор Артурович переглядывается с великим князем и, довольно улыбаясь, продолжает: – Я предлагаю возложить сии приятные хлопоты на вашего батальонного командира. Надеюсь, возражений не последует?..

Возражений, естественно, не последовало, и мне приходится в очередной раз отдуваться. Но хлопоты действительно приятные. Подзываю Данилку и тихонько прошу принести фужер для великой княжны и семь стаканов для «именинников». Пока он бегает, Ольга Николаевна, исполняя обязанности шефа батальона, вручает мне стопку погон и коробочку со звездочками.

– Простите, Денис Анатольевич, но папа€ только час назад подписал указ. Мы с дядей просили раньше, но он согласился только после смотра.

– Что вы, Ольга Николаевна! Покорнейше и искренне благодарю вас за столь приятную нам заботу о батальоне. – Блин, язык сломать можно об эту вежливость. Нельзя, что ли, просто так всё сказать?..

Данилка тем временем появляется на пороге с необходимой тарой, а за ним виднеется фигура отца Александра.

– Вы позволите, господа, поприсутствовать здесь слуге Божию? Надеюсь, не помешаю?

– Конечно, отче, вы для нас всегда желанный гость! – Еще раз раскланиваюсь со священником, затем обращаюсь к Оладьину: – Сергей Дмитриевич, не откажите в любезности взять на себя роль виночерпия.

Пока новоназначенный «дозировщик» разбирается с шампанским для дамы и водкой для остальных, продолжаю следовать сценарию:

– Господа офицеры, прошу всех желающих высказать свое мнение относительно новопред… тьфу ты, представленных к новому чину.

– Если не возражаете, господин капитан, – слово берет Волгин. – Я имел удовольствие видеть как в боевой обстановке, так и в условиях повседневной службы всех виновников торжества. Поскольку часть из них служит под моим началом, смею заверить всех присутствующих, что никаких замечаний по исполнению ими своих обязанностей не имею… Ну, а некоторые вполне простительные детские шалости, надеюсь, останутся в прошлом. Не так ли, Максим Борисович?..

Макс Горовский при этих словах начинает предательски краснеть. Опять угостил кого-то своей фирменной папироской с петардой? Шалунишка, блин!.. Или что похуже отчебучил? Ладно, штабс-капитан сам с этим на раз справится…

– Спасибо, Иван Георгиевич. Ваше здоровье, господа! – Так, начало коллективной пьянке положено, идем дальше. – Есть еще желающие высказаться?..

Высказаться, конечно, могли бы многие и о многом, но присутствие представителей царствующего дома накладывает на рты некоторые цензурные ограничения. Далеко не всё можно и нужно слышать августейшим ушкам, тем паче принадлежащим юным особам женского пола. Поэтому снова оказываюсь в центре внимания.

– Хорошо, тогда, надеюсь, присутствующие простят мне несколько пространный монолог… С Анатолием Ивановичем я знаком уже более года. И всё это время, уходя на задание через линию фронта, я был спокоен, зная, что с тыла нас прикрывает группа тогда ещё поручика Дольского. И что в случае неудачи не придется на нейтралке отстреливаться до последнего патрона и погибать смертью храбрых. Вы, господа, также неоднократно побывали в этой роли и прекрасно понимаете, о чем я говорю…

С Романом Викторовичем, Димитром Любомировичем и Николаем Павловичем я познакомился в Ново-Георгиевске. Эти офицеры не выполнили приказ сдаться в плен, на мой взгляд, абсолютно преступный, но и не нарушили присягу, данную нашему государю. Они не раз доказали свою отвагу, пробираясь вместе с нами к своим. И после, во всех боевых операциях они не дали ни малейшего повода усомниться в своей храбрости, желании и умении воевать…

Господа вольноопределяющиеся прибыли к нам чуть более полугода назад. Тогда это были слегка наивные, несколько романтично настроенные студенты с некоторым не совсем понятным набором сумбурных мыслей в головах… Интересно, что бы вы сейчас сделали, повстречавшись с тем же самым незабвенным новогеоргиевским агитатором Мишей Бейциным?

– Попросил бы его немного помолчать. С одного, максимум с двух ударов, – как всегда спокойно и рассудительно отвечает Илья Буртасов, поддержанный согласным кивком Вадима Федорова.

– А я бы угостил папироской… Фирменной, – под дружный смех выдает свою версию Макс Горовский. Не понявшим юмора августейшим гостям Федор Артурович вполголоса объясняет смысл сказанного.

– Так вот, за это время едва оперившиеся птенцы выросли и превратились в боевых орлов, простите за каламбур, способных пролететь огонь, воду и медные трубы, а затем оглянуться и посмотреть, всё ли они сожгли и взорвали, или что-то еще осталось, и неплохо было бы вернуться… В заключение скажу, что я считаю для себя большой честью служить вместе с вами в одном батальоне… А теперь…

Серж Оладьин уже приготовил для всех стаканы со звездочками. Беру первую пару погон. Опаньки, а они-то у нас не простые! Парадные, золотистые, сверху – императорская корона, чуть пониже – вензель Ольги Николаевны, красиво переплетенные инициалы «О» и «Н», а в самом низу – еще одна буковка «Н», только поменьше. Ну-ка, вспоминаем, у простой пехоты на погонах цифирки по номеру полка, а у нас – первая буква названия батальона. Значит, теперь мы, типа, к гренадерам относимся, и эмблемой у нас – бомба с горящим запалом. А учитывая, что батальон еще и ударный, добавляем к ней череп с костями. Ага, еще молнию через глазницу и надпись внизу – «Не лезь, убью!». А что, это – идея! Забабахаем такую эмблему, все умрут от зависти. В смысле – свои. А немцы – ну, там другие причины для летального исхода будут. Ладно, заканчиваем витать в облаках, надо дело делать… Так, начинаем по старшинству, с Дольского.

Вручаю стакан, на дне которого блестят кусочки золотистого металла, Анатолю, который в наступившей тишине медленно выпивает водку, затем берет протянутые погоны и, «целуя» их, выкладывает звезды долгожданным манером. Затем выпрямляется, вытягивается по стойке «смирно» и докладывает:

– Ваши императорские высочества, ваше превосходительство, господа офицеры, представляюсь по случаю присвоения очередного воинского чина, штаб-ротмистр Дольский!

Затем все действия повторяются еще шесть раз, меняются только действующие лица и фамилии при докладе…

…поручик Берг!..

…поручик Стефанов!..

…подпоручик Бер!..

…прапорщик Буртасов!..

…прапорщик Федоров!..

…прапорщик Горовский!..

И затем – заключительная фраза уже в моем исполнении:

– Господа! Нашего полку прибыло!..

Оконные стекла дребезжат в унисон с дружным троекратным «ура!», и официальная часть на этом… не заканчивается. Теперь я передаю бразды правления шефу батальона великой княжне Ольге Николаевне, которая уже освоилась и чувствует себя среди нас вполне свободно и комфортно. Дав минуту на экспресс-экскурсию по тарелкам, она негромко и даже как-то просяще обращается к присутствующим:

– Господа офицеры, можно минуточку внимания?..

Что заставляет всех моментально и неподвижно застыть, глядя на нее преданными глазами и пытаясь незаметно проглотить непрожеванные до конца остатки закуси.

– Господа, как шеф батальона, я хотела бы сегодня сделать вам всем небольшие подарки!.. – продолжает тем временем наша «шефиня».

Ну, свой подарок я уже получил, поэтому открываю крышку ящика, приехавшего вместе с княжной, и работаю добровольным помощником, тем более что знаю, кому какой кортик надо вручать. Вот и первый – ножны с недавно помянутой «адамовой головой», крапово-анненский темляк, завязанный узлом на гарде и частично скрывающий надпись «За храбрость», черная граненая рукоять, золотистое навершие с маленьким мальтийским крестиком «клюквы». Его Ольга Николаевна вручает Волгину. Иван Георгиевич опускается на левое колено, прикасается губами к наполовину обнаженному граненому лезвию, встает и благодарит её высочество. Следом то же самое делает Анатоль, получая такой же клинок. Все мои офицеры уже давным-давно имеют «клюкву», поэтому простые кортики достаются только что произведенным в прапора студентам. Ну, я думаю, это – ненадолго. Тем более что у двоих – медали «За храбрость», а у Максима – солдатский Георгий за химический эшелон в Ловиче.

Вот теперь официальная часть действительно закончена, народ кучкуется возле стола, где осталось еще немного выпивки и закуски.

– Денис Анатольевич, здесь остались кортики согласно штатному расписанию, и еще несколько запасных, на всякий случай. – Великая княжна кивает на ящик. – Пусть они хранятся у вас в батальоне.

А вот теперь будем претворять в жизнь очередное коварство и ковать железо, не отходя от кассы! Никогда не думал, что придется поработать свахой…

– Ольга Николаевна, разрешите запасные кортики использовать в качестве неофициальной награды для прикомандированных офицеров. – Делаю тупо-деревянное выражение лица и пускаюсь в пространные объяснения. – Дело в том, что к нам на учебу уже приезжали моряки из Гвардейского экипажа. Недавно родилась идея создать подобный нашему батальон морской пехоты, часть матросов уже прошла обучение, вот, на днях старший лейтенант Воронов должен привезти вторую партию…

– Воронов?.. Павел Алексеевич?.. – Во взгляде княжны мелькает что-то этакое, особенное, но она тут же берёт себя в руки. – Я помню его еще по яхте «Штандарт», достойный офицер.

– Да, вы правы, умный, храбрый, достойный. Он сразу проявил интерес к нашим способам вести боевые действия, тренировался вместе с подчиненными и был в числе лучших. Может быть, в порядке исключения?..

– Конечно, Денис Анатольевич. Когда он приедет, вручите ему кортик от моего имени… И передайте, что я помню о нем… – Княжна Ольга спохватывается и бросает на меня пронзительный взгляд, стараясь понять, не будет ли фраза превратно истолкована. Делаю вид, что абсолютно ничего крамольного не услышал, слова как слова.

– Спасибо, Ольга Николаевна, всенепременно вручу и передам! – Пора менять тему. – У меня будет к вам еще одна просьба, но, прошу извинить, немного позже…

Опасается девушка за свою репутацию, и, на мой взгляд, совершенно излишне… Да не волнуйтесь вы так, ваше высочество, если кто-то вдруг услышит и не так поймет, ему придется посетить травматолога и… Впрочем, не будем о грустном в этот праздничный день.

Её высочество, считая разговор пока законченным, решает поближе познакомиться с нашими младшенькими и подзывает Алесю с Данилкой к отдельно накрытому чайному столику, где сервиз скромненько ютится по самому краю вокруг белоснежной громады торта. Там, с чисто женской непоследовательностью, она пытается заставить малышню одновременно делать два взаимоисключающих дела – отвечать на ее вопросы и лопать тортик.

Пока виновники торжества отсутствуют, приводя форму одежды в соответствие, генерал Келлер с великим князем Михаилом окончательно добивают меня последним, надеюсь, на сегодняшний день, сюрпризом, стоит мне только подойти поближе.

– Ну-с, господин капитан, на десерт мы припасли для вас еще одну новость. Информация конфиденциальная, так что кроме вас никто ничего не должен знать… – Его превосходительство делает многозначительную паузу, затем, понизив голос, продолжает: – Вы уже знаете, что на Юго-Западном фронте генерал Брусилов начал наступление на австрияков. Согласно апрельской директиве, он должен выполнять отвлекающий удар, но командующий Западным фронтом генерал Эверт, долженствующий прорывать оборону германцев у Молодечно и двигаться на Вильно, до сих пор не мычит, не телится. Простите, ваше императорское высочество, но я называю вещи своими именами. Ни артиллерийская, ни инженерная подготовка к наступлению даже не начаты, и неизвестно, будут ли проводиться вообще. Подробней мы поговорим завтра у меня в штабе… В общем, в ближайшем времени, где-то дней через десять-двенадцать, вашему батальону предстоит прогулка на ту сторону, и не скажу, чтобы она казалась лёгкой. Так что, Денис Анатольевич, готовьте личный состав, особое внимание – передвижению с полной выкладкой по заболоченной местности. И поторопитесь, от ваших действий будет зависеть очень многое.

– Будет исполнено, ваше превосходительство!.. Федор Артурович, я не ёрничаю и не скоморошничаю, – стараюсь утихомирить начинающего закипать Келлера. – Пока что ничего сверхъестественного от нас не требуется. Мне завтра в назначенное время быть в штабе корпуса на постановку задач, личному составу начинать готовиться к предстоящей операции по двадцать пять часов в сутки.

– Двадцать четыре, – автоматически поправляет великий князь Михаил.

– Ваше высочество, не обращайте внимания, это – несколько своеобразный армейский юмор… – успокоившийся Федор Артурович объясняет очевидные вещи. – В ответ на вашу поправку капитан Гуров должен сказать, что они будут подниматься на час раньше… Он вам еще не рассказывал свою любимую училищную байку?

– Нет. Но хотелось бы послушать. – В великом князе просыпается любопытство. – Денис Анатольевич, не откажите в любезности.

– Пожалуйста… Старшина, то бишь фельдфебель строит взвод и говорит: «Товарищи курсанты, по-нашему – юнкера, захожу я сегодня в одну тумбочку и вижу, что койки номер восемь и девять в увольнение не идут. Вы спросите – почему? Я вам отвечу. Потому что там – две бабы. Одну я уже отодрал, второй сейчас занимается командир отделения». В переводе на нормальный русский язык сей монолог означает, что фельдфебель счел наклеенные внутри тумбочки фотографии кинодив из журнала грубейшим нарушением уставов.

– Да, однако… – отсмеявшись, замечает высочайший гость. – Порядки у ваших… фельдфебелей действительно драконовские.

– А у нас, ваше императорское высочество, наоборот, самых строгих старшин и сержантов называли на царский манер «унтерами», или «шкурами»…

Глава 6

Наша «великолепная семерка», получившая звездочки, возвращается в полном составе, и сразу закрадывается подозрение, что новые погоны они одевали в соседнем помещении с помощью Ганны и фельдшера. И похоже, что Игнат Тимофеевич помог им принять должный вид не только внешне, но и накапал от щедрот своих по рюмке «успокоительного» каждому. Я, конечно, понимаю, что настоящие офицеры пьют всё, что горит, курят всё, что дымится, и… интересуются всем, что движется, без ущерба для службы, но уж больно весело-загадочно глазки блестят у моих новоявленных прапоров. Вот теперь – настоящие русские офицеры, до синевы выбриты и слегка пьяны. Главное, чтобы не наоборот, хотя – вряд ли, уж больно хлопотно для здоровья им такое удовольствие обойдется…

А вот теперь начинается культурная программа с далеко идущими целями. Анатоль, испросив дозволения нарушить тишину, берет гитару и начинает по накатанной. Черные очи сменяются снегом, серебрящимся в лунном сиянии, затем звучит «Белой акации гроздья душистые», но слова и мелодия наши, попаданческие. Ага, великая княжна при первом же куплете ушки навострила и очень внимательно слушает.

– Денис Анатольевич, не откажите в любезности, спойте что-нибудь. – Вовлеченный в интригу Дольский передает мне инструмент, делая вид, что его вокалу нужно чуть-чуть передохнуть.

– С чего начнем, господа?

– Тёмная ночь!..

– Осенний вальс!..

Волгин и Бер выражают свои пожелания одновременно.

– Николай Павлович, давайте без обид, по старшинству. – Все мои уже давно знают многие песни оттуда, и у каждого есть своя любимая. Пробегаюсь пальцами по струнам, чтобы размять руки, и…

Темная ночь, только пули свистят по степи,

Только ветер шумит ковылем, тускло звезды мерцают…

Не знаю, чем Ивану Георгиевичу приглянулась эта песня, но каждый раз он просит исполнить только её. И каждый раз взгляд затуманивается, и создается впечатление, что он мыслями где-то далеко отсюда… Что-то очень личное? Может быть, в душу без спросу не полезешь, а сам он не особенно любит распространяться о себе…

…Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались

                                                                 в степи.

Вот и сейчас надо мною она кружится.

Ты меня ждешь, и у детской кроватки не спишь,

И поэтому знаю: со мной ничего не случится!..

Последний аккорд, и негромкие аплодисменты. Честно говоря, думал, что княжна начнет задавать неудобные вопросы, но она сидит рядом с отцом Александром, что-то негромко ей рассказывающим, и смотрит на меня, иногда согласно кивая собеседнику. Добро, продолжаем концерт. Наигрываю перебором начало вальса, упомянутого в песне, а потом…

С берез, неслышен, невесом,

Слетает желтый лист.

Известный вальс «Осенний сон»

Играет гармонист…

О, великий князь Михаил тоже с интересом прислушивается, качая в такт носком сапога. А Ольга Николаевна уже и про нашего батюшку позабыла, вся в музыку погруженная…

…Так что ж, друзья, коль наш черед,

Да будет сталь крепка!

Пусть наше сердце не замрет,

Не задрожит рука!..

Куплет подхватывают уже все, кто знает. И звучит очень даже здорово… И аплодисменты на этот раз громче. За счет того, наша августейшая гостья с большим энтузиазмом хлопает в ладоши, затем, не в силах сдержаться, восклицает:

– Боже мой, я никогда не слышала ничего подобного! Господа, откуда эти песни?

– Об этом, ваше императорское высочество, надо спросить капитана Гурова. – Федор Артурович, помогая мне, вступает в разговор. – Точнее, как я понимаю, знакомого ему поэта, имя которого он обязался хранить в секрете.

– Но позвольте, почему он не хочет, чтобы эти замечательные песни узнали все?.. Они же такие!.. Такие!.. Даже не передать словами!..

А крепко княжну зацепило! В памяти почему-то всплывает случай из школьной жизни, когда по молодости как-то сцепились в споре с русичкой, и в ответ на наши бредни о космополитизме она привела пример из Льва Толстого, когда возвышенная и рафинированная аристократка-графинечка, с пелёнок воспитываемая гувернанткой-француженкой, восхищалась народными песнями под дядюшкину гитару и даже вышла плясать под них. Может, где-то что-то интуитивное и здесь проклюнулось? Или сработали гены деда, Александра Миротворца?.. Ну, нам это только на пользу. Лишь бы Михаил Александрович не сдал, как стеклотару, – вон как хитро улыбается…

– Прошу извинить, Ольга Николаевна, но мой талантливый друг просто не хочет открывать свое имя. Что касается всего остального – он даже не против, чтобы музыку и стихи считали народными. И будет рад, если они приобретут популярность… Кстати, об этом я и хотел с вами поговорить, если не возражаете. – Отдаю гитару Анатолю, и он начинает вполголоса напевать для желающих последний хит своего эскадрона:

Ты ждешь, Лизавета,

От друга привета,

Ты не спишь до рассвета,

Все грустишь обо мне.

Одержим победу,

К тебе я приеду

На горячем вороном коне…

А мы с великой княжной и отцом Александром перемещаемся для разговора за чайный столик, сменив за ним наших воспитанников. На лице Алеси явственно читается мысль «Ик!.. Я больше не могу-у!». А на измазанной мордашке Данилки, невзирая на явственную опасность для здоровья, виднеется выражение «Гвардия умирает, но не сдается».

– Так о чем именно вы хотели поговорить, Денис Анатольевич? – Княжна с интересом смотрит на меня, ожидая продолжения.

– Ольга Николаевна, всем известно про госпитали и лазареты императорской фамилии, и о том, как лично вы заботитесь о раненых, подавая пример другим… Мне недавно пришла в голову мысль, что ведь помимо ран телесных война наносит раны душевные, более опасные. Вам такого, конечно, никто не скажет, но фронтовики, и солдаты и офицеры, сидя месяцами в окопах в рваном обмундировании и впроголодь из-за повсеместного воровства, безумно устали от такой жизни и уже с ненавистью смотрят на тех, кто за их счет каждодневно кутит и шикует в ресторанах, скупает драгоценности, купается в неправедно нажитых деньгах. И этим, замечу, с большим успехом пользуются расплодившиеся агитаторы разных мастей. Еще в прошлом году группа русских социал-демократов открыто выступила с лозунгом поражения своей страны в войне, мол, это будет способствовать их революции.

– Да, вы правы, Денис Анатольевич, – поддерживает меня наш батюшка, – как я уже говорил вашему высочеству, что мне многие полковые священники докладывают о падении боевого духа в своих полках. Кое-где доходит даже до того, что солдаты хулят и поносят Церковь, отказываются ходить на молитвы, многие из них готовятся дезертировать. А тут еще тевтоны их листовками смущают, пишут, мол, пока вы в окопах сидите, казаки в деревнях жгут ваши дома, грабят и убивают.

– Но как же!.. Такого же не может… не должно быть!.. Куда же смотрят их начальники?!.. – Потрясенная такими откровениями княжна округляет глаза.

– Начальники смотрят или в бутылку, или в баночку с кокаином, или в свой кошелек… Ольга Николаевна, я понимаю, что в это трудно поверить, но это действительно так. Я сейчас не вспомню номер полка, да это и не важно, но при первой же встрече солдаты, не целясь, расстреляли все патроны и сдались в плен германцам вместе с командиром. Это было в прошлом году… А вот если песни, что вы слышали, запустить в народ, я думаю, что они очень быстро станут популярными. И будут убеждать каждого бойца, что он защищает не финансовые интересы каких-то там банкиров и фабрикантов, а свою землю, свою семью, своё Отечество. Это неправда, что «когда говорят пушки, музы молчат». Солдаты сами по себе, сколько бы их ни было, пусть даже и вооруженные самым лучшим оружием, не опасны для противника, если у них нет стимула сражаться.

– Да, но как это сделать практически? – Великая княжна еще не совсем пришла в себя, но слушает внимательно. – И что, что же я могу сделать?! Каким образом?

– Очень многое, и именно вам это будет гораздо легче. Что скажет, например, Федор Иванович Шаляпин или Надежда Васильевна Плевицкая, если к ним заявится пусть даже очень геройский капитан-фронтовик и попросит спеть песни, которые он привез?.. В лучшем случае вежливо выслушают, в уме ревнуя к появлению самозванца-конкурента, и назавтра забудут. А вот если предложение последует от кого-то из императорской фамилии, то и отношение будет совсем другим. Тем паче, что им можно будет объяснить, для чего это делается. И с их помощью создать… ну, назовем их агитбригадами, которые будут при каждой армии. Задача – выезжать именно на передний край и выступать перед солдатами в окопах, а не в ресторанах и театрах-буфф. Или создавать передвижные бригады, например, при каждом санитарном поезде. Долго ли прицепить к эшелону еще один вагон?..

– Возможно, вы и правы, Денис Анатольевич, но я не могу вот так сразу ответить ни да, ни нет. Мне нужно поговорить с мама и папа, что они скажут. Тем более что потребуются какие-то средства на содержание этих… агитбригад. – Ольга Николаевна задумчиво и не совсем уверенно подводит черту под вопросом, затем меняет тему разговора: – А скажите, почему тогда, в Царском Селе, вы ничего подобного не исполнили?

– Не хотел отнимать аудиторию у другого гостя, Сергея Есенина.

– Отчего же? Было бы интересно послушать и его, и вас. – Теперь великая княжна уже лукаво улыбается. – И сравнить. Мне кажется, что вы бы ему не уступили.

– Дело в том, что для меня и музыка, и поэзия – так сказать, увлечение для души. А для Есенина его стихи – это его жизнь. Зачем соревноваться в том, что не принесет удовольствия ни тебе, ни оппоненту?.. Кстати, можно и Сергею Александровичу предложить поучаствовать в агитбригадах. Если бы он, к примеру, сочинил в стихах историю простого солдата. В атаке, на привале, в госпитале, простым, народным языком, типа, вот так:

Переправа, переправа,

Берег левый, берег правый,

Снег шершавый, кромка льда…

Кому – память, кому – слава,

Кому – темная вода.

Ни приметы, ни следа…

Ночью, первым из колонны,

Обломав у края лед,

Погрузился на понтоны

Первый взвод.

Погрузился, оттолкнулся,

И пошел. Второй за ним.

Приготовился, пригнулся

Третий следом за вторым…

Великая княжна снова начинает удивляться, поэтому скромно умолкаю. Может быть, и получится в скором времени что-нибудь наподобие «Василия Тёркина»…

Глава 7

На следующий день к десяти часам, как и было оговорено, я прибыл в штаб Особого корпуса. В кабинете Келлера, где планировали совещаться в узком кругу, застал только подполковника Бойко, готовившегося к предстоящему действу. Едва успели мы с Валерием Антоновичем поздороваться и перекинуться парой фраз на тему вчерашнего мероприятия, как на пороге появляются остальные действующие лица – Федор Артурович с великим князем Михаилом Александровичем. Быстренько закончив уставные воинские приветствия неформальными рукопожатиями, переходим к повестке дня.

– Поскольку все остальные уже в курсе, довожу персонально до вас, Денис Анатольевич, апрельскую директиву Ставки на летнюю кампанию. – Келлер серьезен и официален, как никогда, значит, дела у нас идут не очень хорошо, если не сказать хреново. – Первоначально основной удар планировался на нашем фронте, как я вчера и говорил, от Молодечно на Вильно силами Второй и Десятой армий. Северный фронт должен был демонстрировать активность, дабы германцы не снимали войска с того участка; Юго-Западному фронту было предписано нанести отвлекающий удар по австрийцам. Но!.. Генерал Куропаткин, командующий Северным фронтом, и наш генерал Эверт сразу же заявили, что германцы очень хорошо укрепили свои позиции, создав по две, а то и по три линии обороны. И что наступление без подавляющего количества тяжелой артиллерии бесполезно. Причем никакими данными разведки наш командующий не располагает, она просто не велась. Но зато упросил Ставку перенести срок наступления на две недели. В результате генерал Брусилов на Юго-Западном фронте прорывает укрепленную оборону австрийцев аж более чем в десяти местах и успешно продолжает наступление. А мы сидим и в ус не дуем, хотя сам бог велел сходящимся ударом прорываться возле Барановичей, как теперь уже Ставкой и предписано, и наступать на Краков, на соединение с Брусиловым. В случае удачи Австро-Венгрии останется только капитулировать, открыв заодно с юга дирекцию на Германию!

– Федор Артурович, прошу вас не горячиться, – великий князь пытается успокоить Келлера. – Возможно, на нашем фронте недостаточно сил для прорыва.

– Простите, ваше императорское высочество, но у генерала Брусилова соотношение тоже отнюдь не три к одному и тоже нет превосходства в артиллерии. И тем не менее!..

– Федор Артурович, давайте всё-таки, как и договорились, обойдемся без излишнего титулования!.. Так что же, ему просто повезло?

– Нет, Михаил Александрович, тут дело в другом. Если позволите, подполковник Бойко доложит более подробно… И вы, Денис Анатольевич, послушайте внимательно.

– Генерал Брусилов принял командование фронтом в марте и сразу начал наводить порядок в войсках. Причем очень жесткими мерами, вплоть до расстрела сдающихся в плен и занимающихся «братанием». Даже прекращая при этом огонь по неприятелю. Приказ применялся всего несколько раз, но очень действенно способствовал укреплению дисциплины…

Услышав это, Келлер кривится, будто куснул незрелый лимон, и еле слышно бурчит:

– Мясник… Хоть и по уставу…

– Что же касается соотношения сил, то в четырех русских армиях к началу наступления числилось пятьсот девяносто тысяч штыков и сабель против четырехсот девяноста, тысяча девятьсот орудий против тысячи восьмиста у противника, причем тяжелой артиллерии у австрияков было пятьсот сорок пять стволов против ста семидесяти восьми наших.

– Вот видите, Михаил Александрович, очень небольшое и сомнительное преимущество. Но фронт прорван! Фронта более, можно сказать, не существует, сплошные дыры! – Келлер опять начинает горячиться. – И помимо австрийских там были и германские войска!

– Тогда я не понимаю, каким же образом удалось наступление, если не Божьей помощью и везением, – недоумевает великий князь.

– Разрешите, ваше высочество? – Валерий Антонович раскрывает какую-то папочку. – Нам только вчера прислали аналитический отчет оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта. Если позволите, я зачитаю.

Получив разрешение в виде кивка, Бойко углубляется в казенные словозавихрения, но, в принципе, смысл понятен…

– Австрийская оборона состоит из трех полос на расстоянии четыре-пять километров одна от другой. Самой мощной считается первая, глубиной до полутора километров, с опорными узлами, отсечными позициями, бетонными блиндажами и колпаками для пулеметов и орудий, до шестнадцати рядов колючей проволоки с минными полями.

Восьмая армия генерала Каледина была нацелена на Луцк и Ковель, Девятая армия генерала Лечицкого имела задачу на Черновицы и Коломыю, остальные две, находящиеся в центре, должны были сковать неприятеля активными действиями. Командующим армиями была дана свобода выбора участка прорыва, но с требованием сосредоточить на нем превосходство в полтора раза по артиллерии и в два с половиной по живой силе…

– И что же в этом особенного? – Михаил до сих пор в непонятках. – Впрочем, продолжайте, прошу вас.

– Была проведена тщательная разведка как наблюдателями, так и с помощью азрофотосъемки, все данные наносились на карты и тиражировались. Командиры всех уровней получили планы своих участков с точным расположением позиций противника. Артиллерия, дабы не демаскировать подготовку к наступлению, вела пристрелку одиночными выстрелами отдельных орудий. В тылах дивизий оборудовались макеты позиций, которые предстояло штурмовать, для тренировок.

Инженерная подготовка проводилась только по ночам и была очень тщательной, в результате расстояние от выкопанных траншей до противника составляло сто – двести шагов. Перемещения войск осуществлялись по ночам, ударные группы вышли на исходный рубеж за два-три дня, артиллерия – лишь за сутки до удара. Артподготовка проводилась в несколько этапов, дважды ложно прекращались обстрелы первой полосы и возобновлялись, когда неприятель скапливался для отражения атаки. Еще одной особенностью является непосредственное сопровождение пехоты легкими артбатареями горных трехдюймовок образца 1909 года, которые оперативно подавляли оставшиеся невредимыми огневые точки…

– Ну, пушки им, понятное дело, перекинули с Кавказского фронта, – комментирует услышанное Федор Артурович. – А вот нам где их искать прикажете?

Вопрос остается без ответа, да, впрочем, никто его дать и не сможет. Ладно, слушаем дальше, тем более что начинается интересненькое…

– При наступлении каждый полк образовывал четыре волны атакующих с дистанцией в сто пятьдесят – двести шагов между ними. Две волны брали первый окоп и закреплялись в нем, через их голову третья и четвертая атаковали остальные линии и артиллерийские позиции. В каждой роте создавалась штурмовая группа из наиболее подготовленных солдат, которые гранатами и массированным огнем расчищали путь остальным…

– То есть, это получается нечто аналогичное вашей тактике, Денис Анатольевич, только в более грандиозных масштабах? – великий князь начинает докапываться до сути.

– Не совсем так, ваше высочество. В моем варианте бок о бок находятся несколько групп, причем одна выдвигается вперед, а ее прикрывают прицельным огнем остальные. А у генерала Брусилова вся масса пехоты одновременно прёт в атаку, поддерживаемая, правда, штурмовиками и легкими пушками.

– Так что, весь секрет кроется в этом? – Михаил Александрович начинает делать выводы. – По-другому наступать, позволяя идущим сзади перекатываться через себя и атаковать следующую линию окопов, высылая вперед штурмовые группы, – и всё?

– Не совсем, ваше высочество, – продолжает доклад Валерий Антонович. – Австрийцы не смогли определить места прорыва и перебросить к ним резервы. Помимо отвлекающих было несколько главных ударов, а не один, к чему все уже привыкли. Но это уже стратегия, а не тактика.

– Хорошо, давайте закончим разбор и обратимся к нашим действиям. – Келлер берет карандаш и приглашает всех к карте, расстеленной на столе. – Как я уже сказал, Ставка утвердила перенос главного удара нашего фронта с Вильно на Барановичи. Прорыв обороны будет осуществляться силами Четвертой армии. Начштаверх генерал Алексеев дал добро на участие Сводного корпуса в операции, так что теперь мы подчиняемся генералу Рагозе. Сегодня-завтра штаб армии должен указать нам новое место дислокации. Но ваш батальон, Денис Анатольевич, точнее, часть его, будет дислоцироваться вот здесь… – Карандаш в генеральской руке ставит точку рядом с деревней, имеющей оригинальное название Локтыши. – И иметь специальное задание. Какое – сейчас поймете.

– Я уже связался с разведотделом штаба Четвертой армии и попросил их сообщить всю имеющуюся информацию. – Подполковник Бойко достает из папки одинокий телеграфный бланк. – Вот всё, что они прислали. Германские позиции проходят по западному берегу рек Сервеч и Шара. Состоят из трех линий окопов, хорошо применены к местности. В предполье – колючка, от пяти до тридцати рядов, всё остальное – из категории «предполагается» и «возможно». Разведка с воздуха пока не проводилась, несмотря на наличие авиаотряда. Вторая и третья полоса вообще не разведаны – неизвестно, существуют ли они в природе. По логике должны, но информации нет.

– Поэтому вы, господин капитан, через неделю берете разведроту, кого и сколько, – решите сами, и убываете в Локтыши. – Федор Артурович очень серьезно смотрит на меня. – Там вовсю уже начинаются Припятские болота, и поэтому сплошной линии обороны не построить. Ваша задача – найти проход и произвести разведку участка, который позже будет указан. Могу только предполагать, что «гениальное» решение командующего фронтом на прорыв будет вот здесь… – Карандаш снова пикирует на карту и очерчивает две деревни, Скробово и Завосье. Почему – и ёжику понятно. В этом месте не надо форсировать речки, здесь они отворачивают друг от друга, оставляя узкий проход. Только вот гансы не дурнее генерала Эверта, и там такого уже понапихали-понастроили, что и не пройти.

– Федор Артурович, когда будет известно место операции?

– Да Господь Бог его знает, сие зависит не от меня. Как только станет об этом известно, я немедленно сообщу. Работа предстоит большая, необходимо будет разведать всё, все полосы обороны, позиции артиллерии, словом, абсолютно всё, вплоть до одиночных дотов и блиндажей. Понимаю, что задача очень сложная, но если прорвемся и сможем развить наступление – война закончится до Рождества!..

– Да, Денис Анатольевич, я хотел бы обсудить с вами одну идею, надеюсь, что согласитесь… Хотя вот Федор Артурович считает ее авантюрой чистой воды, мол, слишком рискованно и невыполнимо…

Что-то мне не совсем нравится интонации великого князя.

– Как вы посмотрите на то, чтобы в нужный момент захватить, пусть даже на маленьком участке, окопы второй и третьей полосы и удержать их до подхода основных сил?..

Вот так вот, и никак иначе!.. Ни больше, ни меньше!.. Взять одну роту, свалиться к немцам в окопы, занять круговую оборону и ждать, когда прибудет подмога!.. Ах-х-ренитительно хорошая идея!.. Только большой кровушкой попахивает, причем своей, родной, русской… Ну и что отвечать? Учитывая, что ответ нужен здесь и сейчас…

– Теоретически, ваше высочество, я согласен. Но!.. Одной ротой ничего не сделать. Я возьму с собой еще штурмовиков, хотя и этого может быть недостаточно. Помимо этого необходимо как следует обдумать и спланировать каждую деталь и каждую мелочь. Очень и очень тщательно. А это будет возможно только при наличии точных разведданных.

– И что же вы предлагаете? – Михаил Александрович ждет окончательного ответа.

– Предлагаю убыть не через неделю, как планировалось, а послезавтра, максимум через два дня. И в оставшееся время плотно заняться разведкой. Во-первых, найти надежный проход на ту сторону. Во-вторых, хорошо всё разнюхать и обдумать полученные сведения. И, в-третьих, когда операция начнется, иметь какой-нибудь резерв рядом с тропинкой на ту сторону. На случай, если своих сил будет не хватать.

– Хорошо, тогда займемся деталями. – Теперь уже Федор Артурович почти незаметно переводит дух. Или мне это только показалось?..

– Передислоцироваться, Денис Анатольевич, придется следующим образом, – подполковник Бойко начинает инструктаж. – До Столбцов следуете по железной дороге, там в условленный день вас будет ждать автоотряд третьего Сибирского корпуса. Учитывая количество автомобилей в нем, выдвигаться будете двумя эшелонами, сначала – разведрота, затем штурмовики. Маршрут следования: Столбцы – Несвиж – Клецк – Синявка – Локтыши. По прибытии установите взаимодействие с одиннадцатой Сибирской дивизией, конкретно – с сорок первым и сорок вторым Сибирскими стрелковыми полками. Его превосходительство уже сносился с генералом Зарако-Зараковским по этому вопросу, последний обещал всяческую поддержку.

Ага, уже всё решили и теперь ставят меня перед фактом. Типа, хотите взять на «слабо»? Ну, спасибо, вам, господа, за оказанную честь и доверие, блин!..

– Господин капитан, не зыркай на меня злым глазом, – Келлер негромко обращается ко мне на «ты», что бывает крайне редко и по самым важным и острым вопросам. – Сейчас речь идет о разведке – и только. Вопрос о штурме второй и третьей линий обороны, как сам только что сказал, будет зависеть от её результатов. Как и кем он будет производиться, подумаем позже…

– Денис Анатольевич, никто не собирается только что созданный специальный батальон пускать под нож, – великий князь поддерживает генерала. – Это по крайней мере глупо! Я уже попросил генерала Рагозу выделить в распоряжение Федора Артуровича роту саперного батальона тридцать пятого корпуса, благо, он стоит во втором эшелоне. А в ближайшем будущем мы навестим начальника одиннадцатой Сибирской дивизии, и, возможно, вам придется поприсутствовать при этой встрече. Желательно, с результатами хотя бы предварительной разведки и своими предложениями.

– Валерий Антонович с ротой поручика Стефанова тоже прибудет к вам. – Келлер уже хитро улыбается. – И не с пустыми руками. Наш академик отправил в батальон сюрприз… Размером этак с вагон. Что в нем – сам не знаю, Иван Петрович сообщил только, что к вам приедет два переносных «фортепиано», замечу – вместе с «пианистами», у вас же своих нет? Ну и, как он выразился, и еще кое-что по мелочи.

Ну, да, своих радистов-пианистов у меня нет. Яша Хаймин только учится работать на ключе. Но до совершенства еще далеко. Только бы пришлые «пейджеры» не стали обузой. Тут, хочешь – не хочешь, а надо каждому группу поддержки организовывать… Да, еще вопросик один есть, правда, очень скользкий.

– По моим действиям всё понятно. Но у меня есть опасение, как бы предстоящая операция не превратилась в повторение Нарочанской. Как-нибудь можно подстраховаться на этот раз?

– А зачем, по-вашему, мы собираемся посетить сибирцев? – Федор Артурович, переглянувшись с великим князем, задает встречный вопрос, одновременно являющийся ответом.

– Кстати, в третьем Сибирском корпусе и во второй Туркестанской казачьей дивизии мы уже побывали. И не зря потратили время. Осталось только пообщаться с командующими армией и фронтом… – улыбаясь, добавляет Михаил Александрович. – Кстати, вы знаете, что они затаили на вас великую неприязнь? Нет?.. Дело в том, что недавно в нескольких газетах либерального толка появилась интересная статейка, рассказывающая о том, как проходила вышеупомянутая Нарочанская операция. Точнее, анализ наступления под видом статьи. Грамотный, по заверению подполковника Бойко, – чувствуется рука опытного генштабиста. И вывод сделан правильный – в свертываемости наступления виноваты медлительность и нерасторопность генералов Рагозы и Эверта. Вот потому они и злятся, что ославили их на всю Россию. Зато капитан Гуров-Томский выведен главным героем, этаким русским Пьером Баярдом, рыцарем без страха и упрека.

Интересно, что за личный летописец у меня завелся? Найти бы писаку да пальчики шкодливые наружу выгнуть градусов под девяносто, чтобы больше за карандаш взяться не смог! Так скоро в газетах секретные сводки из Ставки печатать будут!..

– И кому это понадобилось, хотел бы я знать?

– Ну, ротмистр Воронцов по своим каналам вышел на репортера. Тот, опасаясь за свое здоровье, признался, что просто обработал приготовленный текст и сдал в тираж, – пускается в пояснения Федор Артурович. – А вот кому это понадобилось?.. Вы случайно ни с кем из чиновников Красного Креста на вокзалах не ссорились, Денис Анатольевич?

– Гучков?.. Ему-то какая польза?

– Ну, он уже сделал так, что ваша персона для начальства, как красная тряпка для быка. Чтоб капитану Гурову служба мёдом не казалась. Теперь потихоньку будет формировать о вашей персоне отрицательное мнение, мол, не всё так гладко у вышеупомянутого капитана, как об этом говорят. То там, то здесь какой-нибудь репортеришка будет поливать вас грязью под благовидным предлогом «как нам стало известно из источника, заслуживающего всяческого доверия».

– Ну и флаг ему в руки!.. В данном случае он, как мне кажется, наоборот нам подыграл… – пытаюсь тянуть паузу, видя заинтересованные взгляды. – Мне это, конечно – не по статусу, но если ваше высочество в разговоре с этими «полководцами» намекнет, что повторение ситуации будет считаться уже не случайностью, а закономерностью… Я думаю, они начнут шевелить своими задницами…

– Денис Анатольевич!..

– Виноват, ваше превосходительство, оговорился! Хотел сказать – мозгами!..

– Ты бы, господин капитан, поменьше понтовался! – Федор Артурович произносит фразу, абсолютно не вяжущуюся с его генеральским воспитанием. – За редким исключением их превосходительства стопроцентно подпадают под «принцип курятника»…

Ну, не иначе, ефрейтор в генеральской голове проснулся. Сам Федор Артурович так не умеет разговаривать. Значит – дело серьезное…

– Принцип курятника, Михаил Александрович, – это выражение «оттуда», – Келлер отвечает на недоуменный вопрос великого князя. – Если дословно – «Клюнь ближнего, нагадь на нижнего»… Вы помните ротмистра Воронцова из института?.. Петр Всеславович создал из своих коллег по корпусу и дружине этакую следственно-аналитическую группу. За одно из учебных заданий был взят факт сдачи крепости Ковно. Он на днях переслал результаты расследования аж с фельдъегерем, настолько они… интересны. Были подняты под разными предлогами многие штабные документы, опрошено около полусотни офицеров и нижних чинов из гарнизона крепости и выяснилось вот что…

Ну, вы все, я надеюсь, помните, как тогда писали в газетах? «Комендант Ковно проявил малодушие и сдал крепость германцам, сбежав от вверенных ему войск». Так вот, у коменданта Ковно, генерала от кавалерии Григорьева был на руках приказ верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича, гласящий: «Ни шагу назад!». И приказ командующего Пятой армией генерала Плеве, которому крепость подчинялась, об отступлении. Генерал Григорьев мог отступить, но он решает оборонять крепость и этим облегчить положение отступающей армии. С двадцать пятого июля по пятое августа гарнизон обороняет крепость, форты по нескольку раз переходят из рук в руки. Третьего августа крепость переподчиняется Десятой армии генерала Радкевича, который требует доложить обстановку… А вот здесь начинается самое интересное. Ближайший телеграфный аппарат, по которому можно связаться с Радкевичем, находится в двенадцати верстах от крепости. Когда Григорьев докладывает и просит подмоги, генерал Радкевич отстраняет коменданта от командования и отдает приказ его арестовать. Далее следует трибунал, где Григорьев признается виновным в беззаконном бездействии власти и самовольном оставлении крепости во время боя. Вывод воронцовских аналитиков – провокация с целью найти козла отпущения за сдачу Ковно.

– И что же сейчас с генералом Григорьевым? – Великий князь немного нервно теребит манжет рукава.

– Приговор – лишить воинского звания, чинов, орденов и медалей, а у него только Владимиров было три штуки – 2-й, 3-й и 4-й степени с мечами и бантом. Лишить дворянства и всех прав состояния, исключить с военной службы и сослать в каторжные работы на пятнадцать лет. Кстати, приговор утвержден генералом Эвертом. Насколько удалось узнать, Григорьев сейчас содержится в тюрьме города Орла… Есть о чем подумать, Денис Анатольевич? Если вот так запросто генерала съели, то капитаном, даже очень геройским, и не подавятся…

Глава 8

В Локтышах до нас уже успел обосноваться батальон какого-то полка из второго эшелона. В самой деревне, естественно, располагались штаб и первая рота, остальные, менее удачливые, расселились в палатках в пределах прямой видимости от центра цивилизации местечкового масштаба и занимались повседневным ничегонеделанием. Первый состав отправился посмотреть-полюбопытствовать и, если придётся, познакомиться со «старожилами». Их встретили с вполне понятной холодной отчужденностью, типа, понаехало тут всяких, самим места мало. Но она моментально сменилась на опасливую осторожность, когда узнали, что к ним в гости прибыли гуровцы. Вот так вот, сначала ты работаешь на авторитет, потом авторитет начинает работать на тебя…

Рота облюбовала ольховую рощицу на берегу речушки Лань и расположилась там на постой. Во время визита вежливости мы с Оладьиным успокоили взволнованное перенаселением батальонное начальство тем, что завтра дождемся своих и исчезнем с их горизонта. Перебираться поближе к линии фронта действительно надо, а то двадцать верст с гаком – ненужная забава для разведгрупп, которым еще потом по болотам шариться в поисках путей-дорожек на ту сторону.

На следующий день прибыли подполковник Бойко, рота Димитра Стефанова и обоз с обещанным подарком от Павлова. Валерий Антонович сразу же позвал смотреть новое имущество, и, честно говоря, оно того стоило. Сначала мы проинспектировали грузовики с кучей всяких ящиков и тюков, в которых, оказывается, под видом помощи фронту от тружеников тыла приехало достаточное для прокорма всех стоящих на довольствии количество сублимированного и витаминизированного пайка «made in Pavlov’s Institutе®». Причем в довесок прилагается ящик с тонизирующими пилюльками, которые надо растворять во флягах с водой. Валерий Антонович тут же передал предупреждение академика использовать за один раз не больше двух таблеток и категорически оградить от этого чудо-зелья Алесю с Данилкой, а также прочую несовершеннолетнюю малышню, если вдруг доведётся. Еще один ящик заполнен другими пилюльками, для обеззараживания воды, типа из болотца водички набрать, таблеточку кинуть, подождать две минуты, пока муть осядет, аккуратненько перелить – и всё, можно пользоваться без ущерба для здоровья. Рядом обнаруживаются тюки с надписью «Сетки и мазь Павловского от комаров». Следующие два авто доверху забиты спецобмундированием в ассортименте, включающем в себя новомодные шлемы Адриана на всю «янычарскую» роту. Потому как своих родных диверсов я в это ни в коем случае наряжать не буду! Для них самая лучшая защита от пуль и осколков – тишина, ловкость рук, точность ударов и очень быстрые ноги.

Туда же отправятся двадцать пуленепробиваемых бронежилетов-кирас, «одолженных» благодаря ротмистру Воронцову у жандармских отделений, где они благополучно пылились в шкафах и кладовках. Подполковник Бойко передал заверения Петра Всеславовича в том, что на испытаниях эти панцири обстреливали из пулемета с трёхсот шагов – и никаких дырок, трещин и сколов. И последним пунктом в этом списке идут лохматки. Не кое-как сшитые в казарме на коленке из разлохмаченных мешков, а вполне себе фабричной выделки, причем камуфлированные! Рисунок напоминает что-то среднее между «амёбой» сороковых и традиционной «флорой», но смотрится очень даже ничего себе. Вот за это – спасибо и низкий поклон!..

* * *

Потихоньку доходим до последней машины, которая привезла две радиостанции в комплекте с радистами – двумя очень похожими друг на друга молодыми организмами в студенческой форме, которые немного неуверенно топтались возле своих агрегатов в компании невысокого, худощавого ефрейтора лет двадцати пяти – двадцати семи. Несмотря на новую, еще не обмявшуюся форму, видно бывалого фронтовика. Зато юноши своим видом напоминают двух приличных и воспитанных домашних котиков, вдруг неизвестно как оказавшихся среди своих приблатнённо уличных сородичей с ближайшей подворотни во время мартовской сходки. Представившись Петром и Дмитрием Мамиными, ребятишки очень грамотно и толково рассказали о своей технике, усовершенствованной ими под руководством САМОГО! академика Павлова. В результате чего вес аппаратуры снизился на три килограмма, дальность действия наоборот увеличилась до пятидесяти километров, а питание осуществлялось с помощью аккумуляторов или ручной динамо-машины, которая к тому же работала и зарядным устройством. И что в Институте они натренировались уверенно держать связь на максимальном расстоянии практически в любых условиях.

На мой заковыристый вопрос насчёт того, как они оценивают свои боевые возможности, братья, скромно и застенчиво потупясь, промямлили, что в данной области ничем похвастаться не могут и что для безопасности их самих и радиостанций был приставлен вот этот вот ефрейтор, который уже зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Мол, они втроём устроились в теплушке с аппаратурой, и когда во время следования два вора попытались на ходу вскрыть вагон и чем-нибудь поживиться, их ожидала большая неожиданность. Первое «джентльменам удачи» удалось, а вот со вторым вышла неувязочка. Не ожидая встретить никого живого, они несколько оторопели, что позволило вышеозначенному ефрейтору одного отправить обратно пинком под копчик, а второй, не найдя, что возразить против кочерги в руках, спрыгнул сам…

Так, пора поближе познакомиться с этим ефрейтором… И чего это Валерий Антонович так хитро улыбается, хотел бы я знать? Какую-то каверзу приготовили?.. Ладно, посмотрим, а пока…

– Ну, а ты кто таков, добрый молодец? Какими судьбами к нам?

– Честь имею доложиться, ваше благородие, 186-го пехотного Асландузского полка ефрейтор Ковпак!

ЧТО?! КТО?! Еще раз с того же места!.. Ахре… Ну ни фига себе!.. Аф-ф-ф-игеть!..

– Еще раз!.. Кто такой?..

Ефрейтор с некоторым удивлением смотрит на непонятливого капитана, затем снова рапортует:

– Так что, ваше благородие, ефрейтор Ковпак!

– А звать тебя Сидором?

– Так точно, ваше благородие!..

– И откуда ты здесь появился? – Потихоньку прихожу в себя от неожиданной новости.

– Так вот, разрешите доложить, украли меня!

Опаньки, получите «дубль два»! Героя – ефрейтора, будущего георгиевского кавалера и тэдэ и тэпэ – вот так просто взяли и украли!

– Это, интересно, как украли?

– Да к нам в полк какая-то лекарская комиссия приехала, чегой-то там проверять начали у солдат. Вот дохтур один и сказал, что мне, мол, не ндравится, как ты дышишь, накось, прими пилюльку и посиди чуток здеся. Ну, я и съел. А потом вроде как прикорнул малость, а проснулся уже в санитарном ешелоне. А рядом той же дохтур сидит и говорит, мол, будешь теперь в другом месте служить, а в каком – опосля узнаешь, и бумагу с казённой печатью мне показывает, где про ето написано.…

М-да, простенько и со вкусом! В полку, наверное, сразу бумажки настрочили, и что госпитализирован, и что переведен в другую часть…

– Ну, что ж, ефрейтор Ковпак, вот твой начальник на ближайшую неделю-другую. – Показываю на подоспевшего унтер-офицера Хаймина. – Задача пока будет той же – охранять связь. А потом посмотрим… Яша, принимай пополнение. Головой и прочими частями тела отвечаешь и за людей, особенно – господ студентов по причине их неопытности, и за бесперебойную работу аппаратов в любое время суток! Ефрейтору объяснишь всё насчет оружия. Уяснил?.. Тогда – вперёд, всех поставить на довольствие, и найди пару комплектов формы. Переодеться надобно юношам…

* * *

Следующим утром мы перебазировались на полтора десятка верст поближе к болотам, остановившись на укромном берегу речушки Бобрик, попав на участок сорок второго Сибирского полка. Тут же четыре группы, составленные из самых опытных лесовиков-пограничников, отправились на предварительную разведку, а остальные стали заниматься сооружением болотоступов «за себя и за того парня», в результате чего оба ближайших лесочка стали принимать достаточно футуристический вид. Все ветки, до которых можно было дотянуться, пошли в дело, и деревья издали стали походить на гигантские одуванчики или пальмы.

Назавтра по поиску тропинок работал уже десяток групп, но дальше чем на три версты вглубь никто продвинуться не смог. Разведчики приходили поздно вечером, вымотанные и промокшие до нитки, несмотря на кожаные бродни, давно уже перешедшие в категорию дефицита. Виновато докладывали об отсутствии результата, угрюмо отрыкивались от подколок друзей-товарищей и, перекусив, заваливались спать, чтобы утром снова уйти в поиск.

Через два дня я уже сам стал сомневаться, что сможем осуществить задуманное, но удача всё же улыбнулась нам. Когда Остапец, бывший старшим одной из групп, подошел доложиться, уже по лицу было видно, что что-то они нашли.

– Иваныч, присаживайся и рассказывай… На, держи, пока не остыл, – протягиваю ему кружку с чаем.

– Докладываю, командир. Тропку мы не нашли, но… На следы наткнулись. Ходил кто-то по болоту.

– …А это не может быть нашими старыми следами? Может, другая группа там пробегала?

– Не, наши не такие дурные, шоб бычки кидать где ни попадя.

– Что за бычки? Наши или?..

– Не германские, наша махра. Цигарка из газеты кручена, по виду – два-три дня пролежала. – Остапец достает из кармана бумажный пакетик с находкой. – Хозяин чуток мимо «окна» промахнулся.

– Ну, это уже что-то! Молодцы!.. А может, перебежчик какой к гансам подался? Дай бог, чтоб не дошел.

– Не-а, не перебежчик то был. – Фельдфебель, довольно улыбаясь, выкладывает главный козырь: – Мы аккуратно прошли по следу-то. И на махоньком таком островке ухоронку нашли. Тама береза росла когда-то. Теперича один пень остался. Вось в нём и сделан тайничок. Не от людей, от зверья. В тайнике мешочек, жиром промазанный, а в ём сухарей немного, чекушка, кисет и спички.

– Так-так-так… И что ты обо всём этом думаешь, Иван Иванович?

– Контрабандисты ета, вот те крест, командир. – Старый вояка азартно крестится, не замечая, что рука занята посторонним предметом. – Мы ешо до войны такие вось тайники скока раз находили!

– Что же им таскать-то сейчас, контрабандистам твоим?

– Того не знаю, но Митроху с Паньшиным я на ночь возле пенька оставил.

– Не мало, всего двоих?

– Не, ночью цераз топь нихто не пойдёт. Это – на всякий случай, для порядку. А с утречка надо пятерку в засаду ставить.

– Думаешь, обратно пойдут? Когда и сколько?

– Сухарей там – неполный фунт, водки – чекушка, как раз на двоих-троих человек. Аккурат на короткий передых. А пойдут сёння-завтрева. – Остапец ловит мой удивленный взгляд и объясняет, как само собой разумеющееся: – Чую я их…

Ну, если Иваныч говорит, что пойдут, значит, так и будет. Его чуйка – явление феноменальное, ни разу не подводила, прям телепат-экстрасенс какой-то, а не фельдфебель.

После обеда я в очередной раз убедился в этом. Засада привела с собой двоих пленных. По виду – оба гражданские, одеты с дешевым шиком городских окраин, но сапоги и одежка явно приспособлены для прогулок по болотам. Один, белобрысый, с округлым красным лицом, до сих пор не может прийти в себя и, раскрыв рот, только неверяще оглядывается вокруг. Второй, чернявый, с глазами слегка навыкате, нос с небольшой горбинкой, в общем, цыганистого такого вида, держится спокойней и только зло поглядывает по сторонам. Руки, естественно, у обоих связаны, на шее у белобрысого висит солдатский вещмешок.

– Ну что, гости дорогие, добро пожаловать. Кто такие, откуда и куда путь держите? – начинаем допрос с пристрастием, уж больно интересные типы забрели на огонек.

– Та местные мы, к сродственнику ходили. Прихворал ён… – начинает чернявый «сказки дядюшки Примуса». – Шли себе по дорожке, ворочались обратно, а тут – ваши бандюки, как снег на голову!..

– Ты, дружок, поакккуратнее со словами, – обращаюсь к «цыгану», когда его голова от тумака, данного конвоиром, возвращается на прежнее место. – Тут тебе не бандюки, а солдаты российской армии. А будешь лаяться, в следующий раз прилетит посильнее и в очень болючее место.

– Вашбродь, вот при них нашли. – Паньшин выкладывает на траву две финки в ножнах и потёртый «велодог» мелкашечного калибра. – И ещё они вот енто тащили.

Стащив с шеи белобрысого носильщика вещмешок, он снимает лямки, разрезает туго затянутую тесемку и высыпает на траву десятка три небольших бумажных свертков. Где-то я очен-но похожие уже видел!.. Ага, вспомнил, и не особенно удивлюсь, если содержимое будет таким же, как в пакете, найденном в буфете у покойного Бени, осиновый кол ему в ж… в сердце, уроду моральному!..

Разрываю бумагу одного из пакетов, – так и есть, ровными рядами, как конфеты в коробке, лежат коричневые бочонки с надписью «MARK», и в каждом, как я понимаю, – по одному грамму кокаина.

– Слышь, вашбродь, давай договоримся. Половину тебе и твоим… солдатам, с другой половиной нас отпускаете, – наркодилер начинает торговаться, как баба на базаре. – Цену ему сами, небось, знаете. А тут – чистяк, ни сахарной пудрой, ни зубным порошком не бодяженный… Так как, договоримся?..

– Ты, я смотрю, не иначе, как головушкой своей дурной обо что-то ударился, – потихоньку начинаю закипать праведным гневом. – Ты со мной, боевым офицером, торговаться собираешься?! Да вас, идиотов, взяли в расположении воинской части. Вы оба для меня – германские шпионы со всеми вытекающими последствиями!.. А ты мне только половину предлагаешь, скотина болотная?! А ну, братцы, дайте им, как следует!..

– С-суки!.. – «Цыган», по-видимому, главный в этой парочке, собирается что-то возразить, но ему тут же прилетает напоминание о том, что иногда лучше молчать, чем говорить. Командир пятерки, не долго думая, засандаливает ему с правой в печень, и, пока тот пытается прийти в себя, начинаем разговор с «ведомым». Для начала белобрысый получает несильный, но очень болезненный удар пониже уха, но упасть рядом с товарищем ему не дают. Потому что, войдя в роль, ору ему:

– Кто такие?! Откуда шли?!

Клиент не выдерживает и, хлюпая носом от обилия ощущений, сначала невнятно, затем более отчетливо рассказывает о том, что никакие они не шпионы, а простые мирные контрабандисты, ходившие за хабаром на германскую сторону. Что, собственно, и требовалось доказать.

Очухавшийся главарь на автопилоте презрительно сплевывает своему напарнику под ноги, затем, спохватившись, втягивает голову в плечи, не зная, чего ожидать за подобное святотатство. Это хорошо, что ты боишься, легче будет договариваться. Но немного позже…

– Этих двоих отвести во-он туда и привязать к дереву. Выставить часового. Если будут что-нибудь вякать, разрешаю бить, но не до смерти. Мы же не можем мертвяков расстреливать, а им, как германским шпионам, только это и светит. Я сейчас к господину полковнику, напишем приговор военно-полевого суда, и всё. – Тушки уволакивают в указанном направлении, а я иду сообщить подполковнику Бойко радостные новости, а заодно поделиться кое-какими мыслями на этот счет…

* * *

Через час продолжаем беседу, надеясь на искренность и желание сотрудничать:

– Так, времени у меня мало, ужин скоро, поэтому разговор будет коротким. – Интересно, мне сейчас Станиславский поверил бы или нет? – Начнем с тебя, белобрысый. Сможешь провести нас на ту сторону?.. Чего губами шлёпаешь без толку? Разрешаю отвечать.

– Ва… Ваше благороде!.. Та я не… не запомнил дорогу-то, второй разик тока ходил!..

– М-да, жаль!.. Всё-таки один шпионом оказался. – Поворачиваюсь к одному из пришедших со мной бойцов: – Петюня, дружок, сбегай, притащи лопату, пусть себе могилку роет. А мы пока со вторым побеседуем.

«Цыган» оказался хладнокровнее, умнее и сообразительнее своего напарника. Поэтому разговор стал напоминать беседу двух относительно интеллигентных людей.

– Вашбродь, если проведу, отпустите? – Он испытующе и с всё возрастающей надеждой смотрит на меня.

– Отпущу. Но не сразу. Когда пару раз сходим туда и убедимся, что не соврал и правильную тропку показал.

– А с хабаром что будет? – Чернявый снова начинает торговаться.

А вот действительно, что же будет с кокаином? Который, даже разбавленный втрое-вчетверо, стоит баснословных денег и простому люду не по карману… А и хрен с ним!.. Пусть вся эта либералистическая богемная публика с тонкой духовной организацией и высокими порывами души унюхается вусмерть! Туда им и дорога!.. Кокс – не синтетическая наркота, у которой привыкание с первой дозы… Кто хочет, тот всегда найдет себе приключений на одно место. А мы, может, ещё и на патронах сэкономим… Хотя есть одна идея. Сейчас эту гадость используют в госпиталях, как анестетик.

– А товар твой я покупаю. За двести рублей…

– Вашбродь, да мне за него две тыщщи дают! – «Цыган» аж закипает, как чайник, от праведного негодования. Совсем забыл, где находится и с кем разговаривает.

– Тебе никогда не говорили, что перебивать собеседника неприлично? – задаю невинный вопрос после того, как чернявый приходит в себя после очередного леща. – Я не закончил фразу… Я предлагаю двести рублей и твою жизнь. Опять скажешь – мало?.. Нет, уже не скажешь? Причем деньги – за то, что проведешь нас по болоту…

Мое внимание привлекает Остапец, стоящий неподалеку и машущий руками, явно изображая вертолет. Так… «Внимание!»… «Тревога!»… Надо пойти пообщаться с Иванычем, просто так он шухер поднимать не будет.

– Ты, дружок, подумай минуток так пять, не больше. А я скоро приду…

«Делая вид, что никуда не тороплюсь», как в том анекдоте про Штирлица, быстрым шагом подлетаю к фельдфебелю.

– Что случилось? Чего шум поднял?

– Командир, тут вот какое дело… Знаю я гада этого. В четырнадцатом, в самом начале, взяли его на границе, а при нём блокнотик, где написано, какие полки где стоят, да листок, как карта помеченный. Мы его жандармам сдали, потом наш ротный говорил, что шпиён это германский, имени не знаю, тогда звали Мадьяром. Может, и вправду из них, из австрияков-то.

– А ты не ошибаешься, Иваныч? А если просто похож, что тогда?..

– У него вот тут, возле локтя, должен шрам быть рваный, вот так, галочкой. – Остапец показывает, какой и где именно искать примету. – Он тогда двоих наших из револьвера положил, пока ему руку-то штыком не проткнули.

– Хорошо, спасибо. Тебя он запомнил, как думаешь?

– Должен был, гадючий сын. – Фельдфебель кровожадно улыбается. – Я ему тогда знатно ребра пересчитал за наших… Царствие им небесное… Тока щас он меня не видал, я, как сообразил, сразу подале хорониться начал.

Так-так-так… Можно, конечно, сейчас пойти проверить этот самый шрам, только что это даст? Если он действительно шпион, сдадим его контрразведчикам. А кто будет тропинку показывать?.. Белобрысый?.. На пинках по копчику и адреналине он, конечно, попытается вспомнить дорогу, а если ошибется? Будем играть в Ивана Сусанина? Не-а, так не интересно!.. Значит, попробуем «ловить на живца». И живчиком этим буду я сам, то бишь капитан Гуров. Наверное, каждая немецкая гадость знает, что за голову этого негодяя и головореза обещано сто тысяч. А если это – Мадьяр, то ему сам Бог велел быть в курсе.

– Иваныч, позови Паньшина, его ребята этих ходоков брали и обыскивали. Вот, всё, что нашли, пусть несёт к штабной палатке, я там буду…

Наверное, это было бы незабываемое зрелище, если бы кто-нибудь увидел двух офицеров, копающихся в куче добытого из карманов, картузов и сапог достаточно попользованного и немного ароматного добра и разглядывающих всё детально и внимательно. Рукоятки на финках оказались несъемными, без тайничков, в гильзах револьверных патронов тоже ничего, кроме пороха, не оказалось, клочки газеты из кисета были без каких-либо надписей и посторонних обозначений. Но Бойко продолжал копаться во всём этом «богатстве» с одной только ему понятной целью…

– Вот, нашёл! Смотрите, Денис Анатольевич! – Валерий Антонович торжествующе машет зажатой в руке купюрой, отрывая меня от созерцания огонька на кончике папиросы. – А я-то думаю, где они деньги прячут! У кисета, оказывается, стеночки-то двойные. И вот, извольте-с!

Смотрю на сложенную вчетверо пятерку, как баран на новые ворота, и ничего не понимаю. Купюра, как купюра, слегка б/у, помятая, подзасаленная…

– Посмотрите вот сюда, что здесь написано? – Господин подполковник разворачивает денежку и показывает надпись в углу, сделанную, скорее всего, химическим карандашом.

– «Пять эн эс», какое-то непонятное обозначение.

– Это, если читать по-русски. А латиницей – SHC. Условное обозначение, позволяющее германским шпионам использовать купюру в качестве «обратного билета». Эта информация в циркуляре недавно проскакивала.

– То есть теперь нет никаких сомнений по поводу этого Мадьяра?

– Учитывая то, что деньги были специально спрятаны – абсолютно никаких. – Валерий Антонович пристально смотрит на меня и снова задает тот же вопрос. – Денис Анатольевич, вы уверены, что другого выхода нет?

– Уверен. Мадьяр должен сам захотеть провести меня на ту сторону. Сто тысяч марок для этого – очень весомый аргумент.

– А если он выкинет какой-нибудь неожиданный фортель? – Мой любимый начальник никак не может успокоиться.

– Во-первых, я знаю, кто такой Мадьяр и буду начеку, во-вторых, со мной пойдут Гриня и Егорка, одни из самых лучших рукопашников. Ну, а в-третьих – на кону успех всей операции…

* * *

Рано утречком, едва рассвело настолько, чтобы разглядеть что-то под ногами, мы вчетвером уже были в пути. Вчера вечером после мини-спектакля, устроенного по моей просьбе, где в диалогах моих орлов несколько раз прозвучала фамилия «Гуров» и некоторые детали предыдущих приключений в стиле «бойцы вспоминают минувшие дни», Мадьяр, изобразив на мордочке судьбоносное, но недолгое раздумье, согласился провести группу из трех человек на ту сторону. И, хоть и старался не показать вида, очень обрадовался, что я буду одним из участников.

Сегодня он с воодушевлением работал ориентиром, отходя по тропе на какое-то только ему понятное расстояние и ожидая, пока я возьму по компасу азимут на его тушку и посчитаю шаги. Пару раз у меня возникало устойчивое подозрение, что он нарочно водит нас кругами, стараясь запутать и выиграть время. Когда будем прокладывать дорожку, попробуем некоторые участки спрямить, а то уж больно зигзагообразно все выходит. Ширина болота по карте – три версты, а мы уже, наверное, в три раза больше отмотали.

Где-то в два часа пополудни наше путешествие, судя по всему, подходит к концу. Мадьяр начинает слишком уж нервно и часто крутить головой по сторонам, тем не менее обещая, что до берега очень недалеко. Дабы облегчить ему задачу, объявляю привал на четверть часика, и реально промокшие до нитки, а также «очень уставшие» Гриня с Егоркой делают вид, что прикорнули на пять минуток. Сам тоже сижу, прикрыв глаза и изображая дрёму. В то же время ожидаю следующего хода нашего «лоцмана». Тот выжидает достаточно долго, потом я слышу, как он, стараясь не шуметь, пододвигается поближе… Сейчас-то он, безоружный, против троих ничего сделать не может, но всё равно, как-то стрёмно сидеть и изображать расслабленного спящего придурка.

– Вашбродь, а, вашбродь, слышь, что скажу?

Делаю вид, что просыпаюсь от его шёпота, пару секунд, ничего не понимая, смотрю по сторонам и на него, затем «прихожу в себя».

– Чего тебе?

– Вашбродь, тут вот какое дело… До твердины совсем недалеко, а у меня там… Короче, я золотишко прикопал, империалы, колечки, цепочки всякие… Давай, ты меня отпустишь, а я тебе тайник покажу?..

– И много там? – Окончательно просыпаюсь и жадно смотрю на собеседника. – Небось, крохи какие?

– Нет, там много, целая шкатулка… Ну так как?.. Отпустишь?.. – Так и сверлит меня, зараза, взглядом, будто дырку пробуравить хочет.

– Сначала покажи золото, потом поговорим. – Тебе, блин, дураку, подумать бы немного, что именно я предложил и с чего вдруг таким алчным стал. А он радуется, будто джек-пот выиграл…

– Хорошо, пошли… Только этих не бери, мало ли что… Вдруг тоже захотят…

– Ну, веди, показывай, где там твой клад…

Оставляем «спящих» казаков и аккуратно бредём к темнеющей в полуверсте рощице. Наконец-то действительно выбираемся на твердое место, болоту – конец! Мы прошли!.. По-своему истолковав мою радость, Мадьяр шепотом подзуживает:

– Вашбродь, пошли быстрее, совсем чуть-чуть осталось…

Еще минута, и мы выходим на крошечную полянку, на краю которой стоит засохшая дуплистая ольха. Чернявый жестом показывает, мол, там, внутри, иди и проверь. Делаю пару шагов вперед и слышу испуганный шепот:

– Смотри, что там, справа?..

«Ведусь» на дешевую разводку и поворачиваюсь в нужном направлении. В тот же момент он сгибом локтя обхватывает шею и пытается меня придушить, вторая грабля в это время уже тянется к кобуре, чтобы достать люгер. Ну, это мы на тренировках до автоматизма отработали. Правая рука взлетает вверх, ловя основанием ладони подбородок противника, левая «виснет» на удушающей конечности. А вот и нужная точечка на предплечье, нажимаем… Резко приседаю, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов против часовой стрелки, тут же поднимаюсь, правой толкаю голову Мадьяра вниз, по пути последняя стукается затылком о выставленное колено и в конце траектории утыкается лицом в траву. Придавливаю сверху шею, чтоб не орал и не брыкался, захваченная конечность заламывается за спину, затем туда же попадает вторая. Сдергиваю с себя бинокль, ремешок – петлей на вывернутые кисти, несколько раз закрутить между ними, затем футляр не без труда залезает на лоб противника, работая натяжителем всей этой «конструкции». Добавляю в качестве кляпа его же кептарик, и всё, клиент готов.

Показываю жестами беззвучно появившимся из кустов Грине и Егорке, что клиента без лишнего шума надо отсюда убрать, и мы возвращаемся на место последнего привала. Отсюда, если что, никто ничего не услышит, да и не дадут этому придурку шуметь. Разрезаю до локтя рукав его пиджака и рубашки, – так и есть, рубец шрама похож на неровный уголок.

– Ну, что, Мадьяр, поговорим? – Вытаскиваю полусжеванную кепочку изо рта «рыцаря плаща и кинжала». – Что тебе здесь понадобилось?

– Фья… Птф… Дьявол!.. – Шпион таращит глаза от неожиданности.

– Нет, простой человек, вот, смотри. – Осеняю себя крестом. – Чтобы сократить время на допрос, по дороге подумай, что лучше – плохо жить в ссылке, откуда, как я понимаю, ты уже один раз сбежал, или хорошо умереть, не дойдя до господ жандармов. Кстати, хорошо – не значит быстро и безболезненно.

– Командир, да чё его уговаривать! – Гриня, подхватывая сценарий, достает «оборотня» и подсаживается к чернявому. – Щас разделаем на дюжину кусков и по разным лужам раскидаем.

– Я… Я всё расскажу!.. Только пусть он не будет!.. – Мадьяр инстинктивно пытается отодвинуться от клинка, который оставляет на горле кровоточащую царапину.

– Гриня, подожди. Я знаю твою ненависть к этим тварям, но потерпи до лагеря. Там с ним вдумчиво поговорим, и если будет врать, никто тебе мешать не будет… Всё, подъем, и быстренько шагаем домой…

Глава 9

Следующие несколько дней пронеслись быстро и были очень суматошными. Тремя пятерками сходили на разведку, заодно немного откорректировав маршрут по болоту. Как оказалось, Мадьяр действительно поводил нас кругами, желая напакостить. Теперь он, к сожалению, был для нас недоступен, проводя всё свободное время, со слов Валерия Антоновича, в компании серьезных господ из контрразведки. Из того, что полагалось знать нам, он начирикал, что немцы не ставили задачей именно здесь устроить «окно» на нашу сторону, заданием было просочиться в любом месте на свое усмотрение и собирать сведения о возможном месте наступления в зоне действия Четвертой армии.

Тропа сократилась до семи верст и уже была обозначена вешками. В целом, достаточно проходима, только в трех местах нужно было шлёпать по пояс в воде. Ну, да это – вопрос времени. Обещанная саперная рота из 35-го корпуса уже прибыла и вовсю занималась приготовлениями к прокладке трассы. Проинструктированный по всем вопросам, в том числе и по поводу режима секретности, поручик, бывший ротным командиром, и двое его прапоров прошли вместе с нами по болоту, делая на ходу пометки в блокнотах, и теперь их саперы с помощью топоров, пил «Дружба-2» и традиционного и безотказно действующего в таких случаях мата-перемата быстренько уничтожали то, что осталось от ближайших лесочков после изготовления мокроступов. Народ авральничал в две смены, и если бы не помощь стефановских «янычар», временно переквалифицировавшихся в носильщиков, груды фашин и «лестниц» были бы для гансов явным доказательством, что русские замышляют здесь какую-то пакость. Но погода была за нас – низкая облачность и иногда моросящий дождик, поэтому никакие люфтваффы и близко не летали. А может, в распоряжении 47-й резервной дивизии, стоявшей по ту сторону, их и не было.

Оба разведвыхода, в которых принимал участие лично, недвусмысленно засвидетельствовали, что немцы сделали выводы из Нарочанской операции, и выходы из болота, которые они считали опасными, были перекрыты двумя-тремя рядами колючки с возможным минированием. Метрах в двадцати за ними располагалась линия окопов и обитало около роты немцев, которые, по-видимому, считали свою задачу не совсем адекватной и поэтому караульную службу тащили хоть и с соблюдением устава, но без особого рвения. О светомаскировке, как о явлении природы, забыли вообще. Во всяком случае, по огоньку сигареты можно было спокойно отслеживать передвижение часового. С другой стороны, их задачей было не допустить прохода противника, то бишь нас в тыл, а вошкаясь по колено, а то и по пояс в грязи, штурмовать даже такие укрепления будет только совсем дурной. Может быть, они своим поведением и показывали, типа, место занято, идите нафиг. Ну, как сказал когда-то один умный человек – «Если в сердце нету хода, – через печень постучим». Немного поползав по окрестностям, нашли всё-таки две малюсенькие лазейки, где просачиваться можно было только по одному и то выжидая, когда часовые разойдутся в разные стороны.

С такими радостными вестями и громадным запасом энтузиазма мы и вернулись обратно, но подполковник Бойко тут же исполнил арию птицы обломинго, передав мне приказ генерала Келлера, запрещавший личное участие в выходах. И никакие аргументы в стиле «Я должен пробежаться по местности, где буду вести боевые действия!» во внимание не принимались. Всё, что мне оставалось – вместе с Валерием Антоновичем ставить задачу уходящим группам, наносить на карту результаты разведки пришедших пятерок, маяться нервным бездельем и плакаться в жилетку Анатолю, чей эскадрон временно исполнял функции оцепления, отрабатывая тактику «Всех впускать, никого не выпускать». Через сутки господин подполковник сжалился и поставил задачу помочь саперам с расходниками. В результате чего все близлежащие деревни лишились «ненужных» верёвок, а железнодорожные мастерские в Слуцке, до которых было около сотни верст, – почти всех запасов проволоки, скоб и гвоздей. Причем, следуя в оные, готовился к всевозможным препонам и отказам, но всё получилось на удивление легко. Невысокий колобок в путейской форменной тужурке, к которому меня провели, назвался инженером Гроновским и, услышав в ответ мою фамилию, тут же поинтересовался, знаю ли я некоего господина Филатова, служащего в Гомельском депо. Пришлось признаться, что имею счастье быть женатым на его дочери. Начальник мастерских, расплывшись в улыбке, сообщил, что когда-то Александр Михайлович выручил его в трудную минуту, посему он будет всецело рад помочь его зятю, отдавая тем самым должок. Узнав, что мне требуется и в каких количествах, слегка потускнел, но всё же обратно мы ехали, увозя оттуда почти все запасы метизов и оставив в качестве благодарности маленький «штабной» маузер 1914…

* * *

Сразу по возвращении Валерий Антонович «обрадовал» меня нехорошей новостью. Одна из пятёрок, возвращаясь из разведвыхода, услышала невдалеке посторонние звуки. Мужики тут же притворились кочками и, когда мимо них проходил какой-то солдат, устроили ему испуганно-предынфарктное состояние, затем полубесчувственную тушку связали и, как барана на привязи, привели обратно. Учитывая, что в руках гадёныша была ветка с привязанной неношеной ещё портянкой, особых вопросов ни у кого не возникло. Как оказалось, один из сапёров решил переметнуться к гансам и выторговать себе безбедное существование в обмен на увлекательный рассказ о наших приготовлениях и листик бумаги с обозначенной тропой через болото, причём на обороте русскими буквами по-немецки было написано «Дойче зольдатен нихт шиссен их хабе вихтиг гехайм информационен»[1].

Беседу с ним отложил на потом, но ближе к ночи возникли непредвиденные обстоятельства, в результате чего под арестом оказалось уже четыре человека. Друзья будущего покойничка решили помочь ему освободиться и после отбоя заявились к палатке, где перебежчик коротал время «в обнимку с Манькой», – такой способ обездвиживания придумали сами диверсы. Невезунчик связанными руками и ногами обнимал пятидюймовое брёвнышко. И шевелиться он после этого был способен, только изредка переваливаясь с одного бока на другой, да и то с трудом. Приняв в очень неярких отсветах малюсенького костерка караулившего добычу Егорку за шуплое и мелкое недоразумение в форме, борцы за справедливость потребовали под угрозой подзатыльника и чего-то там еще дать им возможность воссоединиться с товарищем. Через полминуты прибежавший на тревожный свист разводящий со свитой с охотой пошли им навстречу, связав ещё не пришедших в себя от лёгкого похлопывания по жизненно важным местам робингудов и запихнув в ту же палатку, где томился их друг. Предупредив, что при нарушении тишины в ночное время, мордочки виновников до утра будут завернуты в портянки давно не первой свежести.

Пришлось с самого утра идти и разбираться, что за ерунда такая у нас начала твориться по ночам. Искателей приключений уже вытащили на свежий воздух, но из-за стреноженных конечностей работоспособными у них были только рты. Впрочем, пользоваться даром речи они не спешили и просто угрюмо смотрели на нас с подполковником Бойко снизу вверх.

– Ну, и где тут у нас любитель одиночных прогулок по болоту? – вопрос чисто риторический, потому что после него задержанные тут же непроизвольно глядят на как следует заляпанного смолистой «Манькой» типчика очень неприметной наружности. Мимо такого пройдешь и не заметишь, а потом и не вспомнишь, что когда-то видел. Темноволосый, черты лица какие-то простецкие, незапоминающиеся, но выдают глаза.

– Вот этот, командир. – Конвоир, стоящий сзади, небрежно пинает его в спину. Тот дёргается, но по-прежнему не произносит ни слова, лишь буравит люто ненавидящим взглядом то меня, то Валерия Антоновича. Ну, конечно, тебе нас любить не за что, через нас к тебе в скором времени пожалует в гости Костлявая Старуха. А вот если бы ты всё-таки пробрался и сдал тропу немцам, что бы тогда с нами было? Дождались бы гансы, когда мы выползем из болота, и покрошили бы всех из пулемётов?..

– Чего молчишь, умник? Допрашивать тебя я не собираюсь, тут всё понятно. Шёл добровольно сдаваться в плен с белым флагом в руках. Поэтому насчет приговора, я думаю, догадываешься. Мне только интересно, что же подвигло тебя на такой «подвиг». И почему эти полудурки кинулись тебя вызволять.

– Это чегой-то мы – полудурки? – еле слышно, но всё же различимо шепчет один из соучастников.

– А тогой-то, дружок, что на дураков вы не тянете, еще хуже с головками дела обстоят. Видели, что этот под охраной часового сидит? Чего полезли? Теперь огребёте по полной… Ну, что молчишь, путешественник? Язык проглотил?

– Не буду я с вами ни о чем разговаривать! – Дезертир начинает впадать в истерику, противореча самому себе. – Какая вам разница?! Что для вас солдатская жизня?! Золотопогонники!.. Сколько солдат отправили на смерть, чтобы красоваться с этими висюльками?! – Он с ненавистью кивает на мои кресты. – Чьей кровью они политы?!

– Ну, во-первых, всех своих погибших бойцов я помню и могу назвать поименно, и судить меня могут только они, а не какие-то ср…ные тыловые землекопы. А во-вторых, ордена эти моей кровью политы. Неужели не знаешь, что Георгия именно за личное мужество дают?.. А ты, голуба, не так прост, как на первый взгляд кажешься, речь для простого солдата уж больно правильная. Из каких будешь, а?

– Из мещан…

– Да мне твое происхождение пофигу! Какую партию представляешь?.. Да не мнись ты, как девица перед сеновалом, поздно уже, сдал сам себя. Фразочки и интонации уж больно интересные… Ну так как, сам скажешь, или помочь? Как мы умеем помогать, ты знаешь?..

Подхожу вплотную, кладу руку на затылок и легонько нажимаю на одну хитрую такую точечку.

– А-а-й-а-а!.. Палачи, кровопийцы! – Вот, клиент созрел, взор горит, слюна во все стороны брызжет. – А я и не таюсь! Был анархо-коммунистом, сейчас состою в социал-демократической партии большевиков!..

– Это каким же ветром тебя от князя Кропоткина занесло в объятия бывшего присяжного поверенного Ульянова, тоже, кстати, сынка не какого-нибудь крестьянина, а действительного статского советника с титулованием «ваше превосходительство»? Что они могут знать о реальной жизни простых людей?.. Чего застыл в молчании? Только что щебетал, как птенчик, – и на тебе! Буквы кончились? Так я напомню…

Собеседник решил от греха подальше не выяснять, откуда тупой держиморда и золотопогонник знает такие замечательные имена, и решил перейти сразу к сути:

– Кропоткин отрекся от своих идей, став на позиции оборончества. А мировая революция, произойдя во всех странах, принесет человечеству свободу…

– Ага, а за компанию еще добавит равенство и братство, чтобы жизнь раем не казалась. Французы один раз попробовали, не напомнишь, чем всё закончилось? Хотя можешь не отвечать, это я так, для поддержания разговора… А ты, значит, вместе с большевиками хочешь превратить войну империалистическую в войну гражданскую, пока озверевшие мужики-окопники с оружием в руках, да?

– Да, потому что только скинув со своей шеи царя, правительство и остальных государственных паразитов, народ сможет построить справедливое свободное общество!

– Так ты – за справедливость, значит? Тогда скажи мне, если бы ты дошел до германцев и, судя по партийной принадлежности, сам добровольно сдал им дорогу через болото, а потом из-за этого погибли бы сотни, если не тысячи простых русских мужиков в солдатских гимнастерках, кто был бы виновен в их гибели?! Кого надо было бы назвать палачом и на чьей совести была бы их кровь?!

– Вы этого никогда не поймете! Новое общество, как ребёнок, должно рождаться в крови и очищающих от всего старого муках!.. Их потом назвали бы героями революции! А память о них была бы священна! Так же, как должна быть священна память о тех, кто указал дорогу к счастью, о народных вождях!..

– Так, чтобы окончить дискуссию, постарайся найти короткие ответы на три вопроса. Первый – где сейчас все твои вожди? Второй – на какие деньги они там в Швейцарии и Америке безбедно шикуют, прости, стараются спасти русский народ? И третий – почему из всех социал-демократов только российские стремятся к уничтожению Российского же государства? Подумай об этом на досуге… – Поворачиваюсь к заинтересованно слушавшему Валерию Антоновичу и вношу рацпредложение: – Господин подполковник, мне кажется, тут не дезертирством пахнет, а кое-чем похуже. Давайте передадим этих четверых в контрразведку. Кто знает, какой клубочек размотается. А на тропе я посажу в засаду пару групп с приказом уничтожать перебежчиков на месте. Без суда и следствия…

* * *

Вечером произошел еще один разговор, но уже поинтереснее. В обед Яша принял телефонограмму, гласившую, что «По получении сего подполковнику Бойко и капитану Гурову прибыть к шести часам пополудни в штаб со всеми необходимыми документами». Не столь уж хитрая шифровка означала, что Федор Артурович с великим князем Михаилом уже в гостях у начальника одиннадцатый Сибирской дивизии и вечером ждут нас с полученными разведданными на ковёр. Поэтому с понятным нетерпением дожидаюсь прибытия очередных разведчиков и наношу результаты их «вояжа» на карту.

В вышеозначенный штаб, оккупировавший какую-то мелкую усадьбу, приезжаем заблаговременно, но дежурный, узнав, кто мы такие и откуда, тут же проводит к начдиву, не дав даже перекурить. Две пятерки, охранявшие нас в дороге, грамотно располагаются вокруг особняка, контролируя периметр; прапорщик Горовский, ставший временным начальником нашей охраны, проходит следом за нами. Притормозив нас перед дверью, из-за которой слышны приглушенные голоса, адъютант-«экскурсовод» исчезает внутри, затем вновь появляется и пропускает нас в кабинет. Макс остается снаружи «на контроле», заведя светскую беседу с секретарем в погонах, Валерий Антонович очень по-уставному представляется присутствующим и докладывает о прибытии. Следую его примеру, разглядывая тем временем единственного незнакомого генерала. Так себе, среднестатистический такой генерал-лейтенант, лет где-то под шестьдесят, намечающееся брюшко, усы, бородка, джентльменский набор Анн, Владимиров и Станиславов, причем почти все с мечами, золотое оружие…

– Здравствуйте, господа. Генерал-лейтенант Зарако-Зараковский, – не остается он в долгу. – Начальник одиннадцатой Сибирской стрелковой дивизии.

Блин, откуда такая мода на двойные длиннющие фамилии? Типа, древний род, что ли? Ну, тогда самым древним будет обладать какой-нибудь Мыкола Через-Забор-Ногу-Задерищенко… Ладно, про себя буду звать генерала просто Зараковским, главное – не сказать вслух, а то обидится дяденька…

– Коль все собрались, давайте приступим к делу, – распоряжается великий князь Михаил Александрович. – Господин капитан, с большим нетерпением ждем вашего доклада. Что удалось узнать?

– Ваше императорское высочество, ваши превосходительства, прошу вас к карте. – Достаю из планшета и расстилаю на столе нашу самую большую на данный момент драгоценность – план германской обороны на участке Залужье – Медведичи. – На неё нанесена вся информация, полученная от разведгрупп с момента обнаружения прохода и до сегодняшнего дня. Выход во фланг противнику может быть осуществлён в десяти верстах северо-западнее деревни Залужье. Вдоль болота проходит одна траншея, в двадцати метрах перед ней – ряд колючей проволоки. Рота германцев при двух пулемётах, которые стоят напротив наиболее вероятных с их точки зрения выходов из трясины. Это – фланговый заслон. Самих полос обороны две, это обусловлено близким схождением рек Щара и Мышанка, расстояние между которыми не превышает семи верст…

– И на всем протяжении фланг прикрывает только одна рота? – удивляется «сибиряк». – Не маловато ли?

– Так точно, ваше превосходительство. Выход из болота возможен на протяжении полутора верст от линии фронта, дальше трясина непроходима и простирается до самого узкого места между реками, где уже выстроена вторая полоса обороны… Первая же полоса состоит из трех линий окопов полного профиля, проходящих на удалении от пятидесяти до ста шагов от берега Щары. В предполье – пять, местами семь рядов колючки. Наблюдательные пункты, пулемётные гнезда почти во всех местах отлиты из бетона, имеют фланговые амбразуры. Блиндажи для личного состава также бетонированы, построено много «лисьих нор». Расстояние между траншеями – от ста до двухсот шагов, перед второй и третьей линиями проволока в два-три ряда. Все ходы сообщения перекрываются в нескольких местах рогатками и ежами.

Легкая артиллерия расположена почти сразу за третьей траншеей, на участке обнаружено четыре батареи пушек калибра 7,7 сантиметров. За второй полосой обнаружено три батареи тяжелых 15-сантиметровых гаубиц. Все находятся на хорошо оборудованных позициях, рядом – укрытия для расчетов. Запасные позиции также обнаружены. Судя по нескольким найденным проводам, установлена связь с наблюдателями в первой линии окопов. Далее, через Мышанку в двух местах германцами оборудованы понтонные переправы и отремонтирован взорванный при нашем отступлении мост возле деревни Остров. Сама деревня превращена в один большой цейхгауз, в основном – продовольствие и боеприпасы. Вероятно, германцы считают, что она находится на безопасном удалении от зоны активных боевых действий. В деревне Залужье расположился штаб полка и резервный взвод, выполняющий сейчас функции охраны. Связь – только телефонная, радиостанций не обнаружено… Капитан Гуров доклад закончил.

– Господин капитан, насколько достоверной является эта информация? – Генерал Зараковский, задумавшись, внимательно разглядывает условные обозначения, затем спохватывается: – Прошу понять меня правильно!..

– Иван Иванович, насколько я знаю характер капитана Гурова, все данные стопроцентно верны, – вступается за меня Келлер. – И лично я имею все основания им доверять.

– Ваше превосходительство, мои разведчики исползали там всё вдоль и поперек. Маршруты групп составлялись так, чтобы данные одной перепроверялись другой во время следования к заданному району поиска, причем с самой близкой, насколько это возможно, дистанции, – теперь уже в два голоса пытаемся перебороть здоровый скептицизм хозяина кабинета. – …Заранее прошу простить за несколько пикантные детали… Возле одной из батарей германец, решив, что до ближайших кустиков ближе, чем до отхожего ровика, почти обосс… пардон, оросил одного из моих пластунов, так его и не обнаружив.

– И что же ваш солдат?

– Им было настрого приказано не раскрывать своего присутствия, дабы не поставить под угрозу всю операцию… Потом, правда, он долго ругался, отстирывая форму под шутки друзей-товарищей. Пришлось объявить ему благодарность перед строем за выдержку и предупредить, что если эта тема любителям подначек так интересна, то я заменю им разведвыходы на уборку отхожих мест…

Ну, всё, заканчиваем смехопаузу, сейчас великий князь Михаил Александрович будет использовать служебное положение в личных целях. Он пока только генерал-майор, но, я думаю, не каждый обладатель погонов с зигзагами рискнет слишком настойчиво с ним спорить… Однако Келлер всё же считает нужным предпринять кое-какие меры предосторожности:

– Иван Иванович, не откажите в любезности, отправьте своего адъютанта по какой-либо надобности, там вместе с ним сейчас один из наших офицеров, он проследит, чтобы никто не страдал излишним любопытством. Не хотелось бы, чтобы о нашем разговоре кто-либо знал.

– Федор Артурович, вы меня заинтриговали!.. – Зараковский несколько секунд пристально вглядывается в каждого из нас по очереди, пытаясь найти на лицах ответы на невысказанные им еще вопросы, затем нажимает кнопку звонка и высказывает появившемуся адъютанту пожелание, обязательное к немедленному исполнению. – Мишенька, голубчик, можете сходить поужинать… Господин прапорщик пока подежурит вместо вас.

Выполнив просьбу, генерал выжидательно смотрит то на великого князя, то на Келлера, ожидая объяснений. Мы с Валерием Антоновичем, понятное дело, превосходительского внимания не заслуживаем. И вот только теперь Михаил Александрович начинает излагать, ради чего мы здесь собрались:

– Я думаю, никому из присутствующих не надо напоминать о том, что всё сказанное здесь будет являться конфиденциальным и секретным?.. Иван Иванович, вы, вне всякого сомнения, знаете, что согласно приказу командующего армией ваша дивизия совместно со Сводным корпусом генерала Келлера должна продемонстрировать отвлекающий удар в направлении Миничей. Как вы считаете, сможем мы по примеру генерала Брусилова превратить вспомогательный удар в основной? Используя в нашем случае предоставленные разведданные?

– Ваше императорское высочество!.. Я всё еще не совсем понимаю, о чем идет речь… – Зараковский пристально и внимательно смотрит на высочайшего собеседника.

– Речь идет о том, чтобы прорвать фронт в районе, разведанном капитаном Гуровым, и обеспечить прорыв во фланг и тыл германцам. – Великий князь еле заметно усмехается, глядя на почти визуально заметную работу мысли начдива. – Дабы более не терзать вас в неизвестности, поясню: скрытно прошедшие уже известной и подготовленной тропой через болото два батальона одновременно захватывают пятикилометровый участок как первой, так и второй полосы германской обороны и дают возможность основным силам нанести фланговый удар по Девятой армии Леопольда Баварского и захватить Барановичи, выполнив тем самым директиву Ставки.

– Разрешите ещё один вопрос, ваше императорское высочество. Ставка и… главнокомандующий знают о ваших намерениях?

– Нет. И не должны… Хотите спросить – отчего такая секретность? Причина проста – болтливость наших штабных стратегов и, как следствие, – утечка информации, из-за которой возможно придется всё отменить… Послушайте, любезный Иван Иванович, никто не предлагает вам совершить нечто предосудительное, всё будет делаться согласно директиве Ставки. Вы же опытный генерал, сами двадцать минут назад цитировали нам рапорт командира сорок второго полка… «Ввиду того, что полк в бою у деревни Опинагура почти что весь полег, исполнив приказ командира корпуса, мною из оставшихся нижних чинов строевых, каптенармусов, артельщиков, кашеваров и конюхов был сформирован сводный батальон». Вы же прекрасно понимаете, какие потери будут при попытке штурма традиционным методом…

– Я согласен, ваше императорское высочество. – Генералу Зараковскому потребовалась пара минут гробового напряженного молчания, но теперь он принял решение и уверенно смотрит на великого князя. – Завтра с утра я отдам распоряжение штабу разработать проведение операции.

– Ни в коем случае, Иван Иванович. Исходя из той же причины секретности – Келлер снова вступает в игру. – Всё уже сделано, мой начальник оперативного отдела разработал все необходимые документы и сейчас ознакомит с ними. Господин подполковник, прошу вас, приступайте…

– Предполагается следующий порядок действий. – Валерий Антонович вооружается остро заточенным карандашом и сменяет меня возле карты: – Разведрота отдельного Нарочанского батальона специального назначения за два часа до начала наступления скрытно проходит через болото и бесшумно ликвидирует фланговый заслон германцев…

– Простите, господин подполковник, каким образом можно бесшумно уничтожить целую роту? – командир сибиряков даже не пытается скрыть своего недоумения.

– Если позволите… – вмешиваюсь в разговор, в конце концов, работать будут мои «призраки», мне и отвечать. – Часовые и дежурные расчёты пулеметов берутся в ножи, двери в блиндажи подпираются заранее заготовленными жердями, в вентиляционные трубы закидываются либо флаконы с хлороформом, либо дымовые шашки, либо специальные петарды с красным перцем, табачной пылью и добавлением определенной химии. У нас имеется их достаточное количество благодаря помощи… некоторых ученых.

– Хотите задушить германцев ядовитыми газами? – Великий князь испытующе смотрит на меня. – Помнится, мне рассказывали, что вы были категорически против применения этого оружия.

– Да, ваше императорское высочество, я и сейчас считаю, что лучше обходиться без него. Но во-первых, пусть тевтоны на своей шкуре попробуют, что это такое, а во-вторых, применяться будут вещества нелетального действия. Лишь в течение определенного времени может возникнуть удушье. Но тут у них будет выбор: или сдаться в плен, или отправиться в мир иной… Между прочим, во Франции полиция еще в двенадцатом году эту дрянь применяла против своих же граждан.

– Далее, по прибытии первого отряда в составе штурмовой роты вышеозначенного батальона и одной из рот сорок первого или сорок второго полка сдать позицию им и приступить к выполнению основной задачи. Семь групп должны блокировать артбатареи противника, по две группы уходят на каждую переправу через Мышанку, остальные – резерв командира роты, будут получать задания по обстановке.

– Еще раз прошу меня извинить, сколько человек в каждой группе? И как может одна группа, пусть и многочисленная, разгромить батарею? – Зараковский опять в непонятках.

– В группе, ваше превосходительство, пять человек…

– И эти пятеро смогут вывести из строя артиллерийскую батарею?! – Теперь генерал саркастически усмехается. – Невозможно! Ни за что не поверю! Пять человек против всей орудийной прислуги!..

– Извините, ваше превосходительство, но я еще не закончил!.. Необязательно убивать всех артиллеристов. Убираются часовые, изымаются прицелы, даже снимаются замки с орудий, минируется боекомплект, в стволы закидываются термические гранаты Рдултовского, в самом крайнем случае издалека расстреливаются офицеры, унтера, наводчики и инициативные солдаты. После всего этого пушки не будут представлять никакой опасности. – Добавляю, чтобы окончательно добить временно онемевшего и слегка опешившего генерала: – Последний раз мы такое делали под Нарочью…

– Иван Иванович, давайте оставим все вопросы на потом и дадим господину подполковнику закончить доклад. – Келлер с некоторой укоризной смотрит на своего коллегу.

– Да-да, пожалуйста!.. Прошу еще раз извинить, господа…

– Далее, после атаки основных сил перед разведротой будет стоять задача развернуться тремя завесами к северу и активными действиями тормозить продвижение германских резервов к месту прорыва. Денис Анатольевич, будьте добры, объясните, как это будет происходить. – Валерий Антонович сам предлагает выступить, пока генерал Зараковский снова не начал шуметь.

– Пятерки перекрывают все дороги, тропинки, найдя удобные места для засад. По появлению противника дают по два залпа, опять-таки выбивая максимальное количество офицеров, затем, поставив растяжки для погони, отходят, не принимая ближнего боя… Растяжка, ваше превосходительство, – это тонкая леска, или жилка провода, натянутая поперек тропки и одним концом прикрепленная к вбитому колышку, например, а другим – к предохранительной чеке гранаты. Если при беге задеть жилку, чека выскакивает и граната взрывается… Через пару-тройку верст они повторяют то же самое. Я, конечно, могу и ошибаться, но не исключено, что по прибытии к месту прорыва батальонами будут командовать фельдфебели, а взводами – ефрейторы. Сюда же добавим минирование трофейными снарядами, для чего у нас есть специальные приспособления. В общем, демонстрируем скифский вариант ведения боевых действий с добавлением реалий начала века двадцатого…

– Штурмовой роте ставится следующая задача: разделившись на две группы, в указанное время скрытно и внезапно напасть на участки левофланговых рот в первой и второй полосе обороны, очистить их от противника, занять оборону на правом фланге и подать условный сигнал основным силам, – продолжает повествование Валерий Антонович. – Далее действовать по указанию командиров роты и батальона, находясь в резерве…

– Простите, господин подполковник, теперь вопрос по существу. – Зараковский уже спокоен и деловит. – Я не знаю, какие там у вас чудо-богатыри служат, но хочу предложить им в помощь гренадёрскую команду того же сорок второго полка, это – девяносто шесть человек, вооружены только гранатами и бебутами. И, как вы понимаете, не самого робкого десятка. А также команду конных разведчиков. Тоже – лихие молодцы.

– Хорошо, ваше превосходительство, детали мы обсудим позже. Что же касается ваших батальонов, то они должны выдвигаться сразу после штурмовиков и гренадёров. Задача каждого – после захвата окопов нашими группами занять их и приготовиться к отражению атаки: одному – фронтом на север, второму – на северо-запад. В качестве окопов целесообразно будет использовать ходы сообщения между траншеями, только дооборудовать и укрепить их. Переставить трофейные пулеметы, наладить связь и взаимодействие. При этом второму батальону разведротой передаются под контроль переправы через Мышанку, это очень важно.

Как уже было сказано, батальоны занимают оборону и ждут подхода основных сил дивизии, затем развивают наступление расходящимися ударами на Барановичи и на Слоним. Корпус генерала Келлера в составе Сводной кавалерийской бригады и Уральской казачьей дивизии развивает наступление в направлении Брест-Литовска, стремясь по возможности соединиться с войсками Юго-Западного фронта. Доклад закончен.

– Хорошо, с планом я согласен, – произносит Зараковский, еще раз погипнотизировав карту пару минут. – Завтра, если позволите, я вызову командиров полков и батальонов и в вашем присутствии поставлю им задачи. Единственное, что меня еще беспокоит, – снабжение и подвод резервов второго эшелона.

– Иван Иванович, нас это тоже беспокоит, – облегчённо улыбается великий князь и из скромности переходит на эзопов язык. – К командарму генералу Рагозе и командующему Западным фронтом прибудет некая высокопоставленная персона и в разговоре достаточно прозрачно намекнет, что повторение истории с Нарочью, когда они не справились с подводом частей второго эшелона и тем самым загубили операцию, будет расценено, как предательство и саботаж. Со всеми вытекающими последствиями…

Глава 10

Четвертый час ночи… Тёплой, летней ночи с уже начинающим светлеть позади нас небом… Три часа двадцать четыре минуты… Секундная стрелка еле-еле ползет по циферблату, словно специально издеваясь над всеми нами. До начала операции остаётся шесть минут…

Ночка сегодня выдалась бессонная, нервная и тревожная. Мои орлы, начиная с пяти вечера, когда в энный раз была проверена вся укладка, завалились отсыпаться, а у меня какой-то нервно-дёргающий душевный раздрай. Наверное, потому, что затеяли дело, которое может оказаться не по силам. Типа, откусим больше, чем сможем проглотить, и, как следствие, очень сильно поперхнёмся… Или из-за того, что роты Оладьина и Стефанова ушли, а я остался… Потому как невместно, по словам Федора Артуровича, командиру батальона козликом прыгать по окопам и сонных гансов резать. Где те счастливые денёчки, когда с первым составом резвились в немецком тылу в меру сил и фантазии?.. Теперь-то сил побольше, вон аж целый батальон головорезов, да только приходится не самому идти, а провожать других за линию фронта, а потом ждать, ждать, ждать…

В час ночи собрал всех, начиная от Сергея Дмитрича и Димитра до командиров пятерок на посл… Бл…!.. Окончательный инструктаж…

– Итак, господа «призраки» и «янычары». Что делать, вы уже знаете. Всё, что старше ефрейтора, должно умереть, все штабы должны взорваться или сгореть, все телефонные провода должны быть перерезанными, в общем, хулиганьте на всю катушку. А если серьезно, еще раз хочу напомнить, что идете самыми первыми и что от вас зависит всё. Сможем или нет, прорвем оборону, захватим плацдарм, или напрасно положим тьму народа. Поэтому, ребятки, постарайтесь сделать всё точно и по времени. Да, и осторожней с ножами, они острые, не ровен час порежетесь… Всё, удачи вам…

Народ в темноте вежливо поскалился, типа, командир шутит, значит, всё в порядке, и разошелся по своим местам. А через пять минут я уже стоял на краю болота и смотрел, как отдаленно напоминающие в своих лохматках людей бойцы каждой пятерки, предварительно попрыгав, проверяясь на бряканье, с тихим хлюпаньем под ногами растворялись в густых чернильных сумерках. А у меня возникало почти непреодолимое желание перекрестить их вслед… О Господи, Отче наш, иже еси на небеси, сделай так, чтобы всё получилось!..

Так, всё, хватит вибрировать! Разнылся, как гимназистка!.. Три часа двадцать восемь минут… Еще две минуты, почти сто двадцать секунд до контрольного времени… Все давно наготове, две роты сибиряков, Волгин со своей ротой огневой поддержки, сапёры Николеньки Бера, загодя притащившие всё необходимое, чтобы переправиться на другой берег Щары… Здесь у неё ширина – хорошо, если метров десять, но пехоте вода где по грудь, а где и по горло будет… Мы-то ножками протопаем, а вот бронереношкам, артиллерии и прочему хозяйству какой-никакой мостик нужен… Три двадцать девять… Полная тишина, кроме почти беззвучного шелеста ветра в кустах и редкого плеска воды о берег ничего не слышно, даже комары куда-то подевались, наверное, почуяли, что здесь может быть для них жарковато… Да ползи ж ты быстрее, зараза!.. Секундная стрелка будто приклеилась к одному месту и не хочет двигаться дальше… Четверть минуты… Пять секунд… Всё, время!..

И тишина, не нарушаемая абсолютно ничем!.. Где сигнал?! Твою ж мать!.. Сука, бл…!.. Что случилось?! Нет, если б их перехватили, мы бы услышали стрельбу!.. Тогда где они и где сигнал?! До ушей доносится негромкая россыпь глухих хлопков!.. Ф-ф-у-х-х, в небо с шипением уходит красная ракета!.. Есть, получилось!.. Яшка-телефонист уже лихо накручивает ручку вызова и чуть ли не кидает трубку мне в руки… Ору в мембрану: «Огонь!», с секундной задержкой тишина окончательно разрывается сзади пушечными выстрелами, и чуть в стороне от нас короткий вибрирующий свист сменяется грохотом разрывов. Артиллеристы, которые под присмотром Берга провели вчера рекогносцировку, теперь вовсю лупят по окопам соседних гансов, не давая им очухаться и прийти на помощь своим камрадам, которым помогать уже бессмысленно.

Сапёры уже вовсю щелкают ножницами, делая проходы в колючке, с берега их прикрывают два хищно водящих стволами из стороны в сторону «мадсена». Первые сибиряки уже на том берегу, за ними вплотную лезут остальные, держа над головой винтовки и подсумки. Где-то справа слышны частые винтовочные выстрелы, затем эту какофонию дополняет четкий ритм пулемета…

С берега доносится условный свист, значит, проходы готовы. Сибиряки с глухим утробным рыком разом взлетают наверх, устремляясь к молчащим окопам, за ними через реку уходит ещё один взвод… И ещё… И ещё… Кажется, нет такой силы, которая могла бы даже не остановить, а просто придержать эту, уже человеческую реку, ощетинившуюся штыками и несущуюся вперед, быстро сменив цилизованное «ура!» на какой-то первобытный рёв «А-а-а!»… Сапёры уже скрепили скобами брёвна в конструкцию, напоминающую гигантский параллелепипед, и, затащив её на середину Щары, накидывают теперь сверху бревенчатый же настил. Стук топоров иногда напоминает пулемётные очереди, мужики все промокли до нитки, но скорость не сбавляют, не останавливаются даже вылить воду из сапог. Ещё минут десять, и можно будет двигаться на тот берег.

Яша Хаймин уже сдал связь корректировщикам с батарей и теперь нетерпеливо топчется неподалеку возле подъехавших броневиков в компании с только что вылезшим из железного нутра студентом-радистом. Его брат ночью ушёл со своим «пейджером» вместе с разведчиками обеспечивать Сергею Дмитричу связь, и скоро уже нужно будет выходить в эфир, чтобы поймать долгожданное и заветное буквенное сочетание «ВН», в просторечии – «всё нормально». Подхожу поближе к КШМ, коей является пулемётный бронник, и выслушиваю пожелание: «Доброго утра, Денис Анатольевич» в варианте дуэта. Ну, студент-радист – понятно, даже без комментариев, одним словом – «пиджак». Но услышать такое от Ильи Буртасова, да в начале важнейшей операции, когда все нервы на взводе… И ведь грудь в крестах в буквальном смысле слова, и погоны прапорские на плечах, а разговаривает, как утонченный гуманитарий – маменькин сынок из очень интеллигентной семьи. Давно уже дал себе слово не обращать внимание на этот диссонанс, но именно сейчас такой «домашний» тон приносит некоторое успокоение.

– И вам доброго утра, милостивые государи. Техника в порядке, не подведёт?

– Не подведёт, командир, вчера с механиком техобслуживание по полной прогнали, – Илья наконец-то начинает разговаривать на человеческом языке и добавляет, придя на помощь неизвестно чего засмущавшемуся студенту: – И братья ещё с вечера обе радиостанции проверили в действии.

– Доброго утра, командир, – здоровается подошедший от второй машины бывший студиозус, а нынче прапорщик Федоров.

– И тебе того же, Вадим. Механики с тобой? Возвращай нашего, место освободилось.

Федоров поворачивается к пушечному «Рено», прозванному за длинный ствол 47-миллиметровки «автопапой», коротко свистит и показывает жестами появившейся над бортом голове, мол, занимайте места согласно купленным билетам, то бишь по боевому расписанию. Технарь быстренько перебирается в нашу машину, командую остальным: «По местам», сам занимаю место пулемётчика, откуда обзор получше. Все согласно категорическому приказу надевают на головы каски от Адриана с амортизирующей подкладкой от академика Павлова. Заметив возле переправы мигание фонарика, трогаемся вперед, подсвечивая дорогу новомодной электрической фарой-прожектором. Проезжаем слегка гуляющий мост, с натугой, но с первого раза взбираемся на песчаный склон и останавливаемся чуть дальше на травке. К нам подбегает такой же взъерошенный и мокрый, как и все его подчиненные, Николай Бер.

– Командир, мост нагрузку выдерживает, на берегу следов минирования не обнаружено! Мы здесь всё закончили!

– Добро, Николай Павлович! Берите «автопапу», выдирайте свои колья – и вперед! – приходится общаться на повышенных тонах, чтобы перекричать канонаду. – Только не попадите под артобстрел! Закончите дело – и на точку сбора!..

Творчески осмыслив поставленную задачу, Николенька Бер позавчера предложил после оборудования проходов в колючке выдернуть десятка полтора кольев с проволокой, погрузить их в БТР и, выдвинувшись за линию обороны сибирцев, под прикрытием пушки и пары «мадсенов» устроить из них импровизированные баррикады в пока что ничьих окопах, да еще совместить весь этот художественный авангардизм с растяжками. Поэтому оставляю один броневик в его распоряжение, и мы отправляемся на заброшенный хутор, где командир сорок второго полка должен был устроить командный пункт. Изо всех сил пытаемся ехать быстро, но получается далеко не везде. А торопиться, судя по разгорающейся в отдалении винтовочной трескотне, очень надо. Быстренько гансы очухались и полезли за реваншем…

* * *

Командный пункт, он же полковой штаб, куда нас проводил унтер из охраны, расположился в просторном сарае-сеннике рядом с избой, над крыльцом которой висит флаг с красным крестом. Пара телефонистов заняты своим делом, несколько офицеров во главе с полковником Степаненко колдуют над расстеленной на столе картой, что-то на ней помечая. Заметив нас, командир полка приглашающе машет рукой и объявляет во всеуслышанье:

– Господа, знакомьтесь – капитан Гуров-Томский, командир Первого отдельного Нарочанского батальона. – И продолжает после того, как заканчиваются представления и рукопожатия: – Денис Анатольевич, простите великодушно, – не до политесов. Германец попёр, как с цепи сорвался. Пойдемте, ознакомлю с текущей обстановкой… Да, в ваше распоряжение поступает, как и было договорено, команда конных разведчиков. Они сейчас за рощицей, в полуверсте отсюда… Ковров, срочно штабс-капитана Пепеляева сюда!..

Вестовой, моментально появившись в проёме ворот, козыряет и снова исчезает, через полминуты со двора доносится удаляющийся конский топот.

– Справа колбасники пока активности не проявляют, наши пушкари им покою не дают. А вот левее, между первой и второй полосами, где ещё не успели окопаться, пытаются продавить. Пока неудачно, но нам без пушек там не выстоять. Наши из артиллерийской бригады трофеи осмотрели, но стрелять, сказали, будут только прямой наводкой. Прицелы им не такие, таблицы стрельбы неизвестные…

– Трофеи, как я понимаю, это легкие полевые пушки. И много их у вас?

– Две батареи… Кстати, это – ваш трофей. Разведчики, их захватившие, очень настойчиво просили не забыть, что орудия необходимо передать в руки штабс-капитана Волгина или поручика Берга. Надеюсь, эти господа офицеры здесь появятся?

– Да, и очень скоро. Поручик Берг уже освоился с германскими гаубицами, наверное, и с этими пушками справится. Что же касается штабс-капитана Волгина, он останется у вас в резерве со своей ротой огневой поддержки. – Видя непонимание слушателей, объясняю более подробно: – В его распоряжении две револьверные 37-миллиметровки Гочкиса на окопных станках, бомбометы… да и так много интересного. Бронеавтомобиль, на котором мы приехали, – тоже его вотчина. Так что он будет у вас весомым козырем…

– Господин полковник, разрешите присутствовать! – В воротах появляется новый персонаж, коренастый усатый штабс-капитан с повадками бывалого кавалериста.

– Да, Анатолий Николаевич. Вы со своей командой поступаете в распоряжение господина капитана.

Штабс изображает высокомерное негодование и собирается что-то возразить, но командир полка не дает ему такой возможности:

– Дальнейшие боевые действия ведете совместно с э-э… отрядом капитана Гурова-Томского.

Ага, высокомерие и негодование сменяются любопытством и заинтересованностью. Коллега по ремеслу подходит и представляется первым:

– Командир конных разведчиков сорок второго Сибирского полка штабс-капитан Пепеляев. Анатолий Николаевич. Весьма рад знакомству.

– Командир Первого отдельного Нарочанского батальона специального назначения, капитан Гуров Денис Анатольевич. Рад взаимно. Давайте не будем мешать «стратегам», идемте к бронеавтомобилю, там у меня свой походный штаб.

Еще за несколько метров до бэтээра слышим дружный ржач, затем, судя по голосу, Яшка-телефонист выдает в эфир:

– А вот ещё… Идут по улице два раввина, и тут над ними пролетает птичка, таки не промахивается и гадит на шляпу одного из них. Тот, почувствовав на голове лишний вес, снимает шляпу, смотрит на расплывшееся пятно и возмущенно говорит другому: «Таки, Давид, что ви ржёте, дайте мине якую-нибудь бумажку!» А тот, помирая со смеха, ему отвечает: «Фима, я вас умоляю, зачем вам бумажка, ж…па давно улетела…»

Очередной взрыв хохота на мгновение заглушает даже канонаду. Нет, я, конечно, знаю, что мой «пейджер» Хаймин недолюбливает раввинов и они платят ему аналогичной монетой, что в принципе и послужило основной причиной его появления в армии… Но порядок навести надо.

– Ну, и чему веселимся, дикими звуками маскировку нарушая?.. Охранение где?.. А нет его!.. А почему?.. Прапорщик Буртасов! Илья Алексеевич, выражаю вам своё командирское неудовольствие. Я понимаю, что врожденная интеллигентность мешает привести в чувство этого наглого штабного анекдотиста… пардон, радиста-телефониста, но ведь можно же сказать мне, я пну его пару раз по чему-нибудь жизненно важному, и он станет вполне адекватен… Яша, как ты говоришь, «слухай сюда, отсюда будет проистекать». Остаешься здесь вместе с экипажем бронеавтомобиля. Когда появится поручик Берг, поступаешь в его распоряжение и бежишь, куда он пошлёт. Не в смысле, чтоб не мешался под ногами, а в смысле, чтоб корректировать огонь батареи. Чтобы все снова услышали твое коронное «На полтинник дальше, на двугривенный вправо»… Так, касается всех! Разошлись по периметру, следим, чтобы никто не смог подслушать, о чем мы с господином штабс-капитаном секретно совещаться будем. Господин студент, я вас очень попрошу, отойдите в сторонку к своему коллеге по профессии, он вам расскажет еще пару анекдотов из своей разудалой жизни.

Народ в приступе служебного рвения бросается сломя голову в разные стороны, а я залезаю внутрь БТР и, пока достаю из планшетки и расстилаю на сиденье карту, последовавший моему примеру Пепеляев с интересом рассматривает внутреннее «убранство».

– Никогда еще не доводилось бывать внутри бронеавтомобиля, – несколько смущенно оправдывается он, заметив мой взгляд, затем переходит к делу: – Слушаю внимательно, ставьте задачу, господин капитан.

– Смотрите, Анатолий Николаевич, мы сейчас вот здесь. Насколько я понял, германцы только начинают попытки выбить нас с захваченных позиций. Сейчас будут перегруппировываться, посылать к месту прорыва резервы и так далее. И всё это – в соответствии со своим знаменитым «орднунг юбер аллес». Одна из моих штурмовых рот совместно, кстати, с вашими гренадёрами сейчас уже должна быть рядом с Залужьем, где расположился штаб германского полка. В самое ближайшее время они его уничтожат и захватят Остров, где у гансов склады боеприпасов…

– Простите, у кого? – Пепеляев удивленно поднимает брови.

– Мы в батальоне так называем германцев. Гораздо понятнее и короче, чем тевтоны или колбасники… Так вот, они работают по «голове» – штабу полка, дезорганизуя ближайшее сопротивление, а мы с вами нанесём удар по «мозгу» – штабу армии, расположенному в Барановичах. До него с учётом того, что пойдем не по прямой, – верст двадцать пять. Скоро должен подойти эскадрон конных штурмовиков штаб-ротмистра Дольского, выдвигаемся, как только они появятся. Следуем скрытно и, по возможности, не вступая в боестолкновения. Настоятельно прошу проинструктировать по этому поводу своих разведчиков, чтобы ни у кого ретивое не взыграло. Один не вовремя сделанный выстрел, – и на операции можно будет ставить жирный крест. А возможно, и над нашими могилками тоже.

– Не беспокойтесь, Денис Анатольевич, они у меня вот где. – Штабс показывает сжатый кулак не самого маленького калибра. – Слушаются беспрекословно.

– Я говорю это на всякий случай. Мы должны незаметно пройти навстречу постоянно двигающимся германцам. И не засветится до самых Барановичей… Также доведите до них, что не надо стрелять в непонятных людей, если вдруг их увидят…

– То есть?.. Это как?.. – Пепеляев снова удивляется.

– Сейчас на всех возможных путях подхода гансов резвится моя разведрота. Работают группами по пять человек. Принцип простой – «выстрелил, убежал». У них задача – выбить по максимуму офицерский и унтер-офицерский состав. Организовывают засаду, делают по выбранным целям пару залпов и отходят в лес. Можем их встретить, поэтому не надо стрелять по всему, что движется.

– Интересная тактика. – Штабс-капитан на секунду задумывается. – Позволяет довольно быстро превратить подразделение в плохо управляемое стадо.

– Да, а если учесть, что судьба предыдущих «пастухов» наглядна и незавидна, то инициативу проявлять вряд ли кто будет… Так вот, revenons a nos moutons[2], план действий таков: у Барановичей мы разделяемся, вы со своей командой и полуэскадроном штурмовиков заходите в город со стороны железной дороги на Ровно, имея целью вокзал, в смысле, все станционные объекты. При этом лучше было бы взять её в кольцо, а потом шумнуть как можно громче. Особенно можно не церемониться, пленные в данном случае будут для нас лишней обузой… Я не призываю к тотальному уничтожению и нарушению Конвенций, – поясняю, заметив несколько удивленное выражение на лице штабс-капитана. – Просто не надо терять времени и, приостанавливая стрельбу, предлагать гансам сдаться на милость победителя. Ликвидировать, если они там есть, пулемётные точки, захватить дирекцию, водокачку, телеграф, депо. Мы тем временем разносим штаб армии в пух и прах, режем абсолютно всю связь и прибываем к вам. Если не будет возможности закрепиться, выводим из строя паровозы и уходим обратно.

– Ну, что ж, всё понятно. Прискакали, всё поломали и ускакали восвояси, – резюмирует Пепеляев. – Разрешите вопрос, Денис Анатольевич. Что за странные пистолеты висят на спинках передних сидений? Первый раз вижу такую конструкцию…

Блин, конспиратор хренов!.. Хотя можно уже не шифроваться. Всё почти официально.

– Это пистолет-пулемет ФГ-15-02, экспериментальная модель, только принимается на вооружение… Очень эффективен при работе в окопах, да и в других случаях тоже. Например, для вооружения экипажей броневиков. Гораздо удобней револьвера.

– Простите, Денис Анатольевич, отлучусь на минутку. – Штабс вылезает наружу и подзывает вестового. – Ковров, ко мне!.. Сейчас несёшься к моим и передаешь распоряжение фельдфебелю Бондаренко находиться в пятиминутной готовности к выдвижению. Всё, лети, сокол!..

– Анатолий Николаевич, расскажите поподробней о своей команде, – возвращаю разговор в нужное русло, когда Пепеляев снова пролезает через непривычную для него бронедверку. – Состав, вооружение, возможности.

– Извольте-с. Команда конных разведчиков. В строю сто двенадцать нижних чинов при одном офицере. Хотел подать рапорт о присвоении прапорщика Бондаренке, да Осип Кондратьич сам отказался. Говорит – не с моим свиным рылом в калашный ряд соваться. Но фельдфебель из него – лучше и не придумаешь. – Штабс-капитан мимолетно улыбается, затем снова становится серьезным. – Вооружение – драгунские винтовки, бебуты, унтера ещё и при револьверах, у многих – самодельные засапожные ножи. Солдаты опытные, надежные, почти все – еще первого призыва, томичи… Кстати, ваши земляки, Денис Анатольевич…

Только сейчас молнией в мозгу пролетает мысль, до этого затаённо копошившаяся где-то на задворках сознания!.. Пепеляев!.. Генерал Пепеляев, командир сорок второго Сибирского стрелкового, затем комбриг восьмой Сибирской дивизии, принявшей полтора года назад на себя удар армии фон Белова под Лыком и тем самым спасшей Северо-Западный фронт!.. А это, значит, его сын…

– Прошу простить великодушно, Анатолий Николаевич, подспудно что-то в голове крутилось, но дошло только сейчас. Как поживает ваш отец? Воюет?

– Нет, отец сейчас в резерве, отчислен по болезни, – в голосе собеседника звучат какие-то мягкие и почти домашние интонации.

Наш разговор прерывается сначала вежливым покашливанием, затем Яша, обращаясь как бы в никуда, философски произносит:

– Таки нада доложить ихнему благородию, шо этии ухорезы-штурмовики со своими конями ужо прибыли…

– Спасибо, считай, что доложил, – отвечаю точно так же в забортное пространство и затем приглашаю собеседника на свежий воздух. – Пойдемте, Анатолий Николаевич, познакомлю вас со штабс-капитаном Дольским. Мне кажется, вы очень быстро найдете с ним общий язык…

Глава 11

Полвосьмого утра. Между деревьями колышется изрядно поредевший клочковатый туман, который тем не менее превращает бойцов, ведущих в поводу своих лошадок, в неясные тени, стоит им отойти буквально на пяток метров в сторону. Я ничем не отличаюсь от других и тихонько держу под уздцы спокойную мышастую кобылку, неприхотливо и ожидаемо названную Мышкой и выделенную мне в личное пользование. Подружились мы с ней быстро; как истинная леди, она была неравнодушна и к комплиментам, и к знакам внимания в виде морковки, подсоленной горбушки, расчесывания гривы и прочих маленьких радостей лошадиной жизни. А вообще, мои отношения с этим четырехкопытным видом животных заметно улучшились после частых и длительных верховых прогулок под чутким руководством Михалыча, хотя в атаку всё же предпочтительней двигать на своих двоих. Это казак рождается, живет и умирает в седле, не то что все мы остальные.

В пять утра возле штаба, едва наш студент включил свой аппарат, на связь вышел его брат, от имени Оладьина сообщивший, что первое задание успешно выполнено и они приступают к следующему. Всё это стало понятно из выловленных в эфире условных сочетаний «ВН». Узнав новости, я быстренько прощаюсь с экипажем КШМ, предварительно поставив всем персональные задачи, и с эскадроном Анатоля и командой пепеляевских разведчиков двигаемся на северо-запад, к железной дороге, откуда можно было, не засветившись, добраться до самых Барановичей. Как и предполагалось, цивилизованные гансы для своих даже очень срочных передвижений предпочитали всё-таки дороги, поэтому мы незаметно подбираемся почти вплотную к конечной цели путешествия. Хотя наша «незримость» была понятием относительным. Когда отряд на рысях втягивается в очередную рощицу, его обитатели уже не спят и приветствуют гостей негромким птичьим щебетом. Особенно рада нашему появлению одна очень умная птичка, которая несколько раз чирикает неразличимый для непосвященных сигнал «Свои». Пепеляевские разведчики во главе с командиром разевают рты от удивления, когда я поднимаю руку, командуя «Стой», затем по-птичьи свищу в ответ. И когда после всей этой прелюдии там, где только что было безлюдно, с земли поднимаются две фигуры в лохматках, а сзади с дерева бесшумно спрыгивает их товарищ… А вот это правильно! Козырять и вырабатывать командный голос будем дома, на базе, на плацу. Сейчас немного условия не позволяют. Старший группы, увидев незнакомцев, подходит поближе и имитирует отдатие чести, поправив капюшон.

– Ну, как дела, Василь? Давай вкратце, мы торопимся. – Узнаю в тусклом свете пасмурного неба одного из унтеров.

– Здравия желаю, командир. – Разведчик, секунду подумав, скидывает капюшон с головы. – Сначала поручик Оладьин нас в прикрытие тем, кто переправы держит, послал. Когда гансы попытались с ходу через речку перебраться, наши их хорошо так, плотненько причесали. Ну, и мы с флангу соли под хвост сыпанули. Всё как приказано, как только кто из немчуры пытается чё-то там орать-командовать, тут же мёртвым валится. Не сдюжили они, так же быстро назад скатились… А Сергей Дмитрич все свободные пятерки собрал потом и это… как его… Во, в веерную атаку бросил. Колонны тормозить немецкие. Тут недалече, в двух верстах, просека проходит, мы на ней роту гансов и прижали. Семь тушек завалили, гауптмана, обер-лёйтнанта, фельдфебеля и троих унтер-офицеров…

– И что, за вами никто не гнался? – спрашиваю больше для вида и для «гостей», заранее зная, каков будет ответ.

– Ну почему, погнались. До первых растяжек. Потом собрали своих «двухсотых» и «трехсотых» и передумали бежать дальше.

– Добро, а где остальные?

– Туточки недалече, шагов четыреста большак проходит, там мои «птенцы» сидят, Иволгин да Скворцов. Как что интересное увидят, – чирикнут.

– Ну, лады, воюйте тут, а мы дальше по железке пошли.

– Эт в Барановичи, к черту в зубы? – Разведчик оглядывает нашу компанию и весело скалится. – Хотя неизвестно, кто ещё позубастей будет…

Едва дождавшись, пока отъедем от места встречи и «призраки» скроются в зелени, Пепеляев подгоняет своего коня и пристраивается сбоку.

– Денис Анатольевич, вы на каком языке сейчас разговаривали? – Штабс-капитан весело улыбается, предлагая оценить шутку. – Сделайте милость, объясните, что такое «двухсотые», «трехсотые» и «растяжка».

– «Двухсотые», Анатолий Николаевич, на нашем языке – убитые, «трехсотые» – раненые, а «растяжка» – это граната, закрепленная где-нибудь в невидимом месте с протянутой невысоко над землей жилкой от телефонного провода. От ветки, например, к чеке с почти вытащенными усиками. В траве практически незаметна, но один неосторожный шаг – и через пару секунд взрыв. Очень полезна, чтобы притормозить погоню.

– М-да-с, всё гениальное просто! А кто автор придумки?

– Народ. Тот, с которым минуту назад беседовали. – Врать, конечно, нехорошо, об этом еще в садике учат, но тут без вариантов. – У нас батальон специальный, а это значит, специальный язык вроде птичьего свиста, специальная форма, специальное оружие. – Киваю на «стеньки» в руках ударной группы, о которые пепеляевцы все глаза измозолили. – Но главное – специальные способы ведения боевых действий…

* * *

Показать их на практике доводится очень скоро. Минут через десять выходим к дороге, тому самому большаку, о котором упоминал командир разведгруппы. Хорошо укатанная грунтовка в этом месте огибает то ли большую лужу, то ли крошечное озерко и катит себе дальше между прилегающими почти вплотную зарослями какого-то кустарника. Идеальное место для засады. И жертва, судя по доносящимся издалека звукам, уже на подходе. Звуки в тумане достаточно хорошо глушатся, но знакомый треск ретробайкерских движков слышен очень отчётливо. А на мотоциклах могут кататься только немецкие пулемётчики. И совсем они не нужны там, где сейчас сибиряки в землю вгрызаются, срочно оборону строят… Но и нам раскрываться рискованно, забрались уже туда, где кроме гансов никто не ходит и не ездит. Та пятерка, которая осталась сзади против стада кайзербайкеров не пляшет, их просто сомнут числом… А мы и не будем шуметь, ножи в бою не издают ни звука, и под ножом в опытных руках – тоже. В эскадроне хоть и штурмовики, но базовый курс диверсионной подготовки прошли все. Все рассуждения заняли доли секунды… Анатоль Дольский, поняв меня с полувзгляда, уже отдал команду первому взводу, и «кентавры», быстро спешившись, шустро рассыпаются по зарослям, на ходу накидывая лохматки. Одна пятерка уходит кустиками навстречу звуку, вторая – в противоположную сторону, на случай, если оттуда кто-то сунется. Все остальные быстренько исчезают в лесной июльской зелени, даже «гости» моментально сообразили, что к чему.

Мне хорошо видно, как Проша Лавринёнок, чемпион батальона по метанию тяжестей на меткость, откручивает у лимонки запал и несколько раз подкидывает её в воздухе, привыкая к весу. Ещё с детства по бедноте и голодухе научился камнями уток на озерах глушить. И курей у кулаков-мироедов… На базе ради потехи закидывал эфки на выбор в любую форточку и ни разу ни одного стекла не разбил…

Звук становится всё громче, в основательно поредевшем тумане появляются «колесницы смерти»… Прохор мгновенно размахивается, и чугунная чушка летит в мордочку самому первому водиле. Результаты вполне ожидаемы. Оглушенный ганс кидает руль, инстинктивно вскидывая руки, мотоцикл ведёт влево, и он, теряя скорость, влетает в кусты, где пассажиров уже ждут цепкие ручки. Второй экипаж, уходя от столкновения, берет вправо, остальные тормозят в меру реакции и соображалки… Короткий резкий свист, и из кустов на дорогу вылетают фигуры в лохматках. Спурт, несколько метров открытого пространства, руки с ножами совершают отработанные до автоматизма движения. Никто из немцев не успел не то, что выстрелить, даже оружие в руках подержать…

Вот такие превратности судьбы. Была какая-то «моторизирте машиненгевер абтайлюнг» и в несколько секунд превратилась в нештатную пулеметную команду Первого отдельного Нарочанского батальона… Коноводы уже подводят ставших вдруг очень нужными и дефицитными заводных лошадей и начинают вьючить на них неожиданно свалившиеся трофеи. Мы стали богаче на целых семь ноль-восьмых МГ со всеми прибамбасами. Не считая мелочевки типа личного оружия, припасов и прочего полезного имущества.

– Денис Анатольевич, я, честно говоря, до сих пор не верю своим глазам. – Сзади подходит Пепеляев. – Моментально и беззвучно… Раз – и всё…

– Вот это и есть, Анатолий Николаевич, то, о чем я говорил… Закончим операцию, приглашаю вас в гости к себе на базу. Там вы много интересного еще увидите…

Глава 12

В лесу перед самыми Барановичами шедшие впереди дозорные подают сигнал «Стой», затем сообщают, что впереди то ли землянка, то ли шалаш. Причем в комплекте с его обитателями. Девчонка лет четырнадцати-пятнадцати, мягко выражаясь, в сильно поношенной и замурзанной одёжке, и примерно такого же вида парнишка года на два младше её. Похожие друг на друга, скорее всего, брат и сестра…

– Вы кто будете? – пытаюсь начать вежливую беседу. – И что в лесу делаете?

– Мясцовыя мы, – отвечает мальчишка, потому, что его спутница приклеилась взглядом к своим рваным башмакам и не смеет поднять глаза. – Па грыбы пайшли з сястрой.

Смотрю поверх их голов на сопровождавшего дозорного, тот отрицательно качает в ответ головой. Ни лукошек, ни корзинок, ни самих грибов при них не было.

Только сейчас замечаю, что девчонка укрывает под рваной безрукавкой маленького лопоухого щенка с лапой, перемотанной тряпкой, на которой расплылось бурое пятно. Несмотря на нервную дрожь, которая сотрясает худенькое тельце, по мордочке, оскаленным зубам и негромкому, отчаянному рычанию понятно – песик готовится вступить в свой, наверное, первый и последний бой. Погибнуть, но попытаться защитить свою хозяйку.

– Ну, хорошо, грибники, а звать-то вас как?

– Мяне – Василём, а яе – Паулинкай…

Санинструктор, дядька уже в возрасте, с побитыми сединой усами, но ещё крепкий, как дуб, достает «комплект первой помощи» и, подойдя к парню, осматривает его голову, затем обрабатывает глубокую запекшуюся царапину на макушке перекисью водорода и обмазывает её мазью Павлова. После чего поворачивается к поднявшей на него испуганные и ничего не понимающие глаза девчонке и медленно протягивает руку к щенку, тихонько приговаривая:

– Ну-ка, волкодавище, показывай, что там у тебя…

Девчушка сначала отшатывается, затем тихонько протягивает своего четвероногого друга. Тот прячет клыки и настороженно обнюхивает ладонь. По всей видимости не найдя вражеского запаха, дает развязать и осмотреть раненую лапу. Ну, это всё лирика, а нас время поджимает…

– А что твоя сестра все молчит? Немая, что ли?

– Не, яна баицца.

– Так что нас бояться? Мы же свои, – притворно удивляюсь ответу. Сейчас главное – разговорить мелкоту, важные вопросы немного погодя задавать будем. Парень молчит, но по его виду понятно, что свои – они тоже разные бывают…

– Так вы в самих Барановичах живете или окрест?

– У Барановичах, як жа. – Пацан даже пытается расправить плечи, показывая, что, типа, городские мы, а не какая-нибудь деревенщина.

– А провести нас незаметно в город сможешь? Или сказать, где и сколько германцев?

– А грошей кольки дадзице?..

Неожиданный поворот сюжета на мгновение повергает в ступор. Это что за пародия на Мальчиша-Плохиша нарисовалась?.. И только потом замечаю голодный, доведенный до отчаяния взгляд. И начинаю кое-что соображать…

– Вы когда последний раз ели, грибники?.. Есть хотите?.. – Оставив вопросы без ответа, поворачиваюсь к «кентаврам». – Народ, дайте маленько пайки мальцам!..

«Маленько пайки» хватило наполнить подставленный подол рубахи с горкой. Малый, глядя на внезапно очутившееся в руках богатство, судорожно сглатывает слюну, его сестра тоже не отрывает глаз от смеси консервных банок и галетных пачек, где затерялось несколько брикетиков фруктово-ореховой смеси. Один из эскадронных унтеров с молчаливого начальственного согласия достает саморазогревающийся плов с мясом и, вскрыв ее ножом, объясняет принцип пользования:

– Глянь-ка сюды, хлопче. – Он показывает на ключ грелки. – Вось етую загогулину внизу крутани и могёшь бежать за тарелкой, скоро горячее будет.

Парнишка понимает это, как указание к действию, и несётся к своему шалашу, затем прибегает обратно с щербатой глиняной миской и неизвестно откуда у него взявшейся трофейной ложкой. Вываливает две трети содержимого в посудину и протягивает сестренке. Та отрицательно качает головой, беззвучно шевеля губами.

– Еш, Паулинка, у нас цяпер шмат ежы!

Девчонка наконец начинает работать ложкой, парнишка не отстаёт, вылавливая мясо рукой прямо из банки, пара кусочков сразу перепадает щенку, который начинает жадно жевать. Двое конных разведчиков, не желая отставать, достают заначенный трофейный «железный паек» и открывают еще пару банок…

Разговор возобновляем, когда все ёмкости были вычищены почти до зеркального блеска, а у едоков началась эйфория от сытости.

– Ну, так что, Василь, сможешь провести нас?..

Девчонка прерывает нас в самый неподходящий манер. Сначала она каким-то затравленно-пугливым и немного сумасшедшим взглядом обводит меня, Дольского, Пепеляева, бойцов, стоящих за нами, затем берёт брата за руку и опять губы шевелятся, но ничего не слышно.

– Так всё-таки она не говорит? – прорывается любопытство Анатоля.

– Не, яна гаворыць, тольки спугалася. – Парень настаивает на прежней версии, затем, немного помедлив, продолжает: – Ци можна мяне?.. Тольки с самым галоуным камандзирам?..

Отходим побеседовать в сторонку всё же втроем: мальчишка, я и Анатолий Николаевич. Малой долго собирается с духом, затем выпаливает:

– Дзякуй вялики вам. Не трэба мяне грошау, зделаю усе, тольки паабяцайте (пообещайте), што забьеце германау, яких я пакажу…

Оп-паньки, вот это поворот!.. Но тут парень начинает рассказывать такое, что я и без его просьбы!.. На тряпочки, бл…!

– …Адзин з йих па-русски размауляе (разговаривает) трохи… Яны утроём прыйшли у хату и казали, што яны, германы, лепш (лучше) за нас… И таму усе наши бабы павинны (должны) раджаць ад них… И пачали шукаць Паулинку, яны яе яшчэ раньш прымецили. А мамка, як чуяла, у павец (сарай) яе паслала схавацца у сене… Бацьку па галаве ударыли, ён без памяци упау, потым и мяне, кали на них кинууся… А потым адвяли маци у павец, прывязали да слупа (столба) и… – Василёк сжимает кулаки так, что костяшки белеют. – …Паулинка зверху усе бачыла (видела), цяпер баицца и не гаворыць громка… Так забьеце?..

– Да… Я тебе это обещаю… – Слова похожи на удары молотка, забивающего гвоздь. – Анатолий Николаевич, не имеет смысла напоминать мне о Конвенциях. Я сейчас этого просто не услышу!..

– Денис Анатольевич, я хотел бы принять в этом посильное участие. – Пепеляев буквально выдавливает эти слова сквозь стиснутые зубы. – Они сегодня получат À la guerre comme à la guerre!..

– Я вас правяду у горад и пакажу, дзе яны стаяць, дзе штаб ихни, дзе казармы, дзе склады! И палонныя! – Василь смотрит на нас, еще не веря в скорое осуществление мести. – Я такия сцежки (тропки) ведаю, што акрамя мяне нихто па их яшчэ не хадзиу!

Оп-па, тут еще и лагерь с нашими пленными! Интересное кино! Надо туда обязательно заглянуть…

– А германцев в городе много? – задаю важный вопрос и только потом, глядя, как пацан загибает пальцы и шевелит губами, понимаю, что точного ответа, скорее всего, не будет…

– Сотни тры с паловай, альбо чатыры. – Юный математик справился с задачей, только величина погрешности измерения несколько напрягает. Хотя… Взводом больше, взводом меньше. На их стороне только «Gott mit uns», а на нашей – эффект неожиданности, автоматическая стрелковка и горячее желание поглядеть, какого цвета немецкая кровушка или что там у них течёт по жилам. – …Яны па панядзелкам на плошчы выстрайваюцца, усе в зяленых кашулях, сам бачыу. Ёсць яшчэ на станцыи, там йих пад паусотни… Ну и у штабе… И за горадам верстах у трох яшчэ шмат их…

Так, интересненько!.. Зеленые рубахи… Егеря… Старые знакомые, или так, совпадение?.. Ладно, посмотрим… Сейчас меня больше беспокоит «шмат» гансов вблизи Барановичей. Это может быть и батальон, и полк, и бригада. Надо будет в штабе разузнать…

Глава 13

Мы уже минут двадцать лежим за забором и смотрим на тыльную сторону нужного нам двухэтажного здания. Мы – это я и десяток спешенных «кентавров» со «стеньками» и большим запасом лимонок… Василёк, шлёпая своими разбитыми вдрызг сапогами, которые даже не просили, а требовали каши, действительно провёл нас до самого немецкого штаба. Не знаю, как в будущем, а сейчас половину Мариинской улицы можно пройти, не выходя из лесочка и любуясь неказистыми обывательскими жилищами по другую сторону дороги.

На месте последней остановки сводный отряд, как и было оговорено, разделился. Пепеляев со своими разведчиками и двумя десятками из штурмового эскадрона в качестве, если понадобится, пробивного тарана повышенной огневой мощности, уходил безобразничать на станцию, Анатоль брал с собой остальных «кентавров» с трофейными пулемётами, чтобы разобраться с пресловутыми егерями в казармах бывшей железнодорожной бригады и охраной лагеря пленных, расположившегося там же. Дорогу к ним Василь достаточно талантливо нарисовал огрызком карандаша на страничке из блокнота, поясняя, какая кривулина какую улицу обозначает. Помимо этого на другом листочке изобразил, как добраться до тюрьмы, куда в дополнение к криминальному люду насильно переселилась за всякие пустяки некоторая часть местного населения и теперь охранялась не очень многочисленной охраной. Еще два десятка должны были под моим чутким руководством перевести штаб со всеми обитающими там гансами из понятия реального в виртуальное. На месте оставался только один десяток, охранявший лошадей, оставленных теми, кто должен был воевать на своих двоих, недавние трофеи и Паулинку с ее щенком. Девчонка сначала боялась оказаться без брата одна в компании взрослых мужиков, но потом всё же откликнулась на ласковое «дочка», произнесённое санинструктором и теперь не отходила от него ни на шаг. Щенок также признал в дядьке своего и постоянно путался под ногами…

Сигналом к всеобщему веселью должен был послужить шум на станции, но пока всё тихо и мы сквозь щели в досках забора наблюдаем за хождением двух часовых. Увидев их, парнишка буквально сжался в пружину и если бы не моя рука на плече, наверное, дёрнулся бы в драку. По отчаянному взгляду, брошенному на меня, сразу стало понятно, что как минимум один из них – теперь уже наш кровник. Тихонько спрашиваю парня:

– Кто?.. Справа или слева?..

– Правы… – шелестит в ответ шёпот мальца. – Ён, паскуда…

Киваю в ответ, мол, понял, и еще раз напоминаю:

– Василь, помни, ты слово дал не вылезать, пока стрелять не перестанут. Залезешь в ту ямку, что я показал и пока стрельба не утихнет – головы не показывай. Не подведи.

Теперь уже он кивает вихрастой, давно нечёсанной головенкой… Выстрелы на станции раздаются внезапно, хотя мы их и ждали, затем повторяется то же самое в другой стороне, но там уже заводят свой барабанный ритм пулемёты. Анатоль начал переселять в другой мир егерей в казармах… Теперь ждем следующего сигнала. Десяток «кентавров» должен атаковать штаб с парадного входа, а мы пойдём им навстречу. Пока лежали, наш проводник, насколько знал, подробно описал внутреннее расположение комнат. Гансы устроили свой гадюшник в доходном доме Брегмана, первый этаж которого раньше занимали склады и магазины одежды, меховых товаров, шляп и даже филиал парикмахерской какого-то киевского кутюрье Бишенкевича. То бишь внизу были большие помещения, в которых, скорее всего, располагались узел связи, оперативный зал и караулка. А в съемных квартирах наверху, наверное, были кабинеты всяких маленьких и больших начальников вплоть до командующего армией генерала Войрша…

* * *

Со стороны станции слышится стрельба, оба наших часовых заволновались, вскинули винтовки, пытаются из-за углов высмотреть, что же происходит на улице. Дверь чёрного входа открывается, оттуда выбегает унтер и что-то пытается крикнуть своим подчинённым, но его вопли тонут в яростном волчьем вое… Пора!.. Двое выстраивают у забора живую лестницу, бегущий впереди меня боец взлетает вверх, приземлившись, уходит в кувырок и спустя мгновение его выстрелы укладывают одного ганса… Отстав на секунду, лечу следом, сцепленные замком руки, плечо, верхушка забора, еще в прыжке даю очередь по другому немцу… Кажется, попал… Земля толкает в пятки, перекат, еще раз жму на спусковой крючок… Вот теперь – гарантированно… Унтер пытается улизнуть обратно, дверь по диагонали перечеркивается длинной очередью… Мы уже на крыльце, ручку рывком на себя, секундная задержка… Внутри – никого, кроме трупа, залетаем в коридор, который под прямым углом пересекается с другим… Слева на нас выскакивает два ганса и тут же валятся небольшой баррикадой после нескольких выстрелов… На их месте появляются аж сразу трое, дистанция почти нулевая, бойцы ничего не могут сделать, потому что я на линии выстрела… Сильный удар прикладом выбивает «бету» из рук, но ганс тут же пропускает удар с левой в печень…

Рычу своим:

– Вперед! Я сам!..

Двое других пытаются одновременно достать меня штыком и прикладом. Приседаю, закрываюсь согнувшимся противником, дернув его на себя и вниз, и направляю его на клинок камрада. «Оборотень», будто живой, сам прыгает в руку из-за голенища, подныриваю под приклад следующего егеря, выпрямляюсь, нож входит в живот, поворот кисти наружу, отмашка, ганс летит на пол, брызгая вокруг себя красным… Предыдущий немец никак не может вытащить свой штык из товарища, удар сапогом в висок прекращает это ненужное занятие… Да сколько же вас тут, гадов!.. Из комнаты появляется еще одна сладкая парочка, но тут уже проще. Принять удар карабина по касательной, закручиваясь наружу от противника, правая рука – вверх, лезвие чиркает по шее… Уклоняясь от брызг, толкнуть мертвяка на ещё живого товарища, заставив его развернуться спиной, нож входит в правую почку, всё!.. Наскоро обтереть клинок об егеря и – на место, подобрать выбитый ствол… Четверка «кентавров» разделяется по парам вправо и влево по коридору, по ушам тяжело бьёт первый гранатный взрыв… С ноги распахиваю парадную дверь, ухожу на колено и начинаю расстреливать спины немцев, обороняющих штаб. Сверху и сбоку помогает мой «эскорт». Второй десяток, видя, что их поддерживают, переносит огонь на окна верхнего этажа, откуда сквозь грохот серьезных стволов доносятся негромкие хлопки маленьких маузеров 1914… Звон разбитых стекол, кто-то из штабных летит на брусчатку, составляя компанию внезапно умершей охране… Ко мне подбегают бойцы, кричу старшему:

– Зачистить этаж, мы – наверх!..

С верхнего пролета по нам пытаются стрелять какие-то герои бумажных баталий…

– Лимонку!..

Ближайший боец сует мне в руки ребристое чугунное яйцо, выкручиваю запал и с воплем «Гранатен!» закидываю его наверх. Тут же сломя голову несёмся по лестнице, пока никто не очухался… Следующей летит уже настоящая эфка, по ушам даже через прижатые руки бьёт взрывная волна, с потолка частым снегом сыплется известка, два ганса лежат у стены в конце коридора, опередившие меня бойцы уже у первой двери, рывок на себя с уходом в сторону, несколько запоздавших выстрелов оттуда, короткие очереди в ответ… Следующая дверь… Заперта… Пара пуль работают не хуже ключа… Внутри – никого… Следующая… Следующая…

Внизу бахают гранаты, трещат очереди… И вдруг наступает звонкая оглушающая тишина. Спускаюсь вниз, шаги отдаются хрустом штукатурки и битого стекла… Возле самой лестницы меня встречает вахмистр Половцев, командовавший «кентаврами». Смотрит на меня каким-то странным взглядом и не может связать двух слов:

– Там ета… Дык, как учили… Гранатку, потом стрелять… Дык мы так раз, и – всё… А там ета…

– Егор Иваныч, ты что, заговариваться начал? С какого перепугу?

– Командир, там ета… Вам бы самим глянуть надобно…

В сопровождении бормочущего вахмистра захожу в большое помещение, бывшее некогда каким-то магазином… Мама дорогая!.. Я столько генералов в одном месте никогда не видел!.. Раз… Два… Три… Четыре трупа с плетеными золотистыми погонами, не считая всяких оберстов и прочей мелкой рыбешки!.. Это что, мы не вовремя зашли и весь праздник им испортили?.. Здорово!..

– Ну и что ты кошмаришь, Иваныч?

– Дык ета… Генералы же…

– Ну, во-первых, не наши, а германские, а во-вторых – если враг не сдается, его что?.. Правильно – уничтожают. Они орали, что хотят в плен, ручки свои поднимали?.. Нет?.. Ну, а на «нет» и суда нет. Найди мне лучше хоть кого-нибудь, кто может сказать, кто это. Вдруг хоть один раненый какой найдется.

Выхожу на улицу понаблюдать, как бойцы основательно и с чувством трофеят охрану и генеральские авто, не забывая, однако, оглядывать окрестности. Вдали появляются всадники, судя по всему, Анатоль закончил «переселение душ» и теперь едет похвастаться. А вот и он сам, издали машет рукой… Сзади раздается шум, на улицу штурмовики на пинках выносят бледного, как полотно, егеря.

– Залез, гнида, под стол да еще трупешником сверху прикрылся, – поясняет конвоир причину недовольства.

– Ты кто такой? – пытаюсь лишний раз попрактиковаться в немецком языке.

– Гефрайтер Шикльгрубер, герр… официр! – Мелкий, тщедушный, но с роскошными «казеровскими» усищами немец пытается изобразить строевую стойку.

Где-то я эту фамилию уже слышал… И только спустя секунду до меня доходит!.. Твою ж маман!.. Алоизыч, сука помойная?!

– Кто?!

– Гефрайтер Шикльгрубер, айнундцванцигсте резервеягербатальон (21-й резервный егерский батальон), герр официр! – Ганс пытается еще больше вытянуться.

– Имя! Как твоё имя?!

– Арндт, герр официр!

Ф-ф-у-х-х!.. Блин, вот бывают же совпадения! Я уж решил, что с бесноватым фюрером повстречаться довелось!.. Ладно, пошпрехаем о насущном…

– Кто из генералов был в штабе?..

– Командующий армейской группой генерал от инфантерии фон Войрш, командир Силезского ландверного корпуса генерал-лейтенант фон Кёниг, командир третьей ландверной дивизии генерал-майор фон Войн, командир четвертой ландверной дивизии генерал-майор фон Брицке! Все они собрались на совещание…

– Откуда ты это знаешь?!

– Мой друг… был писарем в штабе!


Замечательно! У гансов теперь и решения принимать некому!.. Внимание привлекает быстрое движение сбоку. Василь с перекошенным от ненависти лицом, держа в руках подобранный германский тесак, несется к ефрейтору. Еле успеваю перехватить мальчишку, выбить нож и удержать бьющееся в истерике тощее тело…

– Ты ж абяцау!!.. Ён за галоунага быу!!..

Парня трясет как в припадке, передаю его подскочившим драгунам, а сам, обо всем догадавшись, поворачиваюсь к немцу…

– Так ты, тварь вонючая, знаешь русский?.. Отвечать!

– …Та… Я ест немного разговаривайт, герр официр… – Ганс снова покрывается смертельной белизной.

– Откуда?

– Я биль работайт Россия… После учеба университет…

Это там тебя ваши хвалёные профессора нашпиговали идеями пангерманизма? Ну так сейчас придется подохнуть за эти идеи!.. Посмотрим, какой из тебя получится истинный ариец с нордическим и стойким характером…

– Так, значит, вы, немцы, лучше нас, да?! Типа высшая раса, сверхчеловеки, бл…?! И потому можно насиловать наших женщин, чтобы они рожали только от вас?! Сдохни, тварь!..

«Бета» в руках, палец жмет на спусковой крючок, пули вспарывают ширинку на ефрейторских штанах. Дикий вой, представитель высшей расы корчится и извивается на земле, пытаясь хоть как-то зажать хлещущую кровью рану руками…

Делаю несколько шагов навстречу подъехавшему Анатолю, останавливаюсь, бабахает еще один выстрел… Контрольный… В голову…

Как там, в той легенде? Рыцарь, убивший дракона, сам становится им?.. Не хочу…

Глава 14

– Денис, ты неисправим! – Дольский спрыгивает с коня и, довольно улыбаясь, идет навстречу. – Как только слышен бешеный рёв, а затем выстрелы – значит, там капитан Гуров воюет!

– Как говорят наши заклятые союзники, однообразие – признак стабильности, – парирую наезд и перехожу к серьезным делам. – Как справились?

– Вчистую. Как ты говоришь, с сухим счетом. – Анатоль шутливо щелкает каблуками. – Докладываю, господин капитан: к казармам подошли тихо, спасибо мальчишке, всё правильно нарисовал. Часовых сняли, пулемёты расставили. Потом в качестве сюрприза пару гранат в окна кинули. Германцы наружу дернулись, тут мы их со всех стволов и причесали. Они обратно, а там уже штурмгруппа их поджидает, через крайние окна запрыгнули. Встретили их из «стенек»… В-общем, патронов у нас почти не осталось. Сказал своим, чтобы трофейными винтовками вооружились.

– Сколько их там было?

– Две роты, человек под триста с хвостиком. Больше половины – «двухсотые», из остальных уцелело около тридцати – тридцати пяти, остальные – раненые. Заперты там же в подвале, часовые и сторожевое охранение выставлены. Лагерь с пленными тоже наш, охрана пару раз только выстрелить успела. Я пока что полувзвод там оставил за порядком смотреть, мало ли что. Еще два десятка в тюрьме порядок наводят. Эти вообще сдались без сопротивления. Остальные перебирают трофеи на складах…

– Добро, Анатолий Иванович. Пошли-ка в штаб заглянем, в картах пороемся, там вся схема обороны должна быть. Только не удивляйся иллюстрации к старинной русской поговорке.

– Это какой же?

– Лес рубят – щепки летят… А потом рванем к Пепеляеву, там тоже всё стихло. Собираем отряд и думаем, что делать дальше…

Анатолий Николаевич встречает нас на станции, выслушивает краткую версию произошедшего в казармах и штабе, делает удивлённые глаза при известии о «геройской» кончине генералов и на моё объяснение, что столь важные «гости» тормозили бы действия отряда, выдает интригующую фразу:

– У нас потерь нет, уцелевшие германцы заперты в пакгаузе, ждут своей участи. Мои разведчики наткнулись в вагонах на четыре пулемета в ящиках и еще кучу всякого добра… Ладно, бог с ними, с генералами, но вот на путях ваши захватили такой удивительный трофей, что, боюсь, с ним вам расстаться будет очень трудно. Только диву даюсь, никогда еще о таком не слышал…

М-да-с, когда-то в «Моделисте-конструкторе» повстречался мне шедевр (абсолютно без иронии) русской инженерной мысли этого времени – единственный в мире броневагон «Заамурец». Самое главное – самоходный, благодаря двум фиатовским движкам внутреннего сгорания! А сейчас передо мной стояло похожее на него творение сумрачного германского гения. Приземистая, длинная платформа, обшитая бронелистами под рациональными, замечу, углами наклона, спаренные колесные тележки спереди и сзади, клёпаные угловатые орудийные башни над ними, четыре пулемётные амбразуры с каждого борта, невысокая командирская башенка посередине с выступающими рогами дальномера. Залезаю внутрь, и тут же бросается в глаза главное отличие – два двигателя внутреннего сгорания вместо паровой машины, как на обычных бепо… Да уж, эту игрушку даже подрывать жалко!.. Хотя… Зачем портить такое великолепие?..

– Так, господа офицеры, я думаю, этот мастодонт обязательно поедет с нами.

– Денис Анатольевич, вы что, думаете, сможете управлять этой махиной? – Пепеляеву приходится удивиться в очередной раз.

Как говорила одна дама, когда её спросили, умеет ли она играть на рояле, – «Не знаю, ещё не пробовала». Но надеюсь, что не намного сложнее, чем автомобилем. Дайте мне полчасика и освободите путь шагов на двести в каждую сторону…

* * *

Забаву пришлось отложить из-за раздающегося свиста: «Тревога!» Ствол уже в руках, глаза отслеживают дозорного на крыше, указывающего рукой в сторону источника опасности. Из-за деревьев видны клубы дыма, явно говорящие, что к нам в гости едет какой-то припозднившийся «паровозик из Ромашково». Только вот вряд ли пассажиры говорят на русском языке. Раздается гудок, из-за поворота появляется локомотив с десятком вагонов. И если верить биноклю – пассажирских, значит, там полно зольдатенов. К нам гости?.. Очень некстати!..

– Всем укрыться! Анатоль, пулемёты на второй этаж, расставить по окнам. Если что, по моему сигналу… поднятой вверх руке, открывать огонь на поражение.

– Денис, ты что задумал?!

– Попытаюсь принудить их к сдаче, не принимать же бой с такой оравой. Пока они в вагонах, у нас есть шанс!

Дольский, поняв ход мысли, командует своим «кентаврам» и через минуту перрон пустеет. Теперь дело за Пепеляевым.

– Анатолий Николаевич, найдёте хотя бы четверых человек, умеющих обращаться с «максимами»?.. Хорошо, сажайте их в броневик и пусть будут готовы повоевать… Да, кто-нибудь из станционного начальства остался?

– Сам комендант. Скучает вместе со всеми.

– Давайте его сюда и пошлите кого-нибудь найти белую скатерть или простыню.

– Хорошо, Денис Анатольевич. Если не возражаете, я составлю вам компанию…

Состав медленно втягивался на станцию, и в будке машиниста, наверное, очень удивились одиноко стоящей на перроне компании из двух русских офицеров с огромным белым флагом и германским начальником станции. Ганс поначалу обрадовался, когда его вытащили из тёмного подвала, но, узнав зачем, снова сник. И вдобавок ко всему поимел приступ словесного поноса. Пока мы ждали, он успел сбивчивой скороговоркой рассказать нам, что железнодорожники – совсем мирные люди и что никого из русских они и пальцем не тронули, наоборот, за последний год построили и перешили на более цивилизованную европейскую колею более тысячи километров дорог, восстановили около сотни мостов. Ну, как они строят дороги, я еще по Нарочи помню, так что пришлось вежливо оборвать докладчика фразой «Раух, битте!».

Паровоз останавливается так, что первый вагон оказывается прямо напротив нас. Как-то вдруг стало очень неуютно стоять под взглядом не одного десятка глаз, причем очень немногие были недоумевающими и удивлёнными, подавляющее большинство было готово моментально прицелиться, как только прозвучит долгожданная команда «Фоер!». К счастью, у гансовского начальства хватило ума сообразить, что подобная наглость с нашей стороны должна иметь под собой веские основания. Из вагона появляется этакий образцово-показательно прусский оберст в сопровождении майора и гауптмана и, не торопясь, шествует к нам. Из соседнего вагона выходят несколько офицеров, не желая, видимо, пропустить интересное зрелище.

– Что это означает, господа? – Похоже, немец еще не решил, в каком ключе надо общаться, и на всякий случай разговаривает вежливо. – Вы желаете сдаться германским войскам?

Ну-с, очередная практика в немецком. Надеюсь, Анатолий Николаевич его с гимназических времен не забыл и всё поймёт.

– Гутен таг, герр оберст. Между прочим, для полного соблюдения этикета вам не мешало бы представиться.

– Оберст фон Керн, командир 51-го ландверного пехотного полка. – Немец на автопилоте называет себя и только потом, наверное, соображает, что мы, как младшие по званию, должны были сделать это первыми. – Так вы сдаетесь? Кто вы такие?

– Начнем с конца… Капитан Гуров, командир Первого отдельного Нарочанского батальона. – Кидаю руку к фуражке, дабы полностью соблюсти ритуал.

– Штабс-капитан Пепеляев, командир команды разведчиков 42-го Сибирского стрелкового полка. – Не отстает от меня Анатолий Николаевич.

– Что же касается первого вопроса, – сдаваться в плен мы отнюдь не желаем, наоборот, предлагаем вам и вашему полку сложить оружие. В противном случае вы будете уничтожены вплоть до последнего человека.

Немая сцена. Выпученные глаза и отвисшие челюсти у всех троих… Подождем малость, пока вернется дар речи…

– Вы сошли с ума! У меня под рукой около тысячи солдат! – Фон Керн всё ещё не может прийти в себя. – Стоит мне скомандовать…

– Простите, герр оберст, я пока нахожусь в здравом уме и твердой памяти! Этот человек может подтвердить, что станция захвачена русскими войсками.

Комендач со страху способен только кивать головой.

– Хотите доказательств? Смотрите!

Вскидываю вверх руку, тут же со стороны вокзала раздается звон битого стекла и, хоть и не вижу, но спиной чувствую, как появившиеся в окнах тупые рыльца пулемётов начинают ощупывать состав от паровоза до последнего вагона.

– Кстати, вон там тоже мои люди. – Кивком показываю оберсту на повернувшийся ствол носового орудия броневика, стоящего неподалеку на соседнем пути. – На такой дистанции не нужно быть даже артиллеристом, чтобы попасть по вагонам. И стоит там что-то достаточно убийственное калибра где-то шесть сэмэ… Как вы думаете, двух или трёх минут хватит, дабы устроить здесь небольшой погребальный костер, чтобы вашим солдатам удобнее было попасть в Вальгаллу?.. Для этого мне нужно только резко опустить руку вниз… Даю вам минуту на размышление…

Вся троица пытается испепелить меня взглядами. Вот так-то, господа германцы, ваша здесь не пляшет. Вот, уже торговаться начинаем…

– Какие мы имеем гарантии? – Оберст медленно, как бы через силу, произносит эти слова, затем после секундной паузы добавляет: – И как вы оцениваете свои шансы остаться в живых, если начнется стрельба?

– Я даю вам слово офицера, что в случае добровольной сдачи никто вас пальцем не тронет. Что же касается меня лично, в свое время я достаточно долго общался с одним японцем. Он рассказывал мне о кодексе чести самурая… Там есть хорошая фраза: «Если воин стоит перед выбором жить или умереть, он должен выбрать смерть»…

А всё равно стрёмно! Кто-нибудь случайно нажмёт на спусковой крючок, тут такое начнется!.. Хотя я это вряд ли увижу. Как там тот римлянин говорил?.. «Пока я жив, смерти нет. Когда она придет, я умру. Значит, мы с ней никогда не встретимся».

Отпущенное время подходит к концу, фон Керн наконец-то принимает правильное решение. Медленно расстегивает кобуру и достает свой люгер. Офицеры позади него начинают что-то зло бурчать вполголоса.

– Что я должен сделать дальше?

– Во-первых, отдать письменный приказ о сдаче, передать знамя, полковые документы, казну и печать… – При этих словах немец набычивается и сжимает кулаки, но, видя моё покачивание головой, сникает и как будто сдувается. – Во-вторых, солдаты по команде своих командиров выходят поочередно из вагонов и с поднятыми руками идут вон в те пакгаузы. Офицеры могут оставить при себе личное холодное оружие, всё остальное вооружение остается в эшелоне… Поймите, герр оберст, вы проиграли. Но теперь только от вас зависит, умрет сейчас тысяча подданных кайзера или останется в живых.

– Хорошо… Мы сдаемся… Хотя со мной следует только первый батальон… – Полковник всё же подчиняет эмоции жесткой логике. – Майор фон Виттель, подготовьте приказ… И передайте этим русским офицерам штабную документацию и всё остальное… Только знамя полка вы не получите. – На его лице мимолетно проскальзывает язвительно-торжествующая усмешка. – Уже почти год полковые и дивизионные знамена хранятся в штабах корпусов…

Штабной вагон уже под охраной двух унтеров, последний немецкий солдат, пройдя мимо редкого оцепления из свободных штурмовиков, скрывается в темноте склада. Германский полковник, закаменев стоявший всё это время рядом, поворачивается ко мне.

– Вот и всё… Теперь вы позволите мне побыть несколько минут в одиночестве?..

Он не торопясь, тяжёлым шагом уходит за один из пакгаузов, на ходу доставая из кармана портсигар. Кивком прошу Пепеляева присмотреть за немцем и иду учиться управлять железнодорожным «танком». Но дойти не успеваю, от складов слышится негромкий одиночный выстрел. Поворачиваю и несусь обратно.

Полковник лежит на земле, на груди расплылось темное пятно, в руке зажат маленький маузер, Анатолий Николаевич растерянно стоит рядом с начальником штаба майором фон Виттелем и еще несколькими офицерами, почти мгновенно приведенными сюда, чтобы не возникло лишних вопросов и, как следствие, – эксцессов, сопровождающихся обильной кровью и уже ненужными жертвами… Наверное, фон Керн когда-то тоже слышал о Бусидо… или посчитал, что так достойно смоет свою вину за сдачу полка…

Глава 15

Гансов закрыли в пустом пакгаузе, не забыв даже про санитаров, если кому-то слишком нервному станет хреново. И, для большего спокойствия, поставили под ворота пустой ящик из-под взрывчатки, найденной в одном из вагонов, навесив сверху гранату на растяжке и предупредив новоявленных пленных, что неосторожная попытка улизнуть приведет к большому взрыву и массовой гибели запертых людей. Сам тротил перекочевал до лучших времен в мешок и уютно устроился в броневагоне. Разобраться с устройством трофейного агрегата оказалось не очень трудно, нужно было просто запустить один из движков, затем, после небольшого разгона, через довольно хитроумную муфту сцепления подсоединить его близнеца. Обо всем этом поведал в качестве подсказки один из членов немецкого экипажа, удачно, как он посчитал, променяв свою искренность и желание помочь ближнему, даже одетому в форму противника, на благополучное попадание в плен вместо рискованного пребывания в заминированном складе. Под его бдительно-услужливым присмотром я уже пару раз завел первый движок и собрался прокатиться пару десятков метров туда-сюда-обратно, осваиваясь с новой техникой, но мне помешали два штабс-капитана, явившиеся на «военный совет в Филях».

– Господин капитан, вверенный мне эскадрон к выступлению готов! – Дольский пребывает в отличном расположении духа и по привычке начинает валять дурака. – Но у нас с Анатолием Николаевичем есть некоторые соображения по поводу дальнейших действий. Если соблаговолите отвлечься от этой гигантской груды железа, мы готовы их озвучить.

– Анатоль, ты хоть когда-нибудь можешь быть серьёзным? Дальнейшие действия как раз сейчас и будем обсуждать. Задание выполнено, штаб со всеми обитателями уничтожен. Но… Если мы сейчас уйдем, скоро здесь снова будут гансы. Ты же видел карту. Они уже слышали стрельбу в Барановичах и наверняка попытались связаться со штабом, который молчит, как рыба. Немцы войдут в город, освободят пленных на станции, подтянут артиллерию, и нашим придется их выбивать отсюда большой кровью. Поэтому я предлагаю оставаться здесь до подхода сибиряков.

– Денис Анатольевич, я вообще-то не отношу себя к трусам, но у нас под рукой всего две с половиной сотни солдат против полка, как минимум. И не далее как в пяти-шести верстах четыре германских корпуса. – Пепеляев пытается воззвать к голосу разума и при этом «не потерять лицо». – Германцы просто возьмут нас количеством!..

– Названные вами соединения сейчас грызутся с нашими десятым, двадцать пятым, Гренадерским и прочими корпусами и вряд ли хоть одна германская рота будет снята с позиций. Но вы правы, под городом стоит несколько эрзац-батальонов, сапёры, обозники и прочая тыловая обслуга в качестве резерва, и очень скоро в окрестностях гансов будет больше, чем блох на собаке. И не в самом хорошем расположении духа. Они действительно смогут задавить нас серой массой цвета фельдграу. Но только в том случае, если мы примем их условия игры и ввяжемся в традиционный бой, начнём занимать оборону и так далее. Тогда нас можно будет расстрелять из пушек, кстати, заодно с мирным населением, и потом триумфально войти в город… – Держу небольшую паузу, после чего делюсь с собеседниками своими авантюрными мыслями. – А вот если мы будем тормозить их из засад на подходах, вряд ли они смогут что-то этому противопоставить…

– Ты предлагаешь поиграть с ними в «кошки-мышки»? – Дольский понимающе улыбается. – Сделать то же самое, что твои любимые диверсы при прорыве?

– Да, Анатоль, твои «кентавры» достаточно подготовлены, чтобы справиться. Разбивай эскадрон на десятки, каждой группе по пулемёту вьюком на заводных лошадей, и – россыпью по дорогам. Особое внимание – деревням Антоново и Новая Мышь, согласно карте большинство гансов там. Спрятались, дождались, отстреляли ленту-другую, пусть сматываются на следующую позицию, не задерживаясь долго на одном месте. Особо метким стрелкам цель – командный состав. Четырем группам отдельная задача – обезвредить батареи, стоящие у города, на карте они тоже обозначены. Способ – любой, на их усмотрение и по обстоятельствам. Снять замки, взорвать боекомплект, перестрелять расчеты, одним словом – всё, что посчитают нужным.

Дальше, нужно сколотить из наших пленных какое-никакое подразделение. Я понимаю, что вояки из них сейчас никакие, но посадить оборонять станцию вполне возможно. Всё равно, если будем уходить, то через нее. И еще мне нужны десять самых надёжных бойцов для очень важного дела. Прикажи собрать двойной боекомплект патронов к «стенькам» и отдать им. Да, и по трофейному люгеру каждому на всякий случай. Двумя группами отправим их с донесением к нашим. Пусть передадут, что мы ждем не дождемся их в Барановичах, пусть поспешают.

Вашим разведчикам, Анатолий Николаевич, предстоит несколько другая задача – помешать подходу подкреплений от Слонима и Лиды. В нескольких верстах на запад и северо-запад железнодорожные мосты через Щару. Их нужно блокировать. Проще всего подорвать в двух-трех местах стыки рельсов и поджидать эшелон. Четыре пулемёта у вас уже есть, снимете еще для каждой группы по две «машинки» с броневагона.

– Пулемёты снимать не надо, мои хапуги-фельдфебели уже успели побывать на артскладе и нашли там с десяток МГ, сейчас доводят их до кондиции. Буду рад поделиться. Но, чур, господин штабс-капитан, только на время. – Анатоль в прежнем тоне обращается к Пепеляеву, затем становится серьёзным. – Денис, я понимаю, что там, на перроне, ощущения у тебя были, говоря твоим же языком, гораздо выше средних. Но ты хорошо выслушал немецкого оберста? Ничего не упустил? Мне Анатолий Николаевич передал ваш разговор и в том числе одну очень важную новость.

– Денис Анатольевич, фон Керн сказал, что знамёна уже год, как хранятся в корпусных штабах. – Пепеляев, не зная, как себя вести, слегка смущенно улыбается.

– А теперь подскажи мне, мой любезный друг и командир, где ты сегодня резвился, не оставив под конец ни единой живой души? – Анатоль тоном прокурора предъявляет обвинение. – Сие паскудное заведение называлось штаб армейской группы «Войрш», в девичестве – Силезского ландверного корпуса. Денис, штаб… Силезского… ландверного… корпуса!..

Ёптить!.. Блин!.. Ослик ушастый!.. Лопух подсортирный!.. Прохлопать такое!.. Оба штабса с превеликим удовольствием наблюдают за моим ступором. Затем Дольский невинным тоном осведомляется:

– Ты только к оперативникам заглядывал? По другим комнатам экскурсию не устраивал? Наверное, некогда было?

– За картами мы вместе с тобой, мой друг, заглядывали. А до того я вместе с твоими головорезами по второму этажу быстренько пробежался, в каждую комнату по гранате закинули, ну и постреляли маленько. После чего пошёл смотреть на трупы в генеральских мундирах… В общем, так! Я сейчас беру двадцать человек и возвращаюсь в штаб поискать эти проклятые германские тряпки…

– А мы тем временем с Анатолием Николаевичем пойдём пообщаемся с пленными… – последнюю фразу Дольский кричит мне уже в спину…

* * *

До штаба долетаем за считанные минуты, спешиваемся во дворе, с пятеркой «кентавров» бегу в штаб, остальные рассыпаются в охранение. По очереди прочесываем первый этаж… Дежурка, караулка, оперативная комната с валяющимися генералами… Надо их куда-то перетащить, что ли… О, в городе должна быть больница или госпиталь, а при нем – покойницкая, в смысле, морг. Надо тушки туда отправить, пусть там своих похорон дожидаются. Не забыть бы… Так, а это что за брякание?.. Узел связи с разбитыми аппаратами, среди которых подает остаточные признаки жизни чудом сохранившийся телефон. Ну-ну, звони, родной, звони, никого нет дома… Дальше кабинеты каких-то интендантов, судя по бумагам на столе… Да, блин, где эти чёртовы знамена!.. Хотя вряд ли бы немцы держали свои святыни на первом этаже… Залетаем наверх и начинаем блиц-экскурсию по помещениям. Искомое находится достаточно быстро, рядом с кабинетом, как я понимаю, командира корпуса, то бишь этой армейской группы имени себя.

Возле слегка приоткрытой соседней двери валяются трупы двоих зольдатенов. Заглядываю внутрь, в слегка затененную шторами комнату, через которые размыто просвечиваются решетки на окнах… Есть!.. Паркет на полу – в щепки, стены и потолок в шрамах от осколков, и самое главное – поваленные гранатным взрывом и присыпанные осевшей известковой пылью, на полу валяются искомые регалии!.. Раз, два, три, четыре… Нет, так не сосчитать… Захожу и начинаю составлять древки с трофеями в угол, изображая дворника с инвентарем… Девять, десять, одиннадцать… И куда же мы такую охапку спрячем?.. Пятнадцать, шестнадцать. Всё… Шестнадцать полковых, бригадных, дивизионных знамен. И одно корпусное… Нести их с собой – это как первомайскую демонстрацию из будущего пародировать, а нам нужна максимальная скрытность. Типа, не видел, не знал, не брал, поэтому – не отдам. Следовательно, сделать нужно так…

– Прокопенко, друг любезный, иди-ка сюда! – высовываюсь в коридор и подзываю к себе командира группы. – Скажи мне, может ли справный унтер-офицер в абсолютно любых условиях найти три пустых дерюжных мешка? И сколько времени ему на это понадобится?

– Петька, Макар, комбату срочно мешки нужны, три штуки! – Старый служака с ходу соображает что нужно делать. – Одна нога здесь, другой уже не вижу!

Двоих бойцов эта новость будто ветром сдула под грохот сапог по лестнице.

– Ну, а мы пока с тобой, Федор Никодимович, займемся другим делом. – Ставлю старшему следующую задачу: – Бери остальных, снимайте полотнища с древков и складывайте их стопкой, как постельное белье… И никому об этом ни звука. Ни сейчас, ни потом. Пока не скажу, что можно хвастаться…

– Мать твою через пень в три коромыс… – Унтер достаточно ярко выражает свои эмоции при виде такого количества таких трофеев, но потом, глянув на меня, поправляется.:– Ну, эта… Матерь Божья, Пресвятая Богородица!..

– Вот-вот, именно поэтому молчать обо всём, как рыба об лёд. А теперь – работаем! И не забудь отдельно навершия собрать!..

В спорых руках начинает шелестеть тяжелый шелк разных оттенков, но с неизменными черными диагональными крестами и такого же цвета воинственно расправившим крылья орлом в золотом лавровом венке с императорский короной и гордой латынью «PRO GLORIA ET PATRIA». Прибывшие охотники за мешками приносят искомую тару, в которую и прячется новоприобретенное «богатство». Делая вид, что мы тут случайно и абсолютно не при делах, выходим во двор к ожидающей нас охране, бойцы приторачивают мешки к седлам, и вся наша маленькая компания берёт курс обратно на станцию.

Там нас встречают сибиряки-разведчики, оживленно и жизнерадостно дербанящие вагоны, и Пепеляев, организовавший эту бурно протекающую инвентаризацию с целью догнать и перегнать нас с Анатолем по количеству трофейных пулемётов, ну а заодно выяснить, сколько патронов мы все можем из них расстрелять. Увидев меня, еще издалека одними глазами задает вопрос: «Ну как?». Отвечаю ему таким же красноречивым взглядом, как бы невзначай похлопывая по притороченным мешкам. Затем негромко инструктирую Прокопенко:

– Никодимыч, остаешься со своими охраной при… з… кх-м… мешках. Не расслабляться, полная готовность к бою. Для всех остальных вы – мой резерв, без личного разрешения – ни на полшага в сторону. Всё понял?

Унтер коротко кивает в ответ, дает команду спешиться, а я уже слушаю доклад подошедшего штабс-капитана:

– Через десять минут обе мои группы будут готовы к выходу. В каждой – по двадцать человек и по два подрывника от драгун. Командирами – взводные унтер-офицеры, задачи им поставлены, карты розданы. Сейчас заканчивают вьючить пулеметы, добирают двойной запас патронов. На дальнем пути стоит несколько вагонов, там – боеприпасы, оттуда и берем. Я остаюсь здесь с резервной полусотней.

– Добро, Анатолий Николаевич. Пусть возьмут еще по паре гранат из трофеев каждому, очень могут пригодиться. Сколько пулемётов на группу?

– В одной – четыре, в другой – пять. Между прочим, у вас взаймы не брали. – Пепеляев гордо улыбается. – Мои разведчики сами нашли. Штабс-капитан Дольский снабдил только тротиловыми шашками, детонаторами и шнуром из броневагона.

– А где он сам, случайно не подскажете? – отвечаю улыбкой на улыбку.

– Подскажу, Денис Анатольевич. Неподалеку отсюда казармы бывшей железнодорожной бригады, сразу за ними – лагерь для военнопленных. Анатолий Иванович своих штурмовиков уже отправил, сейчас там должен быть. Если хотите – дам провожатого, покажет дорогу.

– Не откажусь, время дорого. Не к добру эта тишина затянулась, чувствую, скоро очухаются гансы и полезут, как наскипидаренные…

Глава 16

Лагерь действительно нашелся за казармами, отгороженный от внешнего мира классическим забором из колючей проволоки и воротами с традиционной в таких случаях надписью «Gefangenenlager» сверху. Уже не очень нужная, на мой взгляд, охрана из штурмовиков тем не менее расположилась на входе. Увидев подъехавшее начальство, бойцы без лишней суеты освобождают дорогу. Но сразу попасть на территорию не получается, рядом стоит пролётка, из которой начинает выбираться томившийся ожиданием невысокий и худощавый священник лет сорока пяти, с окладистой бородой, начинающими проявляться залысинами и проницательным взглядом. И ждёт он, судя по кивку караульного, определённо меня. И что всё это значит, блин? Ладно, слезаем с лошади и идём знакомиться…

– Здравствуйте, господин офицер. – Служитель Божий, понимая особенность момента, решает придать беседе светский характер и неожиданно для своего телосложения рокочет приветствие густым басом. – Я – протоиерей Павел Мацкевич, настоятель местной приходской церкви.

– Здравствуйте, отец Павел. Я – капитан Гуров, командир отдельного Нарочанского батальона. Какая нужда привела вас сюда?

– Дело в том, что мы слышали выстрелы, видели русских солдат и решили, что наш город освобожден от германцев. Но вас так мало, что…

– Вы правы и в первом, и во втором случае. Город действительно занят подразделением русской армии, и нас действительно немного. Но уходить мы собираемся лишь в крайнем случае, а пока постараемся не пустить супостата обратно до подхода основных сил. Так что я бы вам посоветовал пройти по домам и предупредить оставшихся жителей, чтобы без особой нужды не показывались на улице, это может быть опасно, если начнётся стрельба.

– Значит, Господь услышал наши молитвы и привел мя, аки Моисея, в нужное место. – Священник будто и не слышит моей фразы и продолжает свою мысль: – Господин капитан, могу ли я собрать горожан, не возжелавших уподобиться Понтию Пилату, для беседы с вами? Очень может статься, что они окажутся полезны в сей знаменательный день.

– А вы уверены, отче, что они захотят рисковать своей жизнью, помогая нам? Вполне может случиться, что скоро бой будет вестись на улицах города.

– За время нашествия тевтонов мы многое здесь претерпели, а насчет того, кому убиенну быть – на всё воля Господня.

– Хорошо, сколько времени вам нужно, чтобы собраться, и где будет происходить встреча?

– Не более получаса, и коль не возникнет возражений, мы все подъедем на станцию. Насколько я понимаю, для вас она важней всего. – Батюшка улыбается, давая понять, что тоже немного разбирается в военном деле… Примерно так же, как я в законе Божьем. Надеюсь, «не более получаса» в его понимании означает полчаса плюс-минус пару минут. За это время попытаемся разобраться с делами в лагере, тем более что пленные за время нашей беседы вышли на плац, а Дольский о чём-то разговаривает со стоящим рядом, судя по всему, старшим из их числа и еще одним священником. Поэтому оставляю отца Павла и иду знакомиться с новыми людьми.

За три шага Анатоль козыряет мне и вполне официально докладывает:

– Господин капитан, освобождённые из плена построены и ждут дальнейших указаний.

Мощный, ширококостный и основательный батюшка с окладистой черной бородой коротко представляется:

– Приходской священник отец Владимир. Вместе с отцом Павлом окормляю страждущих в плену.

Стоящий рядом индивидуум в изрядно поношенной форме принимает строевую стойку и, непроизвольно скосив глаза на пустое место там, где должны находиться погоны, несколько неуверенно представляется:

– Поручик Мехонин, 33-й пехотный Елецкий полк.

– Капитан Гуров, отдельный Нарочанский батальон. Вы будете в лагере старший по чину? – с ходу пытаюсь вникнуть в суть дела.

Но Анатоль в свойственной ему манере вмешивается в ход событий и выдает самую важную на его взгляд информацию:

– Господин капитан, поручик Андрей Андреич Мехонин действительно является здесь старшим по чину. Помимо него в лагере есть ещё три офицера в чине прапорщика и семьсот шестьдесят три нижних чина, что подтверждается изъятой у охраны регистрационной книгой. Из них семнадцать человек – лежачие больные, еще девятеро на грани голодного истощения. Всем им требуется медицинская помощь… Денис Анатольевич, это спускать нельзя!.. Остальные находятся на плацу. Я уже предложил им вступить в добровольческий батальон. Большинство – за, только и ждут, когда оружие выдадим.

– А что, есть и те, кто против?

– Так точно, господин капитан, – хрипловато от волнения подает голос новоявленный поручик. – Восемьдесят один человек отказались… Они сами еще год назад добровольно сдались в плен… И теперь вот…

– Андрей Андреич, давайте без официоза. – Надо хоть как-то подбодрить человека. – Скажите, вы готовы принять командование батальоном? Честно, положа руку на сердце.

– Да! – ответ уверенный и не дающий ни капли сомнений. – Готов… У меня к ним за последний год большие счеты. И у остальных – тоже… Долго рассказывать…

– Хорошо, вы ведь лучше знаете людей, сможете разбить на роты и взводы?

– Конечно… Денис Анатольевич… Тем более, уже почти что сделано. Осталось в паре случаев со взводными унтерами решить – и всё.

– Добро. Значит, семьсот шестьдесят три минус семнадцать, минус девять и минус восемьдесят один… Получается шестьсот пятьдесят шесть. Три роты по двести с чем-то человек. Командирами рот ставьте прапорщиков. Формируйте колонны и выдвигайтесь на Полесскую станцию. Организуете получение трофейного оружия и сухого пайка из германских запасов. Предупреждаю сразу – сначала по банке тушенки и пачке галет на троих, иначе замаетесь животами, и бойцы из вас будут никакие. Вопросы есть?

– Я буду и ротным и батальонным одновременно. С вашего разрешения. – Мехонин тут же поясняет свое решение: – Один из прапорщиков – артиллерист. Роту не потянет…

Ух ты! Кажется, я знаю, кто будет из пушек в броневагоне стрелять!.. Приятная новость тут же улетучивается со следующим вопросом поручика:

– Что делать с остальными? Ну, кто не захотел…

– А ничего. Найти подвал, из которого не смогут убежать, и запереть там. Не хватало еще, чтобы кто-то снова к германцам перебежал с ценной информацией. Единожды предавший… ну и так далее.

В глазах Мехонина читается явственное сомнение, но возражать он не решается и убывает к только что родившемуся подразделению.

– Денис, может быть, действительно поговорить с ними? Мало ли что там было? – Анатоль негромко сеет сомнение в только что отданном распоряжении. И оказывается прав. В куче навоза тоже можно найти что-нибудь стоящее…

Восемьдесят один человек… Четыре шеренги по двадцать человек, окаймленные оцеплением «кентавров»… Больше чем полторы сотни глаз смотрят, ожидая, что я им скажу. А ничего особенно приятного я им сказать не могу…

– На время боя все вы будете закрыты в каком-нибудь подвале. В случае попытки выбраться охрана будет стрелять без предупреждения. – Охраны как таковой по определению не будет, у меня каждый человек на счету, но им об этом знать не обязательно. – Потом разбираться с вами будут жандармы и военно-полевые суды.

Недовольный гул прокатывается по шеренгам, штурмовики подобрались, готовясь пресечь возможные эксцессы…

– Вы все здесь стоящие добровольно сдались в плен врагу!.. То есть изменники присяге, дезертиры и перебежчики! Что еще вы заслужили?..

– Вашбродь, дозвольте обратиться! – Из третьей шеренги раздается злой выкрик. – Разобрались бы сначала, чем нас лаять!

– Кто там такой смелый? Выйти из строя!

Расталкивая впереди стоящих, на всеобщее обозрение выходит чернявый усач в потрепанной форме и разбитых сапогах.

– Ко мне!

Солдат, пытаясь изобразить строевой шаг, подходит и хрипло рапортует:

– Вашбродь, младший фейерверкер Новиков по вашему приказанию явился!

– Ну, давай с тобой и разберёмся. Рассказывай, как в плен попал.

– А с год назад. Туточки неподалеку, под Колдычево наша батарея стояла. Четыре трёхдюймовки, да по пятнадцать снарядов до каждой. И батарейный расписку дал начальству, што не будет стрелять до ихнего приказа, он сам нам говорил. А когда германец в атаку попёр, он приказал все их выстрелить, штоб пехотку нашу бегущую прикрыть, а када на нас германцы набежали, сказал, мол, сдавайтесь в плен, ребята. А сам за кустики сиганул и из пистолетика-то и застрелился. А у нас по одному-два патрона на винтарь было. Вот мы их выстрелили, а затем лапы вверх и подняли…

– Правду говоришь? – Подхожу почти вплотную к пленному. – Смотреть в глаза и отвечать!..

– Правду!.. – выдыхает тот, не отводя взгляда, и я ему почему-то верю.

– Кто-то ещё из твоих батарейцев здесь? – Дожидаюсь утвердительного кивка и продолжаю: – Вызывай сюда.

– Серёга, Петруха, Минька, Семёныч, сюда идите!..

Из строя выходят четверо солдат и становятся рядом, ожидая решения своей судьбы.

– Воевать будете?

– Да!.. Так точно!.. – ответы звучат вразнобой.

– А почему не вышли, когда всем предлагали?

– Ну, так поручик сказал, што из наших ему добровольцы не надобны, – отвечает за всех Новиков.

– Ну, ему не надобны, мне пригодитесь… В строю есть ещё кто так же попал?

– Никак нет, были люди, но щас они в бараке, лежачие… – ответ фейерверкера следует после нескольких секунд раздумий.

– Добро. Сейчас идёте к поручику Мехонину, докладываете, что вы пока будете с батальоном, а потом я вас заберу. Выполнять!..

Глава 17

Оставляю Дольского хозяйничать в лагере и возвращаюсь на станцию. Причём очень вовремя. Обе группы пепеляевских разведчиков уже у ворот и готовы трогаться в путь, а у меня возникла одна интересная мысль, как попытаться нейтрализовать некоторые преимущества гансов в предстоящем бою. Не факт, что получится, но попробовать стоит. Поэтому притормаживаю готовых двигаться бойцов, посылаю одного из них за Анатолием Николаевичем, который, впрочем, почти сразу же находится, и провожу последний инструктаж командиров групп:

– Значит так, группы имеют задачу блокировать мосты через Щару и не пропустить эшелоны по железной дороге к Барановичам. На мой взгляд, лучше всего расставить пулемёты по обе стороны от пути, замаскироваться, подорвать два-три стыка рельсов сразу за мостом и дожидаться поезда. Подрывники своё ремесло знают, постараются сделать всё незаметно. Поэтому, скорее всего, паровоз и один-два вагона сойдут с рельсов, остальные останутся на мосту, заперев проход. Германцы попытаются высадиться из вагонов, что будет им очень неудобно, вот тут их и валите. Да, не забудьте про охранение с флангов, а то найдутся еще особо настырные гансы, переправятся вброд где-нибудь неподалёку и попытаются вас смять… В общем, всё, ученого учить – только портить. Одна группа может выдвигаться, вторая задерживается на пять минут. За это время, фельдфебель, найти среди трофейных лошадей экземпляр похуже, оседлать и ждать пассажира. Возьмете с собой одного из пленных офицеров, с завязанными глазами вывезете его за город, там отпустите…

– Что задумали, Денис Анатольевич? – интересуется Пепеляев, шагая вместе со мной в сторону складов с пленными. – Зачем вам этот офицер?

– Хочу отправить его к немцам, Анатолий Николаевич. С определенной информацией.

Стоящий в охранении боец быстро снимает растяжку с входных ворот, а я тут же заявляю нескольким перепуганным гансам, что хочу видеть майора Виттеля. Через минуту начальник штаба и врио командира полка в одном лице уже стоит передо мной. Слегка напуганный внезапным визитом, но изо всех сил старающийся не показать этого. Так, ещё одна небольшая тренировка в немецком…

– Герр майор, мне нужен один из ваших офицеров. Он повезёт от меня послание к командирам тех частей, которые соберутся штурмовать город.

По лицу немца видно, что испуг сменяет напряженная работа извилин из серого вещества. А затем на лице появляется самодовольная, одобрительная и даже несколько заговорщицкая улыбка.

– Кажется, я понял, каков смысл этого послания, герр гауптман! Вы, оказывается, обладаете не только личной храбростью, но и достаточным благоразумием и предусмотрительностью и не желаете рисковать жизнью своих храбрых солдат в столь безвыходной ситуации. Я готов сам отправиться к своему командованию и лично походатайствовать о том, чтобы к вам и вашим людям в плену относились по-рыцарски, как и подобает относиться к настоящим воинам.

Чего?! Выводы ганс делает настолько неожиданные, что теперь уже мне приходится несколько секунд напрягать мозги, стараясь понять, о чём он лепечет… Этот придурок решил, что я хочу отправить кого-нибудь из них для обсуждения условий сдачи в плен?! Охренеть, блин!.. С его стороны это или очень большая глупость, или очень большая наглость…

– Вам делать это вовсе не обязательно, герр майор! Потому что у меня и в мыслях не было сложить оружие и сдаться!.. Вам не кажется, что за подобные слова я имею полное право требовать сатисфакции?!

Немец опять начинает бояться, вот и чудненько.

– Впредь, если не хотите внезапно умереть молодым и красивым, хорошенько подумайте, прежде чем что-то сказать!.. Что же касается послания, ваш офицер должен передать, что в случае применения артиллерии я прикажу вывести всех пленных на улицы и равномерно привязать к заборам и фонарным столбам по всему городу. Если должны погибнуть мирные жители, а это, как я думаю, при обстреле будет неизбежно, то почему такая же участь должна миновать ваших солдат? Вот я и хочу довести до сведения ваших командиров, что стрелять они будут не только по «русским варварам», но и по своим соотечественникам.

– Но… Вы не можете!.. Есть же Конвенция!..

– Герр майор! Не надо мне рассказывать сказки про конвенции после того, как вы их сами постоянно и повсеместно нарушаете!.. Я даже не буду морить голодом и подвергать истязаниям германских солдат, использовать их для строительства оборонительных сооружений, как вы это делали с нашими пленными. Они просто побудут в роли мишеней для своих же кригскамрадов-артиллеристов… Всё, разговор окончен! Даю ровно одну минуту! Время пошло!..

* * *

Вторая группа разведчиков вместе с каким-то германским лейтенантом, которому поверх штатного головного убора нацепили для красоты и соблюдения режима секретности мешок, где раньше, судя по цвету, хранился уголь, разъезжается в воротах с прибывшим из лагеря Анатолем, и мы, найдя Пепеляева, снова устраиваем очередное совещание-пятиминутку.

– Анатолий Николаевич, распорядитесь еще раз частым гребнем пройтись по всем вагонам и станционным зданиям. Ближайший тыл, куча армейских складов и арсеналов, не может быть, чтобы не нашлись еще пулемёты.

– Кстати, в казармах бригады мы тоже нашли складские помещения. – Дольский, улыбаясь, похлопывает прутиком по голенищу.

– Вот и пошли, господин штабс-капитан, с той же целью своих орлов там покопаться, – говорю я Дольскому. – А потом собирай бойцов и езжай осваивать вторую станцию, там сейчас всего полтора десятка человек. Ты сколько «кентавров» в резерве оставил?

– Те, которые на станции, столько же со мной и ваш, господин капитан, личный эскорт, бьющий баклуши во-он там, возле депо. Всего – полсотни бойцов.

– Не переживай, скоро я тебе их верну. Анатолий Николаевич, сколько у вас?

– Примерно столько же, сорок восемь человек. – Пепеляев на секунду задумывается. – И еще восьмеро в экипаже броневагона пулемётчиками.

– Хорошо, на каждую станцию отправим по роте из сводно-добровольческого батальона. И одну – на блокпосты на въездах в город… Блокпост, Анатолий Николаевич, это укрепленный контрольно-пропускной пункт. Конкретно в наших условиях – хорошо оборудованные позиции для двух-трёх пулемётов и пары взводов пехоты. И оборудовать их надо прямо сейчас. Силами мехонинского батальона… Кстати, пойдёмте посмотрим, как у них дела…

Поручик смог сделать всё необходимое для превращения толпы людей, еще час назад бывших пленными, в подобие воинского подразделения. Две роты уже получили трофейные винтовки, и теперь часть бойцов, наверное, уже слопавшая свою пайку, сидя вдоль складских стен, осваивала 98-е маузеры, часть ещё азартно «воевала» с консервными банками. Третья рота под руководством своего новоиспеченного командира только заканчивала вооружаться и должна была прибыть с минуты на минуту. Обычная, несколько суетная картина жизни обычного батальона. Если не принимать во внимание не совсем исправную форму, отсутствие фуражек, трофейные ремни с подсумками и прочие мелочи, сурово караемые на каждом строевом смотре. Зато по обрывкам разговоров и поведению видно, что это уже не пленные, а солдаты. Или очень стремящиеся ими быть.

Командный состав в это время, оккупировав закуток между штабелями шпал, занимался рукоделием. Неизвестно где найденная катушка черных ниток с иголкой, огрызок химического карандаша, кусок брезента, – и на плечах Мехонина уже прочно обосновались погоны поручика, а прапор, сидящий рядом, заканчивает пришивать свои. И то, что просвет вышит грубыми и кривыми стежками, а звездочки нарисованы, ничего не меняет.

Завидев нас, поручик встаёт и докладывает уже гораздо более уверенным тоном, нежели полчаса назад:

– Господин капитан, батальон заканчивает подготовку к боевым действиям. Через десять минут последний взвод получит оружие. Все нижние чины накормлены… Я взял на себя смелость отдать приказание реквизировать в одном из вагонов и раздать трофейную амуницию. Так как ремней у нас в лагере не было.

– И правильно сделали, Андрей Андреевич. – Одобряю самоуправство, не в карманах же бойцам патроны таскать. – Если наткнетесь ещё на что-то нужное, забирайте без тени сомнения. Не думаю, что интенданты и с одной, и с другой стороны будут искать пропавшее имущество.

А еще говорят, что совпадений не бывает! Буквально через пару секунд с воплем «Вашбродь!» к нам заворачивает долговязый боец с восторженным выражением хитрющих глаз. Завидев высокое начальство, резко тормозит, затем вспоминает, что он теперь солдат расейской армии, и, приложив руку к видавшей гораздо лучшие времена фуражке, выдает:

– Ваше высокоблагородие, дозвольте обратиться до их благородия поручика Мехонина по срочному… и секретному делу!

– И что за такое секретное дело у тебя?

Хитрюга делает вид, что мнётся, не зная, как сказать, потом всё же «раскалывается»:

– Там эта… звиняйте, вашбродь, хлопцы до ветру побегли… ну и эта… в ешалоне, што на предпоследних путях стоить, два вагона с сапогами нашли…

– Андрей Андреевич, командуйте. Повзводно, без паники и отрыва от основной деятельности, – под дружный смех присутствующих выдаю очередное указание. – По готовности батальона к бою – вестового с докладом ко мне. А также прапорщика-артиллериста и пятерых бойцов, что я к вам отослал…

* * *

Судя по минутной стрелке, отведённые отцом Павлом полчаса на сборы инициативной группы истекли, поэтому быстрым шагом, местами переходящим в очень быстрый, перемещаюсь к въезду на станцию. Там из интересующих персон пока никого, так что можно перевести дыхание и перекурить. В прямом и переносном смысле…

Но недолго, едва успеваю докурить папиросу, мысленно кляня всяких там гражданских шпаков за расхлябанность, как из-за поворота появляются две пролётки, и «пролетев» оставшееся расстояние с максимальной для этого вида транспорта черепашьей скоростью, останавливаются шагах в десяти от меня. М-да, таким худющим лошадкам везти четверых, не считая хозяина, – настоящий подвиг, немудрено, что задержались. Из экипажей вылезает разношерстная компания и, возглавляемая священником, приближается ко мне. Почти все одеты в тужурки и мундиры своих ведомств, только два немолодых господина в цивильном, но почему-то мне кажется, что когда-то давно оба давали клятву Гиппократа. Так оно и оказалось, Иван Викентьевич Студзинский действительно раньше служил земским врачом, а Болеслав Станиславович Яблоновский был провизором в аптеке купца Подлишевского, с приходом немцев оба занялись частной практикой.

Рядом, стараясь выглядеть молодцевато, стоит сухопарый старичок со старомодными бакенбардами. Когда-то темно-синий, а сейчас какого-то неопределенного цвета мундир с двумя рядами пуговиц, на фуражке и в петлицах эмблемы Почтеля. Скрипучим голоском представляется бывшим начальником почтовой и телеграфной станции города Михаилом Ивановичем Рожановичем.

А вот дальше стоит интересная парочка. Господин в чёрном мундире МВД старого образца, на левой стороне которого красуется нагрудный знак в виде каски и двух топоров в венке.

– Брандмейстер городской пожарной команды Алексей Алексеевич Булкин. – Пожарный предвосхищает мой вопрос: – И поныне действующей.

– Понимаю, война войной, а пожары тушить всегда надо. И большая у вас команда?

– Один линейный ход с насосом «Лангозипен», один рукавный, один багорный и четыре бочки. В наличии тридцать четыре человека… Раньше было больше, но многие эвакуировались.

Наступает черед следующего персонажа, наверное, самого колоритного в этой компании. Невысокий, поджарый, лет тридцати двух – тридцати пяти. Китель защитного цвета с черными шароварами, на плечах вместо погон синие витые шнуры, из-под которых торчит по три золотистых лычки. На груди какая-то латунная бляха, серебряная медалька на анненской ленте и… солдатский Георгий! Но самое главное отличие от остальных – шашка-драгунка в потёртых ножнах, висящих на плечевой портупее!..

– Здравия желаю, вашбродь, отделенный надзиратель арестного дома Круталевич… Прохор Петрович…

– Я смотрю, Прохор Петрович, что повоевать вы успели.

– Точно так. Всю Русско-японскую прошёл.

– А шашка откуда?

– Это уже когда на службу устроился, выдали. Когда германец пришел, приказано было всю оружию сдать. Ну, я револьвертик свой и отнёс, а её, красавицу, сховал до поры до времени, как знал, что пригодится.

– Не возражаете, Прохор Петрович, если я на армейский лад буду вас старшим унтер-офицером называть?..

Широкая довольная улыбка служит недвусмысленным ответом.

Инженеры-путейцы оказались начальником станции, на которой мы находились, Петром Григорьевичем Смолевицким, и его «правой рукой», начальником депо Владимиром Владимировичем Неймандом.

– Вот, господин капитан, люди, могущие оказать посильную помощь в защите города от супостата. – Отец Павел без долгих предисловий переходит к сути вопроса.

– Предвосхищая ваши вопросы, господа, сразу скажу, что нас немного, но тем не менее, уходить мы не собираемся, так же, как не собираемся пустить в город германцев до подхода основных сил. Как мы будем это делать, увидите позже. Но если хотите нам помочь, давайте сразу решим что именно вы сможете сделать… Первое и, на мой взгляд, самое важное. Мы постараемся не допустить применения артиллерии, но на всякий случай пожарная команда и врачи должны быть готовы оказать помощь горожанам.

– Мы готовы взять на себя медицинскую часть, – подает голос земской врач Иван Викентьевич. – Но у нас нет запасов лекарств. В городе три аптеки, но германцы оттуда всё давно выгребли для своего госпиталя.

– Вот надо оттуда забрать все медикаменты обратно, – это уже вступает второй медик, Болеслав Станиславович. – До Свитилович рукой подать, не более версты будет.

– Насколько я понял, рядом с городом находится германский госпиталь? – Так, процесс пошёл, и это радует. – Господа, после того как закончим беседу, возьмите две-три пролётки, я дам в сопровождение офицера и взвод солдат и привезите оттуда всё необходимое. Если там есть раненые, оставьте им самый минимум… Да, а потом можно будет пробежаться по складам и вагонам на станции, вдруг что-нибудь по вашей части найдется.

Далее… Алексей Алексеевич, что касается ваших пожарных. Насколько я вижу, у вас в депо есть каланча. Окрестности города с неё хорошо видны? Мы можем устроить там наблюдательный пункт?

– Да, конечно. Местность равнинная, и всё видно, как на ладони. И город, и окрестности.

– Замечательно. Тогда осталось протянуть туда линию полевого телефона со станции…

– Простите великодушно, но это совсем не обязательно, – скрипучим голосом прерывает нас почтмейстер. – Между прочим, молодой человек, у нас в городе вот уже пять лет, как действует телефонная станция. И у Алексея Алексеевича в депо есть аппарат. Достаточно перенести его на каланчу и коммутатор в любую минуту соединит вас и со станцией, и с другими абонентами.

Опаньки, вот это и здорово, и не очень. Не очень потому, что до сих пор сие учреждение не находится под нашим контролем! Надо это срочно исправлять! Тем более, что гансы, правда, только теоретически, могут передавать своим камрадам нужную информацию! Хотя куда кроме городских номеров они дозвонятся?.. Но всё же…

– Михаил Иванович, а как вы посмотрите на то, чтобы снова взять в свои руки руководство почтой, телеграфом и коммутатором?

– С превеликим удовольствием-с, молодой человек, с превеликим удовольствием-с. Только, боюсь, нынешнему германскому персоналу и некоторым нашим персонам не понравится мое назначение и те распоряжения, которые я буду отдавать.

– А вот для этого у вас будут помощники, – киваю в сторону бойцов, ждущих меня возле лошадей. – И что-то подсказывает мне, что они смогут быстро убедить любого оппонента, что существует два мнения: ваше и неправильное.

Старичок расплывается в довольной улыбке. Наверное, попытается под шумок свести с кем-то личные счеты. Ну да лишь бы делу на пользу, остальное – мелочи…

– Теперь с вами, Прохор Петрович. Возьмете на себя наведение порядка в тюрьме, в смысле, в арестном доме? Там сейчас мои солдаты дежурят, если что, они вам помогут.

– Не извольте сумневаться, вашбродь! И солдатиков ваших забирайте, я так думаю, кажный человек на счету будет. Я по своим дружкам-товарищам пройдусь, с кем раньше служил, порядок обеспечим…

– Да, любезный… Прохор Петрович! Будьте так добры, выпустите сразу же фон Абихта. Все же знают, за что его кинули в тюрьму, – прорезается начальник станции и поясняет персонально для меня. – Витольд Арнольдович приболел во время эвакуации, и семье пришлось остаться здесь. По образованию он – инженер горных дел, но имеет глубокие знания почти во всех областях техники. Проработал до войны пару лет в Германии… Да, кажется, во время Русско-японской служил в артиллерии.

Оп-па, вот с этого момента поподробнее!

– А кто и за что его посадил за решётку?

– Военные власти. За то, что ударил германского фельдфебеля. Тот отпустил на улице скабрёзную шутку про Софью Артуровну, супругу инженера, думая, что немецкого никто не поймёт. Любого другого расстреляли бы, а тут – немецкая фамилия с приставкой «фон», работа в Рурском бассейне, вот и посадили до выяснения всех обстоятельств.

– Хорошо, более того, хотел бы лично с ним познакомиться. Но это позже, а сейчас скажите, пожалуйста, Петр Григорьевич, можете ли вы взять на себя управление станцией? Меня интересуют только два вопроса. Возможно ли обеспечить курсирование вон того броневагона по всем прилегающим веткам? – киваю на виднеющийся из-за состава трофей. – И в случае прибытия состава с отступающим неприятелем, куда его можно загнать, чтобы максимально затруднить высадку?

– На нашей станции, думаю, мы сможем организовать работу службы движения и обеспечить вашему железному чудищу ход во всех направлениях, – начальник станции отвечает только после утвердительного кивка своего зама. – Что же касаемо Барановичей-Первых… Там осталось совсем немного людей, многие уехали. Начальник станции барон Каульбарс подал своим подчиненным не очень хороший пример. Но мы постараемся сделать всё возможное.

– А состав с германцами, буде таковой появится, можно загнать на товарную площадку, – дополняет начальник депо. – Там по обеим сторонам пути склады с узенькими рампами, не враз выберутся…

Разговор прерывается появлением еще одной пролетки, из которой чуть ли не на ходу выпрыгивает строго одетый господин средних лет и, торопясь, направляется к нам.

– Простите великодушно, господа, как только узнал о столь знаменательном событии, сразу же поспешил к вам, бросив все дела!.. Господин капитан, позвольте представиться, содержатель и заведующий мужской прогимназией статский советник Исидор Киприанович Шулицкий. Скажите, чем в столь знаменательный час я могу быть полезен Отчизне?..

М-да, при виде этого «директора школы» с полугенеральским чином на ум приходит только одно: лучшая помощь – не мешать! Но ведь обидится, поэтому… Поэтому находим ему подходящее занятие.

– Капитан Гуров, честь имею! Исидор Киприанович, к вам у меня есть преогромнейшая просьба. Боюсь, что никто с этим делом лучше вас не справится. Дело в том, что, стремясь донести до общественности и предать гласности те ужасные нарушения международных конвенций и соглашений, что творят тевтоны в захваченных городах, во всех освобождаемых населенных пунктах специальные комиссии собирают и документируют факты насилия, злодейского обращения и преступлений против мирного населения. Не возьметесь ли вы за создание и организациию работы подобной комиссии в городе?..

Из ответной почти трехминутной речи я кое-как понял, что не ошибся, поручив столь важное дело в руки господина статского советника и что он немедленно начнёт действовать, подключив к этому делу нескольких своих учителей и присоветованного на полном серьёзе отцом Павлом законоучителя железнодорожного училища диакона Даниила Кунцевича. Проводив сего общественного деятеля такими улыбками, по которым было видно, что только он один ничего не понял, мы вернулись к прерванному разговору…

Который, впрочем, надолго не затянулся. Медики «прихватизировали» одну пролётку, Пепеляев, решивший их сопровождать, взял для охраны и убедительности полувзвод своих разведчиков, погрузил в реквизированную у железнодорожных гансов повозку трофейный МГ и отправился добывать медикаменты, оставив за себя поручика Мехонина, который уже вовсю готовил станцию к обороне. Вовремя вспомнив, навязал им еще и деликатное дело – отвезти в госпиталь трупы генералов. Каждый должен сам хоронить своих мертвецов.

Второй экипаж увёз остальных помощников. Старичок почтмейстер отправился принимать бразды правления в царстве связи, имея в качестве почётного эскорта и личной гвардии пятерку «кентавров», брандмейстер пообещал вскоре телефонировать прямо с пожарной вышки, старший унтер Круталевич поехал набирать себе команду ветеранов для арестного дома. Путейцы разделились: начальник станции отправился собирать оставшихся в городе стрелочников, обходчиков и прочий рабочий люд, а Нейманд умчался инспектировать свое любимое депо на предмет изменений, сделанных немцами. Священник собрался было снова в лагерь, где оставались больные, но мне удалось притормозить его для очень важного разговора.

– Отец Павел, у меня есть к вам один вопрос… Можете ли вы помочь нам в очень важном деле, не касающемся напрямую обороны города? Дело в том, что… есть очень важные вещи, которые ни в коем случае не должны попасть обратно в руки к германцам. Их нужно спрятать так, чтобы абсолютно никто даже и не догадывался о самом факте их существования и нахождения у вас… Если это не противоречит церковным правилам… Я говорю о трофейных германских знамёнах, захваченных в штабе…

– Перед непростым выбором ставите меня, господин капитан, – отвечает батюшка после недолгой паузы, внимательно глядя мне в глаза. – Трофеи неприятельские, конечно, хранят в храмах во ознаменование победы над супостатом, но сейчас несколько иной случай. Ежели дело дойдет до того, что принуждён буду поклясться именем Господа нашего… Хорошо, я согласен, буду молиться за вас и одержание победы над германцем… Господь не попустит…

– Спасибо, отче. Ложный след я уже пустил, с час назад отправил гонцов к своим, при них мешки были, набитые тряпьем. Так что, если кто следил, будет думать, что увезли трофеи.

– Через час будьте на подворье, возле церкви. – Отец Павел осеняет меня крестом и неторопливо шагает утешать больных и страждущих…

Глава 18

За отведённое время успел проехаться по городу, посмотреть, что, где и как. Улицы были пустынны, магазины и лавки закрыты, местные обыватели правильно решили, что утренняя стрельба – это неспроста и сидели по домам, прикидывая, в каком порядке будут сигать в погреб, если начнется артобстрел. Хотя я очень надеюсь, что до этого не дойдёт. Вторая рота добровольческого батальона уже добралась до центральной станции и под руководством молодого и энергичного прапора занимала оборону, сооружая позиции из шпал и мешков с землей. Полесская была укреплена точно так же. Пустых мешков оказалось на удивление много, ими был полностью забит склад очень непонятной конторы «Ober-Ost», которая, как потом выяснилось, занималась сбором и отправкой награбленного в фатерлянд.

Блокпостами занималась третья рота. На пересечении железнодорожных веток и грунтовок на западных и северо-восточных окраинах города. Насколько я понимаю, других способов попасть в Барановичи у немцев не было. Разве что по болотам, где по пояс, где по шею в грязюке. Но, во-первых, местная пацанва, возглавляемая героем дня Васильком, клялась и божилась, что, не зная тропки, там никто не пройдёт, а во-вторых, на всякий случай специально выделенная пятерка «кентавров» понаставила растяжек из лимонок на вероятных выходах к городу. Последние запасы наших гранат, привязанных к трофейным снарядам, решено было пустить на минирование подходов к блокпостам и болот, а взамен бойцы, ни в чём себе не отказывая, натаскали со склада немецких «колотушек».

В общем, получилось некоторое подобие круговой обороны. С юга, откуда могла драпать 3-я ландверная дивизия, город прикрывали Пепеляев с Мехониным, с востока и запада гансы могли сунуться только по дорогам, перекрытым блокпостами, с севера по узенькому коридорчику между болотами у Свитиловичей могли прорваться потенциальные самоубийцы из 4-й ландверной. Если до этого их не остановят на мостах разведчики из 42-го сибирского или не поиздеваются отправленные «на охоту» штурмовики. В каждой десятке один МГ, один-два «мадсена», карабины, – общение будет приятным. Ну, а на всякий случай в резерве у нас есть броневагон, две пушки которого осваивают сейчас прапорщик-артиллерист и команда младшего фейерверкера Новикова, и пока что два пулемёта. Остальные всё-таки сняли для блокпостов…

И всё же уже десять минут как сижу на каланче, высматриваю в бинокль окрестности и слегка мандражирую. Давит на нервы ожидание, ой, как давит…

* * *

К отцу Павлу отправился с унтером Прокопенко и тремя бойцами, дабы не привлекать лишнего внимания. Успели вовремя, за несколько минут до его прихода. Изобразили ревностных христиан, разоружившись, вошли в храм Господень, дождались, пока оставшийся оруженосцем и коноводом боец подведёт лошадок к заднему крыльцу, быстренько перенесли мешки в батюшкин погреб и замаскировали их сверху почти такими же, но с каким-то тряпьём. На прощание отец Павел нас вполне серьезно благословил на ратный труд и ушел молиться об одолении супостата.

А я тут же помчался в пождепо, залез на вышку, осмотрелся на все триста шестьдесят градусов, проверил связь со станциями, к моему удовольствию, работавшую исправно, теперь дымлю очередной папиросой и жду. Даже не появления немцев, а предполагаемого расчётного времени прибытия наших гонцов к своим. Ещё на Полесской, уточнив у Нейманда наличие путевого телеграфа, снова вытащил на свет Божий ганса-коменданта в компании с очень желавшим остаться в живых телеграфистом и быстро «уговорил» их связаться с соседними станциями. Чтобы узнать последние новости. Они оказались не так уж и плохи. Русино, ближайшая к Барановичам станция, была еще под немцами, но оттуда передали, что дальше связи нет и вдалеке слышны звуки боя. Восемь верст до станции, плюс еще три-четыре, – и там уже наши!..

Отдаленная стрельба заставляет непроизвольно вздрогнуть, хотя и ожидал её каждую секунду. Судя по звуку – верстах в трех-четырех, пулемётные очереди еле отличимы от винтовочной трескотни. То же самое через полминуты происходит в другой стороне, со стороны Анисимовичей… Потом снова по прежнему азимуту… Попытка разглядеть что-то в бинокль ничего не даёт по определению, и там, и там виден только лесной массив. Значит, на какой-то удобной опушке штурмовики сказали немцам своё «Здрасьте!», надеюсь, не первое, и не последнее…

Занятый этими гаданиями на кофейной гуще, не замечаю пролётку, подъехавшую к депо. Вниз заставляет посмотреть только вежливо-навязчивое покашливание бойца, расположившегося верхом на перилах. Возле ворот стоит унтер Круталевич и незнакомая мне компания. Передаю бинокль наблюдателю, одна лестница, вторая, и я уже возле ворот. Прохор Петрович, взяв под козырек, рапортует:

– Вашбродь, арестный дом вместе с арестантами находится под охраной до особого распоряжения… А ета – енженёр, про кого говорили, да жёнка евонная, самый раз там была, передачку приносила.

– Командир отдельного Нарочанского батальона капитан Гуров, Денис Анатольевич. – Присутствие дамы немного выбивает из колеи и, чтобы соблюсти вежливость, представляюсь первым.

– Фон Абихт, Витольд Арнольдович, – представляется в ответ незнакомец. Несколько помятый и изношенный костюм, за которым, насколько я понимаю, пытались следить даже в камере, на вид лет тридцать пять, блондин, голубые глаза. Настораживают несколько вызывающий тон и колючий взгляд. С чего бы, интересно?.. – Моя супруга Софья Артуровна.

Его спутница, такая же светлая и голубоглазая дама, сохранившая юношеские изящество и форму, здоровается мелодичным и спокойным голосом, сглаживая неприятное ощущение, и подаёт руку… Смелая, однако, женщина. В городе стрельба, шум, бардак, а она в одиночку пайку мужу в тюрьму тащит, ничего не опасаясь… Касаюсь губами надушенной перчатки и надеюсь на этом светский политес закончить, но не получается.

– Я бесконечно признательна вам, Денис Анатольевич, за освобождение моего мужа!

– Ну, что вы, сударыня, не стоит благодарности!..

– Я также благодарю вас, господин капитан, за то, что выпустили из этого клоповника! – Инженер нетерпеливо вступает в разговор. – Мне сказали, что вы хотели лично видеть меня. Откуда такое внимание к моей скромной персоне?

– Про вас не так давно мне рассказал господин Смолевицкий. И попросил выпустить вас, тем более что, по его мнению, вы можете оказаться очень полезны при обороне города.

– Значит, вы не сомневаетесь в моей благонадежности, несмотря на имя и происхождение? В отличие от некоторых персон…

– Простите, Витольд Арнольдович, но – нет. Не сомневаюсь. За вас ходатайствовал человек, добровольно пришедший помочь. Тем более что вы вольны в любом ответе. Можете отказаться…

В глазах инженера что-то меняется… Товарищ вроде открытый, честный и правильный… А вообще, рядом с тобой будут мои бойцы. Если что…

– Витольд… Денис Анатольевич… Но как же… – В голосе супруги инженера сквозит и страх и почти детская обида.

– Сонечка, дорогая, не волнуйся, – фон Абихт пытается успокоить жену, незаметно для неё и неожиданно для меня мне же и подмигивая. – Как я понимаю, Денис Анатольевич далёк от идеи вручить мне винтовку и отправить в окопы. А всё остальное не так уж и опасно. Давай, мы сейчас поедем домой, я переоденусь, ты сваришь мне кофе… Господин капитан, могу я посвятить ближайшие минут сорок приведению себя в божеский вид?

– Конечно, Витольд Арнольдович, вне всяких сомнений. Меня сможете найти здесь, или вам скажут, куда я убыл… Мое почтение, сударыня!

Чета фон Абихтов убывает домой в ожидавшей пролётке, а я переключаюсь на следующего «посетителя».

– Ну, что, Прохор Петрович, рассказывай, как дела.

– Докладаю, вашбродь! В наличии полный штат стражи, двенадцать человек. Все до германца там и служили. Оружие взяли у германов. – Довольный, скорее всего, новым статусом Круталевич бодро рапортует, а затем подкидывает интересный вопросик: – В камерах же ешо полным полно народу. Может, выпустить их, а, вашбродь? Не, которые шпана и злодеи, те останутся, тут и разговору нет, а вот кто при германце попал за всякие пустяки…

– Ну, ты и вопросы задаешь, Прохор Петрович!.. Ты у нас кто? Временно исполняющий должность начальника арестного дома. Вот сам и решай. Только я бы на твоем месте с отцом Павлом о каждом посоветовался.

– Слушаюсь… Да, вашбродь, тут ешо вопросик имеицца… – Унтер нерешительно оглядывается на стоящего рядом с ним спутника в застиранной форме старого еще образца… с палкой в руках и деревяшкой вместо правой ноги. – Тута вот сосед мой, Николай Спиридоныч, тож повоевать рвётся…

– Погодь, Прохор, я и сам говорить-то могу, – старый вояка ворчливо обрывает Круталевича, вытягивается, кидая руку под козырек видавшей виды фуражки, и браво представляется: – Ваше высокоблагородие, отставной бомбардир долговременной батареи перваго форту крепости Порт-Артур Николай Спиридоныч Якушевич до обороны городу от неприятеля прибыл!

Вот так вот, ни много ни мало!.. Ну, теперь бояться нечего, блин, коль сам Якушевич на подмогу явился!..

Наверное, последняя мысль как-то отразилась на моем лице потому, что отставной бомбардир недовольно супит брови и ворчит, сдерживая плохо скрываемую обиду:

– Вы, ваше высокоблагородие, не глядите, што одна нога у меня деревянная! Около пушки прыгать не помешает. Я, промежду протчим, за любого номера сработаю!.. Ежли б не деревяшка ета окаянная, дослужился б да старшего фейерверкера, а то б и да батарейнаго фельдфебеля!..

И куда мне девать этого ветерана?.. Хотя, знаю.

– Вот что, разлюбезный Николай Спиридоныч. С незнакомым орудием справишься?..

– А чего не справиться? Не сложней, чай, наших батарейных будет…

– Тогда отбывай на Полесскую, там на путях такой… железный вагон с пушками и пулемётами стоит. Найдешь прапорщика Медведева или младшего фейерверкера Новикова, скажешь, что я прислал…

* * *

Разговор прерывается криком с вышки: «Командир, телефон!», и я снова лезу вверх, успевая краем уха поймать последнюю фразу бомбардира: «Видал я уже етый гроб на колесах…»

Телефон настойчиво бренчит, пока я не хватаю трубку и не ору в мембрану:

– Слушаю, Гуров!

– Денис, это – Дольский. – Анатоль на том конце провода непривычно серьезен и краток. – Я уже на Центральной, рота Сергеева заняла позиции, ждём немцев. Минут пять назад была слышна отдаленная стрельба, сейчас вот – снова. Похоже – с севера, от Анисимовичей. Далее, мы всё-таки нашли на складах пулемёты. Мои орлы их собрали и передали в броневагон, так что ты снова во всеоружии. Там прапор, оставшийся за старшего, собрался их пристрелять, так что, если услышишь выстрелы, – не пугайся.

– Я пугаться не буду, пусть Медведев пугается, если не позвонит и не спросит разрешения на стрельбу. За МГ – спасибо!

– Спасибом не отделаешься! С тебя причитается! – Дольский балагурит, но потом снова становится серьезным. – Стрельба, на слух – с того же азимута. Пойду пробегусь ещё раз по позиции, конец связи.

Как только заканчиваю разговор и кладу трубку, боец-наблюдатель докладывает, что, оказывается, вышеупомянутый прапор уже звонил и доложился о намерении выбраться на входной семафор и пристрелять «максимы». И что восточный блокпост тоже телефонировал, что слышали стрельбу и готовы к бою. А помимо этого там поймали двух гансов-лазутчиков и отправили к Дольскому на Центральную для тщательного допроса…

Анатоль отзванивается минут через десять, причем сообщает очень интересные новости:

– Денис Анатольевич, тут у нас под боком, оказывается, засланные казачки, как ты говоришь, имеются. Я только что беседовал с двумя пленными…

– Это те, которых отправили с восточного поста?

– Да, они самые. Оказались… Ты не поверишь, – артиллеристами. Утром, услышав стрельбу, их командир, обер-лёйтнант «какой-то там», приказал отъехать от позиции в ближайшую рощицу и замаскировать технику. Потом отправил двоих на разведку… Причем батарея-то очень интересная. Противоаэропланная, и орудия стоят на автомобилях! Я уже отправил своих разобраться с гансами, но вот как переправить авто в город?!..

М-да, задачка!.. Из всех только я умею крутить баранку и давить на педали… Перегнать по очереди все машины под конвоем штурмовиков?.. Займет слишком много времени… Попытаться заставить пленных водил сделать это?.. Вряд ли я успею догнать «кентавров», а у них задача – ликвидировать всех… Попробовать найти местных фанатов автоспорта?.. Не знаю, город большой и богатый, до войны около тридцати тысяч населения было… Причём не самого бедного… Надо попробовать…

Поднимаю трубку телефона, ожидая услышать почтмейстера Рожановича, но слово «Станция» отвечает очень даже приятный женский голос. А неплохо устроился старичок!..

– Барышня, а как мне услышать Михаила Ивановича?

– Одну минуточку…

Спустя эту абстрактную минуточку в трубке раздается скрипучий старческий дискант:

– Слушаю вас, сударь…

– Михаил Иванович, это капитан Гуров. Будьте любезны, подскажите, кто в городе может быть хорошо знаком с автомобилями… Мне очень нужны шоффэры…

– Денис Анатольевич, голубчик, если вы выполнили просьбу Петра Григорьевича, то один из, как вы сказали, шоффэров, недавно выпущен из арестного дома. Я имею в виду господина фон Абихта. А еще, к вашему сведению, до войны у нас с тысяча девятьсот десятого в городе было… э-э… автобусное… сообщение с Белостоком!.. И двое водителей – местные, живут в Барановичах. Кстати, Витольд Арнольдович хорошо знает их адреса…

– Спасибо, Михаил Иванович! У господина инженера дома есть аппарат? Не могли бы Вы соединить меня с ним по очень срочному делу?..

Телефон находился, как я понял после надцатого звонка, в коридоре доходного дома, где фон Абихты снимали квартиру или комнаты. Сварливый голос поинтересовался, кто именно нужен и кому, затем небрежно попросил подождать, и через бесконечные две минуты трубка ответила голосом инженера:

– Фон Абихт, слушаю вас…

– Витольд Арнольдович, вас беспокоит капитан Гуров. Скажите, пожалуйста, вы можете управлять грузовым авто? И знаете ли людей, работавших водителями на автобусах по маршрутам в Белосток? Это очень важно!..

– Да, я знаю этих людей, Денис Анатольевич и сам лично могу управлять автомобилем. К чему эти непонятные расспросы?

– Мне очень нужно перегнать из окрестностей Барановичей в город четыре грузовых автомобиля. Да, и потом оставаться при них водителями…

– Я сейчас же выезжаю. По пути заеду к названным персонам, но не уверен, что они сразу согласятся на столь рискованный шаг.

– Что касается безопасности, то я готов гарантировать, что ни один германский солдат будет не в состоянии причинить им вред. Если не застанете меня в депо, езжайте на центральную станцию, штабс-ротмистр Дольский объяснит, где меня найти…

Фон Абихт приехал через полчаса, наполненного тревожными предчувствиями и звуками теперь уже почти непрекращающейся стрельбы. Видно, штурмовики крепко сели на хвост гансам и, как могли, тормозили их продвижение к городу. Но, тем не менее, немцы пусть медленно, но двигались, и времени оставалось совсем мало. Поэтому когда инженер с двумя дядьками достаточно пожилого возраста появился в поле зрения, стало возможно вздохнуть с облегчением.

– Вот, господин капитан, знакомьтесь: Ян Станиславович Трушевич и Василий Богданович Адамович.

– Очень приятно, господа. Согласны ли вы помочь нам? Нужно перегнать четыре авто, которые стоят в полутора верстах от города, сюда. Если вы согласны, выезжаем сейчас же. Охрана будет обеспечена, так что вашей жизни и здоровью ничего не угрожает…

Глава 19

До заветной рощи добрались без приключений, да и если бы таковые намечались, полувзвод штурмовиков, посланный Дольским в качестве конвоя, быстро бы разрулил все проблемы. Так что больше всех волновался «таксист», да и переживал он, скорее, за сохранность своей пролётки при движении по пересеченной местности. На большой поляне нас ожидает сюрприз. Четыре красивые такие машинки с установленными в кузовах пушечками для меня и около полусотни аккуратно сложенных немецких трупов для остальных. Блин, штурмовики же тотальную зачистку проводили!.. А у местных после всего увиденного лица белые и глаза круглые…

– Господа, давайте не будем зевать по сторонам, времени очень мало! – пытаюсь настроить водил на более активные действия. Кажется, помогло, автобусники двинулись к машинам, только фон Абихт, задержавшись рядом, спрашивает вполголоса:

– Денис Анатольевич, вот… это всё… как можно?..

– Простите, Витольд Арнольдович, а-ля гер ком а-ля гер. Война живет по своим законам. Перед бойцами была поставлена задача захватить батарею в целости и сохранности. Они это сделали точно и в срок. Смею заверить, что ни одна статья конвенций не была нарушена, если вы про это…

– Нет, простите, вы меня не так поняли… Сколько ваших солдат здесь участвовало?

Оглядываюсь вокруг в поисках командира штурмовиков, затем подзываю его к себе:

– Петрович, сколько у тебя людей?

– Полтора десятка, да вы, вашбродь, еще двадцать привели, – негромко, но уверенно рапортует фельдфебель.

– Простите, любезный… И вы всех германцев полутора десятками солдат?.. – Инженеру не терпится удовлетворить свое любопытство.

– А чё тут сложного? – в голосе фельдфебеля сквозит недоумение. – Детская задачка. Сняли часовых, а потом…

– Всё, Петрович, смотри по сторонам, сейчас заводим моторы и уходим. – Не хватало здесь еще профессиональные секреты раскрывать. – Предупреди охранение.

Старый вояка обиженно смотрит на меня, мол, не позорь перед людьми, потом до него доходит, что в присутствии посторонних иногда лучше молчать, чем говорить, и он, изобразив вид «лихой и придурковатый», возвращается к своим «кентаврам».

– Да, господин капитан, я, признаться, когда услышал, что вы собираетесь удерживать город до подхода основных сил, не совсем в это поверил. – Инженер задумчиво смотрит вслед ушедшему штурмовику. – Теперь я думаю немного иначе… Ладно, пойдёмте к нашим железным лошадкам…

Обратный путь занял чуть меньше времени, но, въехав в город, слышу оживленную винтовочную пальбу с западной окраины. Поэтому быстренько заруливаем на Центральную, оставляю трофеи с водителями под охраной штурмовиков и мчусь на блокпост, где меня уже встречает оживленно-радостный Дольский.

– Началось, Денис! Только что германскую разведку завернули обратно! Теперь жди остальных, я – к себе на станцию. У меня три группы вернулись, докладывают, что на подходе батальон пехоты. Они его пощипали как следует, сейчас наберут патронов, – и обратно. За ним две батареи, но те нескоро появятся, – мои умники не смогли подойти вплотную, так перебили почти всех лошадей. Потери с нашей стороны – двое легкораненых, остаются в обороне.

– Гансы наши сюрпризы не обнаружили?

– Нет, до завала они не дошли. Отогнали ружейным огнем, пулемёты не задействовали, хоть и пришлось повысить голос на прапорщика… Всё, принимай командование, а я к своим поскакал.

– Анатоль, я с Полесской к тебе броневик отправлю, ближе будет до блокпостов добираться. И прапору-артиллеристу новую задачу поставлю, так что устрой ему экскурсию по загашникам, пусть поищет снаряды для новых пушек.

– Добро! – Дольский улыбается, вскакивает на свою Молнию и уносится прочь, сопровождаемый пятёркой «кентавров». А я бегу к телефону обзвонить всех и узнать, что новенького творится в мире. Первым делом – Полесская. Телефонист с посыльным находят Пепеляева за несколько минут.

– Денис Анатольевич, у нас всё в порядке. Позиции дооборудованы и заняты, взвод пехоты и мои разведчики – в резерве. Германцами пока и не пахнет.

– Зато у нас они появились, разведка на западный блокпост вышла. Так что скоро ждём гостей. В связи с этим у меня просьба как можно быстрее отправить броневагон на Центральную. А перед этим прапорщику Медведеву срочно связаться со мной…

– Прапорщика с броневагона сюда – пулей! – В трубке отдаленно слышно, как Пепеляев командует посыльному, затем возвращается к разговору. – Я за ним послал, сейчас будет… Денис Анатольевич, я вот о чём хотел поговорить… Приходил отец Павел, просил за оставшихся в лагере дезертиров. Мол, хотят искупить вину, просятся в строй. Я после этого к ним съездил, поговорил. Клянутся, крест целуют, что не предадут и не сбегут… Я, честно говоря, им верю, но последнее слово за вами, как за старшим воинским начальником.

И вот хрен его знает, что сейчас делать! С одной стороны – стрёмно, а с другой – лишних бойцов не бывает, а тут два взвода, почти восемьдесят штыков… Да и штабс-капитан на доверчивого молокососа не похож…

– Добро, Анатолий Николаевич, освобождайте, вооружайте, командовать ставьте самых грамотных унтеров. Пусть остаются у вас в подчинении. Рекомендую поставить их за казармами и складами бригады, на объездную, но решать – вам.

– Спасибо, Денис Анатольевич… Прибыл артиллерист, если у вас всё – передаю трубку.

– Подождите, Анатолий Николаевич, есть еще один вопрос. Вы сможете с помощью германского коменданта и его телеграфистов отправить телеграммы?

– Конечно. И какого содержания? – в голосе штабса прорезается неподдельный интерес.

– Содержания самого нервного и панического. Что-то типа «Achtung! Achtung! Alarm! Rettet Euch – die Russischen Kosaken!»[3]. Передать несколько раз по линии, затем оборвать на половине текста. Есть шанс, что германцы поверят и будут отходить не к нам, а на запад.

– Думаете, сработает? Добро, будет сделано… Если не возражаете, пойду принимать пополнение, передаю трубку прапорщику Медведеву.

– Слушаю вас, господин капитан! – в мембране звучит молодой голос нашей единственной надежды на артприкрытие.

– Владимир Борисович, обстоятельства изменились, ставлю вам новую задачу. Срочно уводите броневик на Центральную станцию, оставляйте на нём наводчиком кого сочтете нужным, а с остальными принимайте под командование батарею трофейных противоаэропланных орудий.

– Простите, а почему противоаэропланных?

– Потому что других не было!.. Пушки смонтированы на шасси грузовых автомобилей, так что будете играть роль мобильного артиллерийского резерва. Четыре 75-миллиметровых ствола… Точнее – три, одна пушка остается на станции в виду отсутствия водителя…

– Ясно! В экипаже броневагона оставляю канонира Еременко и Николая Спиридоныча, виноват, бомбардира в отставке Якушевича.

– Как он вам глянулся? Не подведёт?

– Нет, видно, что человек опытный, с орудием быстро освоился. А глазомер – тот ещё, дальномеру не уступит, сам проверял… Извините, Денис Анатольевич, я раньше пробовал несколько раз управлять автомобилем… Получалось… Если не возражаете…

– Хорошо, если получится без аварии, то не возражаю. Набирайте расчёты, вы же людей лучше знаете… И максимум через пятнадцать минут быть на Центральной! Всё, конец связи!..

* * *

До второго блокпоста дозвониться не успеваю из-за крика: «Германцы! К бою!» Панических ноток в голосе, впрочем, не слышу, наоборот, даже какой-то азарт звучит. Ох, тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы… Первый взвод уже на позиции, второй горохом рассыпается за заборы, по пустым домам и чердакам, как и было задумано.

Бинокль приближает кромку леса и шагнувшую оттуда редкую цепь гансов… Потом ещё одну… И ещё… Рота, человек сто двадцать… Так, а это что за грузчики с носилками побежали? Ага, два МГ-08, по одному на фланг… Залегли, приготовились…

– Места огневых точек засекли? Передайте пулемётчикам – стрелять по команде.

Сидящий рядом прапор молча кивает и отправляет вестового в путешествие по-пластунски… Немцы «тралят» дорогу и полосы метров по пятьдесят-семьдесят вправо и влево от нее. Дальше не получится, с обеих сторон начинается болотце. Дистанция – около версты. Шагают быстро, скоро подойдут к завалу и, надеюсь, начнут его разбирать.

Там и работы-то – совсем ничего. Несколько обозных телег, бестолково обложенных бревнами, шпалами, бочками и прочим крупногабаритным мусором, между которыми на досках, выбитых из близлежащих заборов, криво натянуто несколько рядов колючей проволоки. Этакая наспех сооруженная баррикада из всего, что оказалось под рукой… Если не считать одной такой малюсенькой детальки – несколько «ниток» тянутся к гранатным запалам, присоединенным к кускам детонирующего шнура, ведущим в свою очередь к капсюлям-детонаторам в тротиловых шашках и шрапнельных снарядах, замаскированных всяким тряпьем. Рядом стоят четыре жестянки литров по двадцать, в которых бойцы всё-таки успели смешать бензин с мазутом, в соотношении один к двум по классическому рецепту любителя коктейлей товарища Молотова…

Короткий свист, и одно отделение открывает огонь. Несколько зольдатенов падает, остальные, повинуясь команде, рывком преодолевают оставшееся до повозок расстояние. Идущие сзади цепи разбегаются в стороны, насколько позволяет болото, залегают и вместе с расчётами МГ стараются достать стрелков ответным огнём. Стреляйте, стреляйте, патронов у вас всяко меньше, чем у нас, и подвоза в ближайшее время не будет… Со стороны завала часть немцев тоже принимает участие в забаве. Остальные под шумок пытаются расчистить дорогу… Ну, давайте, давайте, нащупайте там чего-нибудь!..

Бу-бумс!.. Дорогу накрывает дымно-огненный шар, воздух ощутимо толкает в грудь, грохот бьёт по ушам, во все стороны летят обломки телег вперемешку с их содержимым и самыми любознательными тушками. Молодцы, придурки, нащупали!.. Завала на дороге уже нет, есть только большая воронка и валяющиеся вокруг тела. Частично – неподвижные, частично – катающиеся по земле в надежде сбить пламя. Оставшиеся в живых очень быстро отступают, гансовские пулеметчики прикрывают этот марш-бросок назад, но бьют не очень прицельно, очевидно из опасения задеть своих.

– Огонь по полной! Пулемётам положить всех, кого смогут, на дуэль не отвлекаться!

Вестовой на карачках снова отправляется по старому маршруту. С расчётами всё было оговорено заранее, но мало ли, вдруг забудут в горячке.

Не забыли, и дорога к лесу постепенно устилается трупами немцев. Кто-то самый хитрый падает и пытается ползти, притворяясь мёртвым, когда очередь ложится слишком близко. Гансы-пулемётчики изо всех сил пытаются заткнуть своих «коллег», но у нас огневые позиции сложены из шпал и обвалованы мешками с землей. А у них – пикник на обочине. Поэтому, когда последние бегуны скрываются между деревьев, машиненгевершутцы (пулеметчики) со своим имуществом пытаются последовать туда же. Удается не всем…

– Арсений Петрович! – окликаю ротного и выдаю, надеюсь, ценные указания. – Проверьте людей, дайте команду пополнить боекомплект. Пулемёты – назад, как договаривались. Если германцы попрут, играйте вариант с западнёй. Еще раз проверьте всё. Да, сюрприз нумер два не трогайте. Я – на Центральную.

– Господин капитан, думаете, что они не скоро полезут? – в голосе прапорщика слышно сомнение.

– Сюда к вам – нет. Их излюбленный приём в такой ситуации – обойти очаг сопротивления с флангов. – Достаю карту и показываю собеседнику. – Слева им это не удастся, там болото и… ну, вы знаете. А вот справа могут через лесок выйти на дорогу из Мускевичей и пройти аж до самой станции. Есть там одно узенькое местечко.

– Так на станции же вторая рота! Они…

– Нет. Вы же сами видите, что ваши люди после лагерных харчей годны только в стационарную оборону. И задача у той роты – контролировать направление Свитиловичи – Анисимовичи. А навстречу германцам я сам… съезжу…

Глава 20

Колеса броневагона последний раз тихонько стукнули на стыке, скрипят тормоза, и мы останавливаемся. Неподалёку от того самого узенького местечка, где прячущиеся в траве две колеи от тележных колес гордо называются дорогой на Мускевичи. Бойцы начинают заниматься маскировкой, и через несколько минут борта украсились свеженарубленными ветками так, что отличить нас от леса можно было только шагов с пятидесяти. Потом, чтобы праздно не томиться ожиданием, подходят с невинным вопросом, как начальство отнесётся к легкому перекусу в полевых условиях. Только сейчас вспоминаю, что последний раз как следует ел вчера вечером…

Услышав положительный ответ, все быстро вооружаются ложками и открывают один из ящиков, стоящих вдоль стен. Мне, как большому начальству отдельно приносят «овощное рагу с тушеной свининой» в двух открытых консервных банках и тщательно вытертый о штанину трофейный инструмент для его уничтожения, потому как свои столовые приборы я оставил в седельной сумке. На автопилоте пересчитываю бойцов… шестнадцать пулемётчиков, два пушкаря… Стоп!.. А где у нас главный по моторчикам?.. Ага, вот он. Немец пристроился возле движков и, достав из кармана замусоленный огрызок галеты, откусывает маленькие кусочки и пытается тщательно их пережёвывать… Аппетит сразу куда-то уходит. Не, ну мы же, в конце концов, не цивилизованные европейцы, чтобы жрать каждый своё!..

– Бойцы, изобразите мне ещё одну порцию, – командую пирующим, затем поворачиваюсь к пленному. – Гефрайтер!

Немец, суетливо пряча в карман недогрызенный «крекер», вскакивает и вытягивается по струнке. Один из пулемётчиков ставит открытые банки на капот двигателя и возвращается к товарищам, с интересом поглядывающим на развитие событий.

– Willst du was Essen? (Ты хочешь есть?)

Пленный несколько секунд смотрит на еду, затем поднимает пустые, ничего не выражающие глаза и, непроизвольно сглотнув, отвечает:

– Nein, herr Hauptmann! (Нет, господин капитан!)

Ну да, ну да, сыт по горло. Сразу видно…

– Setz dich und i. (Садись и ешь.)

Немец садится рядом, берёт в руки банку и только потом задумывается об отсутствии ложки…

Бойцы сосредоточенно не смотрят в нашу сторону, понятно – пепеляевские, мои бы так не поступили. Только собираюсь передать свою ложку, положение спасает отставник Якушевич. Тщательно отерев свою носовым (и откуда только взял!) платком, он «по-дружески» хлопает одного из бойцов по плечу, попадая, однако, по шее, и громко ворчит:

– А ну-кась, молодой, передай-ка человеку… Чай, не турка какой…

Ложка путешествует по рукам, последний пулемётчик встаёт и, протягивая ее немцу, пытается уронить. Но вовремя встречается со мной взглядом… Котята, блин, глупенькие!.. Вы бы перед пленным генералом себя также вели бы?.. Что-то очен-но я сомневаюсь…

Механик тем временем аккуратно и быстро орудует ложкой. Подождав минуту, начинаем вежливый допрос. Заодно снова тренируемся в разговорном немецком.

– Как тебя зовут? Сиди!..

– Гефрайтер Карл Шекк, герр гауптман. – Немец непроизвольно пытается вскочить, но после команды продолжает сидеть в напряженной позе. Беру еще паузу на пару минут, делая вид, что всемерно увлечен процессом вылавливания остатков мяса из банки, затем, когда пленный тоже увлекается поглощением консервов, задаю свербящий сознание вопрос:

– Скажи мне, Карл Шекк, почему ты с такой лёгкостью согласился помогать врагам кайзера?

Тот от неожиданности дёргается, чуть не роняя остатки завтрака на пол, кидает на меня взгляд, затем отводит глаза и, решительно вздохнув, отвечает:

– Герр гауптман, эта война бессмысленна. Из-за того, что какой-то сербский гимназист застрелил какого-то австрийского герцога, десятки и сотни тысяч солдат сейчас убивают друг друга. Французы, англичане, русские, немцы, австрийцы… Я только наполовину немец, моя мать – чешка. И я помню, как на нас смотрели чванливые бюргеры, гордящиеся тем, что в их жилах течет только германская кровь… Воевать за германского императора? Я хочу остаться в живых и вернуться к семье. Если выиграете вы, это когда-нибудь случится, если нет – меня ждет полевой суд и, в лучшем случае, – двенадцать – шестнадцать лет тюрьмы… Кайзер обещал, что все солдаты вернутся домой еще до того, как с деревьев упадут листья. Скоро они упадут в третий раз, а войне не видно конца…

Это лирическое отступление прерывается появлением дозорного, скороговоркой докладывающего о появлении противника. Команда «К бою!», расчёты быстро занимают места возле своих «гансокосилок», я оглядываю местность в открытую амбразуру. В бинокль хорошо видно искомую цель… Раз, два, три… Десяток немцев шагает по дороге, глазея в разные стороны, типа, внимательно осматривая местность. Дистанция – метров восемьсот… Ага, а вот за ними на безопасном расстоянии появляется походная колонна. Добро, ждём, пока они полностью залезут в ловушку. Когда до головняка останется метров сто, открываем огонь…

– Внимание сюда! Правый борт, первый пулемёт работает по выходу из леса, четвертый – по головному дозору, второй и третий – косят колонну. Левый борт, пятый и шестой смотрят за тылом, остальные – заряжающими к орудиям. – Дую в переговорную трубу для связи с «носовой» орудийной башней в орудийную башню. – …Николай Спиридоныч, дистанция – около версты, здесь прицел…

– Знаю, вашбродь, знаю, – ворчит в ответ старый вояка-артиллерист. – Яго благородь прапорщик Медведев ужо объяснил усё… Справимси…

Второй пушкарь в ответ на мой немой вопрос кивает головой, типа – в курсе, и исчезает за бронедверкой. И последнее…

– Шекк, как только начнётся стрельба, заводи двигатели. Надеюсь, у тебя это быстро получится? – на последней фразе добавляю немного угрозы в голосе.

– Яволь, герр гауптман! – Пленный автоматически вскакивает.

Вот-вот, не зли герра гауптмана, он, когда злой, – очень опасен…

* * *

Ждём, ждём… Гансам осталось пройти совсем немного, каких-то двести шагов. Но дозор останавливается, старший, скорее всего, унтер-офицер, начинает осматривать местность в бинокль… Поворачивается в нашу сторону… Блин, да хватит пейзажами любоваться, шагай давай! Тебе до встречи с Создателем совсем немного осталось!.. Вот, молодец, подал команду, движение возобновилось… Мельком оглядываю свой экипаж, бойцы тоже нервничают. Кто-то облизывает внезапно пересохшие губы, кто-то бездумно поглаживает рукоятки «максима»… Глаза прикипели к прицелам, осталось подать команду, и… Пятьдесят шагов… Ну, шагайте… Двадцать… Всё!

– Огонь!

Пулеметы разом выплёвывают очереди, вагон наполняется пороховыми газами и грохотом, через который прорывается рявканье пушек… Ничего еще не понявшие немцы валятся на землю, головной дозор как ветром сдуло. Немецкая колонна рассыпается, опомнившиеся зольдатены порскают с дороги в разные стороны, пытаясь укрыться от флангового огня…

Якушевич только с шестого или седьмого выстрела накрывает пехоту, но затем, пристрелявшись, начинает «ощипывать» колонну, как опытная хозяйка курицу, стараясь не пустить никого обратно в лес… Вторая пушка приходит на помощь пулемётчикам, и кустики вдоль дороги сначала прореживаются снопами картечи, затем, чуть подальше, покрываются шапками разрывов осколочно-фугасных снарядов… По броне барабанит ответная очередь, затем еще и еще… Успели развернуть пару МГ? Да пожалста!.. В ответ улетает несколько 57-миллиметровых «бандеролек», и, по-видимому, как минимум две из них доходят до адресатов… Немецкие машингеверы смолкают, и это служит сигналом к поспешному драпу тех, кому повезло и кто может еще передвигаться на ногах…

Вдогонку выпускается еще несколько очередей, и наступает относительная тишина, нарушаемая лишь негромким шипением пароотводов, звяканьем стреляных гильз под ногами, тарахтеньем движков на холостом ходу, кашлем и кхеканьем бойцов.

– Осмотреться, доложить о потерях! И открыть люки, проветрить тут всё, дышать нечем!

– Вашбродь, потерь нет. Ни ранетых, ни убитых, – докладывает улыбающийся во весь щербатый рот унтер. – А здорово мы их!.. Причесали…

Вылезаю на свежий воздух, достаю папиросу из портсигара, закуриваю и с отвращением выкидываю. Надышался уже, блин, всякой гадостью… И тут же замираю, превратившись в одно большое ухо! С восточной стороны доносится приглушенная расстоянием какофония боя. Пулемётные очереди, пушечный грохот, разрывы. Ноги сами несут назад, командую Шекку: «Поехали!» и остальным: «К бою!», после чего объясняю причину спешки…

Как только въезжаем на Центральную, бегу искать Анатоля, но фельдфебель Осипов, старый седоусый ветеран докладывает, что штаб-ротмистр оставил командование на него, а сам убыл для отражения атаки на восточный блокпост. И увёл туда все четыре автомобиля с пушками. Пока идем в «штаб», где есть связь, бой в отдалении начинает стихать. Телефонист быстро соединяет с КП «Восток», через минуту слышу довольный голос Дольского:

– Господин капитан, атака отбита. Подробности при личной встрече, буду на станции через пятнадцать минут.

Этого времени хватило на две папиросы и стакан горячего чая, поднесенного хитрым фельдфебелем в надежде узнать, как мы повоевали. Секретом это не являлось, потому как экипаж броневика уже вовсю давал блиц-интервью всем желающим, и Осипов получил исчерпывающие ответы на свои вопросы. За окном слышно тарахтение автомобиля, и почти моментально в штабной комнате появляется Анатоль, нетерпеливо ждущий новостей:

– Ну, Денис, рассказывай!

– Слушаюсь, господин штаб-ротмистр! Если коротко, то выехали на место, замаскировались. Бойцы, наверное, все берёзки с осинками в округе срубили, чтобы навесить на броню. Стали похожи на рощу с колёсами. Дождались, пока гансы вытянутся из леса на дорогу, и дали со всех стволов. Трупы не считали, навскидку – около двух рот немцы потеряли. Сейчас приехали тебя пограбить на предмет пополнения боекомплекта. Ну, а теперь ты докладывай, где был и что делал.

– Где-то через полчаса, как доложили, что вы, господин капитан, отправились в вояж, на связь вышел КП «Восток». Командовавший там фельдфебель доложил, что появились германские разъезды, приближаются к городу. И буквально тут же мои от Свитиловичей прискакали, докладывают, что за деревней как минимум три эскадрона кавалерии собралось. А на блокпосту народу около двух взводов и три «максимки». Тут не нужно быть профессором математики, чтобы сложить два и два и понять, что сами они долго не продержатся. Поэтому оставил за себя Осипова, своей властью приказал Медведеву заводить авто и рванули туда. Появились очень вовремя, первую атаку те два взвода с трудом, но отбили, германцы правильно решили, что народу в окопах немного, второй раз атаковали очень азартно… Ну, а что дальше было, запомню, наверное, на всю жизнь, детям и внукам рассказывать буду! Вылетает батарея, разворачивается, да как даст с четырех стволов! Дистанция – винтовочного выстрела, у шрапнелей трубка – «на картечь», залп, другой, третий, четвертый! В буквальном смысле всё выкосили!..

– Отлично, молодцы! Как там водители, не испугались? Всё же цивильные люди, к войне непривычны.

– Нет, мои «кентавры» их плотно прикрывали. А инженер – тот так вообще из-за руля сразу к орудию полез. И, самое интересное, стрелял очень даже неплохо.

– Добро. Как обстановка на станции?

– У нас пока всё тихо. – Анатоль становится серьезным. – Вернулись еще три группы, докладывают, что верстах в десяти идет пехота, до двух батальонов, и пять батарей. Из них три – гаубичные. Появились кавалерийские разъезды, работать стало труднее. Но всё равно два десятка ушли на «свободную охоту». И на всякий случай отправил разъезды к брошенным хуторам к северу от города. Германцы от Анисимовичей через болото могут пройти…

Разговор обрывает телефонист, протягивающий мне трубку.

– Виноват, вашбродь, вас спрашивают! Западный! Говорят – срочно!

– Капитан Гуров, слушаю.

– Прапорщик Немоляев. Господин капитан, германцы прислали парламентёра, хотят разговаривать со старшим начальником. Я их встретил у остатков баррикады, отослал обратно, сказал, что вы будете через полчаса.

– Добро, Арсений Петрович, выезжаю. – Отдаю трубку телефонисту и оборачиваюсь к Дольскому. – Анатоль, я – на блокпост, гансы зовут поболтать. Будь начеку и предупреди Пепеляева. Вдруг какую-нибудь подлянку придумали.

– Хорошо. Возьми резервную группу в конвой, мало ли…

Глава 21

В ожидании гансов успеваю не торопясь пройтись по улочке, примыкающей к блокпосту, внимательно глядя по сторонам. При тщательном осмотре, конечно, многое стало бы заметно, но во время боя, думаю, немцы не будут столь уж наблюдательны. Ничто так не радует солдата, как вид убегающего от него противника.

Примыкающие проулки чуть поодаль перетянуты колючей проволокой с маленькими, но довольно опасными сюрпризами. Так что двигаться им придется только вперед…

– Вашскобродь, белый флаг! – От раздумий меня отвлекает посыльный. – Три человека у леса. Офицер, трубач и этот, с простынкой.

В подтверждение его слов издалека доносится звук трубы. Да, не Армстронг, учиться ему ещё и учиться. Ну-с, пойдём пообщаемся с герром официром… Заметив ответное размахивание белым полотнищем, немцы начинают движение. Шагаем им навстречу, выбирая темп так, чтобы встретиться у остатков завала…

Воронка, всё еще дымящиеся, воняющие гарью головешки, торчащие в разные стороны обрывки колючей проволоки… Подходящий фон для светской беседы. Но вежливым всё же быть придется. Французское noblesse oblige, будь оно неладно, или, чтобы немцам было понятней, Adel verpflichtet. Хотя по нынешним временам вовсю уже действует британский принцип: «Джентльмен – хозяин своего слова, захотел – дал, захотел – взял обратно». Неуютненько как-то стоять вот так у всех на виду. Даже зная, что сзади тебя прикрывает группа «кентавров» с «мадсенами», и подозревая, что у моих сопровождающих из этого же племени есть чёткие указания Дольского насчет доставки моей тушки обратно обязательно в живом виде. Ладно, мандраж в сторону, гансы уже в пяти шагах…

– Капитан Гуров, командир сводного отряда, – представляюсь первым, как младший по званию. Или как более воспитанный и вежливый.

– Оберст-лёйтнант фон Беккенбах, командир полка, – торжественно выдает в эфир главный немец со всеми присущими ему атрибутами германского офицера – торчащими верх усами а-ля кайзер, поблёскивающими под козырьком очками и огромным высокомерием. Сопровождающий его лёйтнант сохраняет молчание и невозмутимость египетской мумии. Что, в принципе, понятно – мелким слово не давали.

– Готов вас выслушать, герр оберст-лёйтнант. – Пора переходить к делу, а не тянуть резину.

– Герр гауптман, не скрою, вы удачно провели операцию по захвату города… – Оберст холодно смотрит на меня. – И даже смогли до сего времени его удержать в своих руках. Но основной причиной тому, как я думаю, – объективные задержки, связанные с нарушением связи между штабами. Теперь же всё командование вплоть до корпусного знает, что Барановичи захвачены небольшим подразделением русской армии и что выбить его оттуда особого труда не составит.

– Простите, герр оберст-лёйтнант, но до сих пор все попытки германской армии сделать это закончились неудачей… И с чего вы вдруг решили, что численность отряда невелика?

– Если бы у вас под рукой было больше солдат, они бы сейчас копали окопы, стараясь создать хотя бы одну линию обороны. Вы же удовлетворились тем, что перегородили дорогу вот этой кучкой дров, которая сейчас догорает, и спрятались за мешками с землей. – На лице ганса расцветает надменно-презрительная улыбка. – До сих пор вы, герр гауптман, воевали с неполным батальоном пехоты и двумя-тремя эскадронами кавалерии, действовавшими, замечу, без поддержки артиллерии. На первых порах ваши хитрости с лесными засадами удавались, но всему на свете приходит конец. Теперь у нас достаточно и живой силы, и пушек, чтобы уничтожить вас.

– Вы готовы пустить в ход артиллерию? – Делаю нарочито-задумчивый вид. – Даже не предоставив мирным жителям времени покинуть город согласно Конвенции? Нет, я понимаю, что их судьба вас не волнует. Придется, как и обещал, рассредоточить пленных по улицам. Пусть они, привязанные как бараны к столбам и заборам, наблюдают, как их расстреливает германская артиллерия. У тех, кто выживет и вернётся домой, будет, о чём рассказать близким…

– Этот вопрос находится вне моей компетенции! Уверен, что его высочество принц Леопольд Баварский примет правильное решение! А я, как солдат, исполню приказ!.. – Немец отвечает чуть громче и резче, чем следует, но затем меняет тон: – Я не предлагаю вам сдаться в плен, по-моему, это – бессмысленно. Но есть и другой выход из сложившейся ситуации. В древнем китайском трактате «Искусство войны» приведено понятие «золотой мост». Вы понимаете, о чём я говорю?

Утвердительно киваю в ответ, Сунь-цзы в первоисточнике не читал, но откуда ветер дует – догадываюсь. Интересно, какими плюшками нас заманивать будут?..

– Так вот, мы предоставляем вам возможность беспрепятственного выхода из города с личным оружием и не будем организовывать преследование в течение двух часов. Я даю вам слово германского офицера!.. Вы же должны оставить в неприкосновенности все склады, естественно, на момент нашей договоренности. И, самое главное, – вернуть захваченные знамёна!.. В этом случае мы даже закроем глаза на то, что из сейфов интендантов и генерала Войрша исчезнет некоторая сумма…

Пока обдумываю, какими вежливыми словами послать этого придурка по натоптанному пешеходному маршруту в Страну Секса, её величество Судьба дает мне подсказку. Слева от нас, в болоте, слышатся пулемётные очереди, сопровождаемые хаотичной трескотнёй винтовок. Немцы дергаются, но, глядя на появившийся в моей руке люгер, застывают в почти одинаковых позах, разнятся только лица. Испуг у трубача, растерянность и непонимание у лейтенанта и неприкрытая досада на мордочке у оберста. Оба моих сопровождающих уже в положении «с колена», ствол влево, ствол вправо, осматривают секторы обстрела, справедливо полагая, что с двумя-тремя тушками в шаге от себя я и сам справлюсь. Не заметив ничего подозрительного, поднимаются, но оружие остается на изготовку.

Значит, сработал сюрприз номер два! Не могли немцы не попробовать пройти через болотце! Тем более, что там рядом друг с другом два симпатичных островка. Вот между ними спираль Бруно и раскидали в несколько рядов, а на ближнем к городу островке пулемётную точку соорудили и очень-очень хорошо её между чахлых берёзок замаскировали. И сидели там, дожидаясь своего звёздного часа, пара штурмовиков и пара добровольцев. И дождались-таки! Пулемёт лупит почти непрерывно, а вот винтовок уже почти не слышно…

– И как я должен это понимать, герр оберст-лёйтнант? – Стараясь сохранить невозмутимый вид, задаю актуальный вопрос: – Слово германского офицера, говорите? Под прикрытием белого флага просочиться в город?.. Переговоры закончены! У вас есть пять минут, чтобы убраться отсюда!

– Гауптман, вы пожалеете об этом, но будет поздно! – Ганс кидает на меня злющий взгляд, наливаясь аж свекольной краснотой.

– Молите Господа, Беккенбах, чтобы больше не попадаться мне на прицел! Честь имею! – Разворачиваюсь и иду обратно, почти физически чувствуя спиной furor teutonicus в состоянии импотенции. По-русски это называется – нечем крыть. Очень хочется крыть, но – нечем…

* * *

Гансы продолжили войну через пятнадцать минут, согласно всем принятым у них правилам, то есть вытащили на прямую наводку три полевых пушки, пользуясь отсутствием у нас подобных игрушек. Интересно, в батарее же должно быть шесть стволов. Остальные где? Ждут в другом месте или потерялись по дороге?..

Выстрелы почти сразу заглушаются разрывами, дистанция игрушечная, полторы версты до нашей «линии Мажино». Одно орудие сразу плотно занялось болотом, пытаясь утопить изрядно попортивший нервы пулемёт вместе с расчётом, который к тому времени находится уже совсем в другом месте. Сейчас бойцы, засев в одном из крайних домов, изображают яростное сопротивление горстки солдат из укреплений на дороге. Тех самых, которые сейчас остальные две пушки тщательно пытаются сравнять с землей. Наших там нет, все оттянулись назад и ждут, когда гансы пойдут в атаку, чтобы отступать ввиду неприятеля, заманивая немцев вглубь. «Группу паники» составили два десятка штурмовиков, причем выбирать добровольцев пришлось по жребию, чтобы остальным не было обидно. «Ополченцы» тоже захотели поучаствовать, но сникли, когда узнали, что придется соревноваться с немцами в забеге на короткие дистанции, да ещё и под пулями. Ничего, у них есть другое задание, которое пришлось очень даже по вкусу…

Пушки методично засыпают снарядами опустевший «передок», с КП, которым служит самый удобный для этого чердак одного из домов, из-за разрывов не видно, что творится на дороге… Ага, вот это уже лучше! Артиллерия переносит огонь вперед! Блин, только бы по ложбинке не попали!.. Значит, пехота уже готова шагать за огневым валом… Ага, вот и они, твари! Несутся вперед, горланя, наверное, своё любимое: «Хох! Фюр Готт унд Кайзер!». Пулемёт молчит, «паникёры» начинают отступать, что ещё больше подзадоривает зольдатенов, открывающих по беглецам яростную пальбу. Штурмовики отходят, грамотно прикрывая друг друга, невзирая на плотность огня… Твою ж мать!.. Сразу трое бойцов летят на землю, двое остаются неподвижно лежать, один пытается приподняться. Бегущие сзади, не останавливаясь, нагибаются и подхватывают его под руки, вздёргивая с земли, остальные на секунду обернувшись, дают нестройный залп, притормаживая слишком близко подобравшихся гансов, и бегут дальше… А те снова пытаются их догнать, считая, скорее всего, что уже выиграли свою величайшую битву. И не подозревая, что есть такое понятие, как «асимметричный ответ», и толстый Полярный Лис уже вытирает лапы о коврик перед дверями.

Так, ещё чуть-чуть… «Кентавры» с ходу перемахивают через стоящие поперек улицы телеги, нагруженные всё теми же мешками с землей. Последние трое поднимают раненого навстречу протянувшимся рукам, затем, сами оказавшись по другую сторону, занимают места возле свободных бойниц и открывают огонь. В помощь двум МГ, которые удобно расположились между колес. Пулемётные очереди хлёстко перечёркивают набегающую толпу немцев, первые ряды валятся, как подкошенные, бегущие сзади пытаются залечь за трупами своих камрадов, развернуться обратно, но жизнь им это продлевает ненадолго. Из окон домов, с чердаков и крыш на дорогу летят гранаты, взрывы разбрасывают гансов в стороны, в упор бьют винтовки «ополченцев», сидящих в засаде, вся улица с обеих сторон огрызается огнем…

Оставшиеся в живых, пытаясь как можно быстрее уйти из-под обстрела, всё же разворачиваются и несутся назад. На въезде в город сталкиваясь со второй волной пехоты… Теперь еще один сюрпризик! Из развалин по немцам начинает работать пулемёт. Тот самый, «уничтоженный» артиллерией в самом начале боя. Молодцы, парни! Тихонько отсиделись в каком-то бабкином погребе, теперь развлекаются. Немцев, как ветром, сдувает в ложбинку рядом с дорогой, поросшую мелким кустарником…

Ну, давай!.. Давай же!.. Давай, твою мать!..НУ!.. В одном из крайних домов сапёр-доброволец наконец-то справляется с трофейной подрывной машинкой, и десять фугасов, снаряжённых чем попало, от битого стекла и кирпича до щебня со станции, срабатывают одновременно. Не оставляя никаких шансов тем, кто залёг, спрятавшись от пулемётного огня. Обратно к лесу, прячась за кустами, убегает хорошо если человек семь, напутствуемых последней длинной очередью «максима»…

– Взводные, осмотреться, подсчитать потери и доложить! – уже слышен внизу голос ротного. – Отдельно доклад по патронам и гранатам!

– Арсений Петрович, не забудьте дать команду собрать трофеи и оказать медицинскую помощь раненым германцам, – уже почти спустившись на землю, обращаюсь к прапорщику, сопровождая фразу многозначительным взглядом. Условности должны быть соблюдены, хотя и догадываюсь, какого рода помощь будут оказывать находившиеся более года в лагере «ополченцы». – И желательно поторопиться, сейчас германцы очухаются и засыплют нас снарядами.

Через минуту в подтверждение моих слов немецкие пушки начинают новый обстрел. Не имея целеуказаний, лупят по окраине, надеясь вслепую нас достать. Давайте, давайте, развлекайтесь, идиоты, недолго вам осталось. Сзади становится слышен шум автомобильных моторов, и через минуту фон Абихт, сменивший свой костюм на неизвестно у кого одолженную почти чистую брезентовую спецовку, докладывает:

– Денис Анатольевич, два орудия по вашему вызову прибыли!

– Рад вас видеть, Витольд Арнольдович!.. – Недалекий разрыв заставляет сделать паузу. – Сколько выстрелов на ствол имеете?

– Командир батареи на Центральной нашел подходящие снаряды. Так что – по полной, сорок штук на каждый!

– Добро, тогда ваша задача – батарея у леса, три пушки! Действуете, как и говорили, – в проулки, через огороды, моторы не глушить, выехали, выстрел, и назад!.. Знаю, что ходовая может не выдержать! Но другого выхода не вижу!

– Слушаюсь, господин капитан! – наконец-то слышу в ответ нормальную человеческую речь.

Фон Абихт прыгает за баранку, по-хулигански жмёт несколько раз грушу клаксона и лихо трогается с места, раскачивая облепивших пушку номеров расчета. Возникает стойкое ощущение, что им для полного счастья не хватает рваных тельняшек и песни «Гибель Варяга». Следом проезжает второе авто и сворачивает в переулок. Минуты через три начинается их дуэль с гансами, судя по тому, что снаряды рвутся уже немного в стороне. Перестрелка быстро разгорается, потом также быстро стихает, а еще через несколько томительных минут победители возвращаются двумя экипажами на одном автомобиле.

– Денис Анатольевич, батарея противника подавлена! Поставили дистанционные трубки «на удар» да как дали! Выезжаем из-за сарая, целимся, затем – назад, заряжаем, потом – снова вперед, поправляем прицел, ба-бах, ба-бах – и снова прятаться! – едва выбравшись из машины, громко ликует довольный фон Абихт. – Они даже не сразу сообразили, откуда ведётся огонь!

Вот, блин, свалился мне на голову вояка-фанатик без погон. Хлебом не корми, дай из пушки пострелять…

– Витольд Арнольдович, что со вторым авто?

– Повреждено из-за сильной отдачи, как и предполагалось. Пришлось по большому азимуту наводить, рессоры на одной стороне не выдержали, лопнули. Буксировать вряд ли получится.

– Раненые, убитые?

– Нет, все целы… Жду дальнейших указаний.

– Ну, хорошо, один расчёт оставляйте здесь, будет у нас неподвижная огневая точка, сами – на Центральную, пополняйте боезапас и ждите дальнейших указаний…

Точку в разговоре ставит нарастающий свист, и в квартале от нас на воздух взлетают обломки чьего-то сарая.

– Поторопитесь, они теперь из гаубиц долбить будут!.. Арсений Петрович, людей – в укрытие! На позиции оставить только дежурный пулемётный расчет!..

Снова сверлящий уши и очень знакомый звук! Почему-то перед глазами встает та картинка, с которой всё началось, – край какой-то ямы, комья грязно-серого снега вокруг, мелкая пожухлая травка по краям, покрытая наледью… Тьфу-тьфу-тьфу, нафиг-нафиг дурные мысли!.. Взрыв вспухает на полсотни метров ближе… И снова – свист…

Глава 22

Налет, казавшийся бесконечным, внезапно стихает. Бойцы быстро разбегаются по местам, а я, отправив телефониста проверять где-то повреждённую связь, безуспешно пытаюсь дозвониться хоть кому-нибудь. Наконец-то минут через десять это удаётся, и после слегка испуганного голоса коммутаторной барышни: «Соединяю!» я слышу в трубке Анатоля:

– Денис, как вы там?

– Нормально, заняли позиции, ждём гостей. Неспроста обстрел закончился…

– Неспроста, но причина тут другая. Только что вернулся разъезд с хутора, да не один, а с пепеляевцами. В общем, мои ухари дождались всё-таки корректировщиков, заземлили их вместе с аппаратом и остались ждать. А вместо гансов появились разведчики с дальнего моста. Они по дороге наткнулись на батарею… Короче говоря, она больше стрелять не будет. Приезжай, они сами тебе подробно доложат…

Пять минут скачки по пустынным улицам, и я на Центральной. Почти сразу нахожу на крыльце импровизированного штаба перекуривающих вместе с Дольским «источников информации». Машу рукой, чтобы не занимались ненужным сейчас официозом, достаю портсигар и присоединяюсь к компании.

– Ну, рассказывайте, орлы.

– Вашбродь, как нас послали в дозор на хуторок, дык мы аккурат с двух сторон туда и прискакали, – первым выступает один из «кентавров», молодцеватый унтер с хитрющими глазами. – Всё обсмотрели и в засаду-то и сели. Опосля немного появляются двое германцев с этим… телехвоном. Залезли, значить, в сенник, на самый верх и чё-та там бубнят. Потым откуда-то сзаду пушки палить начали. А этии всё бубнят и бубнят. Я двоих послал тихоханька посмотреть, чё там деется. А гансы их увидали да как спужаются. Прям сверха и сиганули, да неудачно. Один сразу на два ножа приземлился, второй тож недалеко ушел… А аппаратик-то телехвонный больно хрупким оказамшись, с двух ударов сапогом на малюсенькие детальки да и порассыпался…

– Ну, чего уж тут скромничать – молодцы, богатыри, краса и гордость российской армии! – в тон шутливому докладу хвалю довольно улыбающегося унтера, затем переключаюсь на пепеляевского фельдфебеля: – А ты, уважаемый, какую историю нам расскажешь?

– Мы, вашбродь, у моста сели, дождались того ешелона клятого. Рванули рельсу, как и было говорено, с двух сторон, как тольки паровоз на землю съехал. Потом германов постреляли, каковые из вагонов вылазили. Вопчем, хто мог, обратно утекамши были. Потом, правда, возвернулись. Хотели через речку выше по течению перебраться, да хотелки той не хватило, кто потоп, кто пулю свою поймал. А мы вагончики-то зажгли и потушить не давали, даж когда колбасники две орудии притащили. А когда разгорелось, обратно отправились. Оне, наверно-сь, и поселе горят… А потом чуем, где-тось рядышком пушки бухают. Ну, мы на огонёк и завернули в гости. Прислугу, почитай, всю вырезали, те и пикнуть не успели. Отломали от пушек прицелы, да и привезли. Вона, их благородию сдали под роспись.

– Да не переживай, никто на них не позарится, получите свои Георгии, – успокаивает Анатоль недоверчивого служаку.

– Ну дык, ясно дело, шесть орудиев – шесть крестов. Тока, вашбродь, шоб по закону-то было! Половину Егориев обчеству на решение!

– Вот об этом со штабс-капитаном Пепеляевым договаривайся, мы-то тут при чём? – пытаюсь урезонить въедливого, как клещ, разведчика.

– Дык эта… вашбродь, вы бы присоветовали ему… Мол, надоть народ уважить…

От веселья отвлекают звуки отдаленной перестрелки, и почти тут же дежурный «пейджер», сообщает, что вышеозначенный штабс-капитан очень срочно желает поговорить со мной…

– Гуров, слушаю вас, Анатолий Николаевич.

– Денис Анатольевич, германцы зашли со стороны бригадных казарм. Сейчас их там сдерживают «дезертиры», я посылаю в помощь два пулемёта. Но не уверен, что этого хватит…

– Вас понял, сейчас подъеду, пошлите кого-нибудь переключить стрелки!.. Бегом к броневагону, команда «Заводи!». – Отправляю вестового и снова слушаю Пепеляева, больно уж интересные вещи он рассказывает.

– …Тарахтит и тарахтит, потом догадались включить, аппарат выдаёт странную телеграмму из Русино, сплошной набор латинских букв. И постоянно одну и ту же комбинацию… Вот, зачитываю: «вэ», «эс», «тэ», «эр», «е», «цэ», «аш», «а», «игрек», «тэ», «е», «жэ», «о», «эс», «тэ», «е», еще «игрек». – По интонации слышу, что штабс просёк фишку и теперь развлекается.

– Анатолий Николаевич, спасибо за отличную новость! Конец связи!

* * *

Полторы версты до казарм проскакиваем быстро; броневик, чуть наклоняясь, вписывается в поворот, в командирском перископе мелькают редкие деревца, переходящие в достаточно густой березняк. Впрочем, такая идиллия продолжается недолго; ещё при подъезде к первым же складам впереди слышна ожесточенная перестрелка, причем обе стороны явно стараются не уступать друг другу. Огибаем постройки и выкатываемся на всеобщее обозрение как раз в тот момент, когда гансы изо всех сил пытаются взять штурмом казармы, где засели обороняющиеся «ополченцы». Первыми под раздачу попадают два расчёта германских машиненгеверов, уютненько устроившихся у рельсов и пытающихся заткнуть огнем огрызающихся в окнах первого и второго этажей «ферфлюхте руссен». Заметив подъезжающую железную коробку, немцы справедливо решают, что это жу-жу неспроста, разворачивают пулеметы и пытаются нас притормозить длинными очередями, безобидно барабанящими по броне. Ню-ню, наивные немецкие мальчики! Кто же с голой пяткой на шашку прыгает? Хотя при такой плотности огня могут и в смотровую щель засадить…

– Носовое, картечью – огонь! – Снова суюсь в башню. Во, блин, как на флоте, не хватает только андреевского флага.

Спиридоныч, не оборачиваясь, кивает головой и наклоняется к прицелу. Заряжающий со снарядами в руках балансирует рядом. Пара картечных выстрелов быстро приводит в адекватное состояние оставшихся в живых пулемётчиков, которые, развернувшись к нам спинами, изображают «полный вперед!» к лесу с оставшимся в целости «ноль-восьмым». До тех пор, пока их не догоняет длинная очередь.

– Левый борт, отсекай гансов от железки! Правый борт, – огонь по штурмующим! Орудия, – шрапнелью по скоплению пехоты!.. Огонь на поражение, мочите всех, не дайте им приблизиться! Закинут внутрь гранату – всем кисло будет!

Повинуясь взмаху руки, наш «стармех» Карл Шекк переводит движки на малый ход, чтобы не так болтало и пулеметчики могли нормально целиться. Отсек снова наполняется грохотом выстрелов и кислым запахом сгоревшего пороха. Продвигаемся вперёд, «разрезая» гансов на две неравные части. Поменьше – тех, кто пытался добраться до казарм и не успевших смотаться, и побольше – кто сначала бежал помочь своим камрадам, а потом при появлении страшной шайтан-арбы развернулся на сто восемьдесят градусов и дал по тапкам, стараясь спрятаться в березняке, который особой преграды для картечи не представлял…

Так, слева всё в порядке, а справа?.. Да твою ж мать!.. Идиоты!.. Заметив подошедшую подмогу, «ополченцы» не нашли ничего лучшего, чем повыпрыгивать из окон и схватиться с оставшимися гансами врукопашную!..

– Правый борт, дробь стрельбе!

Пулемётчики, заметившие этот цирк одновременно со мной, сами прекращают стрелять, добавив к моим не очень хорошим мыслям несколько громких и впечатляющих матерных конструкций. В принципе, я их понимаю. Зелёный молодняк, ничему не наученный в запасных батальонах и использующий не самую плохую в мире винтовку в качестве оглобли имени Васьки Буслая в стиле банальной деревенской драки… Если бы у немцев здесь были окопные ветераны, а не резервисты ландвера не первой свежести, неизвестно, чем бы всё закончилось.

Через несколько минут народ закончил упражняться в мизерикордии и даже изобразил неровное подобие развернутого строя.

– Наблюдать за лесом, моторы не глушить! – Спрыгиваю на землю и принимаю доклад пепеляевского унтера, назначенного, как понимаю, главным:

– Вашбродь, четвертая рота опосля отбития атаки неприятеля построена! Докладал старший унтер-офицер Федоскин!

– Вольно, герои!.. А скажи-ка мне, Федоскин, какой такой умник скомандовал в штыковую, а? У кого шило в ж…пе колоться начало? Вы же мне сразу четыре пулемёта из боя выключили! А если бы не совладали с германцем, что тогда?.. Покрошили бы они вас и пошли дальше к станции, и где мне потом их надо было бы ловить?..

– Вашбродь, дозвольте обратиться! – зажимая ладонью кровящую рану на плече, из строя подает голос высоченный, как говорится – «полтора Ивана», солдат. – Дык мы все и скомандовали! Сами до себя… Вашбродь, тута за год такого натерпелись, што не тока из винтовки германца бить, руками хотитца до егонного горла добраться, али черепушку вмах расшибить, как горшок щербатый! И вины унтера здеся нетути…

– А представиться не надо, служивый? – задаю ехидный вопрос, одновременно вытаскивая из кармана перевязочный пакет и передавая его собеседнику. – На, держи. Перетянешь рану.

– Рядовой Хотьков! – Боец вытягивается, становясь почти на голову выше остальных.

– Так вы же все добровольно в плен сдались. Значит, знали, на что шли.

– Так, вашбродь, дурни были. Наслушалися… всяких агитаторов. Што, мол, у германца и в плену-то лучшее, чем в полку будет, што начальства с етими… как их… кипиталистами, во… на нашей кровушке деньгу зашибают… Вот и пошли сдаваться…

М-дя, знакомая картина… Наверное, всё-таки стоит революционную агитацию приравнять к диверсиям. Со всеми вытекающими…

– А нынче умными стали?

– Так точно, вашбродь, цельный год ума набирались, – солдат продолжает под нестройный гул голосов.

– Ладно, хре… Кх-м… Бог с вами. Буду составлять рапорт начальству, укажу, что при обороне города вы лихой штыковой атакой опрокинули неприятеля, заставив того отступить… Остаётесь здесь и далее, держите оборону, если что, – вестового на станцию, мы поблизости… – Далекий паровозный гудок заставляет замолчать на середине фразы, затем отдать поспешное указание. – Всё, Федоскин, командуй дальше!..

Делается это всё на бегу, потому что гудки со стороны станции повторяются, складываясь в очень интересную мелодию!.. Не успеваю до конца закрыть бронедверку, как броневик уже набирает ход. А я слушаю через распахнутую амбразуру: «Та-а. Та-а. Та. Та. Та-а. Та. Та. Та. Та-а. Та. Та-а…»

Глава 23

Броневагон наконец-то проходит входную стрелку Полесской и, плавно тормозя, останавливается возле перрона, на котором уже изнывает в ожидании Пепеляев.

– Денис Анатольевич, дозор доложил, что эшелон прошёл семафор, двигается медленно, с зажженными фонарями и постоянно выдает гудком какой-то сигнал. Кто в вагонах – не разобрать. Петр Григорьевич, как и договаривались, отправляет его в тупик, на склады. Пулемёты и резерв уже на месте.

– Хорошо, Анатолий Николаевич, пойдёмте туда. Предосторожность излишней не бывает, но сейчас, кажется, это – не тот случай.

– С чего вы взяли? Может быть, германцы таким образом хотят ввести нас в заблуждение.

– По гудкам понятно, уж больно интересную комбинацию выводит…

Паровоз втягивает состав между кажущимися безлюдными рампами и, окутавшись паром, останавливается. Возникает ощущение нездорового дежавю – точно так же встречали фон Керна. Хоть умом и понимаю, что это – свои, всё равно как-то не по себе.

Дверь первого вагона открывается, и из него, держа винтовки наготове, выскакивает несколько бородачей в таких знакомых и родных русских гимнастерках. Выхожу из-за укрытия и иду к ним. Внутри немного ёкает, когда они, заметив движение, целятся в меня, но, разглядев форму и погоны, опускают стволы и обращаются к кому-то внутри вагона. Через секунду рядом с ними возникает фигура знакомого уже командира 42-го Сибирского стрелкового полка полковника Степаненко, приветственно машущего рукой.

– Отбой тревоге! Свои! – оборачиваюсь назад и кричу Пепеляеву: – Анатолий Николаевич, встречайте своё любимое начальство!

Двери теплушек и ворота складов распахиваются почти одновременно, с обеих сторон вываливают бойцы, и начинается радостный гомон братьев по оружию. Тем временем вместе с Пепеляевым подходим к полковнику, стоящему в окружении своих штабных.

– Здравия желаю, господин полковник! – поздороваться у нас со штабс-капитаном получается одновременно.

– Здравствуйте, господа офицеры! Молодцы, нет слов! Учудить такое!.. – Командир полка широко улыбается, затем переходит на более серьёзный тон: – Денис Анатольевич, во исполнение приказа генерала Келлера полк прибыл занять город и организовать оборону. Со мной два батальона, через четверть часа подойдет второй эшелон. Разгружаемся и тут же отправляем составы обратно. Следом за нами должна быть вся дивизия!

– Петр Максимович, пройдемте в «штаб», там все захваченные у германцев карты, где вся их оборона вплоть до последнего отхожего ровика обозначена, – на правах хозяина приглашаю сменщиков в более комфортные условия. – Там и обсудим наши дальнейшие действия…

Ещё недавно пустынная станция наполняется деловым многолюдием, организованной суетой и командами унтеров и ротных командиров. Пережидая прохождение через пути одной из рот, цепляюсь взглядом за свой броневагон, возле которого толпится любознательный народ, и останавливаюсь как вкопанный. Ну, засранцы!.. Нет, интересно, это кто такой смекалистый нашелся?.. На борту поверх камуфлированной окраски свежими, еще не подсохшими белилами чуть наискось сделана надпись «Неуловимый мститель». И ниже, шрифтом помельче, – «1-й отдльный Нарочанскій баталiонъ»…

От разглядывания этого художественного шедевра и проведения срочных розыскных мероприятий отвлекает посторонний шум откуда-то сверху. С востока накатывается ровный вибрирующий гул, затем две еле заметные точечки над горизонтом постепенно превращаются даже не в самолеты, а в воздушные корабли, которые не летят, а величественно плывут в воздухе. Бинокль помогает оценить огромный размах узких крыльев, вытянутый фюзеляж, опознавательные бело-сине-красные триколоры. В прошло-будущем особого пиетета перед «еропланами» не испытывал, за исключением, пожалуй, 27-й «Сушки», считая всё остальное сосисками с крыльями. Но тут – совсем другое. Самое выдающееся на данный момент творение Игоря Сикорского, четырёхмоторный «Илья Муромец»!.. Два богатыря покачивают крыльями, приветствуя нас, что вызывает очень громкие и положительные эмоции у всех присутствующих, и шествуют мимо города…

В штабе, выслушав краткий доклад и отдав распоряжения своим штабным, полковник Степаненко начинает рассказывать о глобальных событиях последних двух суток.

– …Прорыв расширен до двадцати верст, следом за нами вошел третий Сибирский корпус, на подходе войска второго эшелона. Командующий армией будто очнулся от летаргического сна и развил бурную активность. Не знаю, правда, отчего…

Ну как отчего? Наверное, от того, что его императорское высочество нашел убойные во всех смыслах аргументы. Вплоть до печально-торжественного некролога во всех газетах.

– …Следуя на север, мы как бы сворачиваем в рулон весь германский фронт, сейчас ближайшая задача – удар с тыла и во фланг группировке под Барановичами… – Петр Максимович одновременно говорит и рассматривает карту. – У них здесь хорошо оборудованные позиции… Вы только посмотрите, опять этот «Фердинандов нос»! Не дают покоя болгарскому монарху… Хм, укрепления «Долина смерти», «Могила русских»!.. Ну-ну, теперь будет германской могилой!..

Ага, если нажать на немцев с двух сторон… Я бы даже атаковать не стал, подтянул бы артиллерию, свою и трофейную, и перепахивал бы эту местность по надцатому кругу! Шесть километров по глубине – это не дистанция…

– …Так что, Анатолий Николаевич, прошу вернуться в полк со своими разведчиками. А вам, Денис Анатольевич, – убыть к командиру Особого корпуса со всей поспешностью. Это – его личное распоряжение…

* * *

Чтобы не ехать «в гости» с пустыми руками, трое «кентавров» нагружаются ящиками с железным пайком и вещмешком с рафинадом, после чего снова навещаю отца Павла. После пяти минут обоюдных упражнений в красноречии получаем в обмен спрятанные мешки с трофеями и пастырское благословление, после чего возвращаемся на Полесскую, где меня уже поджидает Дольский, сдавший позицию на Центральной сибирякам.

– Ну что, господин капитан, с викторией?!. Так громче музыка играй победу! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!.. – Анатоль, похоже, в отличном настроении. – Наши дальнейшие действия?..

– Меня вызывает к себе генерал, так что беру конвой и – в путь. А ты собираешь оставшихся бойцов и – по моим следам, на зимние квартиры. Похоже, что мавр своё дело сделал и может уйти.

– Я твою двадцатку пришлю, с кем ты штаб брал. Кстати, не слишком торопишься, четверть часа есть?..

Успеваю только кивнуть в ответ из-за новых криков возле «Мстителя». Да, блин, вам там что, мёдом намазано? Не можете оставить броневик в покое? Так я сейчас помогу!..

Несусь, перепрыгивая через рельсы, к толпе о чём-то громко галдящих «ополченцев»…

– Дорогу, вашу мать в…! – Добрые и вежливые слова вкупе с выстрелом в воздух возымели свое действие, и мне предоставляется коридорчик, в конце которого я вижу… М-да, всё гораздо кучерявей, чем праздное любопытство мающихся от безделья солдат. Возле вагона несколько бойцов держат, заломав руки, Спиридоныча, Шекка и фон Абихта. И откуда последний взялся, хотел бы я знать?..

– Отпустить! Что тут случилось? – приходится повысить голос, видя, что народ не торопится выполнять требуемое. – Отпустить, я сказал! Грабки свои поубирали!

Сзади подбежавший Анатоль командует: «К бою!», клацают затворы, и на всю станцию кто-то из «кентавров» высвистывает «Тревогу».

Недоумевая от такого поворота событий, «ополченцы» нехотя отпускают своих жертв и издают недовольно-угрожающий гул.

– Кто-нибудь может объяснить, что случилось? – Надо разруливать ситуацию миром, за спиной уже слышен топот сапог, сейчас штурмовики сначала наведут порядок, ткнув всех мордочками в щебёнку, а потом начнут долго и больно разбираться.

– Еще раз спрашиваю, чего на людей выбесились? Других дел нет?

– Вашбродь, ну дык ета… Мы ж германских шпиёнов поймали… – растерянно объясняет один из бунтарей, знакомый уже нескладный длинный солдат в драной гимнастерке и трофейных штанах с сапогами. – Вот и порешили… эта, начальству передать…

– Что?! Какие, на хрен, шпионы?! И кто тут такой умный нашелся, а? Вы что, совсем с головками не дружите? – Это уже Анатоль громко изумляется извивам солдатской логики.

– Дык, вашбродь… Мы… ета… идём, значицца, а оне по-бусурмански тута болтают и руками под вагон тыкают. Не иначе хотели бонбу подложить. Один, дык вааще, в сваёй форме… А етый, с культяпкой который, ешо хотел шмальнуть по нам… – пытается оправдаться стихийный вожак.

– Я сейчас вам каждому так подложу, что не обрадуетесь! Объясняю один раз, запоминайте! Тот, который в форме, – киваю на изрядно побледневшего Шекка, – добровольно перешёл на нашу сторону. Кто не понял, повторяю по слогам: до-бро-воль-но! Сейчас он на броневагоне механиком. Что касается второго – господин инженер ещё с час назад прикрывал из пушек блокпост! То, что говорили не по-нашему, так я тоже немецкий знаю… А насчёт одежки – вы-то сами в чем? Сапоги у всех германские, штаны – тоже, бельишко нательное, наверное, опять германское, со складов будет… Так, а ну-ка, любезный, иди-ка поближе… Дыхни-ка, голубь!.. Ф-ф-у-х! Фляжки с германцев тоже затрофеили, да? Вместе с содержимым. Нет, я понимаю, что водку удобнее всего в брюхе носить… Так что, теперь и вас за шпионов считать?..

* * *

Окончательную точку в разговоре ставит вновь доносящийся сверху шум. Оба «Муромца» возвращаются, но теперь с очень неприятным эскортом. За ними следом летят четыре биплана. В трофейную оптику хорошо видны чёрные кресты на плоскостях. А также то, что один из воздушных богатырей теряет высоту и отстаёт от товарища, дымя моторами на правом крыле. Там, неизвестно за что уцепившись и невзирая на болтанку и пулемётный огонь, механик пытается устранить неполадки. Ну, каскадёр, блин!.. А второй «Муромец» старается забраться повыше, чтобы прикрыть подранка. И тянут прямиком на Барановичи, скорее всего, ожидая помощи с земли! Потому что своих пулемётов явно недостаточно для обороны…

– Витольд Арнольдович, очень вас прошу, спешно к телефону, командуйте Медведеву от моего имени: «Огонь по аэропланам противника!»… Карел, на дальномере можешь работать? – перехожу на немецкий, но называю Шекка чешским именем. Тот кивает в ответ и исчезает за бронедверкой… Со стороны Центральной станции бахают пушки, но шрапнельные разрывы появляются далеко от летающих гансов. Видно, прапорщик сам догадался проявить инициативу. Только бы ещё попал в тех, в кого надо!.. Второй залп оказывается удачней, и люфтваферы решают зайти справа, прикрываясь от зенитного огня бомберами. Что делать?!. Из амбразур «Альбатросы» не достать, возвышение не то!.. Ага, есть идея!..

– Ты тут за старшего?!

Вожак «ополченцев» автоматически кивает в ответ.

– Быстро во-он те две телеги сюда! Хоть на руках несите, но – быстро! Так, «кентавры», в вагон, вытаскиваем четыре МГ! Вы трое – верёвки, ремни, проволоку, всё, что найдёте – мигом сюда!..

Через минуту повозки уже рядом с вагоном, бойцы опрокидывают их на бок, снятые пулемёты ставятся поверх колес, и лапы станков приматываются к ободам первым, что попалось под руку.

– Расчёты, внимание! Прицел на максимальную дальность, первый, второй – упреждение в один корпус, третий, четвертый – два корпуса! Патронов не жалеть! Огонь!..

Очереди уходят в небо, жаль, что не трассеры, корректировать стрельбу невозможно!.. Пулемётчики делают это сами, качая стволами вверх-вниз… Так, а вы чего стоите?..

– Взвод, в две шеренги стройся! К бою! Первая шеренга – с колена, упреждение – корпус, вторая – два корпуса! Залпом – огонь!.. Старшой, командуй!..

С небольшой задержкой примеру «ополченцев» следуют взводные унтера 42-го Сибирского и около полутора тысяч стволов начинают высаживать в небо пулю за пулей. Закон больших чисел пока не отменён, поэтому один из гансов вспыхивает и красивым штопором несется к земле. Ещё один спустя секунды начинает дымить и, нервно дергаясь из стороны в сторону, со снижением уходит на запад. Оставшаяся парочка даже не пытается продолжить бой и разворачивается в ту же сторону, попадая в сектор обстрела батареи и получая «под хвост» пару залпов. Отчаянный механик-акробат наконец-то может работать спокойно, и через минуту сначала один, затем второй мотор перестают дымить, самолет выравнивается и начинает набирать высоту. Под восторг и всеобщее ликование, оглушительные вопли взлетают верх папахи и фуражки…

Глава 24

За окном до сих пор слышатся споры о том, кто всё-таки приземлил немецкого люфта, причём, в лучших традициях русского менталитета, с предмета спора народ моментально перескакивает на личности спорящих, а самым главным доказательством считается громкость.

Лично мне эти лавры не нужны, поэтому сижу в одной из «штабных» комнат, наслаждаюсь папиросой и жду обещанного Анатолем кофе. «Кентавры» успели прошерстить трофейный эшелон и нашли там всё необходимое, чтобы приготовить его в походно-полевых условиях. Хотя по вкусу он, естественно, будет хуже, чем варит моё ненаглядное рыжеволосое солнышко… Ух, а она уже здесь!.. В своем привычном платье сестры милосердия, с подносиком в руках! А на нем – высокий, чуть парящий кофейник, две маленькие чашечки, сахарница. А какой обалденный запах!.. От него можно сойти с ума, так вкусно пахнет только кофе, приготовленный ею самой! И ведь знает же это, хитрюля, так уж многозначительно улыбается!..

Только вдруг улыбка исчезает с лица, она бледнеет, в широко распахнутых глазах плещется панический ужас… Что случилось, маленькая?! Кто тебя испугал?!. Любимая, что с тобой?!. Даша пытается сделать шаг назад, чтобы быть подальше от неведомой опасности, но ноги её не слушаются. Она даже сказать ничего не может и только испуганно смотрит куда-то за меня… Да что там такое?! Твою мать!.. За моей спиной стоит этот долбаный недооберст Беккенбах и, не отрываясь, буравит тяжелым ненавидящим взглядом мою ненаглядную!.. Убью, сука! Порву, бл…! Зубами грызть буду, тварь! Кишки на кулак намотаю!..

Беккенбах медленно протягивает руку вперед. Даша, пытаясь сопротивляться этому взгляду из последних сил, всё же отшатывается назад, роняет поднос и оседает на подкосившихся ногах… Разворачиваюсь навстречу этой сволочи. Не глядя в мою сторону, немец хватает меня за плечо другой рукой, удерживая на месте и всё еще пытаясь дотянуться до моей Дашеньки… Левая рука привычно захватывает ладонь противника со стороны мизинца, разворот в обратную сторону, движение рукой вниз-влево заставляет эту сволочь нагнуться, правая рука уходит вверх, чтобы через мгновение пробить по распрямленному локтю, кроша сустав… Из спины Беккенбаха, как змеи Горгоны, вырастают ещё две руки, которыми он, как тисками, захватывает мой кулак, не давая провести удар!.. И орёт мне прямо в ухо:

– …Отпусти! Денис, чёрт тебя раздери, отпусти руку!..

Сознание возвращается внезапно и моментально, как будто срабатывает реле… Я стою, держа на болевом кого-то, распластавшегося по столу, в правую руку изо всех сил вцепился Анатоль и кричит мне, пытаясь привести в чувство:

– Денис, отпусти его!..

Отпускаю «Беккенбаха», которым оказывается тут же отскакивающий подальше ординарец Дольского, мотаю головой, пытаясь прийти в себя и понять, что происходит.

– Степан, что случилось?

– Так ета… Командир, я кружки принес, чтоб кофию попили, а вы тута на столе спамши… Видать, разом сморило, вона папироска ешо дымит на полу… Я за плечо тронул, штоб разбудить, значить, а вы меня – гоп, и заломали…

– Стёпа, старина, прости ради бога!..

– Да ладно, ничо… Мы ж понимаем… – Драгун растирает помятую кисть и быстро находит предлог, чтобы ретироваться. – Я эта… Щас ешо кружек притащу…

Вместе с ним исчезает и его помощник, оставив кофейник на подоконнике. Вот сейчас пойдут слухи, что у командира крыша съехала, на своих кидаться начал…

– Денис, что с тобой такое? – Анатоль не на шутку встревожен. – Чего ты на Пушкарева вызверился?

– Да не на него… Приснилось тут… Впрочем, неважно…

– Сейчас новые чашки принесут, и взбодришься… Кофе, конечно, не тот, что Дарья Александровна готовит, но… Что ты так смотришь, что я такого сказал?

– Как я смотрю?

– Да так, что хочется бежать вслед за Степаном и искать новую посуду… Тебе бы сейчас сто грамм принять для душевного успокоения, вот это бы точно помогло.

– Ага, а потом на генералов перегаром дышать, в очередной раз доказывая, что сила русского воина в его пьянстве.

Появившийся с новыми чашками Степан быстренько ставит их на стол, переносит с подоконника кофейник и пытается исчезнуть, но сталкивается в дверях с фон Абихтом и Шекком.

– Стёпа, неси еще чашку! – успевает скомандовать Анатоль.

– Две! – корректирую команду. – А можешь и три, сам тоже кофию попьешь!.. Анатоль, позволь представить тебе…

– С Витольдом Арнольдовичем я уже знаком, – отвечает Дольский, пристально оглядывая Шекка, от греха подальше срезавшего с кителя погоны и ефрейторские пуговицы. – А вот с его спутником – нет, хоть и видел на перроне при довольно трагических для него обстоятельствах. Кто это?

– А это, Анатолий Иванович, как я уже говорил, Карел Шекк, бывший гефрайтер германской армии, добровольно перешедший на нашу сторону и в данный момент являющийся механиком «Неуловимого».

– И который хотел бы сообщить вам, господа, важные сведения, касающиеся нового вида оружия, созданного в Германии, – добавляет фон Абихт с очень серьезным видом.

Приходится придержать своё любопытство из-за появления Степана со следующей парой чашек. «Кентавр» ставит их на стол и исчезает, справедливо рассудив, что от добра добра не ищут и самое лучшее местоположение солдата – подальше от начальства и поближе к кухне.

– Карел, что ты хотел рассказать? – Ладно, снова переходим на немецкий, благо, все здесь его знают.

– Герр гауптман, дело в том, что один инженер, под руководством которого мы устанавливали оборудование на броневагон, говорил, что опыт его эксплуатации будет изучен и, возможно, скоро будет создана машина наподобие трактора с такими же двигателями, но каждый будет крутить свою гусеницу. Колёс вообще не будет. И на это шасси поставят бронированный кузов с вращающейся по кругу башней, где будут установлены пушка и пулемёты…

И назовут эту консервную банку «панцеркампфваген», что в переводе на язык родных берёзок означает «бронированная боевая машина». Кажется, я догадываюсь, что это за новая вундервафля вырисовывается. Сумрачный германский гений решил отказаться от казематного расположения оружия и опередить французов, сделав что-то наподобие их знаменитого «Рено-17». Только британцы всё равно опередят их со своими «лоханями», хотя сюрприз для них будет неприятный. Ну, это уже их проблемы…

– …прошу довести эту информацию до… Я не знаю, кто занимается техническими новинками в вашей армии… – Шекк теряется на половине фразы.

– Мы подадим рапорт по команде, только ничего сверхъестественного ты нам не сообщил, – успокаиваю бывшего ефрейтора, стремящегося еще раз доказать свою лояльность. – Бронированные автомобили и раньше принимали участие в боях. Разница небольшая, будут они на колёсном ходу или на гусеницах. Тут, скорее, вопрос тактики применения. А что касается борьбы с ними… Господин инженер, пушки, из которых вы сегодня стреляли, могут попасть в большую железную коробку, медленно ползущую по полю?

– Без сомнения. – Фон Абихт с удовольствием отхлебывает кофе и размышляет вслух: – Только нужно подумать, каким снарядом стрелять – не шрапнелью же. Нужны будут бронебойные, как на флоте, или прожигающие снаряды.

– Так, Шекк, спасибо за откровенность. Ещё кофе?.. Нет?.. Если у тебя всё, можешь идти… Ах да! Степан! – зову ординарца, сидящего под окном. – Иди сюда, не бойся, я уже не сплю!.. Проводи механика в броневагон и проследи, чтобы его и Спиридоныча покормили как следует. Если кто остановит не по делу, дай в ухо, скажешь – от меня лично. Пусть приходит сюда жаловаться, я добавлю. Да, и направь туда пару ребят покрепче, пусть за порядком проследят. Всё, шагайте!..

Дождавшись, когда лишние уши исчезнут, возвращаюсь к очень интересной теме:

– Витольд Арнольдович, о каких прожигающих снарядах вы говорили?

– Денис Анатольевич, вы же знаете, что я по образованию – горный инженер. И интересуюсь всеми новинками, так или иначе связанными с моей профессией. Так вот, ещё в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году генералом Михаилом Матвеевичем Боресковым был открыт эффект… э-э… кумуляции. От латинского cumulatio, что означает «скапливаться». Он сделал подрывной заряд с выемкой, этакой «воронкой» во взрывчатке, и успешно использовал при разрушении твердых горных пород… Вот я и подумал, а нельзя ли точно так же разрушать броню?..

Ух ты, какой сюрприз! Такой интересный человек, и с такими интересными мыслями! Это просто так оставлять нельзя!..

– А скажите, Витольд Арнольдович, каковы ваши дальнейшие планы? Простите за несколько бесцеремонное любопытство.

– Ну, я об этом особо не задумывался… Возможно, Петр Григорьевич сможет предоставить мне место на станции, надо же восстанавливать разрушенное. А к чему вы интересуетесь, Денис Анатольевич?

– К тому, что, возможно… Повторюсь – возможно, смогу в некоем роде посодействовать вашему переезду… Ну, например, поближе к первопрестольной или Питеру.

– Денис Анатольевич… Прошу простить и не обижаться… Я никоим образом не ставлю под сомнение ваши слова, но… – Явно сомневающийся фон Абихт пытается подобрать подходящие выражения: – Еще раз прошу простить, если покажусь… излишне резким, но ваш чин…

– Всё понятно, господин инженер! – Изображаю самую обаятельную из всех возможных улыбок. – Просто я довольно близко знаком с генерал-майором Филатовым, начальником Офицерской стрелковой школы. Он всемерно старается помогать изобретателям и энтузиастам оружейного дела. Очень может быть, ваши мысли покажутся ему интересными…

Про академика Павлова пока промолчу, равно и о том, что инженера со всех сторон «рентгеновскими» взглядами просветят ребята из команды ротмистра Воронцова.

– Ну, я не знаю даже… – Инженер до сих пор изображает витязя на распутье, хотя глазки вроде загорелись. – Посоветуюсь с супругой, а там… Как Бог даст…

Глава 25

Имея в виду указание начальства прибыть «со всей поспешностью», наконец-то дожидаюсь, когда штаб 42-го Сибирского закончит копировать для себя трофейные карты, быстренько собираюсь и, отдав последние указания типа «переодеть Шекка хотя бы в рабочего-путейца, чтобы никому не мозолил глаза», а также напомнив Дольскому проследить, чтобы все наши трофеи, в том числе и вышеупомянутый гефрайтер, нам же и достались, в сопровождении штурмовиков направляюсь в Остров, где по последним данным расположился штаб Особого корпуса. На этот раз, чтобы не нарезать лишних петель и добраться засветло, доезжаем по дороге до Мышанки и, переправившись через мост на другую сторону реки, спускаемся вниз по течению до пункта назначения, по пути несколько раз встретив казачьи разъезды, недоуменно смотрящие вслед и наверняка ломающие головы, зачем господин капитан с кучей орденов и георгиевской шашкой взял себе в сопровождение аж целых двадцать человек.

Штаб расположился в большом кирпичном здании, бывшей винокурне, обеспечивавшей не одно поколение графов Потоцких очень необходимыми для существования спиртосодержащими жидкостями. Оставляю «эскорт» поодаль, чтобы не раздражали всяких штабных борцов за образцовый внешний вид и подтянутость нижних чинов, и вместе с вахмистром Половцевым, нагрузившимся трофеями, идём на доклад. На входе дежурящий по штабу подпоручик, только услышав мою фамилию, тут же исчезает внутри, а часовые начинают разглядывать нас, как каких-то диковинных зверюшек в зоопарке. Но недолго. Подпоручик почти тут же выскакивает и приглашает на аудиенцию. Проходим расположившиеся анфиладой комнаты, где обосновались дежурная часть, узел связи, вездесущие интенданты, и попадаем, насколько я понимаю, в оперативный зал, где за наспех сколоченными столами среди разложенных карт, таблиц и прочих бумажных атрибутов пашут штабные аналитики. И где обязанности царя, Бога и воинского начальника исполняет улыбающийся и спешащий навстречу подполковник Бойко.

– Рад вас видеть, Денис Анатольевич! – Крепкое рукопожатие от избытка эмоций перерастает в обнимашки и похлопывание по плечу, затем Валерий Антонович спохватывается и обращает внимание на Половцева, явно чувствующего себя не в своей тарелке. – Здравствуй, вахмистр!

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

– Иваныч, давай сюда это барахло и определяй народ куда-нибудь на постой. – Забираю у Половцева мешки и намёком даю возможность улизнуть.

– Егор Иванович, подойди от моего имени к дежурному по штабу, он уже предупреждён, обеспечит вам и горячий ужин, и место для отдыха. – Господин подполковник тоже проявляет командирскую заботу и, заметив моё удивление, поясняет: – Приказ командира корпуса – обеспечить наилучшие условия для всех ваших солдат, как для выполнявших самые трудные задания.

– Разбалуете вы мне бойцов, господа командиры и начальники, – пытаюсь немного поворчать для вида. – Вот начнут они от вашей доброты водку пьянствовать, безобразия нарушать и дисциплину хулиганить, что мне потом с ними прикажете делать?

– А вот это вы у его превосходительства при личной встрече спросите, господин капитан, которая, кстати, состоится прямо сейчас. Прошу!..

Кабинет Келлера, как оказалось, находился тут же, через стенку. Валерий Антонович толкает незаметную дверь и жестом предлагает проследовать внутрь.

– Ваше превосходительство, капитан Гуров прибыл по вашему приказанию! – Вытягиваюсь и изображаю из себя образцово-показательного вояку.

– Ага, а вот и наш герой! Наконец-то! – Федор Артурович, улыбаясь, встает из-за стола, моя рука утопает в генеральской лапище. – Ну и задачки вы нам подкидываете, Денис Анатольевич!

– Какие задачки? Задание выполнено: штаб уничтожен, его обитатели, включая четырех генералов, отчаянно сопротивляясь, отстреливались до последнего патрона и геройски пали на поле брани. – Делаю скорбно-торжественное выражение лица, чтобы не заподозрили в издевательстве. – Склады захвачены, работа железных дорог парализована. А то, что удалось занять и удержать город… За это время корпуса группы «Войрш» не получили ни одного снаряда, ни одного патрона, ни одного сухаря. Более того, сейчас с фронта там кто?.. Десятый армейский корпус, который безуспешно пытается прорвать оборону немцев? Отлично! С тыла – одиннадцатая Сибирская дивизия. Между ними – шесть километров отлично простреливаемой местности. Можно пожалеть пехоту и дать потренироваться артиллеристам в обустройстве лунного ландшафта. Трофейные батареи – в наличии, трофейные артсклады – тоже…

– Нет, вы только посмотрите, Валерий Антонович, на этого стратега! – Келлер ищет поддержки у Бойко, потом возвращается к моей персоне. – А известно ли господину капитану, что с вашей подачи пришлось нарушить директиву Ставки о наступлении на Ивацевичи, имея дирекцию на Брест-Литовск? В том направлении сейчас двигаются только Сводная кавалерийская бригада и вторая Туркестанская казачья дивизия, правда, с пятью конными батареями. А третий Сибирский корпус вместо того, чтобы закреплять их успех, направлен в Барановичи.

– Но ведь оно того стоит!..

– Денис Анатольевич, я-то полностью с вами согласен. – Федор Артурович сбавляет обороты. – А говорю это, чтобы вы не особенно удивлялись, если в Ставке будут вестись разговоры в таком же ключе. Тот же генерал Алексеев или кто-то из его окружения может выказать свое неудовольствие.

– А что я забыл в Могилеве? Мой батальон здесь, ведет боевые действия…

– А кто, по-вашему, будет представлять трофейные знамена Верховному? – Келлер кивает на мешки. – Насколько я понимаю, они – тут? Сколько?

– Шестнадцать штук…

– Вы не поверите, Денис Анатольевич, что тут творилось, когда примчались ваши посланцы с донесением… – Валерий Антонович, хитро улыбаясь, меняет тему. – Эффект был ошеломляющий. Наши штабные господа офицеры чуть до дуэлей не доспорились. Пришлось вон даже его превосходительству предупредить во всеуслышание, что победителю, буде такая дуэль случится, придется фехтовать с ним лично за попытку подорвать боеготовность корпуса.

Да уж, «офисные хомячки» в погонах против первой шашки России? Ха-ха три раза!..

– Мой начштаба полдня мучился неразрешимым вопросом, – весело добавляет Федор Артурович. – Ни о чем другом и думать не мог. Наконец собрался с силами и предложил не сообщать в Ставку до тех пор, пока воочию не увидим трофеи. Перестраховщик…

– Так в чем проблема? Моё дело маленькое: привёз, сдал под роспись, сейчас расписочку в получении напишите, и – в батальон… А вы уверены, что мы только втроём разговариваем?

– Денис Анатольевич, да не коситесь вы так подозрительно на окна! Штаб охраняют ваши диверсы. Так что без их разрешения сюда и комар не пролетит. – Федор Артурович замечает мои оглядывания по сторонам. – Расскажите лучше, что нас ждет в Барановичах.

– Подробный рапорт подам завтра утром, а сейчас, если кратко… Отбито несколько атак противника, 51-й ландверный полк, правда, в составе только одного батальона, принужден к сдаче в плен. Штурмовиками штабс-капитана Дольского обезврежено несколько батарей, точное количество и пригодность к дальнейшему использованию он доложит по прибытии. Сбит один германский аэроплан, но кем конкретно, сказать затрудняюсь. К этому моменту на станции было как минимум два батальона сибиряков под командованием полковника Степаненко. Из лагеря военнопленных освобождено около семисот наших солдат, из них сформирован сводный батальон, которым командует поручик Мехонин. Я бы их использовал в дальнейшем наступлении, только личный состав приодеть надо.

Местный священник отец Павел Мацкевич собрал добровольцев, ими восстановлена городская телефонная связь, работа железнодорожных станций, пожарного депо, обеспечена охрана арестного дома и порядок на улицах. Что ещё?.. Ах да, насчёт трофеев!..

– И что на этот раз к ним относится? Надеюсь, не армейские склады? – Келлер выжидательно смотрит на меня и ждёт, когда начну хвастаться.

– Никак нет, ваше превосходительство. Пару десятков пулемётов, зенитная батарея и мотоброневагон «Неуловимый мститель»… Честное слово, – не моя идея. Неизвестный художник из нижних чинов… Ну и так, ещё кое-что по мелочи… По поводу батареи: четыре полноприводных автомобиля, в кузовах на тумбовых установках зенитные орудия Круппа калибра семь и пять сантиметров, могут вести огонь по наземным целям. На данный момент ею командует прапорщик Медведев из бывших военнопленных. Далее, мотоброневагон: две пятидесятисемимиллиметровые пушки и восемь пулеметов. Перископы, дальномер, два бензиновых двигателя…

Да, вот ещё какой вопрос! Считаю необходимым ходатайствовать о награждении гражданских лиц, принимавших участие в боевых действиях. Это – инженер фон Абихт и местный житель Якушевич. Первый принимал участие в бою в качестве командира орудия на батарее, второй, несмотря на инвалидность, был наводчиком на «Неуловимом». И еще… Механиком на броневике – пленный ефрейтор Карел Шекк, добровольно перешедший на нашу сторону. Сообщивший, между прочим, интересные сведения… Оказывается, на «Неуловимом» обкатывались технологии, которые собираются использовать при производстве танков. И, похоже, госпожа История пошла другой тропинкой, потому что немцы собираются сразу делать башенную конструкцию. Мне кажется, что не стоит выпускать из виду ни его, ни инженера, высказавшего помимо всего прочего очень интересные мысли по поводу снарядов на кумулятивном принципе действия, которые он обозвал прожигающими. Кстати, последнему я пообещал походатайствовать о переводе поближе к цивилизации, в институт, например. Иван Петрович собирает же под свое крылышко технических гениев, вдруг у нас кумулятивный выстрел в заначке появится…

– Хорошо, Денис Анатольевич. Сейчас приводите себя в порядок, отдыхайте… Кстати, не откажите в любезности поужинать с начальством… А завтра утром вместе со своими любимыми головорезами убываете к месту постоянной дислокации… Да-с, именно так!.. Там дожидаетесь прибытия остальных и с ротой поручика Стефанова отправляетесь в Ораниенбаумскую стрелковую школу. Осваивать автомат Федорова. Это – официальная версия. – Федор Артурович становится очень и очень серьезным. – Я сам ещё толком ничего не знаю… Утром телеграфировал великий князь и сообщил, что его срочно вызывают в Царское Село. Причина – несчастный случай в семье. Подробности неизвестны, но Павлов тоже вызван туда, так что, скорее всего… что-то с императором… Я думаю, и академику, и Михаилу Александровичу в случае непредвиденных обстоятельств не помешает иметь под рукой роту отлично подготовленных солдат во главе с инициативным командиром.

– Надеюсь, не геморрагические колики и не синдром табакерки? – Как-то это всё мне очень и очень не нравится.

– Раз туда вызван академик, значит, скорее всего, нет, – рассуждает Валерий Антонович. – А может быть, что-то с цесаревичем? Иван Петрович лечил же его…

– Давайте не будем гадать на кофейной гуще. Будут факты, будем думать. А так – только фантазии и предположения, которые могут завести куда угодно, – подводит итоги Федор Артурович. – Мы остаёмся здесь, продолжаем наступление. Насколько оно будет успешным – не берусь сказать, но постараемся. Кстати, не подскажете, кто руководит работой станций в Барановичах?

– Начальник станции Полесская Петр Григорьевич Смолевицкий и начальник депо Владимир Владимирович Нейманд. А в чём дело?

– В том, что необходимо найти некоторое число угольных вагонов, чтобы сформировать пару-тройку, так сказать, эрзац-бронепоездов. Внутри вагона делается деревянный настил, в бортах прорезаются бойницы для винтовочно-пулемётного огня, если получится, сверху накрываем листовым железом для защиты от шрапнели. С торца ставится орудие. Несколько таких вагонов, паровоз, и бепо готов… Смогут путейцы помочь нам в этом вопросе?

– Думаю – да.

– Вот и хорошо. Валерий Антонович, завтра переносим штаб в Барановичи, продумайте вариант удара по Ивацевичам с двух сторон, используя бронепоезда, и просчитайте, насколько реален рейд по железной дороге на Слоним, хватит ли на это сил.

– Федор Артурович, может быть, в качестве десанта использовать моих орлов?

– Нет, господин капитан. Повторяю: вы, как и полагается герою, отвозите трофеи в Ставку и собираете батальон на базе. Затем со штурмовой ротой убываете в Ораниенбаум. Докладываетесь великому князю и Ивану Петровичу. Далее – по обстоятельствам. Связь со мной – по телеграфу и радио, шифром. С ними – думайте сами.

– А что тут думать? Братья Мамины со всем их хозяйством поедут со мной. Единственная проблема – переправить одну рацию нашему академику. – Хорошо. На этом пока и закончим…

Глава 26

Как только прибыли на базу, в моей ставшей уже почти родным домом канцелярии меня ждет полусюрприз. Вообще-то я знал, что Михалыч к этому времени уже должен был бы вернуться, но в суматохе последних дней это событие совсем вылетело из головы. В результате мой кровный побратим, отныне уже его благородие хорунжий Войска Донского Григорий Михайлович Митяев, имел удовольствие несколько секунд наслаждаться лицезрением моей растерянной мордочки. После чего, улыбаясь во все тридцать два зуба, доложился по всей форме:

– Господин капитан, представляюсь по случаю получения чина хорунжего!

– Ну, здравствуй, друг сердешный! – Рукопожатие заканчивается блиц-соревнованиями «кто умеет крепче обниматься», но оба быстро соглашаемся на ничью. – Давай рассказывай, как экзамены сдал!

– Да что рассказывать! Пришлось изрядно попотеть. Особенно, когда уставами да шагистикой мучили, будь она неладна! По ним, так главное, чтобы умели носок тянуть. Умеешь парадным строем шагать – и любой творог нипочем. А всё остальное легче пошло. – Михалыч, хитро усмехаясь, объясняет: – Особливо когда узнали, что к тебе прикомандирован. Наш батальон на Дону ныне в чести, как-никак великую княжну спасти сподобились. А про остальные подвиги пришлось маленько рассказать. И даже показать кой-чего… Помнишь, как сам показывал нам «крест» и «звезду» с револьвером? Вот и я в училище такой же театр устроил. Казакам ой как понравилось, сами начали пробовать, один раз чуть друг дружку не перестреляли. Пришлось начальству вмешаться. Тогда и для его превосходительства генерала Попова с присными повторил. В общем, сказано было, что справному казаку это без надобности, но как упражнение в стрельбе годится. А вот дома, в станице, казаки, когда увидели меня с новыми погонами да узнали, где и с кем Гришка Митяев германца воюет, чуть наш плетень не снесли и двери с петель не сняли. Хотя нет, не Гришка, теперь вся станица по имени-отчеству величает. Настасью мою бабы у колодца расспросами изводят, мол, что да о чем ещё ей супружник поведал.

– Так ты, пострел, и дома успел побывать?

– Ага. Сдал последнюю экзаменацию раньше и на пару деньков заскочил родню повидать. Его превосходительство «попросил» гостинчик передать своему «дядьке» – пестуну ещё с турецкой. А тот аккурат рядом в нашей станице живет. Батя очень рад был, мол, теперь мы, Митяевы, не какая-нибудь голытьба, сын вон в благородия выбился. К станичному атаману меня потащил представляться. Чуть со всеми своими друзьями на радостях не передрался, зато опосля всю ночь за столом мирились, поутрени бабки своих дедов-казаков еле по домам растащили. До сих пор, наверное, сидит, пистолетом любуется. – Михалыч как-то одновременно застенчиво и озорно улыбается. – Я ж ему часы ручные в подарок вез, но он, как кобуру с люгером увидал, так и начал её глазами облизывать, что твой Полкан косточку сахарную. Сдуру дал ствол поглядеть, а старики тут же пошли на двор меткость свою проверять, – я с собой два десятка патронов захватил. На выстрелы вскоре сам станичный примчался. Шуметь было начал, но после пары чарок смилостивился. Короче, вся станица, как ты говоришь, на ушах стояла… Трофей бате оставил, ну, да не беда, себе я ещё добуду.

– Гриша, не парься по этому поводу, Анатоль завтра-послезавтра со своими вернётся, привезёт кучу всего, возьмешь любой… – сначала успокаиваю Митяева, затем подначиваю: – А шашку не просили в подарок?

– Не, брат, тот, что с бою добыт, дороже всего будет. А Гурду кто другой с меня только с мёртвого возьмёт. Али сыну передам, когда старым стану. – Михалыч ласково поглаживает рукоять, кончает балагурить и говорит уже серьёзно: – Я, Денис, ему рассказал, что мы с тобой – как сродственники теперь. В общем, просил он сказать тебе, что отставной вахмистр Михайло Митяев просит в гости пожаловать, как оказия будет. Род наш не шибко, конечно, богатый, но встретить обещал честь по чести… Да, и расскажи-ка, как вы там без меня повоевали. Наши про свои подвиги уже все уши прожужжали, а про тебя – молчок, лыбятся и к тебе, значит, посылают за новостями.

Повествую о наших приключениях в Барановичах, с удовольствием наблюдая за все более отвисающей челюстью собеседника. Узнав о знаменах, Михалыч от всей души лупит кулаком по столу, чуть не развалив столь необходимый предмет мебели с одного удара:

– Шестнадцать?! Эх, меня там не было!.. Да это же!.. Да за это ж всем Георгиев понадают!..

– Не знаю, что нам за это сделают или по какому месту, как ты говоришь, понадают, но сейчас вот приведу себя в надлежащий вид, чтобы понравиться генералам, и везу трофеи в Ставку. Вот там все и будет ясно. Хотя следующий Георгий мне пока что не по чину, не выслужился ещё. Да и не в орденах дело, фронт прорвали, германцам от души вломили, да и сейчас сей процесс, насколько я знаю генерала Келлера, не закончился, а идёт полным ходом. Так что, до Берлина, как бы ни хотелось, не дойдём, но драпать гансам далеко придётся. Если наши «полководцы» не подведут.

– А с чего бы им? Все ордена в первый черед на них посыплются, нам уже потом, да что останется.

– Нет, Михалыч, не только в наградах дело. Как тот же Земгор на поставках наживается, рассказывать не надо? И, я так думаю, многим генералам с этого не рупь, не два и не десять перепадает. Вот и получается, что не в их интересах быстро войну заканчивать.

Про британские и французские подковерно-эротичные телодвижения я Грише пока рассказывать не буду, уж больно долгим этот разговор получится, а мне спешить надо. Тряпочки немецкие сдать и хоть что-то узнать, зачем нашего великого князя в Царское Село срочно вызвали и что случилось с императором…

* * *

В Ставку удалось попасть только на следующее утро, уехав попутным ночным поездом. К товарняку минские путейцы прицепили «пассажира» третьего класса, который наполовину заполнили случайные попутчики, в основном относящиеся ко всеми любимому Земгору, ехавшие по своим личным делам государственной важности. Увлечённые обсуждением разнообразных способов помощи армии в одолении супостата без ущерба для собственного кошелька, под употребление популярного напитка, получаемого путём заводской перегонки продуктов брожения некоторых видов зерновых, на нас особого внимания не обратили. Ну, едет какой-то капитан в сопровождении пары унтеров, охраняющих два тщательно перевязанных тюка, и пусть себе едет. Каждому – своё. Кому кучу орденов на грудь, и пущай себе дальше геройствует, коль жизнь не дорога, кому – полезные связи и знакомства, явно обещающие светлое будущее с неизменным материальным благополучием. Один из «просветленных», правда, спустя какое-то время направился было к нам, желая, скорее всего, облагодетельствовать своим общением и халявной выпивкой, но по пути наткнулся на два угрюмо-угрожающих и один вопросительный, с лёгким оттенком презрения, взгляда. Посему сделал вид, что ему срочно нужно в тамбур, типа, подышать свежим воздухом.

Так что ночь прошла спокойно. Котяра и Паньшин, давно уже превратившийся из бузотера с лёгким налетом раздолбайства в образцово-показательного унтера, поделили время на двоих, мотивируя тем, дескать, что батальонному командиру негоже представать перед грозны очи начальства уставшим и невыспавшимся. В качестве ответной любезности по приезде завёл их в цирюльню возле вокзала, где пухленький лысенький парикмахер по очереди быстро избавил всех троих от ненужной растительности на голове и на лице и даже побрызгал вежеталем, считая это неотъемлемой частью превращения фронтовиков в цивилизованных людей.

Дежуривший по Ставке полковник после доклада о цели нашего прибытия сообщил, что начштаверх его высокопревосходительство генерал от инфантерии Алексеев скоро освободится, и предложил подождать в приёмной, роль которой выполняла половина соседнего вагона, а мой «почётный караул» направил в расположение охранявшего Ставку Георгиевского батальона – ждать дальнейших распоряжений, с усмешкой выслушав мой инструктаж о том, чтобы не задирали ни в чем не повинных кавалеров, и что и кому можно говорить, а что и кому – нет.

В очереди перед кабинетом ощущал себя немного не в своей тарелке из-за настойчиво сверлящих и меня и «груз» взглядов адъютанта и нескольких присутствовавших посетителей в погонах. Спустя минут десять в приёмной появляется новый персонаж – какой-то вылизанный хлыщ с погонами генерал-майора. Причём прибывший именно по мою душу, судя по тому, как целенаправленно он оглядел немногочисленную аудиторию, уважительно оторвавшую свои пятые точки от стульев при его появлении.

– Господин капитан, представьтесь! – Генерал кавалерийским наскоком пытается показать, кто в этом курятнике главный альфа-самец.

– Капитан Гуров-Томский, ваше превосходительство!

– Цель вашего прибытия?

– Передача захваченных трофеев верховному главнокомандующему или начальнику штаба Ставки.

– Можете передать их мне и отдыхать, я сам доложу о вас начштаверху. – Хлыщ оглядывает тюки и делает предложение, от которого я, по его мнению, не могу отказаться. Ну что, заставить тебя, дурашка, написать расписочку каллиграфическим почерком, мол, я, такой-то, принял у не просекающего фишку туповатого фронтовика… число прописью… захваченных в бою знамён германских полков и дивизий… далее по списку? Или сразу послать навстречу эротическим приключениям?.. Нет, не будем развивать бюрократию, здесь и так бумаг выше крыши:

– Извините, ваше превосходительство, мне приказано передать трофеи ЛИЧНО его императорскому величеству или его высокопревосходительству и подробно доложить всё в мельчайших подробностях.

– Кто отдал приказ?

– Его превосходительство генерал-лейтенант Келлер.

Похоже, этот клоун не ожидал подобной неуступчивости. Ну что, будешь дальше качать права или угомонишься? Штабной герой выбирает второй вариант, недовольно буркнув перед тем, как исчезнуть:

– Как хотите, капитан, но мне кажется, что вы совершаете большую ошибку…

Дальнейшему препирательству мешает адъютант, докладывающий в трубку зазвонившего телефона: «Так точно!» и торжественно объявляющий к зависти остальных присутствующих:

– Капитан Гуров-Томский, пройдите!

Чтобы не изображать тётку на базаре, умудряюсь прихватить левой рукой оба тюка, протискиваюсь в услужливо открытую дверь купе, служащего генеральским кабинетом, ставлю поклажу на пол, руку – к фуражке, и доклад:

– Ваше высокопревосходительство, капитан Гуров-Томский с трофейными германскими знамёнами прибыл!

Невысокий сухонький генерал с седой бородкой несколько секунд смотрит на меня, решая, видимо, в какой манере вести разговор.

– Здравствуйте, господин капитан! Очень рад лично познакомиться со столь отважным офицером! – Алексеев встаёт из-за стола и даже не гнушается поручкаться. – Премного наслышан о ваших подвигах. Расскажите, как вам удалось столь геройски отличиться на этот раз?

Пересказываю события последних дней, не заостряя внимание на ненужных непосвященным деталях. Хитрый старичок слушает, не перебивая, и делает по ходу повествования пометки в своём блокноте. И, очевидно, пытается приложить услышанное к каким-то своим умозаключениям. А может быть, и к устремлениям небезызвестного господина Гучкова, вместе с которым старается «спасти» империю. Так что хрен вам, а не правду, господин генерал. Все делалось исключительно на голом энтузиазме солдатушек – бравых ребятушек, воевавших «за веру, царя и Отечество». Плюс немного того, что называется удачей.

Когда умолкаю, генерал ещё с полминуты сидит погруженный в свои мысли, затем вежливо даёт понять, что аудиенция закончена:

– Благодарю вас, господин капитан, за подробный доклад. Я считаю, что вы лично и все ваши солдаты достойны самых высоких наград, которые, без сомнения, вскорости воспоследуют… Великий князь Михаил Александрович телеграфировал, чтобы вы задержались здесь до завтрашнего дня для личного доклада. – Алексеев внезапно впивается в меня пронзительным взглядом, стараясь понять, какое впечатление произведет сказанная им сенсационная новость. – По всей видимости, его императорское высочество займёт пост верховного главнокомандующего. – И, не дождавшись никакой реакции, добавляет прежним тоном: – Более не задерживаю…

Глава 27

Прибытие великого князя Михаила Александровича следующим днём можно было вполне предугадать по оживлённой суматохе, лавинообразно возникшей вокруг вагонов Ставки. До мытья перрона с мылом и покраски травы нынешние военачальники, к счастью, мыслию ещё не доросли, но факты судорожной подготовки к какому-то грандиозному событию были, как говорится, и налицо, и на лицах носившихся туда-сюда-обратно разных дежурных, адъютантов, ординарцев и прочих работников невидимого фронта. Хорошо хоть, что Георгиевский батальон не додумались мётлами вооружить, пригнали для этого полуроту запасников из Могилевского гарнизона.

Весь этот копошащийся муравейник отлично видно из окна «шикарного» номера привокзальной гостиницы в аж целых восемь квадратных метров, куда меня определили по специальному разрешению коменданта Ставки полковника Квашнина-Самарина. Видимо, для того, чтобы был род рукой на всякий случай. Вчера после аудиенции у Алексеева я был «взят в плен» господами офицерами из оперативного отдела с целью разузнать последнюю информацию об изменении обстановки возле Барановичей. Типа, кто из гансов куда драпанул. Их понять можно, все новости поступают только по служебному телеграфу, а тут, как на счастье, живой, целый и невредимый очевидец и один из главных виновников. Не знаю, насколько они там блатные, но дело своё знают крепко, недаром половина со значками Академии Генштаба ходит. Рассказал им всё, что помнил из захваченных карт, навскидку перечислил примерное количество захваченного на складах, и не только. Забыв, правда, упомянуть о прихомяченных пулемётах, противоаэропланной батарее и «Неуловимом». Все это богатство сейчас в распоряжении Келлера, вот пусть с ним и бодаются. Всё равно нашим и останется.

Они же, кстати, подтвердили мои самые смутные и нехорошие подозрения. За стаканом чая под папиросу два господина капитана доверительно сообщили, что, во-первых, грядут перемены, причиной которых является «таинственное НЕЧТО», случившееся с императором, и в результате чего в ближайшее время он не сможет исполнять обязанности Верховного. А во-вторых, чтобы не наступать больше на те же грабли, Ник Ника так и оставят геройствовать на Турецком фронте, а главкомом будет, по слухам с самого… в этом месте оба собеседника многозначительно поднимают глаза к потолку и сообщают имя кандидата – великий князь Михаил Александрович, отлично зарекомендовавший себя на фронте. Или, как добавил «по секрету» один из них, остальные будут командовать ещё хуже…

Оп-па, как будто невидимая волна пронеслась над перроном. Все куда-то срочно ломанулись. Значит, великий князь Михаил уже приехал. Теперь будем сидеть и ждать, когда его императорское высочество примет дела и вспомнит про мою скромную персону. Если действительно захочет пообщаться. Так что до обеда есть время проведать моих оболтусов и пошляться по губернскому Могилеву. И никуда не торопиться. Всё-таки иногда очень приятно просто не спешить, выспаться вволю, не торопясь побриться, когда принесут горячую воду и все остальные причиндалы… Кстати, коридорного, шельму, давным-давно озадачил, а до сих пор ни его, ни этих самых причиндалов…

Осторожный стук в дверь доказывает, что я был не прав в отношении гостиничного сервиса. Шустрый парнишка, извинившись за то, что долго пришлось кипятить воду, вкатил тележку, на которой возвышалось что-то, напоминающее помесь раковины, зеркала и парикмахерского столика, пожелал приятного бритья и прозрачным намёком предложил надраить сапоги до зеркального блеска за отдельную плату.

Уже под конец приятной процедуры в дверь осторожно постучали, но на этот раз вместо коридорного с сапогами оказывается посыльный с письменным приказанием капитану Гурову явиться в полдень на аудиенцию к великому князю Михаилу Александровичу. Причём по полной форме в соответствии с Уставами и нормами приличия, то есть без задержек и опозданий. Значит, планы меняются…

* * *

– …Высочайшим указом… двадцать четвёртого дня июля месяца одна тысяча девятьсот шестнадцатого года…

Снова появляется ощущение дежавю, но на этот раз – приятное. Кажется, целую вечность назад эти же слова царский флигель-адъютант зачитывал, когда я валялся в институте у Павлова после похищения великой княжны. Теперь почти то же самое декламирует какой-то генерал-майор.

– …В воздаяние усердной и ревностной службы, а тако же совершённого на поле брани самоотверженного подвига…

Рядом стоит куча народа. Аж целых три великих князя – полевой инспектор артиллерии вэ ка Сергей Михайлович, походный атаман казачьих войск всея Руси вэ ка Борис Владимирович и, наконец, новый главковерх великий князь Михаил Александрович. За ними – почетным караулом почти весь многозвёздный генералитет Ставки. И даже представители союзных миссий тут. Высокий сухопарый британец с усиками, скорее всего, – сэр Хэнбери-Уильямс, а вот французского генерала не знаю.

Михаил Александрович выглядит серьёзно и торжественно, Алексеев индифферентен, как статуя, остальные изображают благосклонное радушие мэтров к талантливому неофиту, умудрившемуся отличиться в лучшую сторону, несмотря на все их старания… О, а вот и вчерашний хлыщ – отжиматель трофеев, всем своим видом изображает готовность до конца дней быть прямо-таки родной мамой, как говорил один из персонажей мультика про Карлсона. Похоже, сейчас здесь волнуются только два человека – я и великий князь Михаил, который явно чувствует себя не в своей тарелке, хоть и очень старается не показать этого. Ну, а мне простительно. Потому как только что получил из почти царских ручек орден Владимира третьей степени с мечами, который придётся до конца своих дней носить на шее.

По окончании всех словоизвержений тянусь еще смирнее, рявкаю, как и положено, «Служу Отечеству и престолу!» и, получив на руки всё полагающееся, быстренько покидаю столь блистательное общество, пытаясь сообразить, что означает прощальное подмигивание Михаила Александровича. Ответ не заставляет себя ждать, сразу по выходе из вагона меня притормаживает вежливым: «Дозвольте обратиться, ваше благородие» бородатый вахмистр в алом чекмене конвойца. Понизив голос, чтобы никто не услышал, казак продолжает:

– Просили передать, что в пять часов пополудни его императорское высочество ожидают вас на чай…

В назначенное время всё тот же вахмистр встречает меня возле вагона и, проводив через посты, доставляет в салон, где меня уже ждут.

– Спасибо, Василий. Проследи, пожалуйста, чтобы нашему разговору никто не мешал. – Великий князь дожидается, когда бородач, кивнув, закроет за собой дверь, и обращается ко мне: – Располагайтесь, Денис Анатольевич, рад вас видеть. То, что вы совершили со своим батальоном – это… Это просто фантастично, в голове не укладывается!.. Когда генерал Алексеев телеграфировал в Царское Село о захвате такого количества германских знамен, никто поначалу не поверил, хотя начштаверха никогда нельзя было упрекнуть в недостоверности представляемых данных. Но потом, когда узнали, кто именно отличился, сомнения исчезли. Ники… Император даже первый раз за последние дни улыбнулся. – Михаил Александрович испытующе смотрит на меня. – Скажите, а в вашей истории такого не случалось?

– Простите, ваше императорское высочество, я абсолютно не в курсе того, что случилось. Всё, что знаю со слов генерала Келлера – с императором что-то произошло.

– Давайте оставим ненужное сейчас титулование… Три дня назад Николай был тяжело ранен, точнее, получил сильные ожоги во время испытаний новых огнемётов на Усть-Ижорском полигоне. Во время осмотра аппаратов один из них взорвался, когда император был буквально в нескольких шагах. Двое свитских, инженер и солдат-огнемётчик заживо сгорели, многих обожгло, но больше всех досталось брату… Вот я и хотел спросить, случалось ли такое в вашей истории?

– Нет, Михаил Александрович, у нас Николай Второй благополучно дожил до обеих революций.

– Буду честен… Одно время у меня возникла подленькая мыслишка… Что к этому причастен кто-то из вас. – Великий князь на секунду отводит взгляд. – Но Иван Петрович по первому зову примчался в Царское Село и ни на секунду не отходит от Ники… Даже не побоялся в открытую конфликтовать с Распутиным, несмотря на его влияние на императрицу и девочек…

– Ваше императорское высочество! – демонстративно не замечаю его поднятой ладони. – Смею вас заверить, что я никоим образом непричастен к этому! Тем более что в это время находился в тылу противника, чему есть множество свидетелей из числа солдат!

– Денис Анатольевич, никто не собирается вас в чем-то обвинять!.. – Забавно видеть виновато оправдывающегося великого князя.

– Более того, этот или несчастный случай, или диверсия играют против нас.

– Что вы имеете в виду?

– Если бы всё шло так, как было у нас, нужно было бы просто подождать полгода до февраля 1917 года, накапливая силы и принимая некоторые незаметные превентивные меры. А потом, я думаю, после отречения в вашу пользу моего батальона и Особого корпуса генерала Келлера с лихвой хватило бы навести порядок в Питере и придушить всех крысенышей, что с либеральным, что с революционным подшёрстком, и обязательно добраться до их английских и французских хозяев. А теперь – даже не знаю… Основные фигуранты известны, но вот где, как и когда они начнут действовать – уже вопрос. И в свете этого нужно как можно быстрее собраться всем вместе и обсудить дальнейшие действия. Только академик в Царском Селе, Федор Артурович воюет, надеюсь уже где-то под Ивацевичами, а я болтаюсь, как… цветок в проруби.

– Ну, с этим я смогу вам немного помочь. В ближайшее время вы с одной из рот убываете в Ораниенбаум, в стрелковую школу. Там у полковника Федорова готовы автоматы для перевооружения. – Михаил Александрович облегчённо улыбается, сменив тему: – Это – наше с Федором Артуровичем реш… предложение. Оттуда недалеко до Царского Села, и в случае непредвиденных обстоятельств вы сможете оперативно прибыть на подмогу.

– Тогда, с вашего позволения, возьму ещё человек двадцать своих диверсов. На случай «тихих» действий… И ещё человек десять хочу предложить вам, Михаил Александрович, в качестве телохранителей.

– У меня есть охрана, Николай выделил полувзвод из своего конвоя. Кстати, тот вахмистр, что сопровождал вас, – племянник казака, бывшего моим личным охранником ещё в детстве, и я всецело ему доверяю. И он же подобрал остальных.

– Ничего не имею против лично преданных казаков, но, по моему мнению, десяток обученных специальным действиям бойцов лишними не будут. Правда, теперь им придётся поработать контрдиверсантами, но они всяко лучше знают, откуда может грозить опасность и как её избежать или ликвидировать. Возглавлять группу будет хорунжий Митяев.

– …Хорошо, тем более что уже заочно с ним знаком. И даже принял некоторое участие в его судьбе. По совету Федора Артуровича попросил великого князя Бориса Владимировича, как походного атамана казачьих войск, оказать некоторые содействие. Он в свою очередь обещал связаться с начальником Новочеркасского училища, – объясняет великий князь, видя моё недоумение. – Но это вовсе не означает, что хорунжему предоставлялись какие-то послабления в службе и учёбе…

Ну вот и на хрена было это делать? Теперь Михалыч «засвечен» как человек великого князя Михаила. И неизвестно, когда и чем это может обернуться.

– …Далее, что касаемо лично вас, Денис Анатольевич. В конце года будут проводиться вступительные экзамены в Академию Генерального штаба. Так что в октябре вам следует подать по команде рапорт с ходатайством о предоставлении отпуска для подготовки к поступлению.

– Простите, Михаил Александрович, но зачем сейчас? И так дел невпроворот, а тут ещё это…

– Затем, что так будет легче присвоить вам следующий чин и продвигать по службе, не нарушая сложившихся правил и обычаев. На капитана Гурова и так очень многие смотрят как на удачливого выскочку, вовремя угадавшего свой момент для карьеры. И это в основном генералитет, которому ваши подвиги как гость в горле… Я только сегодня стал вникать в дела Ставки, но уже много чего интересного узнал. На важных, можно сказать, ключевых должностях сидят персоны, никоим образом не подходящие.

– Ну, так поснимать их и… отправить в отставку. А на их место – более молодых и энергичных. Деникина, Каледина, Краснова…

– Во-первых, такие назначения вне правил вызовут огромное недовольство среди остальных, и в преддверии известных событий большинство генералов пойдут против нас. Во-вторых, мой брат, став главнокомандующим, отправил в отставку около ста пятидесяти человек… И что изменилось?.. И, в-третьих, помните, вы сами мне рассказывали о начале Великой Отечественной войны в сорок первом году. – Великий князь Михаил Александрович непроизвольно начинает говорить тише: – Помните, про генерала Павлова? Фёдор Артурович тогда говорил, что он, отличный командир бригады, так и не смог стать даже посредственным командующим фронтом. Точно так же может произойти и сейчас с названными вами…

Но мы отвлеклись. Помимо всего вам предоставляется недельный отпуск к семье и, решением императора, из кабинетских сумм выдаётся вознаграждение в две с половиной тысячи рублей золотом. Да, и та пенсия, что пожалована за спасение моей племянницы, тоже переведена в золотой эквивалент, – инфляция уже начинает заметно сказываться. Что же касается основной награды… Я понимаю, что за подвиг подобного уровня должно быть награждение орденом Святого Георгия, но император не захотел нарушать правила ввиду причин, упомянутых выше, а третья степень даётся только с чина подполковника, к которому мы с Федором Артуровичем и хотим вас приблизить.

– Михаил Александрович, не столь важно, чем наградят лично меня. Гораздо важнее, как далеко на запад сможет пробиться генерал Келлер и как это скажется на дальнейшем ходе кампании.

– Обсудив это с Николаем и получив его одобрение, я отдал приказ генералу Алексееву развернуть второй Гвардейский корпус от Гомеля на Барановичи вместо следования на Юго-Западный фронт. Помимо этого командующему Западным фронтом неукоснительно указано согласно директиве вводить в прорыв войска второго и третьего эшелона, а командующему Северным – решительно активизировать свои действия с целью недопущения переброски резервов германцами. Туда направлены достойные доверия офицеры Генерального штаба для помощи и координации действий с правом прямого доклада в Ставку лично мне…

Глава 28

Так, чего-то в этой жизни я не понимаю. И длится этот процесс уже полминуты. Хорошо, рассуждаем логически ещё раз. Дежурный по КПП доложил, что батальон в полном составе занимается согласно распорядку дня, на территории никаких прикомандированных, посетителей и прочих визитёров не имеется… Так какого хрена у меня в комнате делает этот гигантский чемодан, очень смахивающий на шкаф?! Новенький, блестящий латунными пряжками и окантовкой. Этакий раскачанный до фантастической невозможности кейс, очень похожий на кофр для какой-нибудь громоздкой аппаратуры…

Нет, это кто же всё-таки набрался наглости выселить батальонного командира из его же берлоги?!

Пока стою и пытаюсь выработать хоть какую-то правдоподобную гипотезу, сзади слышатся шаги и из ступора меня выводит весёлый голос Дольского:

– Денис Анатольевич, здравствуй! Как добрался, что нового в Ставке слышно?.. О-о, мои поздравления, господин капитан! Когда орден обмывать будем?

– И тебе не хворать, Анатолий Иванович! Вот своё получишь, тогда и… Давно вернулись?

Позавчера. И трофеи привезли, и ещё чуть-чуть сверх того… А ты чего застыл на пороге, как бедный родственник?

– Да вот, думаю, то ли дверью ошибся, то ли выселили меня. Не подскажешь, что за «гробик» тут на полу нарисовался?

Анатоль заглядывает в комнату и тут же начинает хохотать, прислонившись к дверному косяку и пытаясь в коротких паузах между «ха-ха» что-то сказать, но кроме отдельных звуков ничего не получается. Наконец, немного успокоившись, пытается прояснить ситуацию:

– Дело в том, господин капитан, что этот, как ты выразился, «гробик» есть не что иное, как подарок твоему высокоблагородию от всех нижних чинов. Трофей это, Денис. Очевидно, интенданты для своих герров генералов расстарались, решили обеспечить им максимальный комфорт. Мои орлы на одном из складов наткнулись, вот и поднесли подарок. Кстати, и мне, и Волгину со Стефановым, и Бергу с Бером, и даже молодым прапорам тоже кое-что досталось. А тебе персональный дорожный набор спроворили. Ты только глянь сюда! Прорезиненная фибра, кордован! Абсолютно непромокаемая штуковина! А внутри посмотри! – Дольский поднимает громадину в вертикальное положение, щелкает застежками и открывает чудо-ящик. – Насколько всё продумано! Слева – вешалки для одежды, небольшой чемоданчик, портфель и пара несессеров для личных нужд. Справа – пять выдвижных ящиков для всякой всячины и дорожная сумка. Пора, Денис Анатольевич, наконец соответствовать, а то таскаешься со своим обшарпанным чемоданчиком всем на смех…

– Анатолий Иванович, во-первых, мне его за глаза хватает, а во-вторых, под понятие «трофей», мне кажется, такая вот цивильная рухлядь не подпадает.

– Денис, не надо вот только подозревать меня в мародерстве. Могу обидеться и вызвать на дуэль… на рюмках. Да когда же ты поймешь, что это всё равно бы досталось кому-нибудь из интендантства. Мы воюем, мы лезем под пули, валяемся раненые в госпиталях и ходим с пустыми карманами. А за нами в тишине и безопасности ползут и жиреют эти тыловые крысы. И всем, что нам «стыдно» взять, набивают свою мошну. Да ещё и потешаются над нашим чистоплюйством! Ты, батальонный командир, капитан, вся грудь вон в орденах, уже сколько времени ходишь в одной и той же форме? Имея только один комплект на смену для особо торжественных случаев!.. А если вдруг придётся с семьёй куда-то поехать, будешь всё в солдатские вещмешки и свой чемодан распихивать? Тем более что не за горами уже тот день, когда на свет божий появится маленький человечек с фамилией Гуров!

– Да что ты на меня взъелся, Анатоль?! Я что – против? Спасибо большое за заботу, извини, если невзначай обидел очень чёрными подозрениями!

– …Да ладно, и ты меня извини, Денис… Накипело просто… – Дольский сбавляет обороты. – С утра пришлось съездить к этим… интендантам, поставить людей на довольствие. А там сидит эта сволочь в английском френче, скрипит новым «Сэмом Брауном» и снисходительно делает мне одолжение, что разрешает нам кормиться от щедрот своих. А потом ещё интересуется, а нет ли у меня чего-нибудь «интересненького» на продажу. Мол, у фронтовиков много чего такого может к рукам прилипнуть, а мы бы договорились к обоюдному удовольствию…

– А в рыло ему дать не пробовал?

– Ну почему же? Такую плюху закатил, тот в обнимку со всеми своими приходами-расходами враз на пол слетел. Но, как ты говоришь, осадочек остался… Ладно, смотри, что там ещё тебе подарили. Бинокль, между прочим, чистопородный «Цейс», компас, сигнальный фонарь, фляжка и походный сервиз из серебра, целая куча разных зажигалок, походный письменный прибор, швейцарский складной нож, свисток. Прапора даже где-то чертежно-картографический набор откопали, хотя зачем – не знаю.

– Вот он-то как раз скоро и может понадобиться. Мне вчера… э-м-м-м… некая персона довела до сведения, что я хочу поступить в Академию Генштаба, но ещё не знаю об этом. Там-то он и пригодится. Валерий Антонович как-то говорил, что они там карты сами рисовали… Так, из всего этого богатства половину оставляем в батальоне. На радость столь нелюбимым тобой тыловикам. Ну не получается с ними сейчас разобраться! Но, я так думаю, пойдут они все по статье «мздоимство», как миленькие, в очень скором будущем!.. А свисток в следующий раз с собой захвати в качестве сувенира, когда за «плюшками» поедешь. Будут ерепениться, забей кому-нибудь в… известное место. Запах, правда, такой же будет, но вот звук – поизящней…

– Кстати, насчёт «плюшек». У тебя на столе в канцелярии лежат рапорта всех ротных командиров с длинными списками на награждение. Дело за твоей подписью. И позволь дать совет ходатайствовать о наградах для тех гражданских, что помогали нам в Барановичах.

– За моей подписью дело не станет, но всё равно придётся ждать возвращения генерала Келлера. За совет – спасибо, сам об этом думал. Только посоветуй тогда и кого как награждать.

– Ну, тут все просто. Отцу Павлу – Анну третьей степени без мечей. Станиславом духовенство награждать не принято. Фон Абихту – Георгия, хотя вряд ли удовлетворят, инженерам-путейцам и старичку из Почтеля – «клюкву», то бишь Анну 4-й степени. Тем, кто чина не имеет и в боях не участвовал – анненские медали. С тюремным смотрителем сложнее… Напиши представление к кабинетскому перстню, а там видно будет. Ну, и насчёт «добровольцев» подумай.

– Вот о них надо будет вместе с генералом думать, они дальше воевать остались. И об офицерах батальона, в том числе и о вас, господин штаб-ротмистр, – тоже. Есть кое-какие мысли на этот счёт, но это пока останется моей маленькой тайной…

* * *

Наши фантазии о светлом будущем прерывает посыльный, принесший известие, что на КПП меня дожидается какой-то цивильный шпак, не желающий назвать себя и цель прибытия, но требующий господина капитана тет-а-тет по очень важному делу. Дольский отправляется по своим делам, а я, запихнув громоздкий «подарок» под койку, иду на КПП посмотреть, кому там без меня на свете жить тошно…

Возле ворот под незаметным, но бдительным присмотром наряда действительно прохаживается некий господин. Хорошо подобранный костюм, как влитой сидящий на подтянутой фигуре, виски с проседью, знакомое лицо… Ротмистр Воронцов собственной персоной. Мог бы назваться и спокойно пройти, но предпочитает играть в инкогнито. Значит, тому есть причины. А раз так, подыграем ему немного.

– Здравствуйте, милейший. Я – капитан Гуров. Чем обязан визиту?

– Здравствуйте, господин офицер. Я представляю Смоленское добровольное общество вспомоществования фронтовым нуждам. Здесь, в Минске, – проездом, в штабе гарнизона мне посоветовали заехать к вам… Мы можем продолжить разговор в более удобном месте?

– Да, конечно, пойдемте со мной…

Добравшись по просьбе гостя до комнаты, ещё раз обмениваемся рукопожатием.

– Добрый день, Денис Анатольевич!

– Здравствуйте, Петр Всеславович, рад вас видеть! Чаю или чего-нибудь поосновательней?

– Если вас не затруднит – чай.

Открываю дверь и подзываю сидящего с книжкой на крыльце персонального малолетнего вестового.

– Данилка, будь добр, сгоняй к тётке Ганне, попроси сделать нам чаю…

Когда парнишка исчезает, Воронцов, внимательно оглядев мои скромные апартаменты, продолжает:

– Нас здесь никто не услышит?

– Нет, сейчас мы здесь одни. А к чему такая секретность?

– Дело в том, Денис Анатольевич, что разговор у нас будет исключительно конфиденциальный. Поэтому – и маскарад, и спектакль. Я только сегодня из Ставки, передал великому князю Михаилу Александровичу письмо от Ивана Петровича, затем – к вам. И мне показалось, что ехал отнюдь не в одиночестве. Впрочем, насколько я прав, скажут позже местные коллеги… Так вот, я прибыл по нескольким причинам. Первая из них – ввести вас во всех подробностях в курс расследования относительно похищения великой княжны. Поначалу и фон Штайнберг, и Майер цеплялись за свою легенду про вестфальских егерей. Пришлось поднапрячь силы и даже просить помощи у контрразведчиков. Но через месяц смогли представить им пофамильный штат полка, к которому они себя относили. После этого они решили молчать, но пробыв две недели в известном вам месте и познакомившись с полиграфом и «музыкальной шкатулкой», все же заговорили. Дословно пересказывать не имеет смысла, главное в следующем. Во-первых, германцы ещё с боёв под Ловичем и Ново-Георгиевском создали некий аналог вашего подразделения, которым и командовали наши пленные. Насчёт того, как и чему они учились и учатся, спросите сами, скоро, я думаю, у вас будет такая возможность.

Далее, похищение великой княжны Ольги было акцией, запланированной разведотделом германского генерального штаба. Руководит этим отделом полковник Николаи. Цель – вынудить Россию к сепаратному миру. И эта идея была поддержана ближайшим окружением кайзера, если не им самим. Я имею в виду идею мирных переговоров, а не способ их достижения. В общем, Вильгельм созрел для налаживания отношений с нашим императором и даже пытается делать кое-какие шаги в этом направлении. Последний из них – появление в Стокгольме некой высокопоставленной персоны, – не буду называть никаких имён, – активно ищущей возможность контакта с императорским домом…

Делаем небольшой перерыв, пока Ганна с Алесей вкатывают «столик для чаепития» и готовят его к применению. Когда за ними закрывается дверь, ротмистр продолжает:

– А тут, как назло, случается происшествие в Усть-Ижоре. И это – вторая причина моего визита. Официально расследованием занимается Петроградское отделение, но там у нас достаточно сторонников по линии дружины, и вся имеющаяся информация поступает к нам. Исполнители просто пишут документы в двух экземплярах. Один – на службе, второй – вечером дома, по памяти.

– Извините, Петр Всеславович, что перебиваю. Кажется, у меня есть вещица, могущая вам помочь. – Достаю из шкафчика шкатулку с разными финтифлюшками и после недолгих поисков выуживаю хитрые часики, валяющиеся без дела ещё с посещения охотничьего домика под Ловичем. – Нам эта штуковина без надобности, а вот вам пригодится.

– Спасибо, Денис Анатольевич. – Ротмистр после изучения на скорую руку прячет микрофотоаппарат в карман. – Действительно пригодится. Плёнку мы найдём, фотограф свой имеется…

Так вот, на Ижорском полигоне императору демонстрировали огнемет господина Товарницкого, который, между прочим, и доселе вызывал достаточно нареканий. Сейчас наши коллеги тихонько пробуют выяснить, кто присоветовал главковерху лично там поприсутствовать.

Во время осмотра один из огнеметов взорвался. Император чудом остался жив, но получил сильные ожоги лица и правой стороны туловища. Четыре человека погибли, пятнадцать – получили ожоги различной тяжести. И, что самое главное, перед взрывом одним из офицеров полигонной команды, прапорщиком Никитским, было сделано два выстрела из нагана. Не в августейшую особу, его закрывал казак-конвоец, а в сам огнемёт. Охрана согласно инструкции открыла ответный огонь, так что сам Никитский уже ничего не расскажет. Сейчас раскапываются его связи и подробности биографии. Уже известно, что он из студентов, есть некоторые данные о причастности к партии эсеров или сочувствии им. Но, самое главное, нижние чины команды, готовившей огнемёты к показу, свидетельствуют, что именно Никитский запретил менять брезентовую трубку для подачи горючей смеси после того, как её чем-то сильно придавили. И он же приказал якобы во избежание осечки дополнительно накачать воздуха в резервуары сверх нормы. Так что версия покушения считается полностью доказанной. А вот кто заказал это покушение – до сих пор не совсем ясно.

– Ну, германцы вряд ли бы пошли на такое, это абсолютно не в их интересах. Учитывая пусть даже и подпорченные, но бывшие когда-то тёплыми отношения императора и кайзера. – Пытаюсь порассуждать логически: – Англичане?.. Им, кажется, тоже не резон. Армия наступает, оттягивая на себя силы немцев из Франции. То есть полностью выполняя обязательства перед союзниками. Про французов я вообще молчу. Они на нашего императора, как на икону, молиться должны. Даже задержку Экспедиционных бригад они проглотили, хоть и поморщились.

– Так-то оно так, но вот слишком успешное, на взгляд британцев, наступление наших войск могло бы быть причиной. Англии не нужна Россия в качестве сильного и успешного союзника. Им нужно, чтобы мы и германцы как можно дольше воевали, истощая себя в войне…

М-да, это ротмистр сам додумался или наш академик подсказал?

– И, как нам кажется, они действовали по своей излюбленной методике. Убрать опасного им человека чужими руками. А тут ещё слухи о возможных сепаратных переговорах… Во всех столичных салонах только об этом и говорят.

– Тогда кто и зачем?

– Явных доказательств нет, но… У небезызвестного вам господина Гучкова и Военной ложи, руководимой им, очень тесные и постоянные контакты с сэром Бьюкененом, послом Британии. И схема достаточно понятна. С подачи англичан Гучков организует поиск подходящего человека, связанного с революционерами. Эсеры в этом случае подходят как нельзя лучше с их склонностью к террору. Исполнителю создаются все условия, а потом, после акции, его должны были бы убрать. Или найти фанатика, способного пожертвовать жизнью ради своих идеалов. Тем более что в деле есть пара упоминаний о знакомстве Никитского с неким господином из окружения Гучкова. Официально он служит в Петроградском отделении Красного Креста, но на деле выполняет различные деликатные и не очень афишируемые поручения последнего.

И вот теперь третья и последняя причина моего появления… Только прошу вас, Денис Анатольевич, не совершать необдуманных поступков и не принимать скоропалительных решений… Дело в том, что этот «чиновник по особым поручениям» на днях прибыл в Гомель. И Департаменту полиции, и Гомельскому жандармскому отделению были отданы распоряжения всемерно содействовать данному господину и… – Воронцов делает паузу, собираясь с духом: – И собрать максимум информации о проживающей там семье капитана Гурова…

– Твою ж!..

– Денис Анатольевич, прошу вас, успокойтесь!.. – Воронцов, слегка улыбаясь, смотрит на меня. – Да, всё так, как Иван Петрович и предполагал… Глаза горят, кулаки сжаты, сейчас пойдете крушить направо и налево…

– А как бы вы, Петр Всеславович, отнеслись к известию, что вашей семье угрожает опасность?!

– Простите, господин капитан, но на этот вопрос я ответить не могу. – Ротмистр стирает с лица улыбку и становится даже несколько угрюмым. – По причине того, что не имею… Прошу вас, давайте не будем касаться этого вопроса, и ещё раз простите… Академик Павлов правильно предположил, что вы немедленно броситесь в Гомель. Что вполне понятно. И оного чиновника ждут не самые лучшие времена. Только для общего дела будет правильней оставить его целым и невредимым, получив всю необходимую информацию.

Великий князь Михаил Александрович сказал, что вам предоставлен отпуск к семье. И вместо того, чтобы устраивать самосуд с непредсказуемыми последствиями, мы предлагаем вам взять с собой двух-трех близких друзей, которые помогут изъять этого господина и после беседы, в результативности которой ни капли не сомневаюсь, глядя на вас, сопроводить его сначала сюда, а потом уже мы переправим его… поближе к комнате с музыкой, где он и расскажет нам абсолютно всё, что когда-либо делал или слышал.

– Хорошо, допустим, я отдам вам беднягу в почти нормальном состоянии. Что потом? Ждать следующего засланца? И откуда вдруг такое внимание к моей семье? Гучков решил отомстить за вокзал? Не думаю…

– Ну, Денис Анатольевич, это же просто. Кто очень хорошо засветился сначала в Нарочанской операции, затем под Барановичами? Да так, что в Генштабе поговаривают о новой тактике ведения боевых действий.

– Но ведь Барановичская операция ещё не закончилась.

– А это и не обязательно. Начштаверх генерал Алексеев, как вы знаете, тоже состоит в Военной ложе… А семья – способ управлять нужным человеком. Тем более что ваше знакомство с великим князем Михаилом, исполняющим ныне обязанности главковерха, секретом не является. Так что господин Гучков со временем рассчитывает использовать вас в качестве одного из рычагов воздействия на Михаила Александровича.

– Хорошо, Петр Всеславович… Как вы считаете, что они могут предпринять? Я имею в виду свою супругу. – Пора успокаиваться и заниматься делом.

– Скорее всего, предложат поехать к лежащему в госпитале мужу-герою. А по пути сменить конечную станцию следования. Или, учитывая её нынешнее… состояние, проявить заботу со стороны Красного Креста о семье вышеупомянутого героя в одной из самых лучших столичных клиник под присмотром медицинских светил. Именно поэтому Иван Петрович передал предложение перевезти всю вашу семью в институт.

– Ну… допустим, дамы согласятся. А тесть? Ему оставить службу?

– Нет, академик Павлов учел и это, причём давно. И решил, как он сказал, сделать вашему тестю предложение, от которого тот не сможет отказаться. – Воронцов достаёт из внутреннего кармана пиджака два конверта и протягивает их мне. – Вот, одно – вам, другое – Александру Михайловичу. Извольте ознакомиться с обоими.

В первом письме, адресованном лично мне, повторяется всё то, что предлагал Павлов относительно Даши. И медобслуживание по высшему разряду, и первопрестольная под боком… А вот во втором – сногсшибательная новость! Ай да Тесла, ай да… Академик! Это ж где он столько денег добыл?.. М-да, с таким предложением трудно будет не согласиться…

А вот, что касается моей предсказуемости, пусть думает, что прав на все сто. И до поры до времени ни о чём не беспокоится…

Примечания

1

Германские солдаты, не стреляйте! У меня важная секретная информация.

2

Вернемся к нашим баранам. (фр.)

3

Внимание! Внимание! Тревога! Спасайтесь – русские казаки! (нем.)


home | my bookshelf | | Вперед на запад |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 19
Средний рейтинг 3.7 из 5



Оцените эту книгу