Book: А я смогу…



А я смогу…

Яна Перепечина

А я смогу…

© Я. Перепечина, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Подмосковье. Осень 2000 года

Кровь стучала в ушах. Или это была ненависть? Да, пожалуй, всё же именно она. Потому что сложнее всего было сдержаться и не закричать в это насмешливое умное лицо: ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ! И ещё раз по слогам: НЕ-НА-ВИ-ЖУ!

А старик сидел, откинувшись в кресле, и ухмылялся. Вцепиться бы ему сейчас в жиденькие волосёнки одной рукой, а другой сжать горло. И ведь всё получилось бы. Старик (хотя, если начистоту, стариком-то он как раз и не был, далеко ему ещё до старости) ещё не выздоровел после тяжёлой болезни. Не вернулись прежние немалые силы. Поэтому справиться с ним вполне можно было бы…

Каким наслаждением было бы видеть его испуганным, понявшим, что всё, игра закончена. Да ещё так позорно, стыдно, глупо. Но нельзя. Он всё продумал, этот бесполезный червяк. И придётся унижаться, подчиняться и терпеть.

Зараза! Такое только в книгах бывает и в старых фильмах, больше похожих на сказку. Но сейчас-то ведь двадцать первый век! И вдруг такое идиотское условие. Бред какой-то!

А старик смотрел так спокойно и в то же время насмешливо, будто видел насквозь и читал все мысли. Наконец соизволил процедить:

– Здесь всё изложено в подробностях, – он взял со стола бумаги и демонстративно перелистал их. – Вопросы есть?.. Ну, на нет и суда нет. Действуй. Иначе будет поздно. И ещё раз по пунктам самое главное. Во-первых, никакого выбора у тебя уже нет, хватит эту бодягу тянуть. Только она и никаких вариантов. Если не она, то ничего не получишь. Второе: времени у тебя максимум полгода. И третье: я про неё всё узнал, договориться с ней или подкупить её вряд ли получится. Только добром. Что меня очень устраивает. «Как хотите, мама, так и крутитесь, но завтра похороны», – старик хохотнул над цитатой из любимого анекдота и сухо добавил:

– В общем, чтобы максимум через полгода дело было сделано. Или не получишь ничего. А мои люди проследят.


Почему-то в тот вечер ей пришла в голову блажь поймать машину. Она прекрасно знала, что от бассейна, который находился в южной части Реутова, до её дома на северной стороне проще дойти пешком.

Подмосковный Реутов город непростой. Симпатичный, уютный, его и Подмосковьем-то если и можно назвать, то только формально. Потому что ближе к центру Москвы, чем какое-нибудь Бутово, Митино и уж тем более Некрасовка. С одной стороны – Кольцевая дорога, с другой – московский район Новокосино. Но всё равно не Москва. И это чувствуется по каким-то неуловимым приметам. Во всяком случае, она чувствовала. И, приезжая из столицы, сразу радовалась: слава богу – дома.

Город делила на две части Горьковская железная дорога. И вот это делало проживание в городе не слишком удобным. Пешком-то из одной части в другую можно было добраться проще простого: высокий мост через пути уже давно заменили двумя подземными переходами. А вот чтобы проехать на машине, требовалось сначала вырулить на Кольцевую дорогу и только потом снова съехать с неё в Реутов, но уже с другой стороны железной дороги. Нелепица, но автомобильного сообщения между двумя частями города, кроме как через МКАД, не было.

Ольга понимала, что может попасть в пробку, и тогда путь домой запросто растянется на неопределённое время. Но шёл дождь, ужасно не хотелось брести по лужам через тёмные дворы, особенно в свете последних событий, и она, выскочив из бассейна прямо к Носовихинскому шоссе, подняла руку. Тут же остановилась машина. Ольга её отпустила, вторую, нервно смеясь и чувствуя себя героиней детектива, – тоже.

Следом, рискованно перестроившись в правый ряд, притормозила третья. Ольга машинально – натаскал бывший муж – отметила: «Ауди» А8. Удивиться тому, что водитель такой машины бомбит, не успела: торопясь укрыться от дождя, открыла дверцу, ведущую в тёплое нутро. Хулиганистый ветер как раз особенно хлёстко и обидно наподдал ей по спине и ниже. Ольга поёжилась, нажала на кнопку зонтика – сложила – и не слишком ловко плюхнулась на переднее сиденье рядом с водителем. Но вот ножки убрала привычно изящно, просто загляденье, аж самой понравилось. Захлопнув дверцу, она недолго повозилась, усаживаясь, мокрый зонт пристроила в ногах и чинно скрестила руки на сумке, положенной на колени.

Машина мягко тронулась с места. Ольга вспомнила, что даже не поздоровалась и не сказала, куда ей ехать. Вдохнув вкусный запах, показавшийся почему-то знакомым, она повернулась вполоборота к водителю и чуть виновато улыбнулась. Стёкла её кокетливых очочков в тепле салона моментально запотели и, глядя на водителя сквозь туман, Ольга попросила:

– Простите меня, пожалуйста, за суматоху. Я даже не поздоровалась с вами. В северную часть Реутова, будьте добры. На Комсомольскую. Если заезжать неудобно, то остановите на Кольце у подземного перехода, возле «Бахуса», я покажу.

– Да я знаю, Лёль…

… Сердце ухнуло вниз с такой скоростью, что даже голова закружилась. Как всё просто. «Да я знаю, Лёль» – и будто не было девяти лет. Четыре слова, сказанные спокойным, чуть охрипшим голосом, а она уже сидит ни жива ни мертва и пытается унять бешено бьющееся сердце, которое вернулось от пола, но промахнулось и вместо своего обычного положения почему-то долбится с немыслимой силой в горле и ушах одновременно.

Ольга медленно сняла очки. И, прищурившись, посмотрела на него. Да, это был именно он. Сергей Ясенев. Серёжка. Тот самый бывший муж, который научил её разбираться в машинах и мотоциклах. С которым прожила она два года. И с которым рассталась девять лет назад.

Видела Ольга без очков не очень хорошо, но не настолько, чтобы не узнать его, когда он сидит вот так близко. Протяни руку – и можно коснуться чуть заросшей щеки. Она так хорошо помнила, что он всегда немыслимо быстро обрастал. Побреется утром, а к обеду пора опять доставать станок. Вот и сейчас даже на взгляд твёрдая загорелая щека его была колючей.

Ольга смотрела на него и молчала. Знала, что нужно что-то сказать, выдавить из себя хотя бы ничего не значащее приветствие – и не могла. А произнести то, что вертелось на языке, не могла тем более.

– Ну, здравствуй, что ли, Лёль?

Ольга, наконец, усилием воли загнала сердце на отведённое Господом Богом место и негромко, с лёгкой, ничего не значащей улыбкой – вот так, молодец, умница, хорошо получилось – ответила:

– Ну, здравствуй, Серёж. Какими судьбами? От родителей?

Родители её бывшего мужа Серёжи Ясенева жили в Железнодорожном, как раз чуть дальше Реутова, если ехать по Носовихинскому шоссе.

– Нет, – безмятежно улыбнулся он. И ей тут же захотелось вцепиться ему в волосы. Она сидит почти в обморочном состоянии, а ему хоть бы хны!

– Я от Рябинина.

– Как от Рябинина?! – она изумилась так по-детски, так откровенно, что он тихо засмеялся:

– Чему ты удивляешься? Пашку забыла?

– Да нет, я просто не знала, что вы до сих пор общаетесь.

– Мы не общаемся, мы дружим. Как и раньше. Ничего не изменилось. Только теперь у нас ещё и бизнес общий.

Ольга от удивления даже рот приоткрыла. Он когда-то очень любил это её трогательное умение удивляться и неспособность скрывать своё изумление.

– Как это вы дружите? Это мы с ним дружим! То есть общаемся… И с ним, и со Златой, его женой. Ты что, и её знаешь? – вдруг недоверчиво поинтересовалась она.

– Знаю, – улыбка его стала ещё шире, – я у них на свадьбе венец Пашке держал.

– Ничего не понимаю! Мы с ним первые пару лет после… – она чуть было не сказала «после нашего развода», но вовремя исправилась, – после… института не созванивались…

– Он в это время в армии служил, – с готовностью пояснил Сергей, не заметив её заминки или сделав вид, что не заметил.

– Ну вот, а потом созвонились, и с тех пор частенько видимся и по телефону общаемся… Я в прошлом году на дне рождения Пашки у них была…

– Я тогда в командировку в Питер уехал. Срочно пришлось отправиться, ну ведь не имениннику же пилить. Вот я и вызвался, поэтому меня не было…

– То есть, ты хочешь сказать, что всё это время, лет пять, а то и шесть, Рябинин дружит с нами обоими одновременно, а мы об этом не знаем? Или ты знал?!

– Нет, не знал, честное слово! – Сергей скорчил уморительную рожу, и Ольга чуть было не шлёпнула его, как много лет назад, перчаткой по затылку. Но удержалась. С трудом. – Он не говорил.

– Ну, не может быть, он же никогда двуличным не был!

– Зато он всегда был человеколюбивым и деликатным… – При этих его словах Ольга тут же вспомнила, как раньше по-настоящему и очень по-мужски дружили её муж и Павел Рябинин. И, оказывается, ничего за эти годы не изменилось в их отношениях. Не то что у них с Серёжей… – Не хотел нас тревожить, вот и не говорил, – заступился за друга Сергей.

– То есть меня он тогда позвал на день рождения только потому, что ты уехал в Питер?

Её бывший муж неопределённо пожал плечами.

– И ты об этом знал?

– Да не знал я, Лёль! Я же уже сказал. Я понятия не имел, что вы общаетесь.

– Слушай, что ты еле едешь?! Нельзя ли побыстрее?! – раздражённо отвернулась от него Ольга и упёрлась взглядом в пробку, как назло образовавшуюся на самом выезде с Носовихинского шоссе на внешнюю сторону МКАД.

– Лёль, будь у меня вертолёт, непременно бы выполнил твоё пожелание. Но сейчас не обессудь. Если ты посмотришь по сторонам, то увидишь, что ползу я не в гордом одиночестве. А в окружении других таких же бедолаг. Так что придётся тебе потерпеть и помучиться в моём обществе.

– Перестань паясничать и высади меня здесь! – Ольга была готова рвать и метать от нахлынувшей непривычной ярости. И злилась в первую очередь на себя.

Зачем она села в его машину?! Надо было сразу, как только увидела Сергея, бежать, куда глаза глядят. Ясно же, что ничего хорошего из их несвоевременной встречи получиться не могло…

– Как скажешь, Лёль, – автомобиль послушно замер в крайнем левом ряду МКАД, куда они потихоньку протолкались-таки, несмотря на пробку. Ольга, кипя от возмущения, всё же попыталась распахнуть дверцу, всерьёз собираясь пробраться мимо еле ползущих машин и пойти дальше пешком. Мимо пролетел мотоциклист на спортбайке, едва не снеся её вместе с дверцей и окатив брызгами. Ольга ахнула, неловко запрыгнула обратно, прихлопнув полу плаща, и испуганно замерла, вцепившись тонкими пальцами в ручку. Сзади и с боков раздражённо загудели. И она совсем смешалась, покраснела и растерянно, снизу вверх, посмотрела на него, как смотрела раньше, ища поддержки и защиты в трудных ситуациях.

Сергей тут же вспомнил, что она всегда была очень зависима от мнения окружающих, её больно ранило любое проявление всякого недоброжелательства. И рядом с ней высокий, крепко сбитый Серёга Ясенев, меньше всего похожий на романтического героя, чувствовал себя прекрасным принцем на белом коне, берегущим от невзгод принцессу крови.

Москва и область. 1987–1992 годы

Он тогда очень любил и жалел её. Очень.

Ольга выросла в семье, где отец и мама просто обожали друг друга и почти не обращали внимания на народившегося зачем-то ребёнка. Бывает, оказывается, и такое. Прехорошенькая (Сергей обожал пересматривать детские фотографии Лёльки) дочка их, белокожая, белокурая, с огромными ярко-голубыми глазами и нежными пальчиками, была совершенно беспроблемным ребёнком. Часами могла рисовать или вышивать крестиком где-нибудь в уголке и не мешала родителям упиваться своей взаимной любовью.

Она довольно хорошо училась в школе. Правда, не блистала и звёзд с неба не хватала, но не от недостатка ума, а от природной застенчивости. Тем не менее, довольно легко поступила в их мальчиковый институт. Учиться в нём ей, правда, было сложно. Но она сразу же, трогательно краснея и бледнея, предложила себя на должность старосты, её выбрали, и она, пользуясь служебным положением, так весело, так доброжелательно и с такой готовностью стала помогать всем в меру возможностей и ненавязчиво заботиться обо всех, что скоро её полюбила вся их группа. А полюбив, все начали поддерживать: подсказывали, когда она терялась у доски, решали за неё особо заковыристые задачки, объясняли то, что никак ей не давалось, и совали на контрольных листочки с ответами. И таким вот образом Ольга умудрялась переходить с курса на курс и даже что-то понимать в том, чему их, собственно, учили.

К концу первого семестра у них сложилась небольшая, но крепкая компания, которую однокурсники называли «перелеском». Будто специально подружились добрый и озорной Пашка Рябинин, хулиган и балагур Серёга Ясенев, эстет и эрудит Олег Грушин и умница Оля Березина, которую Ясень считал ещё и красавицей. Перевирая известную песню, Ясенев часто пел специально мимо нот: «То Берёзка, то Рябина, Ясень с Грушей над рекой. «Перелесок» мой любимый, где найдёшь ещё такой?!»

А потом вдруг их с Ольгой дружба каким-то немыслимым, уму непостижимым образом переросла в любовь. Хотя нет, чего уж себе врать-то? Он, Ясень, влюбился в Лёльку с первого взгляда. Как и когда накрыло любовью её, он точно не знал. Но вскоре уже весь курс был в курсе того, что Ясень и Берёзка жить друг без друга не могут.

На третьем курсе они решили пожениться. Это было первое неудобство, которое тихая и спокойная Оленька Березина доставила своим родителям. Ей было двадцать, а им по сорок три, и меньше всего они хотели становиться тестем с тёщей, а в перспективе и дедом с бабушкой. Поэтому потенциальный зять, который, встреться они в другой ситуации, им, пожалуй, что и понравился бы, тут стал вызывать стойкую антипатию. Но Оля, их тихая, беспроблемная дочь, которая им за двадцать лет и слова поперёк не сказала, тут взбрыкнула и замуж вопреки воле родителей вышла.

И сейчас Ясень, глядя на её несчастное испуганное лицо, не понимал, как это получилось, что он девять лет назад отпустил её. Он ведь и тогда любил, сильно и преданно. А вот, поди ж ты, услышав от неё: давай разведёмся – пожал плечами и без возражений пошёл в ЗАГС. С чего бы вдруг он тогда так отупел?

Пашка с Олегом в тот день его пытались не пустить, под белы рученьки затащили в кабак, и убеждённый трезвенник Рябинин пил вместе с ним водку, морщился и умолял очухаться. А исчезнувший из кабака под шумок Грушин, как потом выяснилось, бегал в реутовский ЗАГС уговаривать сотрудниц не разводить Сергея и Ольгу Ясеневых. Да-да, она тогда носила его фамилию.

Как он был горд в далёком восемьдесят девятом году, когда она, заполняя анкету в ЗАГСе, в графе «фамилия после заключения брака», светло и нежно улыбнувшись ему, вывела своим красивым лёгким почерком «Ясенева». Он тогда от избытка чувств вынес её на руках на улицу и так и шёл с ней в охапке до её дома. И готов был поклясться, что ему совсем не тяжело вот так идти и что он готов носить её на руках, пока не обессилеет от дряхлости. А потом, на старости лет, он планировал бродить с ней за руку где-нибудь в Европе или по берегу тёплого моря. Это уж смотря что она предпочтёт.

Но вместо старости рука об руку они развелись через два года. Тихо, почти без скандалов. Но ему тогда показалось, что жизнь его закончилась в тот момент, когда симпатичная девица в ЗАГСе дала ему свидетельство о расторжении брака, в котором было написано, что они с Лёлькой больше не муж и жена, а чужие люди. Что за бред? – подумалось тогда. Как они могут быть чужими людьми, когда всё, абсолютно всё в их жизни связано друг с другом? Дальше читать то, что было написано в свидетельстве, он не стал, засунув его на самое дно ящика с документами, и больше никогда не доставал.

Но оказалось, что они друг без друга очень даже запросто могут. Их курс как раз заканчивал институт (из-за долгой преддипломной практики дело было не летом, а осенью), все готовились защищать дипломы, а он с горя даже хотел взять академку. Не разрешил научный руководитель, который, услышав лепет Ясенева о семейных обстоятельствах, так на него наорал тогда, что даже секретарь декана заглянула в аудиторию с испуганным видом. И слава богу, что наорал. Потому что только благодаря этому неравнодушному молодому ещё мужику он, Ясень, всё-таки собрался и кое-как защитился.

Когда объявили оценки – невероятно, но он даже в странном, сумеречном состоянии, накрывшем его после развода, получил «четвёрку» – Серёга вышел из аудитории и, какой-то оглушённый и совершенно пустой внутри, будто барабан, встал у окна, глядя, как пролетают за окном электрички. Одни – в сторону трёх вокзалов, другие – в Люберцы, Томилино, Жуковский. В Томилино они частенько ездили с Лёлькой, там жила её тётя Валя, сестра отца, которая любила мужа племянницы и каждый раз к их приезду стряпала обожаемые им голубцы. А теперь вот и Лёлька ему чужой человек, и тётя Валя никто.

Он посмотрел вниз. На крыльце толпились абитуриенты, изучая расписание экзаменов. Ясень вспомнил, как пять с лишним лет назад и они с Пашкой Рябининым, замирая от страха и предвкушения, стояли у этих дверей. В день, когда вывешивали оценки за сочинение, шёл настоящий тропический ливень. Они с мамой тогда долго пережидали его в подземном переходе, потом Ясень не выдержал и, оставив маму, чтобы не промокла, рванул к институту, краем глаза отметив, что рядом бежит худенький высокий парнишка. Оказалось, что это потенциальный однокурсник. К дверям, на которых были вывешены заветные списки, они подлетели одновременно и, отфыркиваясь от холодных струй дождя, стали искать свои фамилии. Парень нашёл первым и, изумлённый и довольный, поделился: у меня «четвёрка». Ясень понимал, что его фамилия должна быть где-то в конце списка, но ему всё время попадались какие-то Яблочкин и Яхнина, а его, Ясенева, не было. Он уже хотел было испугаться, когда наткнулся-таки на себя.



– Тоже «четвёрка», – сообщил он парнишке.

– Поздравляю, – широко и искренне улыбнулся тот, и Ясень решил, что вот с этим парнем он обязательно будет дружить, если они оба, конечно, поступят.

– Сергей, – серьёзно представился он.

– Паша, – парень протянул ладонь с длинными пальцами и неожиданно крепко пожал руку Ясеню.

– Очень приятно, Паш.

– Мне тоже, Серёг.

Потом они вместе, никуда не спеша, шли прямо под утихающим постепенно дождём к переходу, и Пашка Рябинин, а это был, конечно, он, рассказывал, что сочинение писал по Горькому, любимому своему писателю, и накатал аж двенадцать страниц.

– Я маме об этом говорю, а она только за голову схватилась: сынок, ты что, если на каждой странице хотя бы по одной ошибке, то тогда их минимум двенадцать!

Ясенев хохотал и качал головой. Пашка смеялся тоже, и Серёге весело было смотреть, как бегут по радостному загорелому лицу нового друга сильные ещё дождевые струи.

Алгебру Ясень сдал легко, а вот Пашка чуть не срезался. Вместе с ним поступали два его одноклассника, и он, зная, что они почти не готовились, сначала решил их вариант, а потом только принялся за свой. Им нарешал на «пятёрки», а сам не успел сделать два последних задания. Но первые были выполнены с таким блеском, что «хорошо» ему всё-таки поставили. Сергей тогда восхитился Рябининым и снова подумал, что быть им друзьями. Следующие два экзамена оба сдали на «отлично» и второго августа увидели, наконец, свои фамилии в списках поступивших.

– Паш, смотри, вот я! – сияя, будто латунный бабушкин таз, в котором она варила варенье, Серёга ткнул пальцем в самый конец списка. Паша посмотрел и захохотал в голос.

– Ты что?

– Да ничего, нарочно не придумаешь! Ты Ясенев?

– Ну да.

– А я вот, – и он показал в середину третьего листа.

– Рябинин Павел Артемьевич, – прочёл Серёга и тоже заржал громко и весело, – ну, быть мне Ясенем, а тебе Рябиной.

– И не говори.

А первого сентября выяснилось, что в их группе учатся также Олег Грушин и Оля Березина.

Серёга на Ольгу внимание обратил сразу. Ну, во-первых, в их почти полностью мужском вузе все девушки были на виду. А во-вторых, не заметить Олю было сложно.

Он тогда на радостях приехал в институт чуть ли не раньше всех, сел в аудитории, поджидая Пашку Рябинина, и с интересом разглядывал входивших. Вскоре на пороге показалась высокая, почти с него ростом, тоненькая девушка.

Раньше, сталкиваясь в книгах со словами «фарфоровая кожа», он никак не мог понять, о чём идёт речь. Ему казалось, что это выдумка писателей. А тут вдруг увидел наяву. У девушки действительно была невероятно светлая кожа с таким лёгким и нежным румянцем, что, приди Ясеню в голову мысль описать незнакомку, и он не нашёл бы слов лучше и точнее, чем заезженная фраза про «фарфоровую кожу». Лицо девушки обрамляли волнистые светлые волосы, такие нежные и шелковистые даже на вид, что ему сразу захотелось погладить. И глаза, такие… такие… Ясень тогда так и не смог подобрать определение для этих глаз. Зато моментально подумал, что эту девушку упускать нельзя.

Потом, при ближайшем знакомстве, он заметил, конечно, что она не идеальная красавица. Но это уже не имело никакого значения. Потому что Ольга Березина, та самая девушка, которую впоследствии весь курс будет звать Берёзкой, оказалась ещё и той девушкой, в которую умудрился с первого взгляда по уши втрескаться семнадцатилетний Серёга Ясенев.

Подмосковье. Осень 2000 года

– Лёль, перестань психовать, я тебя довезу до дома хоть и небыстро, но зато в целости и сохранности, и ты меня больше не увидишь.

Она, не глядя на него, достала свои очки, которые сняла за бесполезностью, как только они запотели, и водрузила их на нос, будто бы отгородилась от него. Ясенев кашлянул и бесцветным голосом спросил:

– Как Людмила Ивановна и Александр Андреевич?

– Спасибо, хорошо, здоровы.

– А бабушка?

– И бабушка жива. Болеет, конечно, иногда, но для своих лет вполне молодцом.

– Передай им привет, – он и сам не знал, зачем сказал это. Ясно ведь, что она передавать ничего не будет.

Но она кивнула:

– Обязательно.

И они оба замолчали, думая о своём. Машины поехали резвее, и вскоре его тёмно-зелёная «Аудяшка», «Авдотья», как иногда он, куражась, называл её, повернула направо, в Реутов. Серая пятиэтажка, вторая от дороги, въезд за мусоркой, первый подъезд – он помнил всё до мелочей. Большая машина его плыла по огромным лужам, будто крейсер. Он подвёз Ольгу к самому подъезду, постарался выбрать место посуше, чтобы ей было удобнее выходить. Она вздохнула, вцепилась в свою сумку и вдруг спросила:

– Сколько я тебе должна?

Лучше бы в лицо плюнула. Он понял, что эту фразу она репетировала с того момента, как замолчала. Захотелось схватить её за плечи и трясти, как тряпичную куклу, чтобы очнулась и стала прежней Лёлькой, его Лёлькой. Вместо этого он устало сказал:

– Перестань, Лёль. Не имеет смысла. Мы чужие люди, и не надо стараться ранить. Кто я тебе?

Она кивнула:

– Никто, – распахнула дверцу и шагнула под дождь, не раскрывая зонта. До подъезда оказалось ровно пять шагов, он посчитал. Шестой шаг скрыл её за старой, крашенной коричневой краской дверью. Ни домофона, ни кодового замка на ней не было. Всё как раньше. Можно было уезжать, но Сергей почему-то медлил, вспоминая, как она уходила, даже не обернувшись и не махнув рукой.

Лёлька жила на четвёртом этаже, два окна слева от лестничной клетки. Сначала кухня, потом её комната. Вторая комната выходила на другую сторону. Сергей сидел и смотрел на эти тёмные окна, в голове было гулко и пусто. Больно бухало в груди сердце, и противно тряслись поджилки. Если бы Сергею Ясеневу было не тридцать два года, скоро тридцать три, а двенадцать, он бы плакал. Но ему было целых тридцать два, и поэтому он только ударил раскрытой ладонью по рулю и, машинально глянув на часы, собрался было уезжать, как вдруг что-то неприятно царапнуло сердце. Секунду он пытался осмыслить непонятное и раздражающее это ощущение, потом резко выдернул ключ из замка зажигания, выскочил прямо в лужу, не заметив этого, громко хлопнул дверцей, автоматически нажав на кнопку брелока, и, ругаясь сквозь зубы, помчался в подъезд. Перескакивая через три ступеньки, он на ходу додумывал мысль, выдернувшую его из тёплого нутра машины: Лёлька скрылась за дверью подъезда семь минут назад. А свет в её окнах до сих пор не зажёгся.

Что-то случилось! Он мчался, прыгая через три ступени, и больше всего боялся не успеть. Первый этаж. Второй. Третий. В горле образовался огромный, удушающий комок. И каждый бешеный скачок его отдавался в сердце: Лёлька, Лёлька, Лёлька!..


… Ольга сидела на ступеньках и тихо плакала. Он раньше ужасно боялся её слёз. А теперь ему сразу стало легче дышать: живая! Почему вдруг ему подумалось, что могло быть не так, он и сам не знал…

Ясень плюхнулся на ступеньку рядом с Ольгой, обхватил её худенькие плечи своими большими руками и умиротворяюще зажурчал:

– Тихо, Лёлька, тихо. Я здесь. Я сейчас всё исправлю. Что случилось? Ты ключи потеряла? Или это я тебя так расстроил, что у тебя даже сил нет в квартиру зайти? Так давай я помогу и испарюсь. Просто как джин – был и нету. Слушаю и повинуюсь, моя госпожа!

Она вдруг заплакала в голос и, повернувшись к нему, вцепилась в мягкую ткань его пальто мёртвой хваткой, уткнувшись мокрым лицом в шею. На секунду ему показалось, что он вернулся в далёкий восемьдесят девятый год, когда они ещё только поженились и очень, очень, очень любили друг друга. Такая волна горячей нежности и сумасшедшего счастья накрыла вдруг, что он еле слышно застонал и уткнулся лицом Лёльке – его Лёльке! – в волосы, жарко целуя влажные завитки. Она не отшатнулась, а прижалась сильнее, будто ища защиты и поддержки. Ему было неудобно сидеть, и спина сразу заныла, но он был готов помереть на этой лестнице, только бы не отпускать Лёльку совсем. Никогда.

Но она через пару минут перестала всхлипывать, выпрямилась и стала рыться в красивой своей сумочке – искала платок. Он так понимал каждое её движение, каждое желание, будто все эти девять лет они жили не порознь, а вместе. Поэтому он сунул руку в карман и достал пачку одноразовых носовых платков. Ольга благодарно кивнула и вытащила один. Тяжело встала, опираясь на его плечо. Сергей тут же подскочил и поддержал её. Лёлька повернулась к двери своей квартиры и глухо произнесла:

– Смотри.

Двери она поменяла. Он помнил обитую деревянными планочками фанерную, а теперь была железная, обтянутая бежевым дерматином, или как он там называется, да ещё и с рамками из тонких реек. Красивая дверь, элегантная. Но вот на этой красивой, элегантной двери чем-то бурым, подозрительно напоминающим кровь, было крупно, размашисто написано: ТВАРЬ! ГОТОВЬСЯ!!!

Сергей вытащил из Ольгиной леденющей руки ключи, сам открыл дверь, нашарил выключатель. После полутёмной лестничной клетки свет показался таким ярким, таким весёлым, что он даже на секунду зажмурился. Потом взял Ольгу за руку и провёл в квартиру.

Здесь всё было иначе, не так, как он помнил. Свежий ремонт, светлые стены и полы, продуманное освещение, много зеркал. Маленькая квартирка сразу стала казаться больше.

– Сама или дизайнера нанимала?

– Сама, – слабо улыбнулась Ольга.

– Очень красиво, ты такая молодец, – он повернулся, чтобы закрыть дверь. На секунду ему показалось, что на лестнице кто-то есть. Он даже выглянул, но никого не увидел и вернулся в квартиру.

Лёлька успела снять нежно-голубой кожаный плащ, разуться и прошла в ванную. Он без спросу шагнул в её «светёлку», как называл когда-то крохотную комнатку, в которой она выросла. Ему было очень интересно посмотреть на то, как она живёт сейчас. На пороге Сергей замер, поражённый. Со стены на него ласково смотрели голубые глаза Лёльки, его Лёльки.

Этот портрет написал когда-то пожилой арбатский художник. В тот вечер Серёжка сделал ей предложение. И Лёлька сразу, не ломаясь и не жеманясь, радостно и легко согласилась выйти за него замуж. Потом они гуляли по Арбату, держась за руки, и улыбались всем встречным-поперечным.

– Молодой человек, разрешите, я напишу вашу девушку, – негромко обратился к ним художник, – этот портрет будет волшебным. Вы проживёте вместе долгую счастливую жизнь и всегда будете видеть в своей жене вот эту милую, юную фею с бездонными очами.

У Серёги тогда как раз были деньги, они с Пашкой заработали их, подрядившись разгружать фуры с фруктами на оптовом рынке. И ему так захотелось прожить с Лёлькой всю жизнь и на старости лет любить её ничуть не меньше, чем в этот апрельский вечер, что он был готов отдать всё заработанное этому славному художнику, увидевшему в Лёльке то, что он и сам видел, но не умел сформулировать. Впрочем, все деньги отдавать и не понадобилось. Портрет стоил не так дорого, и Лёлька уселась на складной стульчик перед мольбертом, а он сам устроился рядом.

Счастливая ли Лёлька была в тот вечер так прекрасна, или рисовальщик оказался мастером, но пастельный портрет этот получился настолько хорош, что все, кто видел его, только ахали. Даже сам художник, казалось, удивился и пришёл в восторг. Отдавая свою работу Ясеню, он тихо произнёс:

– Вы будете счастливы вместе, вот увидите.

И они были счастливы… два года, а потом всё закончилось. А вот теперь юная Лёлька смотрела на своего повзрослевшего бывшего мужа и улыбалась так пронзительно, так нежно, что Ясенев второй раз за вечер пожалел, что он мужчина и не может плакать. Он вздохнул и отвернулся. Рядом стояла Лёлька сегодняшняя и тоже смотрела на свой портрет. И ему показалось, что за те одиннадцать лет, что прошли с апрельского вечера, она совсем не изменилась. Даже смотрит так же ласково и ободряюще. Он хмыкнул, стряхивая морок, и попросил:

– Лёль, напои меня чайком, пожалуйста.

Она с готовностью кивнула и отправилась на кухню, а Сергей, намочив под краном найденную в ванной тряпку, вышел на лестничную клетку. Протянув руку, чтобы начать смывать злобную надпись, замер, постоял недолго и рванул вниз, в свою машину. В бардачке у него лежал фотоаппарат. Отчего ему в голову пришла эта идея – снять изуродованную дверь, он и сам не знал, но решил всё-таки послушаться внутреннего голоса.

Сделав несколько кадров, принялся оттирать надпись. Буквы были большими, широкими, в некоторых местах к дерматину даже прилипли какие-то кусочки, похожие на сгустки крови. Ясень отковырнул один из них, задумчиво помял, потом понюхал, удовлетворённо усмехнулся и принялся отмывать дверь. Когда он вернулся, Лёлька уже маялась в коридоре, не в силах оставаться одна на кухне и не смея выйти на лестничную клетку.

– Что? – спросила она несчастным голосом.

– Печёнка.

– К-как печёнка? Какая печёнка? – Ольга уставилась на него с таким недоумением и ужасом, что он с трудом сдержался, чтобы не чмокнуть её в кончик хорошенького носа, как делал раньше.

– Говяжья. Или телячья. А может, свиная, – я в печёнках не очень разбираюсь.

– О господи! А я думала, кровь, человеческая! Это ужас какой-то…

– Лёль, что происходит?

Она прошла на кухню, села за стол и поманила его, он пристроился напротив. На весёлой скатёрочке с узором в виде кофейных зёрен и листочков стояли вазочки с печеньем, вафельными трубочками и земляничным вареньем. Ольга протянула ему полулитровую чашку, в которую до самых краёв был налит крепчайший чёрный чай. Сергей грустно улыбнулся:

– Ты помнишь мои пристрастия?

– Конечно, я всё помню, – кивнула она и тоже улыбнулась, просто и спокойно, будто это и не они вовсе полчаса назад ругались в машине.

Он помолчал, сделал несколько глотков и блаженно закрыл на минуту глаза. На этой маленькой кухне ему всегда было очень уютно и хорошо. Даже когда ещё вместо модного гарнитура с современной плитой и посудомойкой здесь стояли старые шкафы и вода капала в эмалированную раковину с потёками ржавчины. Они все, дети инженеров, работников умирающей «оборонки», тогда жили бедненько и почти впроголодь. Да в конце восьмидесятых – начале девяностых почти вся страна жила так. Поэтому бедность не шокировала, а уж молодости, как известно, всё по плечу.

Ольга молчала, грустно водя тонким пальцем по кофейным зёрнам на скатерти, и смотрела в темноту за окном. В стекло стучал дождь, и из небольшого музыкального центра, стоявшего на холодильнике, Александр Иванов пел про московскую осень.

«Очень в тему», – подумал Ясень и снова спросил:

– Лёль, что происходит?


Человек на лестнице был в бешенстве. Так всё хорошо получилось, так складно. Она была уже готова. И тут такая незадача. Думал чуть-чуть ещё потянуть, чтобы уж точно дошла до нужной кондиции. А оказалось – опоздал. Чуть-чуть бы пораньше, на пару минут…

Откуда принесло этого шкафообразного питекантропа? По лестнице он взлетел на четвёртый этаж с невероятной скоростью, будто боялся за неё. Что ему нужно было? И почему недотрога Ольга вдруг кинулась к нему на шею, словно он был её последней надеждой на спасение?

Да ещё теперь они заперлись в квартире и совершенно непонятно, что там происходит. Войти, что ли? Только вот Ольге не надо знать, что у него есть ключи от её дома. Иначе всё сорвётся. Да уже почти сорвалось, во всяком случае, первый тайм проигран почти всухую. И всё из-за этого амбала. Вся долгая подготовка теперь псу под хвост!


– Серёж, я ничего не понимаю. Но явно что-то происходит. – Ольга устало потёрла виски и обхватила обеими руками чашку – грелась. Она часто мёрзла и совершенно не могла мириться с его манерой зимой и летом спать с распахнутым настежь окном. Из-за этого они тоже ругались.

Они вообще под конец ругались из-за всего. Иногда ему казалось, что у них нет абслолютно никаких точек соприкосновения. То есть совершенно. Но он всё равно любил её так, что буквально дышать не мог, если её не было рядом.

Иногда Ясеню казалось, что именно про них были придуманы слова «вместе плохо, а врозь невозможно». Потому что Лёлька тоже скучала по нему страшно. И когда мальчишек их курса отправили на военные сборы в Лиски, под Воронеж, она умудрилась за месяц написать ему ровно тридцать пространных писем. В первую неделю отправляла по почте, а после, опасаясь, что не успеют дойти, складывала в коробку, которую отдала ему, когда он уже вернулся. И он потом полночи читал эти письма, а она спала рядышком. И Ясенев, до неприличия влюблённый в свою жену, тихонько целовал её в нежный висок с бьющейся жилкой. В одном из писем было стихотворение. Он даже не сразу понял тогда, что это она сама, в жизни не сочинившая ни строчки, написала ему коряво, но искренне:

Не дай мне бог остаться без тебя,

Страшней для любящего сердца нет потери.

Хочу прожить всю жизнь, тебя любя,

Деля с тобой мгновенья, дни, недели…

А через год она подала заявление на развод. И он согласился. Оба они, что ли, тогда с ума сошли?




– Что ты не понимаешь, Лёль? – вынырнул он из горьких воспоминаний.

– Вокруг меня заварилась какая-то каша, а откуда ноги растут, я никак не могу понять. Давай я тебе расскажу? Ты всегда умел разобраться в самых сложных вещах.

Он и вправду умел, но даже если бы был глуп как пробка и знал об этом, то всё равно слушал бы её только для того, чтобы слышать и видеть.

– Всё началось, пожалуй, весной… – она заговорила медленно, будто глядя в себя. – Да. Точно. Около полугода назад. Во всяком случае, тогда я это заметила. Мне показалось, что за мной следят.

– То есть как? – безгранично изумился Ясень.

– Ну, вот так. Ты же знаешь, я вообще-то мало того что близорукая, так ещё и рассеянная. Поэтому у меня есть подозрение, что я заметила наблюдателей гораздо позже, чем они появились. А может, они сначала были осторожнее, а потом поняли, что я, – она невесело усмехнулась, – девушка не самая внимательная. Ну, и обнаглели. Прятаться перестали. Несколько раз я замечала парней, которые меня явно вели от дома до работы и куда бы я ни пошла. Машины одни и те же на глаза попадались. Они, наверное, думали, что такая тетёха, как я, в марках автомобилей уж точно не разбирается. Они ж не знали, что я два года была твоей женой и ты меня всему научил. Вот машины и не меняли особо. Но только я стала всерьёз напрягаться по этому поводу, как они пропали. Я уж подумала, что мне всё померещилось. Только вот потом началась и вовсе какая-то неразбериха.

Сергей слушал внимательно, и она благодарно улыбалась ему иногда, грустно вздыхая.

– Неделю назад разбили витрину моей «Феи».

– Какой феи? – не понял Ясень.

– Ах да, ты же не знаешь, наверное. Я накопила денег и открыла небольшой цветочный магазинчик. Здесь, в Реутове, у станции. Дело неожиданно пошло. Потом ещё один, в Томилине. Теперь подыскиваю помещение в Железке. Называются мои магазинчики «Фея цветов». И вот разбили витрину в Реутове.

– Ну, это может быть случайностью, – мягко заметил Сергей. Ему не хотелось, чтобы она решила, что её неприятности кажутся ему мелочью.

– Конечно, я так и подумала поначалу, – кивнула Ольга, – но на следующий день краской из баллончика залили все стёкла в Томилине. Вряд ли это совпадение, ты так не считаешь?

– Да, не похоже.

– Вот и мне так кажется. Хотя милиция считает, что это мой параноидальный бред. Или конкуренты. Только ведь и это не всё. Значит так, началось всё в прошлый четверг, а в субботу я получила письмо…

Она встала, с полки над плитой достала конверт и протянула его Сергею. Тот осторожно открыл его и вынул листок. На нём цветными весёленькими буквами разных размеров и очертаний, вырезанными из каких-то журналов, было набрано:

ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО. БЕРЕГИСЬ!!!

– Ух ты, аж три восклицательных знака! – восхитился Ясенев и, аккуратно сложив письмо, убрал его обратно в конверт. – Какие эмоциональные недоброжелатели. Об этом ты в милиции говорила?

– Нет. Без толку.

– Так. Дальше что?

– Дальше моей машине прокололи все четыре колеса, взломали ворота отцовского гаража и до смерти напугали продавщицу моего магазинчика здесь, в Реутове, позвонив по телефону и сказав, как она утверждает, загробным голосом: увольняйся, твоя хозяйка всё равно скоро сдохнет! И всё это за несколько дней.

– Весело, – покачал головой Сергей.

– Куда уж веселее. А сегодня вот что, – она махнула рукой в сторону входной двери.

– Я всё стёр, Лёль, не волнуйся. И теперь ты не одна. Разберёмся. Я тебя в обиду не дам.

– Серёж, – он даже вздрогнул, так тепло и ласково это прозвучало, – ну зачем тебе мои проблемы? Ты прости, я на тебя всё вывалила. Но мне теперь получше, и я как-нибудь сама в них разберусь. Ладно?

– Неладно. Лёль, ты можешь думать обо мне всё, что хочешь, но бросить тебя одну вот сейчас я никак не могу. Ты же знаешь, я друзей в беде не бросаю.

Она знала. Она так хорошо это знала, слишком хорошо. Это-то и была основная причина, из-за которой она тогда, девять лет назад, подала на развод.

Москва и Подмосковье. 1987–1992 годы

Он действительно был идеальным другом. Из тех, кто считает, что дружба понятие круглосуточное. Сначала ей это нравилось и даже вызывало чувство, больше всего похожее на восторг. Но потом оказалось, что в семейной жизни эта его готовность мчаться на край света по первому зову друзей, или тех, кого он считал ими, очень мешает. А этих самых «друзей» у него было так много, что времени для неё, жены, просто не оставалось.

Сама она была убеждена, что друзей много быть не может, и пыталась внушить мужу, что и у него настоящих, близких, верных друзей двое – Паша Рябинин и Олег Грушин, ну, может, ещё один их однокурсник, Влад Серафимов. Серёга не соглашался. Пашку, Олега и Влада он любил, но и другим отказать не мог. Стоило кому-то сказать сакраментальное «ты ж мне друг, мне больше не на кого рассчитывать», как он бросал всё на свете и нёсся выручать.

Много раз Ольга оставалась ночами одна. Случалось, что он, выйдя в магазин за хлебом, звонил ей через сутки откуда-нибудь из Могилёва и сообщал, что с ним всё в порядке, но вот Васе (Пете, Вите, Коле – и далее по телефонной книжке) срочно понадобилась его помощь, и поэтому он вернётся через пару дней.

– Лёлька, – нежно шептал он, – ну ты ж понимаешь? Ты меня в институте прикрой, ладушки? Зря я, что ли, на старосте группы женился?

Первое время она была не в силах устоять против его сумасшедшего обаяния и, смеясь, пугала:

– Ох, Серёга, прохлопаешь ты молодую жену. Уведут меня, пока ты Васе (Пете, Вите, Коле – и далее по телефонной книжке) помогаешь.

Потом стала злиться и, выслушав объяснения, молча клала трубку. Но хватило её ненадолго, и вскоре в их доме стали вспыхивать безобразные скандалы, один другого отвратительнее. А тут ещё родители её, вместо того чтобы помочь, поддержать, стали подливать масла в огонь.

– Он наверняка алкоголик, – шипела на кухне мама.

– Ты же знаешь, что он не пьёт, – пыталась защищать Сергея Ольга.

Ласковая тёща это знала, конечно. Но отступать не собиралась.

– Тогда он точно по бабам шляется. Вот заразит тебя какой-нибудь дрянью, хорошо, если не СПИДом.

– Не нужна ты ему, поэтому так себя и ведёт, – соглашался с ней папа, – вот посмотри на нас с Люсей. Мы друг без друга никуда.

А Ольга только хлюпала носом и глотала слёзы. Мужу своему она верила безоговорочно, но и терпеть его постоянные отлучки больше не могла. Когда она заявила Ясеню, что подаёт на развод, ожидая, чего уж греха таить, что он испугается, одумается и они станут жить совсем по-другому, он вдруг безропотно согласился.

Через месяц её родители уезжали в Америку, мамина школьная подруга, вышедшая замуж за американца, пригласила её к себе. Шёл девяносто первый год, и теперь можно было. Бледная Ольга, ставшая за тридцать дней, прошедших со дня расставания с Ясенем, ещё тоньше, провожала их в аэропорт. Обнимая её перед разлукой, мама громко, так что услышали окружающие, сказала:

– И чтобы Сергея в нашем доме не было. Разво́дитесь – разводи́тесь. А то ведь знаю вас, сейчас приедешь домой, посидишь полчаса в одиночестве и станешь ему названивать. А его дважды звать не надо, он от тебя будто пьяный. Видит тебя – и голову теряет. Озабоченный! Ничего ему больше от тебя не надо. Только одного! Вмиг примчится, и будете у нас в квартире, как кролики… – Тут отец дёрнул её за руку, и она не договорила.

Но красная от стыда Лёлька всё поняла, конечно, как и все окружающие. Она развернулась на каблуках и побежала вон, подальше от неделикатной матери и мягкотелого отца.

– Обиделась! – громогласно возмущалась за её спиной мать. – А что я такого сказала? Озабоченный он и есть!

– Он пока ещё её муж, – тихо попытался урезонить её отец, – а она его жена. Имеют полное право. Может, ещё помирятся.

– Муж объелся груш! – неоригинально срифмовала мать. – Не нужен нам такой муж!


Сергей ждал её у дома. Откуда-то он узнал, что родители уехали. Она так соскучилась за этот месяц, так не надеялась уже его увидеть, что тихо заплакала, глядя, как он ходит около подъезда, сжимая в руках её любимые ромашки.

Этот месяц они были счастливы, как никогда. Но чем ближе было возвращение родителей, тем чаще Ольга вспоминала слова матери. И вдруг откуда-то вновь поднялись обида и разочарование. Накануне приезда отца и мамы Ольга закатила совершенно не свойственный страшенный скандал с битьём посуды. Поводом стал очередной ночной отъезд Серёжи.

На самом деле Ольга сразу поняла, что ситуация и вправду серьёзная, но сдержаться почему-то не смогла.

Началось всё, как водится, с телефонного звонка. Было уже часа два ночи, и они мирно спали, обнявшись, как спали, собственно, весь этот месяц, ставший для них вторым медовым. Сон был так крепок, что, разбуженная трезвоном телефона, она страшно испугалась, до дрожи в руках и ногах. Сергей схватил трубку. Слышно в ночной тиши было превосходно, и Ольга сразу поняла, что звонит Пашка Рябинин. Стало ещё страшней, потому что за два года их с Ясенем семейной жизни деликатный Пашка в неурочное время не звонил ни разу. Сергей молча выслушал и коротко сказал:

– Заезжай, буду готов через пять минут.

Ольга была так напугана, что вскочила и побежала на кухню делать бутерброды. Ясень оделся и умылся очень быстро, и она успела только покромсать хлеб и докторскую колбасу и бросить их в полиэтиленовый пакет. Серёжа благодарно улыбнулся ей, чмокнул и подпихнул в сторону комнаты:

– Иди спать, Лёль. Буду не скоро, поэтому ждать не надо.

– Да что случилось-то?! – не выдержала она.

– Наш Серафимов, Сима, чтоб его, поехал в Казань на похороны дяди и попал в аварию. Состояние тяжёлое. Будут делать переливание крови. Только у них там, в Казани, проблемы с донорской кровью. А у Симы вообще четвёртая отрицательная. Пашке позвонила Лёхина мама, попросила помочь найти донора. У нас ни у кого такой группы нет, Рябина уже всех на уши поднял. Но он же умница у нас, нашёл выход на станцию переливания крови и договорился, что нам дадут все необходимые препараты крови. Потому что пока неизвестно, что может потребоваться. Пашка уже везёт контейнер. Вот попросил сгонять с ним.

Ольга порывисто прижалась к нему:

– Вы такие молодцы! Я тобой горжусь. Будьте осторожны, пожалуйста!

– Я для этого и еду, чтобы Пашка за рулём не заснул. Он же вообще не спал, всю ночь искал кровь.

– А почему тебе не позвонил?

– Ты что, Пашку не знаешь? Нас тревожить не хотел, тем более что он прекрасно знает, что у меня вторая положительная, а у тебя первая. Помнишь, мы это обсуждали как-то? Ну, всё, Лёль. Теперь уж точно пора. Иди, иди спать.

Они тогда успели. Всю оставшуюся часть ночи гнали, как сумасшедшие. Но всё же успели. Влада Симу спасли. А казанские доктора лишь головами качали:

– Мамаша, у вашего сына потрясающие друзья.

Но на обратном пути на радостях заехали в Нижний Новгород, где у Рябинина жили родственники, и задержались на сутки. Серёга позвонил, предупредил, чтобы не волновалась. Только Ольге это было уже не нужно. Поездка эта, начинавшаяся как спасение человека и закончившаяся как увеселительная прогулка, стала последней каплей. И Лёльку понесло. Она сама не вполне понимала, что происходит, почему вдруг такая злоба, такая обида выплёскиваются практически без причины. Но ничего поделать с собой не могла. Она плакала и кричала, чувствуя отвращение к самой себе. Они тогда разругались вдрызг, и Сергей в сердцах прокричал слова, которые потом долго ещё звучали у неё в ушах:

– Я никогда не буду таким, как твой отец! Я люблю тебя так, что крышу сносит! Но подкаблучником не буду никогда. И у нас только два варианта: либо ты поймёшь это и мы будем уважать друг друга, либо мы расстанемся, если не сейчас, то скоро.

Она задохнулась от обиды и резко подвела черту:

– Сейчас.

Он помолчал минуту.

– Это твоё последнее слово?

Ольга кивнула и отвернулась. Сергей очень тихо вышел из квартиры и из её жизни, как тогда казалось, навсегда.


А через две недели она узнала причину своей раздражительности и плаксивости. По их совместным с врачом подсчётам, забеременела она, скорее всего, в ту ночь, когда вернулась из аэропорта. Ольга, конечно, уже несколько недель понимала, что с ней происходит что-то не то, но думала, что сбой произошёл из-за стресса. А вот теперь доктор, усмехнувшись, сказала, что причина совсем в другом.

Ольге было на тот момент двадцать два года, она почти окончила институт и была замужем, пусть и формально. И тем не менее она всё-таки сделала то, что никогда не смогла себе простить. Не сказав о своём решении ни родителям, ни отцу ребёнка.

Но, как всегда это бывает в тех случаях, когда её особенно нужно утаить, правда стала известна. Да ещё буквально в тот же день.

Серёга тогда повёз к знакомому доктору свою старшую сестру, со дня на день ожидавшую рождения первенца. Муж её был в командировке, и сопровождать Светлану вызвался любящий брат.

В больнице шёл ремонт, часть лестниц была перекрыта, и они добирались на четвёртый этаж каким-то уж очень замысловатым путём. Вдруг Света, опиравшаяся на его руку, вцепилась в него и с ужасом прошептала:

– О боже, здесь же абортарий!

Он не сразу понял, но закрутил головой, пытаясь понять, о чём это она. Тут толстая санитарка или медсестра распахнула дверь одной из палат и зычно закричала:

– Так! Кто ещё на аборт? Идите к операционной. Ножками! Ножками! Обратно с комфортом привезут, а пока ножками!

Две женщины в одних ночнушках вышли из палаты и направились за ней по коридору. У операционной остановились, следуя приказу подождать. Сесть им было некуда, и они так и стояли, прижавшись к стене. В этот момент дверцы операционной распахнулись и из неё с грохотом вывезли каталку, на которой головой вперёд лежала укрытая до подбородка простынёй светловолосая пациентка. Сергею стало жутко, когда он понял, что видит перед собой уже избавившуюся от ребёнка женщину. Он хотел отвернуться, но Света вдруг буквально повисла на нём и обморочно ахнула:

– Ольга! Это Ольга!

Это действительно была Лёлька. Он тогда всё сразу понял и окаменел. На негнущихся ногах отвёл сестру к доктору и вернулся обратно. На посту ему подсказали, где лежит Ольга Ясенева.

Он зашёл в палату, огляделся. Воспалённое сознание его фиксировало совершенно ненужные детали. Комната с синими стенами была большая, на десять кроватей. В два огромных окна светило сентябрьское солнце. Посередине стоял стол со стульями, видимо, пациентки ели не в столовой, а прямо в палате. И на каждой кровати сидели и лежали женщины.

– Вам кого? – удивлённо спросила одна из них.

Он ничего не ответил – не было сил – а только потряс головой из стороны в сторону. Лёлька лежала в углу, слева от входа. Он подошёл, тяжело сел на стоявший рядом стул и посмотрел на ту, которую так любил и так ненавидел одновременно. Она ещё не отошла от наркоза, голова её с мокрыми, слипшимися волосами металась по подушке, пересохшие губы что-то шептали. Сергей наклонился.

– Серёжа… Серёжа… Не хочу… Пустите! Маленький… он маленький! – шёпот перешёл в тихий крик.

Он тогда долго сидел рядом с ней, позабыв про сестру, пока Ольга не очнулась окончательно и её не перестало выворачивать в судно, которое, как ему участливо подсказали соседки по палате, стояло под кроватью именно на случай рвоты после наркоза. Ясень намочил под краном свой носовой платок и вытирал Лёлькины губы и жаркий лоб.

Одна из соседок, толстая разбитная деваха, удивлённо посмотрела на него и презрительно произнесла:

– Заботливый… Такой заботливый, что девчонка прибежала аборт делать. Ты её, что ли, послал, говнюк?

Ему было так тошно, что не хотелось ничего никому объяснять. Самому бы понять, как так вышло, что его Лёлька, нежная, добрая, самая лучшая на свете девчонка, только что убила их общего ребёнка, мальчика или девочку. Но он всё же еле слышно хрипло ответил:

– Я ничего не знал.

– Да ладно, – недоверчиво хмыкнула толстушка.

– Если бы я только знал, я бы никогда не позволил.

– Все вы так говорите, хахали, а как дело доходит до женитьбы – тикаете. Слыхал, как говорят: наше дело не рожать, сунул, вынул и бежать!

– Я не хахаль. Я муж. – Сергею хотелось выть от отчаянья и боли.

– Му-у-уж? Официальный?

Он кивнул.

– Вот это да-а-а, – с безграничным удивлением протянула девица. Остальные тоже отвлеклись от своих дел и разговоров и прислушивались. – Как же так вышло-то? Она что, сдурела у тебя?

Он ткнулся лбом в почти прозрачную Лёлькину руку с голубыми венками, в которую вцепился и никак не мог отпустить, и заплакал.


С того самого страшного в его жизни дня, двадцать первого сентября 1991 года, прошло девять лет. За эти девять лет он ни разу больше не плакал, ни прилюдно, ни в одиночестве. Лёльку он тоже больше не видел. Ему казалось, что вместе с ребёнком она убила и его самого. Разводились они, что называется, «по очереди», чтобы не встречаться, не смотреть друг на друга. Сначала заявление написала Ольга, следом пришёл он и тоже написал. Над графой «причины расторжения брака» задумался надолго. И, наконец, нетвёрдо вывел «желание жены». Девушка, принимавшая его заявление, удивлённо вздёрнула бровки, но переписывать не заставила. Меньше чем через месяц он снова пришёл в ЗАГС и забрал свидетельство о расторжении брака. Когда своё забрала Лёлька, он не знал.

Было четырнадцатое октября, и в Москве стояла такая теплынь, такая красивая, золотая ещё осень, что в другое время он залюбовался бы. Но на душе у него было черным-черно. Постоянно в голову лезли воспоминания. Буквально любой предмет, на который натыкался взгляд, оказывался так или иначе связан с Лёлькой. И перед внутренним взглядом свежеразведённого Серёги Ясенева то и дело вставали счастливые Лёлькины глаза, он слышал её голос и лёгкий смех. В очередной раз вспомнив о ней, он глухо застонал, будто заболели все зубы разом, подставил бледное, осунувшееся лицо холодному дождю и поплёлся домой, зализывать раны.

Дома были родители, и обе сестры. Старшая, Светлана, возилась с новорождённой Серёгиной племянницей. Прелестное дитя, похожее на маленького сумоиста, вопило по ночам могучим басом, ело не переставая и больше всего любило засыпать под мрачноватые колыбельные в исполнении любимого дяди. Но именно далёкое от идеала дитя стало для него спасением. И он бесконечно возился с девчонкой, названной сказочным именем Василиса, благодушно агукающей и пускающей пузыри только у него на руках.

И эта домашняя, привычная жизнь цепляла, затягивала, обласкивала, помогала хоть ненадолго забыть о том, в какую кошмарную глубокую чёрную дыру превратилась после гибели ребёнка и развода его душа.

Москва. Осень 2000 года

А потом ушёл служить и вернулся из армии Пашка Рябинин, закончил аспирантуру и уехал в Германию Олег Грушин, отслужил в Йошкар-Оле и сам Ясень. И завертелась совсем другая жизнь. Работа круглыми сутками, и страх, что ничего не выгорит, и кураж, когда у них с Пашкой стало всё получаться. Рябинин оказался гениальным предпринимателем, нашёл для них замечательную нишу, которую они успешно заняли. Удивительно, но их кастом- и тюнинг-центр стал безумно популярен. Встав на ноги, они его дополнили ещё и автосервисом, и работа закипела.

Сейчас вот они открывали филиал в Питере и Нижнем. И приходилось мотаться туда-сюда-обратно. Но Сергею Ясеневу это нравилось. И был он бесконечно благодарен Господу Богу за то, что много лет назад под проливным июльским дождём появился в его жизни верный друг Пашка, Павел Рябинин.

Ясень давно уже возмужал и (знала бы Лёлька) перестал думать, что словом «друг» называется почти каждый знакомый. И друзей этих у него осталось раз, два – и обчёлся. Павел, Сима да Володька Лялин, их майор. Олег Грушин тоже, но он не в счёт, уже четвёртый год живёт и работает в Германии, в Ингольштадте, городе, в котором делают обожаемые всеми троими «Ауди».

Так что жизнь кипела, бурлила и пенилась. Только вот семьёй он так и не обзавёлся. Вроде встретил хорошую девушку. Собрался жениться. Лена была и весёлой, и доброй. Пашке вроде нравилась, и ему, Ясеню, тоже. Но потом неожиданно буквально за два месяца умудрился влюбиться, нет – полюбить! – и жениться сам Рябинин. И на их венчании со Златой Сергей Ясенев вдруг понял, что ни на кого в жизни он не сможет уже смотреть вот так, как смотрел на свою молодую жену счастливый Павел. А уж если не сможет так, то и вовсе не надо ему жениться. И с Леной расстался. А вот теперь осознал, что влюблёнными и счастливыми глазами он уже смотрел в своей жизни на одну девушку. И девушкой этой была его бывшая жена Лёлька.


Успешный предприниматель, циник и дамский угодник Сергей Ясенев после встречи с бывшей женой сел в машину и с удивлением глянул на свои трясущиеся руки. С трудом попав по кнопке, он включил радио. Любимый ими Александр Иванов пел в составе группы «Рондо» песню, которая все девять лет с того кошмарного дня, когда он остался один, напоминала Сергею о Лёльке. И впервые за девять лет он смог её дослушать до конца. Каждое слово, каждый образ казались понятными и верными, и, сделав радио погромче, Ясень хрипло запел вместе с Ивановым:

Я тебя недолюбил, я тебя недоглядел.

Допев последний припев, Сергей громко хлопнул обеими ладонями по торпеде и, опустив стекло, прокричал в темноту:

– Я всё переборю! А я смогу войти в ту реку дважды!

Какой-то припозднившийся подросток испуганно отпрыгнул от его машины, обернулся, вглядываясь в лобовое стекло, и в сердцах покрутил пальцем у виска: сдурел, что ли?

– Сдурел, пацан, – радостно согласился Ясень, – совсем сдурел! Влюбился в собственную бывшую жену. Вернее, и не переставал никогда любить. Но теперь, наконец, это понял. И больше ей от меня не уйти!

Для начала надо было разобраться с этими её странными делами. Он тронул машину и задумался, вспоминая, что рассказала ему Лёлька.


Вслед ему из-под козырька соседнего подъезда с ненавистью и удивлением глядел человек. Огонёк его сигареты мерцал в темноте. Наконец, он докурил, бросил окурок в лужу, посмотрев, как тот зашипел и пошёл ко дну, и зло сплюнул:

– Ладно. Будем считать, что это небольшое осложнение. Справимся. Оно того стоит.


Ольга сидела на кухне, с ногами забравшись на стул. Тёплые белые, связанные бабушкой носки никак не могли согреть совершенно заледеневшие ноги. Она вообще была мерзлячкой. И осенью почему-то мёрзла особенно сильно. Раньше её грел влюблённый юный Серёжка Ясенев, её ненаглядный, навсегда потерянный муж. Садился рядом на диван, когда она готовилась к завтрашним семинарам – ему-то всё давалось играючи, умница и талантище же, не то что она, – стягивал с неё носки и брал холоднющие её ступни в большие горячие ладони. Она согревалась мгновенно… Но вот уже девять лет, как некому было её согревать.

На широком подоконнике сладко дрыхла сибирская кошка Ириска. Ольга купила её у весёлой бабули в переходе на площади трёх вокзалов ещё на первом курсе института. Ириска была кошкой пожилой, но по-прежнему шустрой и активной. Серёжка, когда её увидел, аж обомлел, не поверив своим глазам. И потом всё тискал пушистые кошачьи бока и удивлённо вопрошал:

– Ты жива?! Ты до сих пор жива? Чем ты её кормишь, Лёль?

А нахалка Ириска, будто вспомнив его, урчала у него в руках не переставая и тёрлась твёрдым лбом о его подбородок. Она всегда была к нему неравнодушна. И Серёжка кошку тоже очень любил. Ольга даже ревновала немного.

Москва и область. 1987–1992 годы

Он вообще был страстный кошатник. Дома у его родителей жила невероятной красоты кошка, больше всего похожая на камышовую, которую Ясень когда-то нашёл в подъезде и не смог пройти мимо. Кошка по причине повышенной волосатости вообще-то носила имя Пушка, но лучше всего отзывалась на прозвище Родственник. Ольга, впервые услышав, как Серёжка говорит отиравшейся поблизости кошке: «Ну что, Родственник, есть будешь?» – хохотала до икоты.

Пушка была скотиной капризной, вредной и неласковой. К Ольге относилась индифферентно, к родителям и сёстрам Ясеня тоже. Зато самого Серёжку любила, спала у него в ногах и даже позволяла иногда погладить. Правда, любовь эта не помешала ей укусить его за безымянный палец, когда он ловил её, сбежавшую за кавалером, в подъезде.

Палец тогда страшно распух, а они как раз должны были ехать покупать обручальные кольца. Пришлось мерить на левую руку, что вызвало безмерное удивление у молоденькой продавщицы. Она с интересом взирала на них, пока Ольга не сжалилась над девушкой и всё ей не объяснила. Палец прошёл только недели через две, а кольцо оказалось велико. Почему-то у Сергея безымянные пальцы на правой и левой руках отличались. Ну, или он за эти две недели сильно похудел. Не иначе как от предсвадебных волнений.

Но все эти неурядицы их тогда только веселили. Они были юными и счастливыми и очень, очень, очень любили друг друга. Будущая свекровь смотрела на них и умилялась, ласково называла «мои голубки» и очень радовалась, когда Ольга приезжала к ним в Железку.

Вот с чем, вернее, с кем Ольге повезло, так это со свёкрами, точнее, со всей Серёжкиной роднёй. Были это чудесные, добрейшие люди, которые приняли и полюбили её сразу и безоговорочно. Иногда ей казалось, что свекровь любит её чуть ли не больше, чем родных детей: Серёжку и двух его сестёр, старшую Свету и младшую Веру. Впрочем, и золовки, или как там называются сёстры мужа, её любили тоже.

А уж как она любила их всех! Ей было с ними всегда так тепло и уютно. Гораздо теплее и уютнее, чем в родительском доме. И она мечтала, что после свадьбы жить они будут у родителей мужа. Но не сложилось. Светлана вышла замуж чуть раньше, и вскоре уже ждала первого ребёнка, а через полтора года забеременела второй раз. Муж её жил с ними. И получилось, что в небольшой трёхкомнатной квартире ютились родители, Света с семьёй, Вера и Серёжа. Приводить ещё одного человека было некуда. Денег на то, чтобы снимать жильё, у них, нищих студентов, не было. Вот и пришлось проситься к её родителям. И это стало фатальной ошибкой.

Мама и отец были людьми неплохими, но на удивление сухими и неэмоциональными. Во всяком случае, по отношению к дочери. Друг друга-то они любили нежно и крепко. Только вот Оле в их сердцах места уже не осталось. Она никогда в жизни не слышала ни от кого из них слов «я тебя люблю, доченька», или «ты у нас такая красавица», или хотя бы «Оленька». А уж свалившемуся на их головы зятю они тем более не обрадовались. Мало того что рано: двадцатилетние жених и невеста казались им неприлично молодыми. Так ещё и крайне, на их взгляд, неудачно: Сергей был из многодетной семьи и никаких надежд на его финансовое благополучие Людмила Ивановна не возлагала. Так что брак дочери стал для них неприятным сюрпризом.

Серёжка же к тестю и тёще относился хорошо, старался им по возможности помогать, не отказывался вскопать огород в деревне или поменять чехол шруса в машине тестя. И иногда Ольге казалось, что им с родителями всё-таки удастся наладить нормальные человеческие отношения.

Но мама её стояла насмерть. Зятя она не любила и, что важнее, любить не хотела. А уж папа и вовсе всегда и во всём с ней соглашался. То ли от большой любви, то ли от бесхарактерности. И началась в их доме тихая война. Нет, никто в лицо друг другу гадостей не говорил и не делал. Но любой поступок Сергея, любой его самый незначительный шаг комментировался в одном ключе. Обычно его очередное отсутствие ласковая тёща, вскоре после их свадьбы сменившая тактику и занявшая небанальную позицию, оправдывала:

– Оля, а что ты хочешь? Конечно, он будет гулять налево. Интересный неглупый парень, образованный и эрудированный. Разве ему может быть интересно с тобой?

– А что со мной не так? – убитым голосом интересовалась Ольга, в которой нежные родители успешно взрастили с десяток цвеущих буйным цветом комплексов.

– С тобой всё так, – сокрушённо и с явным сомнением в голосе вздыхала мама, – просто ты совершенно не его человек. Ну, посуди сама. Он спит с окнами нараспашку – ты мёрзнешь всегда и даже летом трясёшься под пуховым одеялом, которое тебе подарила бабушка. Он любит поесть – ты не умеешь готовить, и у тебя вечно отсутствует аппетит. Он строит наполеоновские планы на будущее, а ты ни о чём не думаешь, живёшь сегодняшним днём…

– Ты ещё кое-что забыла, мама, – не выдержала однажды этого длиннющего списка несоответствий Ольга.

Людмила Ивановна удивлённо вскинула красивые брови и осеклась:

– Что именно?

– Что он мужчина, а я женщина. Если следовать твоей логике, уже хотя бы по этой причине мы не подходим друг другу и подходить никогда не будем.

Но, как известно, вода камень точит. И постепенно Ольге стало казаться, что доля истины в словах матери есть. Она, вместо того чтобы жить их с Серёжей любовью, стала приглядываться и прислушиваться к себе, к нему. Малейшее несовпадение во взглядах, самая незначительная ссора казались ей началом конца их отношений. Что уж тогда говорить о серьёзных разногласиях?

Как и всякий недолюбленный родителями ребёнок, она остро нуждалась в постоянном одобрении, поддержке, признаниях в любви. И Ясень, пока был рядом, умудрялся всё это ей давать. Но он слишком часто уходил и уезжал. И сами отлучки эти воспринимались Ольгой как доказательство его равнодушия. А это было то, чего она больше всего боялась в этой жизни.

Так боялась, что стала убийцей. В тот сентябрьский день в палате на десятерых, с трудом приходя в себя после наркоза, она открыла глаза и увидела Серёжку. Он тихо плакал, сжимая в огромных своих ладонях её полупрозрачные кисть и запястье.

Ольга ни раньше, ни после не видела, как плачут мужчины. И слёзы эти напугали и потрясли её. Впервые ей в голову пришла мысль о том, что она сделала что-то такое, что уже никогда не сможет поправить, изменить. С трудом сглотнув, она замерла в ужасе от осознания содеянного. Уловив её чуть заметное движение, Серёжа выпрямился, глядя на неё такими глазами… Такими… Даже по прошествии девяти лет Ольга вздрагивала, вспомнив тот день, когда её муж посмотрел на неё глазами отца, у которого убили ребёнка. И убила она. Тогда он еле слышно прошептал:

– Зачем? Лёлька моя, Лёлька, зачем?

И такой леденящий ужас прошил вдруг насквозь её пустое и бессмысленное тело, что она смогла только закрыть глаза и отвернуться. В голове почему-то билась мысль, что она, как Раскольников, выбросивший поданную ему милостыню, своим поступком будто перерезала нить, связывающую её с остальным человечеством. Ольга скорее почувствовала, чем услышала, как тихо встал и ушёл Сергей. Ей стало ещё больнее, хотя, казалось бы, было уже некуда. И она поняла, что уже никогда в жизни не сможет произнести слова: Господи, за что?! Потому что, что бы ни случилось с ней, ничем она не искупит и не поправит то, что сделала сегодня, и самых страшных бед будет мало за этот её грех.

Но как ни странно, именно в этот самый горький в её жизни момент, на убогой больничной койке, под влажным тонким одеялом, она, став убийцей, приобрела то, что помогло ей выжить тогда, – веру. Много позже она узнала, что день этот, двадцать первое сентября, самый страшный день в её жизни, был светлым праздником Рождества Пресвятой Богородицы, днём Её рождения.


В тот день Сергей, отправив сестру домой на такси и бросив свою машину у больницы, пешком поплёлся к Пашке. Рябинин, увидев совершенно мёртвое лицо друга, молча втащил его в узкую тёмную прихожую и буквально волоком транспортировал в кухню.

Они тогда долго сидели вдвоём. Пашка молча подливал и подливал крепкой заварки и крутого кипятка в огромную чашку, по самый край, как любил Ясень. Потом встал и коротко скомандовал:

– Поехали!

– Куда? – вяло удивился Сергей.

– К отцу Петру.

Про отца Петра Ясень слышал уже неоднократно. Павел познакомился с ним случайно: помог отвезти жену батюшки в роддом. Знакомство их переросло в дружбу. И Пашка давно уже зазывал Сергея в гости к настоятелю Никольской церкви. Да всё недосуг было. И вот теперь Ясень вдруг почувствовал, что если они сейчас не поедут к батюшке, то он просто помрёт от тоски и поселившейся в его сердце пустоты. И они поехали.

Услышав о происшедшем, отец Пётр помолчал, ужаснувшись. Сергей испугался почему-то того, что вот сейчас этот малознакомый пока батюшка начнёт ругмя ругать Лёльку. Но тот вдруг горько произнёс:

– Бедная девочка, что она с собой сделала… С собой, со своей душой.

– Что мне сейчас делать? – еле слышно спросил Ясень, который за эти батюшкины сострадание и понимание был ему безмерно благодарен.

– Тебе? Тебе сейчас и потом, всю жизнь, молиться за неё, за себя и за убитого малыша.

Сергей дёрнулся, услышав страшное слово «убитый». Но потом поднял на батюшку больные красные глаза и прошептал:

– Я готов. Я тоже виноват.

– А мужчина в основном виноват и бывает в такой беде, – кивнул батюшка, – он сильнее, он решительнее, на нём ответственность за его женщину. Мужчина почти всегда может её остановить. Ты не знал, конечно, о выборе твоей жены. Но ты должен был о такой возможности подумать. Ты видел, что ей тяжело, что твои отлучки ведут к гибели семьи? Видел. Но ничего не изменил в себе. А этим ты её от себя оттолкнул… Ну, да ничего, не сгибайся ты так под тяжестью своих ошибок. – Ясень действительно сидел сгорбившись, бессильно опершись локтями о колени и обхватив лохматую голову руками. – Наше главное счастье в том, что Господь наш безгранично милосерден и прощает даже такие грехи. Кайся. Молись. Не отчаивайся. Надейся. И, бог даст, может быть, вы всё-таки будете вместе и родятся у вас ещё дети. Не взамен, этого малыша вам никто и никогда не заменит, но в утешение…

Много лет спустя, году в девяносто седьмом, Сергей, услышав по радио песню Олега Газманова «Единственная», вздрогнул, как от удара. Слова «не родятся наши дети» причинили невыносимую боль. Но песня была так хороша, так совпадала с его настроением, что он купил диск и с мазохистским наслаждением слушал и слушал её раз за разом, думая о том, что добрый и не по возрасту мудрый отец Пётр на сей раз оказался не прав и что их с Лёлькой дети всё-таки не родятся никогда.

Москва и область. Осень 2000 года

Закрыв за Сергеем дверь, Ольга поёжилась и потёрла лицо руками. Прошлое, которое она старалась забыть и почти забыла, ворвалось в её жизнь так неожиданно и так… – она поискала слово – решительно, да, именно решительно. Даже нахрапом, кавалеристским наскоком. И теперь ей было и горько, и сладко одновременно.

А ведь ей казалось, что она крепко-накрепко заперла дверь в это самое прошлое. Но стоило появиться Серёже, как воспоминания, от которых замирало её глупое сердце, роем налетели, навалились на эту самую дверь, и она дрогнула и разлетелась в щепки. И теперь кажется, что и не было этих долгих девяти лет, а всё произошло вчера.

Но надо не вспоминать, а думать, действовать! Потому что в жизни её явно происходит что-то нехорошее. Но вот кто этому причиной?.. И тут вдруг она поняла, что теперь не одна. Как там сказал Серёжа? «Лёль, ты можешь думать обо мне всё, что хочешь, но бросить тебя одну вот сейчас я никак не могу. Ты же знаешь, я друзей в беде не бросаю». Она знала, конечно, знала. Только вот вся беда в том, что совсем не хотела, чтобы он был ей другом. Вернее, только другом.

Ох, как тяжело было самой себе признаваться в том, что бывший муж её, как выяснилось, по-прежнему оставался самым близким, родным и понимающим человеком. Но наедине с собой она старалась быть честной.

Больше всего Ольга хотела бы, чтобы Серёжа сейчас был рядом, сидел вот на этой кухне или хотя бы просто спал по своей привычке на спине, широко разметав руки и ноги. Но он уехал домой. А может быть, у него вообще семья и дети? Столько лет прошло. Разве возможно, чтобы он, такой добрый, умный, светлый, оставался один? Она не спросила его об этом, а он не сказал. Нет, нет… Она же видела его машину, ехала в ней. У семейных людей в салоне всё по-другому: валяются детские игрушки, забытые перчатки жены или её солнцезащитные очки. И кольца у него не было. Хотя… Это-то точно ни о чём не говорит.

Вздохнув, Ольга посмотрела на календарь, висевший на стене, и тут только вспомнила, что сегодня за день. А ведь с утра она была на службе в храме, как же умудрилась забыть? Она подошла к календарю и поправила покосившийся квадратик, выделявший числа. В нём ясно виднелись две цифры: два и один. Сегодня было двадцать первое сентября. Рождество Пресвятой Богородицы. Как тогда, но только девять лет спустя. Она посмотрела в окно на тёмное небо. Это шанс, Господи? Неужели ты даёшь мне ещё один шанс?


Выехав от Лёльки, из Реутова, Сергей с трудом поборол искушение сразу поехать к Рябининым и вывалить на них новости. Но потом глянул на часы и решительно направился домой.

Он так и не избавился от детской привычки жить всем вместе, семьёй. Да и не хотел избавляться, прекрасно понимая, что семья – это его единственная опора. Средства, слава богу, позволяли купить квартиры себе и – по соседству – младшей, незамужней ещё сестрёнке Вере. Она тоже работала у них с Павлом и очень им помогала. А вот теперь ещё и обосновалась рядом. Старшая сестра Светлана с мужем тоже поселились поблизости. Сергей хотел и родителей перевезти к ним, но мама и отец решительно воспротивились и остались в их старой квартире в Железнодорожном. Мама заявила тогда, что к внукам она прекрасным образом поездит на электричке, благо дети её устроились неподалёку от станции Карачарово. По прямой семь остановок, на восьмой выходить. Так и не уговорили их. Справедливости ради надо сказать, что квартира у родителей была хорошая, а теперь, после ремонта, который там учинили Ясень вместе с сёстрами, и вовсе прекрасная.

В общем коридоре Сергей прислушался. За дверью Вериной квартиры царила тишина: сестра спала. Он тяжело вздохнул, в сомнении потоптался немного, но будить пожалел и пошёл к себе. Взбудоражен он был так, что всё внутри тряслось противной мелкой дрожью, и Сергей ещё с полчаса бесцельно бегал по огромной своей квартире, стараясь угомонить бешено бьющееся и ноющее сердце.

Ах, если б он мог! Если б он только мог!

Лёлька всегда, с самого первого дня так на него действовала. Он чувствовал себя просто котом каким-то, унюхавшим валерианку и сладострастно мечтающим о ней. Но ведь прошло девять лет! Целых девять лет. И все эти годы он как-то жил, что-то делал, и даже чувствовал себя счастливым. Иногда. Не слишком часто.

А когда они жили вместе, он просыпался ночью и в темноте смотрел на Лёльку. Её длинные волнистые волосы покрывали подушку, и он гладил их и смотрел, смотрел. Лёлька спала ужасно чутко. И нечего было и думать о том, чтобы прикоснуться к её коже и не разбудить. Вот он и обходился волосами. Но и от этого тоже или от взгляда его она частенько просыпалась и сонно улыбалась ему. А если он не выдерживал и всё-таки обнимал её, то даже из самого глубокого сна она нежно шептала:

– Любимый мой, – и тыкалась ему тёплым носиком в шею.

А он, как дурак, млел и обмирал от счастья. И всё ждал, когда же наступит привыкание и охлаждение отношений, о которых все твердят. А они никак не наступали и не наступали. Не успели, наверное. Потому что они с Лёлькой, безумно любящие друг друга, взяли и вдруг, по какому-то идиотскому недоразумению, развелись.

Но он ведь выжил. И даже вполне неплохо жил себе, пока не появилась… нет, не Лёлька. Пока не появилась в жизни его лучшего друга Пашки Рябинина чудесная девчонка Злата.

До её появления они оба считали себя закоренелыми холостяками, один раз уже обжёгшимися на воде и старательно дующими на молоко.

– Хватит, наелся кексов, – заявлял настрадавшийся за недолгую семейную жизнь Рябинин.

– До отвала, – соглашался с ним Ясенев. И это было их своеобразной игрой, прикрывающей боль от прежних отношений и расставаний. Только он, Ясень, всё-таки подумывал о женитьбе и даже сделал предложение Лене, а вот Павел закрыл эту тему для себя навсегда. Во всяком случае, он сам так думал и приучил к этой мысли окружающих.

Но тут вдруг Злата возникла из ниоткуда. И Рябинин влюбился сразу и так сильно, что Ясень был потрясён. Так потрясён, что даже беспардонно завалился тогда к Рябинину в гости, посмотреть, кого же это друг встретил. И так ему тогда понравилась смешная рыжеволосая девчонка Злата и их с Пашкой отношения, что он тоже захотел так. И даже понадеялся было на что-то подобное. Но быстро понял, что в его жизни уже было такое чувство и что другого он сам не хочет.

На свадьбе у Рябининых Пашка заметил, что друг его странно печален, и зажал Ясеня в углу. Сергей рассказывать о своих невесёлых мыслях не хотел, старательно убеждал счастливого новобрачного, что всё прекрасно, а он просто задумался. Но садист Пашка, единственный человек, кроме мамы, знающий о его слабом месте, применил недозволенный приём: уволок Ясеня подальше от веселящихся гостей и принялся щекотать. Совершенно не выносящий щекотки Серёга тогда долго держался, гоготал, отпихивал разошедшегося друга, но всё-таки не выдержал и всё рассказал.

Пашка грустно посмотрел на него и тихо спросил:

– Ты что, всё ещё её любишь?

– Сам не верю.

– Серёг, но ведь тогда надо что-то делать. Хочешь, я ей…

– Не хочу, Паш. Спасибо, но пусть всё идёт своим чередом. Господь, если ему угодно, сам как-нибудь управит.

– Ясень, ты как тот благоверный еврей из анекдота, которому во время наводнения бог три раза помощь посылал, а он отказывался, твердя о том, что господь его спасёт. Помнишь, чем дело закончилось?

– Нет, – хмыкнул Сергей.

– Он благополучно утоп. Чего и следовало ожидать. Да только на том свете богу решил претензии высказать. Так, мол, и так, ты почему мне не помог?! А их бог ему и говорит: «Я тебе, дураку, три раза помочь пытался!» Так вот, может быть, тебе как раз в моём лице помощь посылают. Ты об этом в таком ключе не думал?

– Спасибо, Паш. Но мне сначала надо с Леной как-то помягче расстаться. Ей больно будет.

Павел кивнул. Да, Лене будет больно. Разумеется. Хотя ему всегда казалось, что она не так уж сильно любит его друга. Но ведь всё равно что-то чувствует, на что-то рассчитывает.

Больше к этому разговору они не возвращались. И вот через полтора года Лёлька ворвалась в жизнь Ясеня сама.


Сергей чуть в аварию не попал, увидев, как она голосует на обочине. Высокая, тоненькая, в красивом нежно-голубом плаще, под жёлтым зонтиком. Как солнышко в голубом оконце неба на фоне серости и дождя. И он сразу стал перестраиваться из крайнего левого ряда, чтобы подъехать к ней. Увидев, что его опередил какой-то бомбила, Сергей чуть не взвыл от досады. Но умница Лёлька того почему-то отпустила и снова подняла руку. И опять перед Ясеневым успел влезть лихой таксист. Но и с ним Лёлька не поехала. Тут уж и Сергей подоспел.

Смешно, но она, пока он не заговорил, даже не поняла, к кому села. А он смотрел на неё, на её смешную суету с зонтиком, сумкой и дверцей автомобиля и понимал, что любовь вернулась в его жизнь в своих запотевших очочках, на высоких тонюсеньких каблучках и с первыми морщинками, разбегающимися от глаз. Неидеальная, взбалмошная, непростая, прожившая девять лет без него. Но единственно возможная любовь.

Любовь об этом не знала и сильно вздрогнула при звуках его голоса. Так сильно, что он моментально понял, что и у Лёльки их странная печальная история тоже не в прошлом, а очень даже в настоящем. А поняв, решил, что в лепёшку разобьётся, но попытается всё переиграть. Прав Пашка с его историей про старого еврея. И Господу Богу надо иногда и помогать.

С этой мыслью он, наконец, сумел успокоиться и лёг спать, думая о том, что, если всё получится, скоро на этой широченной кровати рядом с ним будет спать Лёлька, его Лёлька. А он ночами станет гладить её золотые волосы и млеть от восторга и счастья. «Теперь, с этого самого дня всё будет только хорошо, легко и радостно», – думал он.

Взрослый и умный Сергей Ясенев, до ужаса влюблённый в свою бывшую жену, совершенно забыл старую истину: если хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

Москва. Двумя месяцами ранее. Лето 2000 года

В их «шарашкиной конторе», как они с Пашкой ласково называли своё любимое детище, свою фирму, стоял дым коромыслом. Несмотря на лето, заказы шли лавиной. Да ещё многие сотрудники были в отпусках, поэтому Пашка сам орудовал аэрографом, чем давно уже не занимался. Клиенты, увидев, кто выполняет их заказы, приходили в экстаз. Потому что руки у Павла Рябинина были золотые, и об этом прекрасно знала вся мотоциклетная и автомобильная Москва. А если ещё вспомнить, что и голова у него светлая, и вкус прекрасный, то можно понять бурю восторгов и вал заказов.

Зато вся организационная и бумажная работа свалилась на Ясеня. Свалилась и погребла бы его под собой, как пить дать, если бы не Вера, их верная Вера, его младшая сестрёнка, умница и красавица, давно уже работающая с ними и добровольно взвалившая на себя добрую половину обязанностей брата и Пашки.

Да ещё Влад Серафимов вёз на себе целый воз дел. Это был тот самый Сима или, по-другому, Серый Фима, которому они когда-то возили препараты крови, спасшие жизнь их другу после тяжёлой аварии.

Влад работал с ними вот уже четыре года. Тогда они только-только встали на ноги и начали расширяться. Их дружное трио в лице Рябинина, Ясенева и верного секретаря Елизаветы Фёдоровны Шуваловой перестало справляться с пошедшими косяком заказами. И тогда они вспомнили про Серого Фиму и позвонили ему. Влад был ужасно рад. Он после института работал вохровцем на каком-то умирающем оборонном заводе и был счастлив бросить всё и перейти к ним. А через год и Вера защитила диплом. Так и собралась их команда, не менявшаяся уже три года.

Мастера, правда, тоже были те же, с кем начинали. Ни один нормальный человек уходить от фанатика Рябинина не хотел. Потому что любому нормальному человеку приятно работать с начальником, который пашет наравне со всеми. Впечатлительный Ясенев иногда называл Павла Суворовым, но сам же втайне им страшно гордился.

Павел знал о своих сотрудниках абсолютно всё, никогда не забывал о днях рождения, годовщинах свадеб, новосельях и прочих радостях. Это он придумал на Новый год снимать с работы Серого Фиму и Веру и отправлять их на офисной машине в костюмах Деда Мороза и Снегурочки поздравлять детей сотрудников. Естественно, бесплатно. Он лично звонил жёнам мастеров, если случались какие-то авралы или когда видел, что сотрудник пришёл, повесив нос из-за семейных проблем. Он никогда не отпускал внезапно заболевшего сотрудника домой своим ходом. Всегда или давал машину, или отправлял отвезти его кого-то из коллег, а то и сам добрасывал до места жительства. На дни рождения всех ждали подарки, причём не ради галочки, а выбранные с душой и желанием порадовать. Поэтому Павла не просто любили – его обожали всем их немаленьким уже коллективом. А потому неожиданный аврал восприняли с пониманием и энтузиазмом, зная, что потом и зарплаты будут «авральные».

С утра пораньше, заявившись в офис ни свет ни заря, Сергей включил компьютер и влез в почтовый ящик. Пару минут посмотрел письма, потом вскочил и кубарем, напугав их невозмутимую секретаршу Елизавету Фёдоровну Шувалову, их драгоценную королеву Елизавету, которая тоже, конечно, уже пришла, скатился вниз, в мастерские. Вихрем, хотя нет, учитывая его рост и комплекцию, скорее торнадо налетел на облачавшегося в раздевалке в рабочий комбинезон Павла и, стиснув того в медвежьих объятьях, радостно завопил:

– Рябина! В жизни не угадаешь, кто к нам едет!

Павел усмехнулся, деликатно высвободился из объятий и поинтересовался:

– Ну и кто же?

– Груша! Груша к нам едет! – завопил ещё громче Ясень и, не удержавшись, пустился в пляс, сам себе громогласно напевая:

– К нам приедет, к нам приедет Олежка Грушин да-а-а-а-а-рагой!

Звук заметался по пустой по причине раннего часа раздевалке, вырвался в мастерскую и затих в дальнем углу. Павел сделал удивлённые глаза и нараспев произнёс:

– Да ты что!

Ясень замер в движении и, так и не опустив поднятую ногу, с подозрением уставился на друга.

– Ты знал! Ты что, знал?! Откуда? Я только что в ящик влез, а письмо было ещё в непрочитанных.

– Знал, – довольно засмеялся Павел, подошёл поближе и сам опустил ногу Ясеню, – просто мне Олежка вчера вечером позвонил. Он и тебе звонил, но не застал. Вот и написал, чтобы тебе приятно было. Ну, и подробности все обещал сообщить. Когда он точно прилетает?

– Через две недели. Рейс и время тоже написал. Надо будет встретить.

– Конечно… – Павел задумался. – Знаешь что, давай-ка заказы на время его приезда перестанем брать. Должен быть и у нас отпуск, как ты думаешь?

Вместо ответа Ясень подскочил к телефону, висевшему на стене в мастерской, резво потыкал в кнопки и завопил:

– Вера! Верунь! Ну-ка повесь объявление и на сайте сообщи, что мы с какого? – он повернулся к Павлу, тот ответил:

– С первого августа.

– С первого августа… и по какое?

– По первое сентября.

– По первое сентября заказы на кастомайзинг и аэрографию принимать не будем. Пусть обращаются в сентябре. Ну, или пишутся в очередь. Да, пусть записываются.

– А что случилось? – Вера щекой прижала трубку и застучала клавишами.

– Сядь, а то упадёшь! К нам приезжает Груша! Наш драгоценный Олежек!.. Ты что? Ты где? Эй! Что так у тебя грохнуло? Ты там вправду, что ли, упала?! Ну, ясен пень, брата не слушала! Я ж тебе говорил сесть!

– А автосервис? – спросила Вера придушенным голосом.

– Нет, сервис работает. А вот кастом и тюнинг уходят в отпуск. И ты тоже, – он вопросительно глянул на друга, тот согласно кивнул. – Поняла? Умница моя! Вся в старшего брата. То есть в меня. – Он чмокнул трубку и, донельзя довольный, обернулся к Павлу. – Ну?

– Что «ну»? Что там с Верой?

– Говорит, трубку уронила. Но голос такой, будто на проводе чуть не повесилась. Тоже рада, наверное… Ещё раз спрашиваю: ну?!

– Ещё раз отвечаю: что «ну»?! Теперь за работу. Нам за две недели все уже поступившие заказы надо выполнить. Не можем же мы уйти в отрыв, не разобравшись с ними?

– Не можем, – согласился погрустневший Ясень, душа которого уже начала было петь при мыслях о приезде Грушина и отпуске длиною в месяц. А тут начальство с его занудством! Душа обиженно замолчала. И второе лицо на фирме поплелось работать.


Олег прилетел солнечным тёплым днём. Ясень с Рябиной, смеха ради купив охапку идиотских гвоздичек, завернув их в газетные кульки и написав здоровущий плакат, топтались в зале прилётов аэропорта Домодедово.

Их друг появился одним из последних. Ясень толкнул Павла и хрюкнул:

– Опять, наверное, всем помогал и всех пропускал.

Грушин близоруко оглядел зал и вдруг увидел плакат. Глаза его полезли на лоб и тут же в них заплясала такая радость, что Ясень не выдержал, отбросил дурацкий плакат, на котором намеренно вкривь и вкось было выведено:

РОДИНА-МАТЬ В ЛИЦЕ СЫНОВЕЙ (В КОЛИЧЕСТВЕ ДВУХ ШТУК) СО СЛЕЗАМИ НА ГЛАЗАХ ВСТРЕЧАЕТ СВОИХ ГЕРОЕВ (В КОЛИЧЕСТВЕ ОДНОЙ ШТУКИ)! –

и кинулся к другу.

Худенький и невысокий Олег, тоже побросав своё имущество в количестве двух необъятных чемоданов на колёсиках, рванул навстречу Серёге и Пашке. Здание аэропорта огласилось дикими воплями:

– Груша! Груша ты наш!

– Ясень! Рябина! Дорогие вы мои! Любимые!

Серёга облапил друга, приподнял его над полом и на весь зал прилётов продекламировал:

– Висит Груша, нельзя скушать!

Когда, отпихнув друга, обнимать Олега начал Павел, Ясень выдал на-гора следующий шедевр:

– Наш Павлуша обнимает Грушу!

Потом подумал немного, отодвинул Рябинина, подхватил чемоданы Олега и закончил:

– Отпихну Павлушу, обниму сам Грушу! Ну, пойдём-ка, Груша, на дворе-то лучше. На улице к тому же вздохнёт уставший Груша.

Олег хохотал, держась руками за онемевшие щёки. Потом застонал и попросил Павла:

– Лунь, уйми ты его! Я помру сейчас от смеха!

– Что значит «уйми»?! – возмутился Ясень. – Нашу песню не задушишь, не убьёшь!

– Я так понимаю, что мой приезд некстати?

– Почему?

– Да потому что ты решил меня уморить ещё здесь, в здании аэропорта. Видимо, хладный труп тебе нужней живого друга.

– Нет, ты посмотри на себя! Ты там занудой, что ли, стал, в этом оплоте капитализма?

– Ясень, ну, правда, уймись! Ты что разошёлся-то? – вступился за Грушина Павел.

– Фу! – с интонациями Карлсона обиделся Сергей. – Вокруг меня одни зануды. С одним я работаю с утра до ночи, плюс дружу. Второго ждал-ждал. Думал, отведу я душу с моим любимым Грушей. А он тоже за-ну-да!

Они дошли уже почти до «Ауди» Павла. Павел тащил волоком ставший ненужным плакат, а Ясень вёз чемоданы, не давая Олегу даже приблизиться к ним. Грушин, счастливый и возбуждённый, на ходу выкладывал последние новости. Примолкший было Ясень, увидев огромную лужу, не высохшую ещё после вчерашнего дождя, не утерпел и выдал:

– Подожди, Павлуша! Обойдём-ка лужу, я немного трушу: а вдруг намочим Грушу. Кстати, милый Груша, как ты находишь суши? Сейчас умнём мы суши, хлебнём саке к тому же – отметим приезд Груши.

– Серёга! – простонал Олег. – Что это было?

– Это? – удивился стихотворец. – Это гимн, это ода, это мадригал в одном флаконе! Я так рад тебе, что чувства мои невозможно передать прозой. Поэтому я перешёл на стихи.

– А-а-а, а то уж я подумал, что ты заболел. Спасибо, конечно, но, может, всё-таки вернёмся к прозе? А то у меня окончательно онемеют щёки, и я не смогу есть твои хвалёные суши. А ещё послушай: от стыда у Груши покраснели уши, пожалей ты уши смеющегося Груши.

Ясень захохотал в голос, чем очень напугал горстку пожилых японских туристов, имевших несчастье грузиться в автобус по соседству с разбушевавшимся стихотворцем. Низкорослые пенсионеры втянули головы в плечики и с ужасом смотрели на русского богатыря, громогласного и весёлого. Друзья с горем пополам погрузились-таки в машину, смеясь и рыдая от хохота попеременно, и отправились праздновать приезд долгожданного Груши. Суши и прочие японские изыски пошли на ура. Про саке Ясень упомянул лишь ради красного словца, пить излишне горячительные напитки в их компании было не принято. В конце праздничного ужина, вполне соответствующего последним гастрономическим веяниям, Олег ностальгически поинтересовался:

– Ребят, а как там наша пельменная?

«Своей» они называли небольшую забегаловку неподалёку от института. Там кормили недорого и при этом очень даже съедобно. Они всей толпой особенно любили здоровущие, кособокие, не очень привлекательные внешне, но невероятно вкусные пельмени, поэтому и кафешку величали «пельменной», хотя на самом деле она называлась забавно, но не всем понятно. Впервые увидев её, Олег, оторопев от полёта креативной мысли рестораторов, вслух озвучил название:

– «Морильня червячков»… Это что ж означает? Мы, посетители, надо полагать, червячки. И местная еда нас заморит. В смысле, уморит… Надо ж было так выпендриться. Пойдёмте отсюда подобру-поздорову.

– Это всего лишь означает, что здесь можно заморить червячка, – посмеялся над версией друга сообразительный Павел, – пойдём, заморим?

– И правда, рискнуть, что ли?

Они зашли и больше за все годы учёбы «Морильню» ни на что не променяли. И Олег в сытой и спокойной Германии чаще всего вспоминал именно о тех благословенных временах, когда они после пар бежали в «свою» пельменную и лопали пельмени в самых разных видах и в огромных количествах.

– Представляешь, цела пока! Сами удивляемся!

– Да вы что? И название не поменяли?

– Не-а!

– А поехали туда?

– Что, соскучился по нормальной пище на неметчине? – посочувствовал Ясень. – Поехали, бедолага! Хотя я тебе скажу, Олеж, что жена Пашки, наша Злата, пельмени лепит такие, что я уже давно готов у них в Никольском поселиться окончательно и бесповоротно. Останавливает только нежелание стать приживалом.

– Да ты что?! Пельмени лепит? Сама? В наше время?

Павел гордо кивнул, а Ясень, обожавший Злату, расцвёл:

– Ты не представляешь, что это за пельмени! У Златы дед с Алтая и бабушка из Сибири, так она и научилась. Так что, если будет тебя спрашивать, чем тебя угостить, проси пельмени! Не ошибёшься…

Потом они поехали в «Морильню», после по другим местам боевой славы и наконец, под вечер уже, добрались до Никольского, где жили Рябинины. У Олега родственников в Москве не осталось. Отец умер, ещё когда они учились в институте, а маму он перевёз к себе в Германию, как только устроился там и немного обжился. Сейчас она с ним не приехала, отправилась в Англию, к своей школьной подруге, перебравшейся туда. Квартиру они сдавали. Скромный Грушин порывался остановиться в гостинице, но друзья так протестовали, что коллегиально решили всё-таки, что в Никольском дорогому гостю из Германии будет гораздо лучше.

Вечером, проводив Ясеня, отправившегося домой, Павел и Олег долго сидели на огромной веранде, пили чай с мятой и разговаривали. Когда Злата ушла спать, деликатно оставив друзей одних, Олег грустно посмотрел ей вслед и спросил:

– Как там наша Берёзка?

– Неплохо, Олеж, – в тон ему вздохнул Павел.

– Замуж не вышла? – ещё больше погрустнел Грушин.

– Нет. И вроде бы не собирается.

– До сих пор одна?

– Подкатывает к ней тут «товарисч». – Павел неодобрительно покачал головой. – Мне кажется, что у них даже что-то есть. Но я больше чем уверен, что это всё очередной проходной вариант.

– Почему ты так думаешь?

Павел помолчал, грея руки об огромную чашку, которую ему привёз из Питера Ясень. На чашке была нарисована русалка. Изящная и длиннохвостая, она сидела на камне и смотрела в море. Непонятно было, какое отношение андерсеновская героиня, символ Дании в целом и Копенгагена в частности, имеет к северной российской столице. Но больше этой загадки Павла интриговала внешность хвостатой девушки, изображённой на чашке. Сам он этого не заметил, а вот Злата моментально обнаружила и показала ему: русалочка была невероятно похожа на Ольгу Березину.

– Потому что она до сих пор любит Ясеня.

– Спустя девять лет?! Да не может быть! – Не согласился Грушин.

– Поверь мне. Вернее, даже не только и не столько мне, сколько Злате. Она всё-таки человек со стороны, у неё глаз незамыленный. И вот она мне после первого же разговора с Ольгой по телефону заявила, что Берёзка наша мужа своего бывшего до сих пор любит, хотя ни на что уже не надеется. А я в этих вопросах Злате ой как доверяю. У неё чутьё фантастическое.

Олег задумчиво покрутил в длинных пальцах сигарету и сунул обратно в пачку.

– Даже так? Жалко мне их обоих, – помолчав, показал мятую, истерзанную пачку. – Вот, бросаю курить.

– Ты же знаешь, что я скажу: давно пора. Сколько мы с Ясенем с тобой боролись? А ты всё не поддавался.

– Ну, это вы спортсмены у нас и с детства привыкли вести здоровый образ жизни. А я к этому только-только прихожу. Только тяжело отвыкать. Вот хочу заодно, раз уж приехал, сгонять в Каширу. Там, говорят, есть тётечка, которая очень неплохо помогает курильщикам.

Павел вздёрнул правую бровь:

– Олеж, ты что? Откуда ты этот бред взял? Ты что, в это веришь? Может, ты ещё и Кашпировского с Чумаком смотрел?

– Павлунь, я ни во что такое не верю. Я реалист. Но маме моей про эту тётку сообщила старая подруга. Вот матушка и загорелась идеей отправить меня к ней. Отбрыкиваться бесполезно. Ты же помнишь мою маму. Если не съезжу добровольно-принудительно, то через пару дней она бросит и подругу, и Англию, а сама примчится спасать своего непутёвого неслуха сына, то есть меня. Проще сгонять в Каширу и отчитаться о проделанной работе.

А Кашпировского с Чумаком, кстати, я не смотрел, но периодически меня бабушки шантажом вынуждали попить заряженную воду.

– Чем шантажировали-то? – засмеялся Павел, помнивший обеих бабуль Олега.

– Своей преждевременной смертью от инфаркта, инсульта, оторвавшегося тромба и прочих гадостей одновременно.


В Каширу избавляться от пагубного пристрастия к никотину Олег отправился в одиночестве. В тот день и Павел, и Сергей были очень заняты и компанию ему составить не могли. Ясень выдал другу машину своей сестры Веры, маленькую «Ауди» А4. На ней Грушин и отправился за сто километров от Москвы, на высокий берег Оки.

Съездил он благополучно, вернулся окрылённым, устроил показательное сожжение полупустой пачки сигарет в камине дома Рябининых и, довольный, отправился спать. В последующие дни к сигаретам не притрагивался, зато исправно пил по часам какие-то настои трав, выданных ему каширской бабулькой. При этом от воздуха ли Отчизны, в смысле, дыма Отечества, от возможности ли хорошенько выспаться или по какой другой причине, но выглядел он день ото дня всё лучше и лучше. Друзья только диву давались, видя такие перемены. Ясень, склонный к добровольному возложению на себя обязанностей свахи, всплёскивал руками и задумчиво тянул:

– Хорош жаних… Такому бы жаниху да невесту получше… Хочешь, мы тебя женим?

Олег на это загадочно улыбался и молчал.

– Что молчишь? – не выдерживал деятельный Ясень. – Не хочешь? Или у тебя там, в твоём Ингольштадте, уже какая-нибудь фройляйн завелась? Брось её немедленно! Не дури! Она ж тебя угробит! Или ты её. Не зря же говорят: что русскому хорошо, то немцу смерть. Но учти, наоборот тоже действует. Фройляйн хороша для «фрицев». Для нас она решительно не подходит. А ты мне дорог как память о давно прошедшей юности. Я не хочу тебя терять!

– Я не-е хочу-у тебя-а теряя-а-а-ать! Ты мне-е ка-а-ак па-а-амять очень до-о-орог! – во всю глотку пропел Павел, присутствовавший при разговоре. – Олеж, не слушай ты нашего заслуженного сваха. Любви все нации покорны! Полюбил немку, так мы её примем, как родную. И тоже полюбим.

– Не-е-е! Я её любить отказываюсь. Вы как хотите, но во мне генетическая память говорит. Да что я несу? Не говорит, а вопиет, надрывается, сердешная. Я немцев, конечно, ни в чём не виню, понимаю, что всё дела давно минувших дней. Но как только слышу немецкую речь, то за себя перестаю отвечать. Во мне сразу просыпается один дед-танкист, другой дед – белорусский партизан, бабушка-медсестра и вторая бабушка – «ночная ведьма». И всё. Ничего не могу с собой поделать. Сразу тянет пускать под откос поезда и идти в атаку. В крайнем случае, бомбить вражеские аэродромы. Так что в целях безопасности поездов и аэродромов требую только нашу, отечественную невесту!

Слушая споры, Олег только благодушно улыбался и молчал. Но накануне праздника, который решили в его честь устроить Рябинины, подошёл к Злате, подсчитывающей, сколько будет народу, и сообщил:

– Ко мне ещё девушка приедет. Ты не против?

– Что ты, Олежек?! Конечно, нет! – заулыбалась довольная Злата, которой, после того как они с Павлом нашли друг друга, всё время хотелось кого-нибудь знакомить и женить. Павел её за это журил и даже называл свахой и сестрой-близняшкой Ясеня, но она только ласково отмахивалась и твердила:

– Мне плохо оттого, что не все счастливы, как я. Были бы все взаимно влюблены, мир стал бы идеальным.

Поскольку первые две недели дружно решили дать Олегу возможность отдохнуть и расслабиться, грандиозный праздник в честь приезда друга, четыре года не бывшего на родине, запланировали на субботу второй недели пребывания Грушина на родине.

В назначенный день с обеда начали съезжаться гости. Пригласили почти всю их институтскую группу, нескольких школьных друзей Олега и пару подружек Златы. Олю Березину не позвали, хотя несчастная Злата буквально вся извелась, думая, как бы и Олю пригласить, и Ясеня не расстроить. Но деликатный Олег сказал, что он с Берёзкой может встретиться и на нейтральной территории. На том и порешили.

Ясень же, не знавший о страданиях Златы, был счастлив, узнав, что Олег пригласил какую-то девушку. Но только ровно до того момента, когда девушку эту увидел.

Грушин встречал свою гостью на станции в Никольском. Нетерпеливый Ясень извёлся у окна, поджидая Олега и его таинственную подругу. И, как всегда это бывает, именно в тот момент, когда они появились на дорожке, ведущей к дому, отвлёкся. Поэтому увидел друга и гостью уже на пороге. Увидел и даже крякнул от изумления.

Девушка, хотя девушкой её можно было назвать с большой натяжкой, была довольно высока, выше Олега на полголовы, широка в кости и немолода. «Молодая была уже не молода», вспомнилось Ясеню. Видимо, что-то подобное вспомнилось и Злате с Павлом, потому что при виде гостьи возникла небольшая пауза. Но Сергей, справившись с собой, на правах друга хозяев дома попытался изобразить радушие и кинулся встречать вошедших.

– Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, пожалуйста! Олежек, познакомь нас скорее!

Грушин, который почему-то чувствовал себя явно скованно, встрепенулся и представил:

– Анжелика, это мои любимые друзья: Павел и Злата Рябинины, у них мы сейчас в гостях, и Сергей Ясенев. Ребята, это…

– Анжелика Криволапова, – перебило его прелестное создание низким грудным голосом, совершенно не подходившим к довольно простецкой внешности, и хохотнуло, прижав Олега к себе, – подруга сердца вашего друга.

– Очень приятно, – чуть заметно улыбнулась Злата и ущипнула за бок Ясеня. Тот хрюкнул, мотнул головой, но сдержался и больше ничего не сказал.

– Проходите, пожалуйста, в гостиную, – отмер Павел, стоявший до этого соляным столпом.

Изумление его объяснялось тем, что никого более неподходящего стройному, невысокому, рафинированному Олегу Грушину и представить было невозможно. Причём неподходящего и внешне, и, судя по всему, по уровню культуры и воспитания. В их институтской компании Олег, внук академика Грушина, был самым эрудированным и начитанным. И даже на фоне невероятно головастого Ясеня, блиставшего по всем предметам, Оли Берёзки, которая окончила музыкальную школу и играла на фортепиано и флейте, и самого Рябинина, умницы, заядлого театрала, обожавшего классику, Грушин выделялся какой-то несовременной энциклопедичностью знаний.

«Может, она человек хороший», – подумал Павел и решил подождать развития событий.

Оно, то есть развитие событий, ждать себя не заставило. Вместе с хозяевами в гостиной было восемнадцать человек. Злата пригласила всех к столу, гости, уставшие ждать припозднившуюся Анжелику Криволапову и виновника торжества, оживлённо заговорили и перешли в столовую. Олега усадили на почётное место, и начались расспросы.

Грушин уехал в Германию четыре года назад. Почта почтой, Интернет Интернетом, телефон телефоном, но теперь всем хотелось узнать о его житье-бытье поподробнее и вживую.

– Олеж, расскажи, ну, вот как ты там в первое время жил? – спросил их институтский приятель Игорь.

– Олегушка, – не дав раскрыть Грушину рта, перебила Анжелика, – лучше расскажи, какой у тебя там дом, что за машина?

Игорь чуть раздражённо дёрнул уголком рта, но промолчал. Олег смущённо помялся и начал:

– Дом хороший, большой. Машина… ну, «Ауди», конечно. Не новая, но мне очень нравится…

– Почему не новая? Денег нет? – Анжелика смотрела с недоумением.

– Деньги есть, – мягко улыбнулся Олег, – мне очень хорошо платят. Просто и не принято там, да и привык я к ней…

– Это неправильно, – снова высказалась гостья, – машина должна быть самой новой и дорогой.

– Почему? – искренне изумился Олег.

– Да! Почему?! – не выдержал Ясень.

– Потому что, – медленно, веско, с расстановкой произнесла Анжелика, – машина – лицо семьи. Вот когда мы поженимся, Олегушка, надо будет машину поменять.

– Когда вы поженитесь? – чуть не подавившись пирожком, вытаращил глаза Ясень.

– Именно, – отмахнулась от него девушка, – Олегочка, расскажи про дом!

– Олегочка, ну его, дом этот! Расскажи про работу! – Ясень явно внутренне уже рвал и метал, но воспитание не позволяло ему откровенно поставить на место даму, и он старательно делал вид, что шутит.

Злата обеспокоенно посмотрела на мужа и Сергея. Глаза обоих были подозрительно холодны.

– Анжелика, попробуйте вот эти закусочные пирожки! – преувеличенно весело вмешалась она. – Это по рецепту моей бабушки. Надеюсь, вам понравятся.

– Я уже пробовала, мне не понравились, я сладкие люблю… Ольгунчик, ну давай про дом.

– Какой у вас интересный, своеобразный вкус, – тихо, угрожающе тихо заметил Ясень, обожавший Злату и всё, что она готовит, – своеобразный вкус и не менее своеобразное воспитание. Вернее, полное их отсутствие.

Анжелика его не замечала. Она подалась к Олегу, обеими руками обвила его правую руку так, что он не мог ни куска отправить себе в рот, и томно смотрела на него.

– Слушай, эта бальзаковская красотка меня уже бесит, – пожаловался Злате Ясень.

– Она не бальзаковская, – шепнула та в ответ, – я тоже сначала подумала, что она старше Олега даже. Ан нет, это просто от неудачного и слишком яркого макияжа и полного неумения одеваться. А так ей лет двадцать пять – двадцать семь максимум.

– Да ты что? – искренне изумился Ясень.

– Ага. И она, кстати, вполне даже симпатичная, непонятно только, плохо воспитанная или мы ей мешаем охмурять Олега и поэтому она прёт напролом, как танк.

– Не, ну симпатичная – это ты загнула. Ведь натуральный крокодил в юбке.

– Это в тебе антипатия говорит. Ты присмотрись получше.

Действительно, у Анжелики были большие карие глаза, хорошая, хоть и несколько полноватая, фигура и красивые руки. Но в этих карих глазах так неприкрыто горел огонь алчности и желания хорошо выйти замуж, фигура так прижималась к Олегу, а руки так цеплялись за него, что всё вместе производило удручающее впечатление.

– Олеж, а как работа? Интересная? – вмешался Коля Осоргин, ещё один их однокурсник.

– Очень! – Оживился Грушин. – Ты не представляешь, как там всё организова…

– Мы всё представляем, Ольчик! Расскажи нам про дом!

– Дом хороший, Лика, большой. Нам с мамой даже слишком просторно в нём. Мама так красиво его обставила…

– Ну, мы всё переделаем под нас. Мамин вкус – это мамин. А вкус жены важнее. И я не Лика, а Анжелика, – проворковала гостья, страстно заглядывая Олегу в глаза. Для этого ей пришлось несколько скукожиться.

– Так и он не Ольчик, не Ольгунчик, не Олегочка и даже не Олегушка, – ласково, так ласково, что у Павла свело челюсти, улыбнулся Ясень, – он Олег. В крайнем случае Олежа. Но это только для своих.

Анжелика мазнула по нему невидящим взглядом и продолжила:

– Ты ведь отселишь маму, когда мы поженимся?

– Куда? – растерялся окончательно деморализованный Олег.

– Лучше всего в Россию. Чем дальше родственники, тем сильнее любовь.

– А давайте споём! – Коля Осоргин схватил гитару и, не дожидаясь согласия остальных, ударил по струнам. Злата благодарно посмотрела на него и длинно выдохнула. Все вразнобой, преувеличенно громко запели.

Ясень, воспользовавшись ситуацией, не без труда отцепил Анжелику от Олега и голосом искусителя шепнул ей:

– А вот Коля, ну, тот, который поёт, владеет сетью автомагазинов.

Девушка с интересом посмотрела на Колю, который, кстати, был давно и счастливо женат на их же однокурснице Ире Самойловой, сидевшей сейчас рядом с ним. Но об этом факте биографии владельца автомагазинов хитрый Ясень умолчал.

– Олигарх? – спросила она с придыханием.

– Ну, не так чтобы уж олигарх… Но вполне состоятельный человек… Нам всем до него далеко. Рекомендую.

И коварный Ясень, оставив Анжелику переваривать информацию, удалился на кухню. Там Сергей и присоединившийся к нему Павел устроили Олегу форменный допрос:

– Кто это?! Что это?! – шипел Ясень, зверски вращая глазами. – Ты что там, на неметчине, ополоумел совсем?

– Да, Олеж, ты откуда её взял? Она же думает только о том, как тебя на себе женить, переехать в твой большой дом, купить новую большую машину, желательно американскую, и отправить тётю Аню обратно в Россию.

– А потом она заведёт себе «фрица», обдерёт тебя как липку и будет жить припеваючи в твоём доме. Ты что, этого не понимаешь?

– Теперь понимаю, – Олег совсем приуныл, – я всё понимаю. Кто ж знал, что она такая? Мы когда с ней познакомились, она себя по-другому вела.

– Где вы с ней познакомились и как вела?

– Да в Кашире…

– Где?!

– В Кашире, когда я ездил бросать курить. Она тоже к этой бабульке пришла.

– Зачем? Венец безбрачия снимать?!

– Не знаю. А что такое венец безбрачия?

– Понятно. Потом объясню, про венец, в смысле. Пришла, сняла и на месте поймала лоха. То есть тебя. Что ты ей про себя рассказывал, наивный ты наш?

– Ну, про то, что живу в Германии, что работа хорошая…

– Всё ясно.

– Да нет, она славная девушка. Она совсем по-другому себя вела…

– Как?! Ну как она себя вела?

– Слушала так внимательно…

– Ага. Вот всё, что нам, мужикам, нужно. Она тебя на это и поймала. А заодно и много интересного про тебя узнала.

– Ой, Ольгунчик, боюсь, нам теперь от неё отвязаться просто так не удастся. Или ты в неё и вправду влюблён и отвязываться не хочешь?

– Не называй меня Ольгунчиком! Ребят, что же делать-то? Я не влюблён. И отвязаться хочу. Очень! Только совсем не знаю, каким образом. Я, когда её сегодня увидел, чуть не упал. Не пойму, что со мной там, в Кашире, было. Мне она тогда показалась такой милой, такой непосредственной…

– Ага, вот так мило и непосредственно чуть не взяла тебя в оборот и не изуродовала тебе жизнь. Ты в Кашире случайно не пьяный был?

– Нет, вы что?!

– Мы не что. Это ты что. Может, тебя бабка та чем опоила? Давала она тебе что-нибудь?

– Давала. Настой какой-то.

– Вот, наверное, с настоя тебя и повело. Ударил он тебе по шарам. Да так, что ты не нашёл себе никого лучше, чем Анжелика Криволапова. У вас, надеюсь, ещё не слишком далеко зашло?

– Нет! – совсем испугался Олег. – Гуляли только, разговаривали, в ресторан сходили.

– В «Макдональдс»?

– Почему в «Макдональдс»? В «Пушкин».

– О боги! Что ж ты такой наивный-то у нас?

– Ребят, что делать-то?

– Что-что? Надо как-то ситуацию в нашу пользу отыгрывать.

– Как?!

– Ну, пока мы её на Колю переключили. Теперь надо с ним и Иришкой договориться, чтобы они подыграли.

– А дальше-то что? Она же станет к нему липнуть.

– Да пусть липнет. Это ровно до того момента, как он из дома выйдет. А там у него охрана. Вон, в машине сидят. Хорошие ребята, крепкие. Уж как-нибудь они с ней справятся. А тебя она затопчет. Это ж не женщина – это боевой слон Александра Македонского!

– Ты не переживай, – пожалел совсем сникшего Грушина Павел, – до завтра продержимся, а утром мы улетаем в Геленджик.

До утра они продержались. Введённый в курс дела Коля Осоргин развеселился и охотно согласился подыграть, сказав:

– Ну, наконец-то появилась возможность Олежку отблагодарить за экзамен по сопромату. Помнишь, ты меня выручил? А я, между прочим, до сих пор тебе не отплатил. Вот и поквитаемся.

– Отпусти меня, Емеля, я тебе пригожусь, – хохотнул довольный тем, что всё так удачно складывается, Ясень.

Ирочка Осоргина тоже согласилась подыграть, старательно делала вид, что она Коле лишь старая приятельница, и заговорщицки шептала Анжелике:

– Он очень состоятелен, Анжеликочка. Олег что? Ну, голова светлая, ну, в Германии работает. Но ведь наёмный работник. А Коля – сам себе хозяин.

– Но ведь Европа! – возбуждённо восклицала охотница за мужьями.

– Европа – это мелко, – не соглашалась Ира, – за Россией будущее. Или вы его любите, Олега-то?

– Нет, моё сердце совершенно свободно, – проворковала обольстительница, плотоядно глядя на высокого широкоплечего Осоргина, – пожалуй, он мне куда больше подойдёт, чем этот задохлик.

В этот момент к ней подсел проинструктированный друзьями «задохлик» Олег и завёл:

– Анжелика, душа моя, приглашаю тебя к себе в Германию. Познакомлю с мамой. Мама у нас глава семьи, она…

– А у Николая родители есть? – проигнорировала его бывшая невеста. Почему-то спросить о наличии жены ей даже не пришло в голову.

– Есть, – улыбнулась Ирина, – но они живут у сестры Осоргина, в Питере.

– Чем дальше, тем роднее, – удовлетворённо кивнула Анжелика Криволапова, – а сестра замужняя или бобылка?

– Замужняя. Муж владеет автомойками. У них четверо детей.

– Пойдёт, – гостья потёрла ладони и, не сказав больше ни слова ни Ирине, ни жестоко покинутому Грушину, пересела к Николаю, обольстительно прижавшись к его руке выдающимся бюстом.

– Мадам Грицацуева, – снова вспомнил Ильфа и Петрова начитанный Ясень и закатил глаза, – знойная женщина, мечта поэта. Тебе, Груша, не жаль такую упускать?

– Не жаль, она не мой идеал женщины, – буркнул всё ещё не верящий в своё счастье Олег, – спасибо, Ясень ты мой дорогой.

– Не за что, – Сергей хлопнул его по плечу с такой силой, что Грушин закашлялся.

– Это у тебя от курения! – не упустил возможности позанудствовать Ясень. – Эх, Олежа, хорошо-то как, что ты приехал!

Отвратительно начавшийся вечер дальше покатился вполне приятно и весело. Анжелика старательно строила глазки Осоргину. Николай, давно и прочно женатый, неумело флиртовал с ней. Ирина хохотала до икоты, глядя на мужа и обольстительницу, и шепталась со Златой. Остальные просто весело проводили время.

Поднимали тост за тостом. Пили за Олега, за хозяев дома, за всех гостей по очереди. В основном народ собрался непьющий или малопьющий, но это веселью не мешало. Разливали сухое вино, компоты, морсы. Только Анжелика Криволапова с удовольствием употребляла водку, при этом практически не пьянея.

Павел, которому досталась роль тамады, вспомнил буквально всех. Когда произносил тост за Ясеня, Сергей шумно пыхтел, краснел и смущался, делая вид, что это всё вовсе не про него. Зато, как только Рябинин предложил выпить за их бесценного Серого Фиму, друга юности, и второе лицо на фирме громче всех поддержало тост за лицо под номером три. Павел, никогда не упускавший возможности похвалить своих сотрудников, а тем более друзей, произнёс целый спич:

– Влад, Сима ты наш, спасибо тебе за всё. За твой каторжный труд на благо родной «шарашкиной конторы», за светлую голову! Вот честное слово, ты да Ясень с Верой – моя поддержка во всех начинаниях. Не было бы вас, не было бы нашей фирмы. Я всегда говорю – Злата не даст соврать – что ты третий человек у нас. Но совершенно незаменимый. За тебя, Сим! Какое счастье, что ты с нами!

Серый Фима опустил глаза. Ясень подскочил к нему, облапил так, что тот пошатнулся, и горячо добавил:

– Вот тебе я Пашку могу спокойно доверить! Золото ты наше… самоварное, как говорила моя бабушка.

Все засмеялись, и вечер продолжился ещё и ещё тостами, песнями, танцами.

Наконец, Коля Осоргин поднялся, ловко и ненавязчиво стряхнул с онемевшей руки Анжелику, попрощался с хозяевами и другими гостями и направился к выходу. Оторопевшая Криволапова, у которой из-под носа уводили желанную дичь, быстро отыскала в прихожей сумочку и, не сказав никому ни слова, выскочила вслед за удаляющейся по тропинке целью. Остальные высыпали на большое крыльцо.

Николай шёл быстро, навстречу ему из «Мерседеса» поднялись охранник и шофёр, из машины сопровождения выскочили ещё двое. Обольстительница, оступаясь на высоченных каблуках, не предназначенных для передвижения по дачным дорожкам, никак не могла догнать Осоргина. Пара секунд – и он был уже в автомобиле. Анжелика Криволапова кинулась было за ним, но путь ей мгновенно преградили охранники. Ещё минута, и обе машины с буксом стартанули в сторону Москвы. Неудачливая охотница растерянно постояла пару минут, потом повернулась и хотела было направиться обратно к дому Рябининых. Но налетела на Сергея Ясенева, ткнувшись ему в широкую грудь.

– Ой… Яков!

– Я не Яков.

– Ну, простите. Как вас там? Я… Яс… Ясень! Дикость какая-то, а не имя, – она немного пожевала губами и капризно поджала их, отчего её кроваво-красный ротик стал сильно смахивать на рот рыбки сомика. У маленького Серёжи Ясенева был аквариум, в котором жили в том числе и сомики. И он очень любил наблюдать, как они ползают по стеклянным стенкам и именно вот таким образом скукоживают ротики.

– Это не имя.

– Ну, как вас зовут?

– Сергей.

– Сержик, мне очень нужен телефон этого Коли, – Анжелика махнула рукой в сторону, куда умчались машины.

– Ликуся, у меня его нет.

– Я не Ликуся!

– А я не Сержик!

– Ну, дайте же мне телефон!

– Не дам. У Коли жена и дети. Трое. Или вы к ним в няньки хотите пойти?

– Как жена и дети?! Вы же не говорили!

– А вы не спрашивали.

– С другой стороны, это неважно. Дайте телефон!

– А вот теперь я вам телефон тем более не дам.

– Я всё равно узнаю!

– Да, пожалуйста.

– Пустите меня обратно. В дом.

– Не пущу. Вас там никто не хочет видеть.

– Там Олюнчик.

– Олюнчика вы три часа назад бросили на глазах у шестнадцати свидетелей. Постеснялись бы про него вспоминать. Идите уже с миром, Анжелика Криволапова. Или вам такси вызвать? Я готов оплатить, – Ясенев достал мобильный.

Она посмотрела на него с ненавистью, но от такси не отказалась. У Сергея извозом подрабатывал знакомый, живущий в двух кварталах от Рябининых. Поэтому приехал он буквально через десять минут. И все эти десять минут они с Анжеликой Криволаповой стояли друг против друга, и она сверлила его злым взглядом, а он смотрел поверх её головы на берёзу, под которой, как ему рассказывала Злата, недавно признался в любви своей Ирине ещё один их друг, Андрей Симонов.

Сергей стоял, глядел на дерево и думал о том, что, к счастью, не все девушки такие, как Анжелика. И что есть в мире Злата, Ирина, которая скоро станет Симоновой, другая Ира, Осоргина, влюблённая в своего Колю ещё со школы, и его Лёлька.

Когда в конце улицы появился, наконец, автомобиль, Анжелика Криволапова, будто вспомнив о чём-то, вдруг отмерла:

– Вы ещё пожалеете!

– Маловероятно, – усмехнулся Сергей.

– Обещаю!

– Приятно видеть уверенную в себе женщину. Ох, Анжелика, Анжелика, что ж вы такая глупенькая-то?! Вам бы себя чуть по-другому вести, глядишь, уже давно были бы замужем. Мужчины ведь не такие дураки, как вы почему-то думаете.

– Именно что дураки! – обозлённо откликнулась красотка.

– Ничего у вас так не выйдет, – покачал головой Сергей.

– Посмотрим! – в крайнем раздражении рявкнула Анжелика Криволапова и хлопнула дверцей перед его носом.

Потом подумала, опустила стекло и стервозно потребовала:

– Обещали заплатить – действуйте. Я вас за язык не тянула.

Сергей тихо засмеялся, неспешно обошёл автомобиль и расплатился с шофёром. Загудел мотор, и машина тихонько тронулась, постепенно скрывшись в летних сумерках.

По дорожке от дома к калитке шла Ира Осоргина, всё ещё молодая и красивая, как и пятнадцать лет назад. «Взаимная любовь делает женщину неувядающей», – подумал Ясень и снова вспомнил о Лёльке. Какая она сейчас?

– Серёнь, отвезёшь меня домой, раз уж мой драгоценный сегодня изображал холостяка и отбыл в гордом одиночестве? – Ирина ласково потрепала его по щеке. От другой бы он не стерпел, но Ира Осоргина всегда, даже ещё когда была Самойловой, излучала такое тепло, такую доброту, что Серёга Ясенев её очень любил. Она отвечала ему полной взаимностью. Именно поэтому сегодня в их авантюру и ввязалась.

– Конечно, Ириш. Пойду только попрощаюсь со всеми. Ты уже? Или со мной пойдёшь? И Веру надо забрать, мы же соседи. Удобно. То я её подвезу, то она меня. Сегодня моя очередь.

– Я с тобой. Слушай, Злата-то у нашего Пашки какая чудесная!

– Да, ему повезло.

Тихонько переговариваясь, они пошли к дому. На крыльце стояли Вера и абсолютно счастливый Олег.

– Всем спать! Всем спать! – скомандовал Ясень и срифмовал. – Завтра едем отдыхать!

– Надо было в Турцию ехать, – капризничала Вера.

– В Турцию мы в студенчестве не ездили, а в Геленджик один раз выбирались. Вот поэтому едем туда. Если не хочешь, дуй в свою Турцию. А у нас путешествие в юность.

– Суровый у тебя брат, – засмеялся Олег, глядя на тоненькую невысокую Веру, – как ты с ним живёшь и работаешь?

– Ну, живу я, к счастью, не с ним, а лишь по соседству. А на работе да, терплю. Слава богу, там не только он хозяин, но и Павел, а Рябинин меня в обиду не даёт.

– Ладно, обиженная сестрица, ты домой едешь? – Ясень грозно нахмурился.

– Я её отвезу, – вмешался Олег, – мне Рябина свою машину дал.

– Да? – удивился Сергей. – Ну, отвези. Только осторожно. Ты там, в своей Буржуинии, наверняка разбаловался и от нашей езды отвык.

– Ничего, я потихоньку.

– Да уж. Вер, ты только его контролируй. И чтобы через два часа оба мирно почивали по домам. А то завтра в поезд вас будем грузить в бессознательном состоянии.

– Ладно-ладно, дуэнья моя! – переливчато засмеялась Вера и пошла к калитке, Олег направился за ней.

Что-то в смехе сестры заставило Ясеня удивлённо посмотреть ей вслед.

– Да-да, – тихонько шепнула ему на ухо появившаяся на крыльце Злата, – наконец-то ты догадался: она в него влюблена. Причём с детства.

– Как?! – громко изумился Ясень. Вера оглянулась, но ничего не спросила, лишь улыбнулась загадочно.

– Сильно. И, похоже, он впервые стал об этом догадываться. Так же, впрочем, как и ты. Толстокожие вы, Ясень и Груша, просто деревянные. В полном соответствии с прозвищами. Девушка влюблена, а вы ничегошеньки не замечаете.

– Они что, оба с дуба рухнули?!

– Они наконец-то спохватились. Спасибо Анжелике, а то ещё бы долго Вера скрывала, а Олежек не догадывался.

– Он же её старше…

– Ну, на сколько? Вспомни-ка!

– На шесть лет! Кошмар! Старый дед рядом с юной грациозной ланью.

– Павел меня тоже на шесть лет старше, даже почти на семь. Я ему передам, что ты его считаешь старым дедом.

– Шантажистка! То вы! А то моя младшая сестра! Она совсем ребёнок.

– Она мне ровесница. И имеет право на счастье. Поэтому я тебя прошу, уймись, и в Геленджике за ними не бегай, дай людям возможность побыть вдвоём и всё, наконец, понять.

Ясень гневно сверкнул на неё глазами и запыхтел.

– Ты не пыхти, – с другой стороны приобнял слышавший их разговор Павел, – а лучше прислушайся к моей жене. Вера и Олежек идеально подходят друг к другу. Кстати, он в неё тоже влюблён аж с третьего курса. Только боялся тебе сказать. Ты бы ему ноги повыдёргивал. Как же: Грушину двадцать, а сестрице твоей меньшой четырнадцать!

– Вы хотите сказать, что все всё знали, а я один слеп как крот и туп как пробка?!

– Мы хотим сказать, что надо, наконец, всё понять и успокоиться: твоя сестра нашла лучшего парня из всех возможных, а твой старый друг встретил чудесную девушку. И они вполне могут быть счастливы. И ты вместе с ними.

Ясень попыхтел, подумал, потом радостно всплеснул руками и заторопился в сторону машины:

– А ведь точно! Ну, я им поспособствую, ясен пень! Пусть только попробуют не полюбить друг друга и расстаться! Вот я им!

– Ясень! Уймись! Дай им побыть вдвоём!

– А я что? Я ничего! – и он снова припустил за влюблёнными.

Ирина Осоргина, давясь смехом, устремилась за ним:

– Павлунь, не волнуйся! Я за ним пригляжу. Сегодня, во всяком случае. А в Геленджике уж вы его нейтрализуйте. А то он со своим напором всё испортит.

– Мы постараемся, – неуверенно протянул Павел, а Злата покачала головой.

Геленджик. Лето 2000 года

В Геленджике они пробыли две недели. Вера и Олег не разлучались ни на минуту и, счастливые, бродили по набережной. Ясень смотрел им вслед и вспоминал, как они с Лёлькой тоже отдыхали здесь вместе со всей их большой компанией.

Сейчас они остановились в замечательном, только что построенном пансионате с окнами на море, – могли себе позволить. А тогда, тринадцать лет назад, жили в крохотных комнатёнках у какой-то полоумной старушки. Дворик был тесный, неуютный. И, чтобы не мешать хозяйке, они с утра до ночи торчали то на пляже, то в горах, то гуляли по городу и окрестностям. Лёлька тогда впервые была на море, и ему казалось, что он открывает ей прекрасный и неизведанный мир. Она глядела на всё своими огромными голубыми глазами с таким восторгом, таким упоением, а он мог смотреть только на неё.

С погодой им тогда повезло не очень. Но даже в пасмурные дни Лёлька тащила его на пляж, и они сидели, обнявшись, на серых деревянных лежаках и смотрели на море или читали. Он перочинным ножом резал ей истекающие соком груши и клал прямо в рот, потому что передавать их из рук в руки было невозможно: они буквально таяли. Лёлька осторожно брала губами сочные кусочки и смеялась так, что у него сердце замирало от нежности и любви. И в эти мгновенья девятнадцатилетний раздолбай Серёга Ясенев почему-то думал о том, что хочет на старости лет вот так же привезти свою Лёльку на море и сидеть с ней, глядя на неспокойное серое море, резать ей груши и болтать обо всём на свете. А дома пусть их будут ждать дети и внуки, которым они отдадут на время поездки двух своих псов и кота. И, оставив их всех в далёкой Москве, они вдвоём с Лёлькой устроят себе новый медовый месяц. Очередной.

И вот теперь одинокий тридцатидвухлетний Сергей Ясенев сидел на том самом пляже, где они когда-то так много времени проводили вместе с его единственной, как выяснилось, любовью, и слушал, как поет Михаил Шуфутинский, которого он вообще-то не любил, песню эту слышал впервые, но почему-то вдруг стал прислушиваться к мелодии и словам. Над бухтой плыл глубокий бархатный голос:

Пусть тебе приснится Пальма-де-Майорка,

В Каннах или в Ницце ласковый прибой…

Сергей резко встал и, ничего не говоря, быстро пошёл прочь, к раздевалкам. Злата, лежавшая в соседнем шезлонге, приподнялась на локте и тревожно посмотрела ему вслед:

– Что он, Паш?

– Насколько я знаю своего лучшего друга, вспомнил об Ольге. Она тогда была здесь с нами. Сергей с ума по ней сходил… А она по нему…

– Бедный…

– Он не бедный, он дурной. Ему давно пора уже найти Лёльку и поговорить с ней, наконец. А то дождётся, что она замуж выйдет.

– Не напился бы с горя…

– Ясень? Нет, ты что. Напиться – это не его стиль. Сейчас пойдёт километры по набережной наматывать. Он же обормотом только прикидывается. Между прочим, он дважды был чемпионом Москвы по боевому самбо.

– Ясень?!

– Он самый, ясен пень.

– Я не знала… Паш, ему плохо.

– Вижу. Но помочь ему ничем не могу. Только он сам…

Злата повернулась на бок и прижалась лбом к горячему плечу мужа, поставившего свой шезлонг вплотную к её. Солнце заливало всё вокруг, что-то ласковое и успокаивающее шептали волны. Но ей было грустно и хотелось плакать.

– Я тебя люблю, – шепнул Павел и посмотрел вверх. По набережной неспешной трусцой удалялся в сторону Тонкого мыса его влюблённый в собственную бывшую жену друг.


Сергей действительно нацепил кроссовки и направился бегать. В голове попеременно звучали то «Единственная» Газманова, то «Пусть тебе приснится», только что услышанная на пляже. Он бежал, наливался злобой на самого себя и, отдуваясь, ритмично бормотал:

Да-же в зер-ка-ле раз-би-том,

Над ос-кол-ка-ми скло-нясь…

И вдруг громко рявкнул, ненавидя себя за всё:

Е-динст-вен-на-я мо-я!..

Он убежал уже довольно далеко от центра. Здесь на набережной было малолюдно. И только какая-то бабуля в ужасе шарахнулась в сторону и долго ещё смотрела вслед красному Ясеневу, бегущему в насквозь мокрой футболке. Сложив ладонь с узловатыми пальцами козырьком, она покачала головой и сострадательно произнесла:

– Жалостливо поёт, сердешный…


Допев красивую, но упадническую песню Газманова и добежав до конца набережной, «сердешный» развернулся и в сторону Толстого мыса потрусил, напевая тоже грустную, но всё-таки, на его взгляд, более жизнеутверждающую, ту самую, про Пальма-де-Майорка. Многие слова он запомнил. А те места, где память подводила, заполнял энергичным мурлыканьем.

По набережной катил бело-голубой паровозик. И Сергей вдруг махнул рукой, остановил его и влез в маленький открытый вагончик, втиснувшись рядом с весёлыми детьми и их родителями. У большой белой арки напротив памятника Лермонтову паровозик разворачивался. Ясень выбрался сам, помог вылезти всем детям и их мамочкам, помахал рукой румяному толстячку, ужасно похожему на него самого в детстве, и побежал дальше, бурча:

– Не буду петь про «не родятся наши дети». А вот и нет! Родятся! Как миленькие! Обязательно! В количестве не менее пяти штук. Прав был батюшка.

На высоком Толстом мысе, прямо около маяка, он остановился, наконец, вдохнул полной грудью запах открытого моря и, вытирая пот, не слишком мелодично запел во весь голос:

Знаю, что скоро, в дали телефонной,

Голос услышу мечтательно-сонный.

Здесь его вряд ли кто мог услышать.

Бухта, маяк, выглядывающий слева из густых зарослей неизвестных Ясеню кустов, ветер – всё это уже было когда-то. Но тогда Лёлька стояла рядом, и волосы её развевались, летя золотой волной прямо в лицо девятнадцатилетнему Серёжке Ясеневу. И жизнь обещала быть невыносимо прекрасной. Просто до слёз.

Тридцатидвухлетний Сергей, одинокий, но не сдавшийся, крикнул в сторону открытого моря:

– Ну, Лёлька, берегись! Сроку тебе появиться в моей жизни даю до четырнадцатого октября! Не появишься – сам приду! И тогда мало тебе не покажется!

И ещё громче, перекрикивая шум волн, бьющихся внизу о высокий берег из мергеля, похожий на слоёный пирог, проорал слова, которые решил сделать девизом намечающейся кампании по возвращению блудной жены:

– А я смогу войти в ту реку дважды!..


…Двадцать первого сентября, в день рождения Пресвятой Богородицы, Лёлька выбежала из бассейна на Южной стороне Реутова и, подняв руку, стала ловить машину. Первые две отпустила из соображений безопасности. В третьей сидел её бывший муж Сергей Ясенев, месяцем ранее на Толстом мысе Геленджика решивший во что бы то ни стало из бывшего перейти в разряд настоящего.

Москва и область. Сентябрь 2000 года

Исторический день этот, тот самый день, когда Лёлька ворвалась в его жизнь вместе с мокрым зонтом, огромной сумкой и шумом Носовихинского шоссе, чуть было не стал одним из самых невезучих за последнее время в жизни Ясеня. Бывает такое, что вот с утра как не заладится, так и идёт всё хуже и хуже. И только диву даёшься: как может быть такая концентрация неприятностей на один квадратный метр?

Вот именно такой день с утра и начался. Для начала Сергей проспал, чего не случалось с ним уже лет сто или даже сто пятьдесят. Музыкальный центр включился, как ему и полагалось, ровнёхонько в семь часов утра по московскому времени. Но Ясень, послушав пару минут напевы Ильи Лагутенко про «Владивосток 2000», почему-то заснул опять. И очухался, лишь когда на часах было уже восемь тридцать. Под того же фронтмена группы «Мумий тролль» с той же самой песней (ничего не попишешь – жёсткая ротация).

Справедливости ради надо сказать, что опоздание для него было делом несмертельным, поскольку он относился к разряду даже не начальства, а одного из хозяев конторы. А начальство (и уж тем более хозяин), как известно, не опаздывает, оно (он) задерживается. Но в их «шарашкиной конторе» пользоваться своим положением было не принято. Тем более что на сегодня были назначены несколько собеседований с потенциальными работниками, а их по сложившейся традиции самолично проводили Павел и Сергей. Так сказать, дуэтом, а не соло.

Потому Ясень вскочил, как подорванный, и заметался по квартире. На обычную его зарядку – а он старался вести здоровый образ жизни – времени уже не хватало. И Сергей, прыгая на одной ноге и пытаясь напялить на вторую носок, утешал себя тем, что вот эта тараканья суета как раз и зарядит его необходимой для работы энергией. Не позавтракав, он вылетел в лифтовой холл и вспомнил, что забыл ключи от машины. Нажав на кнопку вызова лифта, рванул обратно, ругаясь почём зря, пока открывал по очереди обе двери, а потом закрывал их обратно. За это время, конечно, лифт успел прийти, постоять недоуменно в ожидании пассажира, обиженно захлопнуть двери и уехать. Ясень, шипя сквозь зубы, снова нажал на кнопку, подождал немного и, махнув рукой, побежал со своего тринадцатого этажа вниз по лестнице. Опять же утешая себя тем, что это компенсация за пропущенную зарядку.

Ну, а дальше, по закону подлости, он умудрился собрать все мелкие неприятности, которые имеют привычку случаться с жителями городов, передвигающимися на личном автотранспорте. Для начала его машину заперли во дворе, и он долго бегал, выясняя, что за гад встал не на своё место и перегородил ему выезд. Потом попал в небольшую, но противную пробку. Затем понадобился работникам то ли ГАИ, то ли ГИБДД – бог весть, как их теперь называть, – проводившим очередной рейд, и те долго и нудно выясняли, есть ли у него огнетушитель и аптечка, а также растолковывали необходимость строгого соблюдения правил дорожного движения. Ясень, который в это утро, что удивительно, правила как раз умудрился не нарушить, пыхтел, страдал и удручённо кивал. Наконец, воспитательная беседа была закончена, и его отпустили с миром. Но за это время на пустой до этого улочке откуда-то взялась целая толпа машин, и, как следствие, образовалась очередная пробка. Поэтому, когда один из хозяев модной, быстро развивающейся компании «Авто&мотошик» влетел в свой кабинет, к своему удивлению почти не опоздав, вид он имел крайне дикий и свирепый.

Заглянувший к нему через пару минут Павел посмотрел на мрачного, всклокоченного друга, жадно поглощавшего бутерброды, подсунутые ему любящей младшей сестрой, и запивавшего их холодной водой прямо из чайника, хмыкнул, устроился в кресле и принялся с интересом наблюдать за Ясенем. Тот злобно зыркал на компаньона, но молчал, занятый делом, требующим большой сосредоточенности, – пережёвыванием и глотанием пищи. Проглотив, наконец, последний кусок, он чуть посветлел лицом, плюхнулся в своё кресло и буркнул:

– Проспал я, видишь?

– И только лишь? А то я, глядя в окно, с каким остервенением ты сначала парковался, а потом скакал через лужи, аж испугался и пришёл тебя проведать. И куда мчался? Ну, проспал и проспал, с кем не бывает.

– Со мной не бывает, – Ясень энергично порылся в ящике стола и достал папку с резюме соискателей, – у нас через… – он глянул на часы, – через восемнадцать минут собеседование начинается, а я чуть не опоздал. Хорошо, Вера обо мне позаботилась, бутербродики привезла. А то бы я сидел, общался с людьми, а в животе бурчало от голода.

– А чего она тебя не проконтролировала? Не разбудила?

– Она сегодня у родителей ночевала. Они вчера с мамой и Светкой по магазинам до ночи ездили – свадебное платье Веруне выбирали. Вера маму отвезла и у них и осталась, поздно уже было домой ехать. А я из-за неё проспал!

– Выбрали?

– Что?

– Платье.

– Не-а, ясен пень. Приехали в растрепанных чувствах, а потом позвонили Олежке в его буржуйский Ингольштадт, а он сказал, чтобы не мучилась, здесь не искала, а прилетела к нему и выбрала там. Зря вечер угрохали на магазины. А я из-за неё проспал!

– Слушай, ты, рабовладелец, ты Веруню замучил уже. Она с тобой носится, как с малым дитём. Отвыкай. У неё в октябре свадьба, и уедет наша верная Вера на неметчину.

– И не напоминай. Я и так весь в тоске. Что я без неё делать буду? Ну, Груша, ну, гад! Втёрся в доверие и умыкнул сестру младшую, любимую… А я так радовался, когда он приехал. Пригрели змею на груди!

– То есть пусть бы Груша женился на немке, а Вера куковала в девках?

– Не. Ну, это тоже не вариант. А вот если бы они поженились и Груша вернулся к нам… – Ясень мечтательно посмотрел на потолок, ничего, отрадного взору, на нём не увидел и грустно вздохнул.

– Ладно, сиротинушка, пойдём работать, – встал Павел.

– Пойдём, – Сергей тоскливо посмотрел на папку с резюме, которую так и держал в руках, и снова вздохнул.

– И не вздыхай так, ты меня не разжалобишь, – хмыкнул жестокосердный друг и компаньон.

– Злой ты, уйду я от тебя.

– Да? И куда же?

– В гаражи к Ашоту наймусь жестянщиком.

– И будешь под покровом ночи ворованные тачки разбирать? А, ну да, прекрасная карьера для дипломированного инженера и бывшего хозяина преуспевающей и динамично развивающейся фирмы.

– Почему для бывшего? – насупился Ясень.

– Ты же только что принял решение уходить, – невинно посмотрел на него Павел.

– Фу. Какой ты нетактичный, негибкий, прямолинейный, как деревянный транспортир у моей школьной математички Раисы Яковлевны!

– Транспортир, как минимум, не полностью прямолинейный. Ты, наверное, забыл, как он выглядит.

– Отвянь!

– Бедный мой, в каком обществе тебе приходится вращаться! Как же страдает твоя нежная, деликатная душа!

– Вот именно! Осознаёшь, наконец?

– Осознаю, осознаю! Пойдём уже, трепетный мой. Выберем тебе для разнообразия чутких, с тонкой душевной организацией подчинённых. Глядишь, и жизнь наладится.


Фирма их развивалась с невероятной скоростью. Сначала они занимались исключительно мотоциклами и автомобилями. Но как-то раз их очередной клиент приехал получать расписанную аэрографами машину вместе с женой. В это время в дальнем углу мастерской Павел занимался тем, что малевал, как он сам это называл, на новом холодильнике апельсины в разрезе. Злата придумала, а он воплощал в свободное от работы время. На небывалый холодильник бегали смотреть всей фирмой. От ярких цитрусов становилось веселее на душе, и все наперебой хвалили Злату и Павла.

Жена клиента, увидев расписной агрегат, пришла в неописуемый восторг, и уже на следующий день в «Авто&мотошик» привезли огромный холодильник и стиральную машинку с вертикальной загрузкой с просьбой «нарисовать клубнички и малинки». И понеслось. Пришлось даже открывать ещё одну мастерскую, чтобы не перемешивать спортбайки, чопперы и крутейшие машины с бытовыми помощниками. А то как-то странно смотрелись навороченные «Ямахи», «Кавасаки» и «БМВ» рядом с холодильниками и стиральными машинками.

Дальше больше. Год назад Павел, удручённый пасмурной, дождливой осенью, сделал финт ушами и в знак протеста против плохой погоды покрасил двухскатную красную крышу их особнячка в нежно-голубой цвет и «намалевал» на ней такие натуралистичные облака и яркое летнее солнце, что все только диву давались.

Ближе к весне обрушился вал заказов. В Подмосковье, с их лёгкой руки, наряду со стандартными крышам бордового, красного, зелёного, синего и шоколадного цветов стали появляться кровли, расписанные самым невероятным образом. Каких только заказов не поступало! Делали и горный и морской пейзажи, и стадо гигантских божьих коровок, и прекрасных нимф, и свирепых волков. Последним заказом было выполнить натуралистичное изображение банкноты в сто долларов с обеих сторон двухскатной крыши небольшого магазинчика на Рублёвском шоссе.

И вот теперь требовалось увеличивать штат художников-аэрографов и найти инструктора по промышленному альпинизму. Сначала пытались набирать именно верхолазов и обучать их аэрографии. Но это оказалось почти невозможно, всё-таки художником надо родиться. А вот обучить основным приёмам промышленного альпинизма опытных сотрудников – дело вполне реальное. Именно поэтому на сайте «преуспевающей и динамично развивающейся» компании «Авто&мотошик» появилось объявление о вакансии инструктора по промышленному альпинизму.

Собеседование прошло довольно удачно. Из нескольких претендентов на работу у них выбрали пятерых, особенно понравившихся, в том числе и искомого верхолаза. Оказался он весёлым загорелым черноволосым парнем с невероятно синими глазами и открытой щербатой улыбкой. Вообще вид он имел такой располагающий и свойский, что и Павел, и Сергей, увидев его, всерьёз пытались вспомнить, не были ли они знакомы с Васей Воропаевым – а именно так звали их нового сотрудника – раньше.

Воропаев, которому предложили выйти на службу завтра же, согласился и попросил разрешения не уходить, а сразу включиться в работу, познакомиться с коллегами и осмотреть «Авто&мотошик». Ему, разумеется, разрешили, и новообретённый инструктор отправился в свободное плавание по фирме.

К вечеру он успел со всеми перезнакомиться, сделать несколько дельных предложений и очаровать буквально всех. Посмеиваясь, Павел смотрел в окно, как Вася помогает Елизавете Фёдоровне тащить коробку с какими-то документами из их служебной машины внутрь здания, а она, обычно неприступная и холодная, идёт рядом и с милостивой улыбкой кивает в ответ на какие-то его слова. Это королева Елизавета, которая даже к Ясеню до сих пор относится как к постоянно досаждающему ей детсадовцу!

– Какой хороший парень! – не выдержал Павел.

– Я тоже в восторге, – согласился Ясенев, – по-моему, редкая удача, что мы его заполучили. Как хорошо, что он решил подыскать новую работу поближе к дому и увидел наше объявление.

– Да уж. Народ он очаровал. Надеюсь, что и профессионализм его будет на таком же уровне, как умение общаться.

– Я звонил на его прошлую работу. Там волосы на себе рвут из-за его ухода. Кадровичка, жуткая мымра, судя по голосу, узнав, кем я интересуюсь, сразу начала щебетать и вибрировать: ах, Васенька, ох, Васенька! А это о многом говорит. Кадровички – они редко кого любят и ещё реже хвалят.

– Полностью с тобой согласен. Вот видишь, жизнь и вправду начинает налаживаться.

– Надеюсь, – буркнул Ясенев, доставая из кармана зазвонивший телефон, – да! Алё! Да, мам… Что? Фу-у, ну это ерунда. А то ты меня напугала сначала. Сделаю, ладно… Не волнуйся… Сделаю, сделаю… Я же обещал…

– Что случилось?

– Да смех и грех. Светкины архаровцы мамины лекарства от давления стащили и в унитазе утопили. Сестрице сегодня по каким-то делам надо было съездить, вот она этих обормотов родителям и подкинула. Ну, а тут как всегда: не понос, так золотуха.

Двухлетние сыновья-близнецы старшей сестры Ясеня, ангельской внешности молодые люди, отличались феноменальной шустростью, невероятной фантазией, устойчивой тягой к экспериментированию и умением ускользать из-под любого бдительного ока. Бесконечные истории про их похождения Павел любил и теперь с интересом слушал, задавая уточняющие вопросы:

– И что? И как?

– Да лекарства эти по часам пить надо, обязательно. Вечером второй приём. Мама побежала в аптеку, там нет, сказали, что только в Москве купить можно. Вот она и просила привезти по возможности.

– Ну, так давай, поезжай искать.

– Ты не против?

– Против, конечно, а что, незаметно?

– Лунь, ты, ясен пень, самый лучший начальник изо всех начальников! – Сергей подошёл к другу и звонко чмокнул того в бритую щёку.

– Конечно, – кивнул Павел, демонстративно достав кипенно-белый носовой платок и тщательно вытирая щёку, – особенно если учесть, что тебе-то я всего-навсего компаньон, а уж никак не начальник. И хватит целоваться, несдержанный мой! Что о нас подумают?

– Фу-ты ну-ты! Что ты вытираешь? Ну, что ты там вытираешь? Я тебя что, обслюнявил, что ли? Я ж не собачка породы боксёр! Что подумают, что подумают?! Правду подумают! Что я тебя люблю!

– Ой, Ясень, слава богу, мы с тобой не в звёздной тусовке вращаемся, а то не избежать бы нам ненужной славы.

– Да ради бога! Мне от этого ни горячо ни холодно. Это ты у нас человек женатый и должен заботиться о спокойствии Златика… А я… А, впрочем, что я? Какое у нас сегодня число? Двадцать первое?

– Двадцать первое, – кивнул заинтригованный Павел.

– Ну, до четырнадцатого октября я ещё подожду, раз обещал, а там… – он многозначительно замолчал.

– Что там?

– А вот не скажу! Ты от меня Златку скрывал? Скрывал! И я тебя, гада ползучего, помучаю! О, почти стих вышел!

– Ну-ка, колись! – Павел, угрожающе растопырив пальцы на обеих руках и шустро шевеля ими, поднялся из кресла и пошёл на друга.

– Люди добрые! – заголосил Ясень, не очень, впрочем, громко. – Спасите! Помогите! Хулиганы щекоткой угрожают.

– Не блажи! Я тебя не больно защекочу. Но если опасаешься, то лучше всё-таки признаться. Сдавайся!

Ясень вскочил, обежал вокруг кресла и прикрылся его высокой спинкой, как щитом, пискнув:

– Русские не сдаются!

– Сдавайся! Ты не русский! У тебя дед – белорус…

– А белорусы – тем более!

– У тебя бабушка – украинка!

– Украинцы тоже стойкий народ!

– Короче, – фыркнул Павел, не выдержав, и опустил руки с уставшими от постоянного угрожающего шевеления пальцами, – сдаваться ты не намерен? И будешь молчать?

– Да ладно, – насмешливо протянул Ясень, выбираясь из-за стула, – так и быть, расскажу. А то помрёшь ещё от любопытства.

– Давай, выкладывай.

– Короче, я решил, что если до четырнадцатого октября Лёлька не соизволит появиться в моей жизни, то я буду помогать Господу Богу, как ты и советовал, и сам её найду.

– Да ты что? – изумился Павел. – Решился? Ну, молодец! Давно пора. А то вон одичал совсем, на меня с поцелуями кидаешься. И как будет хорошо… – мечтательно протянул он. – Станешь себя плохо вести, а я Лёльке буду звонить, жаловаться. Пусть меры принимает!

– Сейчас я передумаю! – злобно рявкнул Ясень.

– Молчу, молчу! – притворно испугался Павел. – Не буду, не буду жаловаться. Веди себя плохо, можешь даже безобразно! Только позвони Лёльке.

– Ну, спасибо за разрешение! Пойду-ка я, пожалуй, раз начальство отпустило.

– Давай-давай, двигай, шевели ластами, а то мама и до вечера лекарства не получит! – и Павел шустро выскочил за дверь, не дожидаясь пока специальный будильник, замаскированный под футбольный мяч, его собственный подарок горячему Ясеню, обожающему швыряться разными предметами, не шмякнется об дверь. Потом снова заглянул, просунув голову в узкую щель, и поинтересовался:

– А почему именно до четырнадцатого ждёшь?

– Любопытный ты мой! Потому что четырнадцатого октября мы развелись.

– Символично, – кивнул Павел и исчез за дверью. Ясень пошарил рукой по столу в поисках будильника для метания, не нашёл и вздохнул, вспомнив, что тот уже был использован и валяется теперь у двери.


С ощущением, что жизнь, пожалуй, и вправду начинает налаживаться, Сергей вышел на улицу и лицом к лицу столкнулся с крупной девицей. Машинально пробормотав извинения, он отступил в сторону и, чуть изменив направление движения, пошёл к своей машине.

– Яков! – крикнул кто-то за его спиной.

Ясень вздрогнул: за всю жизнь так его умудрился обозвать единственный человек на свете – Анжелика Криволапова, неудавшаяся любовь Олежки Грушина.

– Вот гадство! – шёпотом ругнулся старавшийся не выражаться Ясень и сделал вид, что не услышал. Пока он медлил, не желая общаться с очаровательной Анжеликой, она, ещё раз позвав его, подбежала и с размаху хлопнула сумочкой по спине. Очевидно, это задумывалось как жест кокетства и радости от встречи. Или вообще никак не задумывалось, потому что, насколько помнил прелестную Анжелику Ясень, думать она не любила. Но, так или иначе, получилось неприятно, даже больно. Сергей вздохнул, повернулся и радостно пропел:

– Аурика!

– Я не Аурика, – обиженно надула губки прелестница.

– А я не Яков, – в тон ей пропел Сергей.

– Да я помню! – раскатисто захохотала не Аурика. – Только не помню, как вас на самом деле зовут: Яблоня, Явор?

Поражённый её обширными познаниями флоры родных просторов, Сергей буркнул:

– Ясень, но это для друзей. А вообще-то меня зовут Сергей Николаевич.

– Очень приятно, – присела вдруг в неком подобии книксена крупногабаритная нимфа Анжелика и обрадовала его, – а я теперь тут часто появляться буду!

– Почему это? – от растерянности Ясень забыл о вежливости.

– Потому что мой жених тут работает.

– Жених? Тут? Вы, наверное, ошиблись. У нас олигархов нет. Или он подпольный миллионер?

Анжелика хихикнула и махнула на него наманикюренной ручкой:

– Шутник вы, Сергей Никифорович!

– Николаевич.

– Николаевич, – согласилась она, – я теперь не хочу за олигарха. Я за Васю хочу!

– За Васю?.. Подождите, так вы невеста нашего нового альпиниста Василия Воропаева?

– Ага, – зарделась девица.

– Так он уж точно не миллионер. Как же это вас так угораздило, Анжелика?

– Любовь зла, – трогательно пояснила она и снова зарделась.

– Вы? Влюбились?!

– Да, так вот случайно вышло. И теперь никто мне, кроме Васеньки, не нужен. Ни Груша ваш, ни второй, этот, многодетный отец. Так что я на вас, Сергей Никитич, зла не держу.

– Николаевич. Я рад. И за вас, и за себя, и за Грушу с Колей Осоргиным. Так что вас к нам-то привело?

– Ну как что? Вася теперь здесь работать будет?

– Да, – кивнул Сергей.

– Значит, я должна ознакомиться с обстановкой. Мало ли куда он попадёт! Он у меня такой наивный, такой добрый, беззубый. Любой обидеть сможет. Но я не допущу. Я буду на страже.

– Настороже?

– Ну, да… Именно так, как вы и сказали.

– А как вы на территорию попали? У нас же пропускная система. Абы кто не войдёт.

– А я не абы кто, – засмеялась кокетливо Анжелика Криволапова, – ну сами посмотрите на меня, Сергей Никанорыч, кто ж против меня устоит?

– Николаевич, – машинально пробормотал Ясень, – действительно, никто. – И подумал, что надо дать охранникам по шее за разгильдяйство. Видимо, на лице его что-то отразилось, потому что Анжелика проявила вдруг не замеченную за ней ранее душевную чуткость и сказала:

– Да шучу я, шучу! Никто меня не пропускал. Я через забор перелезла.

– Через забор?! – вытаращил глаза Ясень, с ужасом глядя на крепко сбитую фигуру Анжелики и представляя, как под ней с печальным стоном проседает секция красивого кованого забора с логотипом фирмы, сделанного недавно за сумасшедшие деньги по эскизам Рябинина.

– Ага, – радостно кивнула она, – я раньше прыжками в высоту занималась, так что мне это не сложно было. Разбежалась, подпрыгнула, оперлась – и перемахнула.

Ясень потрясённо молчал.

– Но вообще-то, Сергей Назарович, вам было бы лучше мне пропуск выдать. Вам же хуже будет, если я стану каждый день забор преодолевать. – Усмехнулась она и озорно посмотрела на него. И ему вдруг показалось, что эти её разухабистость, беспардонность, забывчивость и недалёкость – просто нелепая маска, зачем-то нацепленная умной и ироничной женщиной. Но тут она подняла ногу, со вкусом почесала упитанную икру своими кровавыми ногтями, и Ясень решил, что с выводами поторопился.

– Николаевич, – уже привычно поправил он Анжелику и, окончательно деморализованный, кивнул, – хорошо, завтра спросите у Васи, где мой кабинет, зайдите ко мне, и я вам оформлю пропуск. Временный… А вы что? Собираетесь часто сюда наведываться?

– А то как же? Я сегодня разведку провела и поняла, что у вас тут работают девицы смазливые и образованные. Настоящая опасность для мужика. Придётся контролировать. А ну как мой Вася по наивности своей в их сети попадёт? Нет уж. Я так не согласна, я буду бороться за любовь.

– Ну да, ну да, – покивал близкий к обмороку Ясень, – бороться надо. Только давайте договоримся, чтобы без кровопролития.

– Да ну, Сергей Никифорович, ну какое кровопролитие? Я решила, что учиться пойду. Красоты мне не занимать, а вот подучиться было бы неплохо. Не знаю пока куда, но пойду. И вообще… Собой займусь, самообразованием. Вася, он знаете какой? Он умный, добрый, столько знает, с ним так интересно.

– Да что вы? – до глубины души удивился тронутый её восторженной речью Ясенев и снова подумал, что, пожалуй, Анжелика не так проста. Или… Или любовь на неё так… облагораживающе подействовала. – Ну, до свидания, Анжелика, успешной борьбы вам.

– До свиданьица, Сергей Николаевич! – не переврала она его отчества, и ему вновь показалось, что дурит, ох, дурит его загадочная Анжелика Криволапова.

– До завтра, – ещё раз кивнул он и поспешил к машине.

– Кстати! – окликнула она его. – А у вас для меня вакансии не найдётся? Я бы с удовольствием к вам перешла, у вас здесь миленько. И Вася опять же рядом.

– Нет! Не найдётся! – невежливо ужаснулся Ясень и нырнул в салон, в полуобморочном состоянии думая о том, что теперь с Анжеликой придётся встречаться хорошо если не ежедневно. От открывшейся перспективы ему стало дурно, и Ясень снова начал крыть последними словами ужасный, невезучий день.

А потом оказалось, что все эти нескладухи, невезухи, нелепицы долгого осеннего дня были всего лишь подготовкой к встрече с Лёлькой. И Ясень согласился с никогда раньше не нравившейся ему пословицей, категорично утверждавшей, что нет худа без добра.

Москва и область. Сентябрь 2000 года

На следующий после исторической встречи день, в пятницу, Сергей с утра отправился не на работу, а посмотреть на то, что представляют из себя магазинчики Лёльки, а заодно и, как он выражался, покумекать. Мыслей пока никаких не было.

Начал с Реутова. Лихо подрулил к станции на своей любимой «Авдотье» и вышел, развлечения ради старательно изображая из себя не обременённого интеллектом бычару. Куртка нараспашку, нижняя челюсть вперёд, во рту жвачка. Для убедительности запихнул в себя аж пять штук, и теперь болели не привыкшие к такой нагрузке челюсти. Покрутив на пальце ключи от машины, он огляделся. Магазинчик «Фея цветов» неожиданно оказался очаровательным отдельно стоящим домиком. Напротив него, через дорогу, расположился замызганный ларёк с надписью «Цветы», но сразу было понятно, что Лёлькино детище – птица иного полёта.

Неспешным шагом Сергей направился к «Фее». Витрину, разумеется, уже застеклили, и ничто не напоминало о недавнем происшествии. Поднявшись по симпатичной лесенке, Ясень потянул на себя дверь. Тут же мелодично отозвался колокольчик. Из подсобных помещений немедленно показалась девушка. Хорошенькая и совсем молоденькая, тёмные волосы уложены волосок к волоску, одета в прелестное платье нежно-розового цвета с вышивкой по подолу и кружавчиками, на голове крохотная диадема. Совершенно непонятный образ для продавщицы. Но тут девушка, закрывая за собой дверь в подсобку, повернулась вполоборота, и стало видно, что за спиной у неё лёгкие блестящие крылышки. «Фея цветов»! Ну, конечно, продавщицы здесь этих фей и изображают.

Откуда-то негромко звучала музыка. Чайковский, «Щелкунчик», «Вальс цветов» – безошибочно определил Сергей, в анамнезе которого были три года игры на баяне в ДК Железнодорожного. Интересно, они его здесь по кругу гоняют или есть какие-то ещё варианты? Но тут вальс закончился, и заиграла славная песенка про ландыши, которую часто напевала мама Ясеня.

Сергей прекратил изображать братка, преувеличенно добродушно оглядел продавщицу и начал «процесс охмурения», как называл его манеру общения с представительницами прекрасного пола старый друг Павел Рябинин.

– Здравствуйте, прелестное дитя! – он весело посмотрел на девушку, ожидая увидеть смущение и растерянность. Но девушка доброжелательно и совершенно невозмутимо ответила:

– Доброе утро.

– Мне нужен самый лучший букет.

– Конечно, мы постараемся вам помочь. Есть какие-то пожелания или вам помочь определиться с выбором?

– Да, пожалуй, помогите.

– Тогда ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов. Цветы на праздник или просто приватный подарок? Мужчине? Даме?

– Даме. Хочу сделать приятное.

– Уточните, пожалуйста, возраст.

– Тридцать два.

– Она блондинка? Брюнетка? Шатенка?

– Блондинка, очень светлая блондинка. И очень нежная.

Девушка впервые тепло улыбнулась ему и продолжила расспросы:

– Простите за вопрос, который может показаться неделикатным, но это важно для выбора: ваша дама просто знакомая или кто-то больше для вас?

– Не просто знакомая. Это девушка, на которой я собираюсь жениться. Но мне ещё требуется доказать, что я – единственный возможный вариант для неё.

Губы продавщицы снова тронула понимающая улыбка.

– Если мы с вами сейчас постараемся, то, думаю, ваша избранница поймёт, что такого мужчину нельзя упускать. Давайте начнём.

Она достала из специальных стеклянных шкафов несколько высоких ваз с цветами. Были они не пластиковыми, похожими на урны, как в большинстве цветочных ларьков, магазинчиков и магазинов, а стеклянными, простыми, но изящными.

Следующие пятнадцать минут Сергей только и делал, что тыкал пальцем то в одни цветы, то в другие, а флорист соглашалась или не соглашалась с ним, комментируя все свои действия:

– Много зелени брать не будем. Листва должна лишь создавать фон для бутонов, оттенять, но не доминировать, понимаете?

Ясень не то чтобы понимал, но согласно кивал. Девушка искренне улыбалась и поясняла дальше:

– Букет будет очень красивым, если мы возьмём цветы, находящиеся на разных стадиях роспуска. Давайте возьмём вот эту распустившуюся розу и эти бутоны… И обрежем их на разную длину, – она ловко делала всё то, о чём говорила, – это для естественности. Ну, и веточку туи включим, чтобы букет как можно дольше сохранял свежесть и радовал вашу невесту.

Ясень слушал её, смотрел и глаз не мог отвести от прилавка, на котором рождалось невероятной красоты нежное цветочное чудо, очень подходящее Лёльке.


– Ну, вот и готово, – девушка со всех сторон показала Сергею их совместное творение.

– Мне нравится. Даже очень. Мы молодцы.

Она довольно улыбнулась:

– Вы подарите букет лично или послать курьера?

– Я думаю, проще всего будет, если букет передадите вы.

Флорист непонимающе посмотрела на него.

– Этот букет мы с вами составляли для Ольги Александровны Березиной, будьте добры, поставьте его у неё в кабинете или на её стол. Есть у вас такое место, где она работает?

– Да, – растерянно и изумлённо кивнула девушка. Видно было, что у неё с языка готовы сорваться с десяток вопросов. Но хорошее ли воспитание или профессиональная выучка помогли сдержаться, и она лишь уточнила:

– Я правильно поняла, что вы имеете в виду Ольгу Александровну Ясеневу?

– Да-да, именно её, я по забывчивости назвал девичью фамилию, – кивнул Сергей. На самом деле, он, конечно, не забыл, а просто не знал, что после развода Лёлька оставила себе его фамилию – свидетельство о разводе-то не читал. И это вдруг так тронуло, так умилило его, что он убеждённо подумал: всё получится, всё обязательно получится, и я смогу войти в ту реку дважды. Обязательно. Вернее, мы с Лёлькой сможем.

Девушка всё ещё растерянно смотрела на него. И он улыбнулся ей подбадривающе:

– Несите, несите. Не знаете, Ольга Александровна сегодня будет?

– Непременно. Она уже звонила и сказала, что часам к десяти-одиннадцати заедет, – продавщица доверчиво улыбнулась ему и добавила, – это её любимый магазин, первый. Мы его два года назад открывали. Я здесь с самого первого дня. Ольга Александровна у нас почти каждый день бывает. Так я отнесу букет?

– Давайте, – кивнул он, – я подожду.

Она быстро вернулась и вопросительно посмотрела на него.

– А теперь… Как вас зовут?

– Лиза.

– А теперь, Лизочка, сделайте, пожалуйста, букет на ваш вкус для молоденькой девушки. Вот, какой бы вам понравился.

Она кивнула и быстро составила небольшой изящный букетик, обернув его в палевую хрусткую бумагу. Протянула было Сергею, но он покачал головой:

– Это вам, Лиза.

– Мне?! – она так растерялась, что ему стало смешно.

– Вам, вам. Мы с вами будем с сегодняшнего дня дружить.

– Почему? – теперь она уже испугалась.

– Потому что я муж вашей Ольги Александровны. Бывший. И будущий. Зовут меня Сергей Николаевич Ясенев.

Лиза хлопала длинными ресницами, явно ничего не понимая. Но, услышав фамилию Ясенев, немного успокоилась и даже улыбнулась дрожащими губами.

– А теперь, Лизочка, давайте-ка вы мне расскажете, что это у вас тут за история с разбитыми и залитыми краской витринами, а также со зловещими звонками?

– Вы хотите Ольге Александровне помочь?! – вдруг обрадовалась продавщица. – Ну, слава богу! Хоть кому-то не наплевать! Я сейчас всё вам расскажу! Только простите, пожалуйста, но магазин закрывать не могу, поэтому придётся говорить здесь. Сейчас рано, поэтому клиентов мало, но скоро народ уже пойдёт стройными рядами. Так что нам надо поторопиться. Пойдёмте, сядем на диван?

Сергей проследил взглядом за её рукой и увидел крошечный хорошенький диванчик, скрывавшийся за раскидистыми листьями какого-то крупного растения. Перед диванчиком стоял круглый столик. Всё было таким изящным и красивым, что он сразу понял, что к каждой детали в своём магазине Лёлька лично приложила руку. Только она могла создать такое славное заведение. Поэтому садился он с таким чувством, будто рядом с ним устроилась сама Лёлька и сейчас смотрит на него своими огромными голубыми глазами. Он потряс головой, старался незаметно, но Лиза, наливавшая ему минеральную воду в оригинальный стаканчик с витиеватой надписью «Фея цветов», всё равно увидела и вопросительно подняла бровки.

– Вот что, Лизочка, расскажите-ка мне про тот день.

Она кивнула, выражая полную готовность помочь:

– Неделю назад я пришла на работу, была как раз моя смена. Мы открываемся рано, в восемь часов, чтобы те, кто едет на работу и хочет купить цветы, могли к нам зайти. А прихожу я ещё раньше, где-то в половине восьмого. Ну, так вот, пришла я, пошла в подсобку повесить плащ и переодеться. И вдруг услышала страшный удар и следом звон. Я даже не поняла сначала, что произошло. Думала, террористы эти взрывать начали опять. Выбежала – а тут такое. Вся витрина буквально на мелкие куски разлетелась. А ведь, когда стеклили, обещали, что в случае чего лишь паутина пойдёт, Ольга Александровна всегда очень о безопасности окружающих печётся. А какая уж безопасность, если осколки даже на дорогу вылетели?

– Вы что-нибудь увидели?

– Не успела! Мне, правда, показалось, что какой-то мужчина в чёрном убегал прочь. Но это мог быть и случайный прохожий. У нас тут вечно все бегают, то на электричку опаздывают, то маршрутку догоняют.

– А почему вы сказали, что убегал мужчина, а не парень?

Лизочка задумалась и медленно пояснила:

– А ведь, действительно, почему-то я тогда так и подумала: мужчина бежит. Но он не в возрасте, нет, лет до сорока – сорока пяти. Легко бежал, не осторожничая. Просто фигура такая… не тонкая и гибкая, как у совсем молодых людей бывает, а довольно крупная. Но не толстый, скорее всё же стройный. И не как вы. Вот посмотришь на вас, Сергей Николаевич, и видно, что вы спортсмен. Я права?

Он кивнул удивлённо.

– Вот. А тот просто обычный человек, спортом не занимающийся. И бежал как-то неловко, будто ему мешало что-то. Может, нёс что?

– И вы так много за мгновение увидели?

– А он не мимо пробегал, а через дорогу, то есть я его довольно долго видела, пока он машину какую-то пропускал, пока автобус проехал. А я в каком-то ступоре была, стояла и смотрела на улицу, было странно, что стекла нет. Я поверить глазам не могла. А потом отмерла и побежала Ольге Александровне звонить… Вот и всё.

– Понятно. А как вообще Ольга Александровна живёт в последнее время? Никаких новых знакомых?

– Ну, в последние пару месяцев она какая-то нервная, мне кажется. Приедет с утра, а потом встанет вон за этим цветком, так чтобы с улицы не видно было, и смотрит, смотрит. Будто высматривает кого. Потом вздохнёт и пойдёт работать. Я несколько раз спрашивала, что с ней – у нас отношения такие, что позволяют, – а она только головой покачает и улыбнётся. Но улыбка грустная, встревоженная какая-то.

А знакомые? Да всё те же. Никого нового. Месяцев восемь назад она начала со своим Павлом встречаться. Ой, простите! – Лиза смутилась и замолчала.

– Ничего, Лизочка, не переживайте, – успокаивающе улыбнулся он, – вы ничего такого не сказали. Просто тогда мы ещё не встретились вновь. А теперь я твёрдо намерен на Ольге Александровне жениться. И никуда она от меня не денется.

– Я очень рада, – вдруг просияла Лиза, – Павел мне никогда не нравился. Это не моё дело, конечно, но просто он совсем Ольге Александровне, на мой взгляд, не подходит.

– А я, значит, подхожу?

– Вы – да, – уверенно кивнула девушка, – поэтому я вам буду помогать.

– Тогда помогайте, – улыбнулся Сергей, – скажите, Лиза, это вам звонил неизвестный с угрозами?

– Нет, не мне. В тот день Аня работала. Ох она и испугалась, бедная!

– А когда Аню можно будет здесь застать?

– Да сегодня после обеда приходите. Мы сегодня пополам день делим, мне нужно к бабушке на юбилей ехать. Вот Анечка меня и согласилась подменить. Вы приходите, я ей про вас расскажу, она тогда всё и сообщит.

Она посмотрела на часы, висевшие на противоположной стене – циферблат в виде ромашки, стрелки с пчёлками на них – и обрадованно скзала:

– Скоро Ольга Александровна придёт!

– Тогда я пока пошёл, – поднялся Сергей, – а скажите-ка мне, Лиза, где у вас в Томилине магазин и в Железке?

– В Томилине тоже у станции. А в Железке мы ещё не открылись. Только планировали.

Сергей кивнул, благодаря, и пошёл к выходу. В дверях обернулся:

– А что у вас за соседней дверью?

– Это магазинчик «Бабушкин сундук», там всякие милые мелочи продают, сувениры. Ну, знаете, куклы фарфоровые, шкатулочки, подсвечники. Всё под старину. А что?

– Да нет, ничего. Просто интересно. А почему закрыто?

– Да они позже открываются, с десяти работают. Это мы ни свет ни заря. Скоро их продавец придёт, – Лиза улыбнулась ему, как доброму знакомому, – спасибо вам за цветы. Мне ещё никто из клиентов не дарил.

– А я не клиент, – усмехнулся Сергей и вышел.

Навстречу ему по ступенькам с коваными перилами поднимались мужчина и женщина. Она возбуждённо говорила:

– Ты увидишь, какие здесь цветы. Не то что в лавчонке напротив. А цены почти такие же! Мы же не кому ни попадя дарить собрались, а снохе на рождение внука. Так что только в «Фее» возьмём. Они точно долго простоят.

Сергей улыбнулся. Ему было очень приятно, что Лёлька, его Лёлька уже имеет на цветочном рынке определённый вес.

В Томилино он приехал всего лишь через полчаса. Благо недалеко. «Фея цветов» светилась пасмурным осенним утром ярким тёплым светом. Было около десяти, и через большую витрину было видно, что в магазинчике толпятся покупатели. Очаровательная продавщица, одетая в такое же платье, что и Лиза, только сиреневого цвета, доброжелательно улыбаясь, хлопотала вокруг огромных ваз с цветами. Пока шёл от машины, Сергей успел заметить следы ядовито-жёлтой краски на огромных стёклах и даже на стенах вокруг. Видно, не всё смогли оттереть.

Рядом с магазинчиком топтались бабули, торговали кто чем. Он подошёл к стеклу, ковырнул краску пальцем. Одна из престарелых торговок с интересом посмотрела на него и не выдержала:

– Да-а, вот так вот! Пришли мы тогда утром, а стёкла все залиты краской. То-то Оленька переживала! И девочки её.

– Вы про хозяйку магазина?

– Про неё. Хорошая девушка, добрая. Нас никогда не гоняет, не кричит, что мы ей вид портим. Разрешает нас в туалет пускать. А ещё на Восьмое марта велела своим девочкам нам по букетику мимозы подарить. Приятно было! Мелочь, а ведь женщинами себя почувствовали.

– А как витрину портили, никто не видел?

– Лично мы не видели. А вот Тёма, сторож… охранник, в смысле, вон в том магазинчике, – она махнула в сторону вывески «Продукты», – он видал, да. Рассказывал, шёл мужчина, будто бы по делам каким, и вдруг баллончик с краской вынул и всё забрызгал. И убежал. Темно было, ночью орудовал, гад. Никто его и не поймал. Вот ирод! И за что он так? Только знаешь, что я думаю?

Сергею даже не пришлось изображать внимание, он и вправду был заинтересован. Старушка понизила голос и заговорщицки сообщила:

– Это Олечкины конкуренты! Вот кто! Нам девочки, продавщицы из «Феи», рассказали, что их пугали по телефону, и другой магазин тоже испортили. Где-то недалеко, то ли в Люберцах… Нет, не в Люберцах. А! В Реутове! Да, точно!

– Да-да, в Реутове, – закивала вторая бабуля, до этого молчавшая и слушавшая свою говорливую подружку.

– А кто у «Феи цветов» в конкурентах?

– Не знаем. Вряд ли вон те, из ларька. Им до Оленьки далеко. Здесь и красиво, и чисто, и девочки хорошие, будто ангелы. А что чуть подороже, так это за такой сервис, – Сергей пришёл в восторг от словарного запаса бабули и тихонько хмыкнул, – вовсе даже и не дорого. Я вот когда к куме на юбилей ездила, тоже в «Фее» букет брала. Всех умыла! Гости только ахнули, когда я цветы дарила. Это ж такая красота! И всего на сотню дороже, чем у Эльчина. А уж ждала, пока букет сделают, с таким комфортом! На диванчик меня посадили, чайку налили, печеньем угостили. Да все ласковые такие, добрые!

Я тут недавно видела, как от Эльчина, хозяина цветочного ларька, продавщица бегала в «Фею». То ли учиться, то ли перейти к Оле хочет. Да кто ж её возьмёт?! Она же хамка, каких свет не видывал. А у Оли девочки не такие. Одна учительница бывшая, другая бухгалтер. Интеллигенция! – снова щегольнула бабулька красивым словом. – Так что, может, и Эльчин. Хочет подняться, у Оли опыт перенимает, а её отсюда убрать задумал.

– Это хорошая мысль, – согласился Сергей и с симпатией глянул на зардевшуюся от похвалы старушку, – имеет смысл в этом направлении покопать. А милиции вы об этом говорили?

– Пыталась, но они только посмеялись. Сказали, мол, торгуй, бабуленция, своими семечками и не отсвечивай.

– Понятно. Спасибо вам, бабушки! Очень вы мне помогли.

– Да не за что! А что? Думаешь, найдёшь гада?

– Попробую. Вдруг да удастся.

– Ну, Бог в помощь! Звать-то тебя как?

– Сергеем.

– Серёжей, значит. Как моего старшего внука. Давай, Серёженька, действуй!.. А ты, кстати, кто будешь-то? – запоздало спохватилась старушка.

– А я, бабушка, Оли вашей, хозяйки магазина, муж.

– Так она вроде не замужем.

– А я бывший и будущий одновременно.

Бабушка задумалась на секунду, переваривая информацию, потом отмерла и уточнила:

– А как же этот? На джипе? Который к ней с весны ездит?

– А его, бабушка, мы отправим в отставку! Зачем он нужен, если не может Ольге помочь? Правда?

– Правда! – весело согласилась старушка. – Ну, тогда уж ты не подведи. Мы в тебя поверили!

– Постараюсь оправдать доверие! – гаркнул Сергей и браво зашагал вверх по ступеням.

Второй раз за сегодняшнее утро ему рассказывали про какого-то Лёлькиного ухажёра. И он, никогда её ни к кому не ревновавший, вдруг начал медленно, но неуклонно наливаться раздражением и радостью одновременно. Вот ведь, чуть не опоздал! Но не опоздал же!

В небольшой предбанничек снова, как и в Реутове, выходили две двери. Правая вела в «Фею цветов», над левой висела витиеватая надпись: «Бабушкин сундучок». Сергей зашёл сначала в магазин Ольги, потолкался среди покупателей, послушал разговоры. Атмосфера в магазинчике царила чудесная, пахло цветами и кофе, на диванчике дремал толстый серый кот. Люди выбирали цветы, составляли под чутким руководством юной сиреневой феи-продавщицы красивые букеты и очень довольные выходили на улицу. Благолепие, да и только.

Он вышел и толкнул левую дверь. В «Бабушкином сундучке» было тесно от очаровательных безделушек. Всё невероятно хорошенькое и миниатюрное. Даже чёрствая мужская душа, равнодушная ко всякого рода украшательствам, дрогнула, и Сергей решил купить здесь что-нибудь маме и сёстрам. Выбрал крошечные зеркальца, закрывающиеся резными крышечками, такие симпатичные, что захотелось как можно скорее их подарить. Стоили они недёшево, он даже удивился. Но покрутив, пощупав, убедился, что сделаны были на совесть, и решил всё же взять, заранее предвкушая восторг своих дам.

Потом долго ещё бродил между стендами, натыкаясь на других посетителей, думая, не купить ли что-нибудь Лёльке. Решил, что она его вместе с подарком, пожалуй, и с лестницы спустить может. Её нахрапом не возьмёшь. Но потом подумал, что он ведь не кольцо с бриллиантом подарить хочет, а просто приятную мелочь. Можно и рискнуть. Авось не спустит. А с другой стороны, ради такой женщины можно и с лестницы попадать. И даже неоднократно. С него не убудет.

На том и успокоился. Осталось только выбрать сувенирчик. Побродив ещё пару минут, Сергей вдруг поймал себя на мысли, что стал, пожалуй, лучше понимать загадочную женскую душу. Если уж ему из такого магазинчика сложно уйти, то что должны испытывать женщины? Повздыхав, выбрал-таки несколько красивейших шпилек с эмалевыми, нежно блестящими стрекозой, бабочкой, пчёлкой, божьей коровкой и мушкой, а ещё кожаную визитницу ручной работы. На ней была изображена умильная кошачья морда, на удивление похожая на Ириску. Ясень подмигнул кошке и направился к кассе.

Зеркальца и визитницу со шпильками ему завернули, упаковали в красивые пакетики и вручили с улыбками и приглашением заходить ещё.

– Какой у вас чудесный магазинчик! – решил он завязать разговор.

– Спасибо, мне очень приятно, – кивнула продавщица примерно его лет, может, чуть постарше.

– Хозяева-то не обижают?

– Я сама себе хозяйка, – усмехнулась девушка, – вот продавец на свадьбу сестры уехала, а вторая в отпуске, приходится самой дело в руки брать.

– Да что вы? Вы хозяйка? Такая молодая! Тогда тем более похвалю: прекрасное местечко ваш магазинчик! Давненько я в Томилине не был, а тут приехал, смотрю – новые торговые точки появились. Решил пройтись, посмотреть. Вот у вас сувениры купил, теперь хочу к вашим соседям зайти за букетом. Рекомендуете или не стоит?

– Очень даже рекомендую, – улыбнулась девушка, – прекрасный магазинчик, свежие цветы. Мы не только здесь в паре работаем, но ещё и в Реутове. Вот, кстати, визитка. Там адреса и телефоны обоих магазинчиков.

Сергей сделал вид, что читает известную ему уже информацию, и уточнил:

– А больше нигде ваших точек нет?

– Пока увы. Планируем, расширяться, но не всё получается. У наших соседей проблемы, а отдельно мы и не хотим уже. Мы одновременно открывались в Реутове. И так всё удачно вышло. Удобно вдвоём, не так страшно, да и дешевле. И покупателям хорошо – не надо бегать из здания в здание. От нас в «Фею» идут, и наоборот. Получается, что и подарок купят, и цветы.

– А почему бы вам самой цветочный отдел в вашем магазинчике не открыть?

– Не хочу распыляться. У нас дела идут очень неплохо. «Сундучок» – мой любимый ребёнок. А начну за всё хвататься – из магазинчика душа уйдёт. Сами знаете, за двумя зайцами погонишься… – она не договорила и озорно, славно улыбнулась. – А так мы с Олей, это хозяйка «Феи», прекрасно работаем в паре.

Сергей вышел на улицу, основательно задумавшись. Версия, возникшая на ходу, во время беседы с хозяйкой «Бабушкиного сундучка», рассыпалась в прах. Не мешала ей Лёлька со своими цветами, а помогала. Он улыбнулся: сложно всё-таки девчонкам одним в нелёгком деле бизнеса. Вот и объединяются, напарниц ищут. Но не сдаются ведь. Гордость за Лёльку расцветала буйным цветом.

Ясень оглянулся, ещё раз с удовольствием посмотрел на изящную весёлую вывеску «Феи цветов» и её красивую витрину и решительно направился к кургузенькому ларьку с кособокой надписью «Цветы». Снова прикинувшись братком, хамски распахнул хлипкую дверь ногой, тупо посмотрел пару минут на унылый интерьер, пластиковые исцарапанные белые вёдра с подвядшими цветами, съёжившуюся за прилавком продавщицу в грязном фартуке и процедил, снова входя в роль недалёкого, но опасного бычары:

– Ты это, хозяина мне позови.

– А его нет, – испуганно пролепетала женщина средних лет.

– Как это нет?! Помер уже, что ли?

– Уехал… На родину…

– Когда будет?

– Послезавтра обещался, к вечеру. Но чтобы точно, так через два дня приходите, на третий. Там уж обязательно явится.

– Во сколько приходить?

– Ну, к обеду, к часу.

– Его как зовут?

– Эльчин.

– Это он, что ли, ещё точку держит в Реутове? – спросил Ясень, вспомнив слова Лизы о хозяине цветочного ларька.

– Он самый. Эльчин Алиев.

– Лады. Я понял. Значит, через два дня. – Он повернулся и вразвалочку отправился вон. В душе его поднимало голову недоумение. Неужели как раз хозяин вот этого убожества и гадит Лёльке?

После обеда Сергей вернулся в Реутов: надо было поговорить со второй продавщицей Аней. К знакомому уже магазинчику подошёл улыбаясь. Звякнул колокольчик, из музыкального центра звучала песня «Букет» Александра Барыкина. За прилавком опять стояла очаровательная девушка, но уже не Лиза.

– Простите, вы Аня?

– Да, – кивнула она, – а вы… вы Сергей Николаевич?

– Он самый.

– Мне Лиза говорила про вас и просила с вами побеседовать. Вы спрашивайте. Я готова отвечать.

– Ольга Александровна рассказывала мне, что вам звонили и угрожали.

– Ну, угрожали – это немного не то слово. Но пугали точно.

– Когда это было?

– Во вторник вечером. Мы работаем с восьми до двадцати трёх. Вот мне и позвонили, когда «Бабушкин сундучок» – это наши соседи – уже закрылся. И поэтому я была одна. Так бы я, может, и не переполошилась. Но вот вечером, после десяти, да ещё и в одиночестве – клиентов тоже как на грех не было – я очень испугалась, просто ужасно.

– Что именно вам сказали, Аня?

Она помолчала несколько секунд, припоминая, и твёрдо ответила:

– Увольняйся, твоя хозяйка всё равно скоро сдохнет!

– Это был мужчина или женщина?

– Мне кажется, что мужчина, но я не уверена. Очень уж голос неприятный, загробный какой-то. Хотя это бред, конечно. Просто кто-то очень хотел нас всех напугать. Это ведь несложно, когда одни женщины работают.

– У вас совсем нет мужчин?

– Нет. Да нас всего раз, два – и обчёлся. Фирма-то маленькая. Ольга Александровна, бухгалтер Алиса, нас в этом магазине трое, Лиза, я и Таня Крестьянчикова. Она просто сейчас в отпуске. В Томилине тоже трое девчонок. Грузчики у нас только приходящие. Когда товар привозят, мы звоним, и они приходят. Ольга Александровна договорилась с магазинами продуктовыми. Ну, и всё. Ах да, ещё экспедитор. Но он тоже почасовик. Мы же товар не каждый день завозим. Нам постоянный не нужен.

– А не мог кто-то из грузчиков или этот ваш экспедитор пугать. Шутки ради, так сказать?

– А смысл? У нас с самого открытия ещё никто не уходил и никаких конфликтов не было. Ольга Александровна идеальная начальница. Она людей чувствует… Ну, может, это не то слово, но умеет она найти подход и не берёт абы кого. Знаете, есть такие люди? Талант у них. Вот у неё талант. Потому что иначе мы бы не выстояли. Кто мы? Всего лишь одни из многих. А цветы – это знаете какой бизнес? У нас мафия своя. Конкуренция. Только Ольга Александровна как-то так дела ведёт, что к нам люди идут, всем нравится, и с другими цветочниками при этом мирно сосуществуем. Бывает и такое, – она улыбнулась чуть насмешливо, словно её саму удивляла идиллия нарисованной картины, – не верится, но правда. Ольга Александровна очень добрая, внимательная, чуткая. Никогда не забудет ни про чей день рождения, ни про просьбы какие-то. Просто удивительно.

Сергей кивнул головой. Он знал в жизни только двух таких людей. И тоже не уставал поражаться. Одним был Павел Рябинин, тот так умел с людьми работать, что конкуренты только локти кусали да напрасно пытались специалистов у них переманить. Лёлька была вторым человеком в этом коротком списке. Она ещё в институте умудрялась в их почти целиком мальчишечьей группе создавать совершенно невероятную атмосферу. Если сначала, особенно когда она сама себя на пост старосты выдвинула, над ней посмеивались, то потом уже и не представляли, кто бы, как не Лёлька, смог так хорошо и правильно организовывать жизнь их группы.

– Почему вы не уволились после того звонка, Аня?

– Честно говоря, в первый момент я об этом подумала. Но потом… Мне кажется, нас просто пугают. Это во-первых. Во-вторых, я не крыса, которая бежит с корабля. А в-третьих, мне в «Фее цветов» очень, ну просто очень нравится. Где я ещё такое место найду? Решила подождать. Правда, на работу и с работы меня теперь жених провожает. На всякий случай.

– Это правильно, – кивнул Сергей и подумал, что ему тоже надо бы посерьёзнее отнестись к этой ситуации и Лёльку поберечь. А то не хватало ещё, чтобы всякие уроды её пугали, – а Ольга Александровна была сегодня здесь?

– Да, приезжала, – заулыбалась Аня, – Лиза мне рассказывала, что вы ей букет составляли и на рабочем столе оставили. Так Ольга Александровна была поражена. Лиза именно так и сказала: поражена. Мы, наверное, сплетницы, но ведь не каждый день такая романтическая история рядом происходит.

– Не каждый, – понимающе усмехнулся Сергей, – и что Ольга Александровна?

– Лиза говорит, вошла – и обомлела. Взяла букет, а у самой руки дрожат и улыбка счастливая.

– Даже так? – ему захотелось расцеловать этих славных девчонок, продавщиц Лёльки.

– Даже так.

– Тогда вас, Анечка, я попрошу тоже букет составить. Завтра ведь вы работаете, как я понимаю?

– Я.

– Ну вот, вы перед тем, как Ольга Александровна придёт, ей на стол и поставьте и ещё вот это положите, пожалуйста, – он достал свёрточек с визитницей, в которую ещё в машине сунул свою визитку. На ней после положенных фамилии, имени и отчества приписал «твой бывший и будущий муж». И залихватски вывел уже ставшее девизом: а я смогу войти в ту реку дважды!

Аня взяла визитницу, а Сергей попросил:

– Давайте выберем цветы для завтрашнего букета.

Они долго и обстоятельно выбирали цветы. Им часто приходилось прерываться из-за покупателей. И тогда Сергей садился на диванчик и с нежностью, удивляющей его самого, смотрел на дело рук Лёльки, его Лёльки. И во всём, буквально в каждой детали, узнавал её вкус, её руку. А узнавая, раздувался от гордости: какая же она всё-таки умница. Ведь нашла себя! – умилялся он и давал себе клятвы не ревновать потом Лёльку к её детищу.

Наконец, букет был составлен. Чувствуя себя дамским угодником, Ясень попросил Аню составить букет и себе, расплатился за оба и ушёл, ощущая спиной, как продавщица смотрит ему вслед через свежеостеклённую витрину. Он обернулся и помахал ей рукой. Она расцвела и радостно замахала ему в ответ.

«Точно, жизнь всё-таки начинает налаживаться», – подумал Ясень и, совершенно счастливый, порулил в сторону Лёлькиного дома. С трудом приткнув машину в маленьком дворе, бегом поднялся по лестнице, чувствуя себя влюблённым пионером и, сияя, нажал на звонок.

Лёльки дома не оказалось.

Москва и область. Двумя часами ранее. Сентябрь 2000 года

Ольга ещё раз посмотрела на огромный букет и провела пальцами по фиолетово-белым лепесткам ириса. С того момента, как она увидела цветы у себя на столе и выслушала донельзя возбуждённую, сияющую Лизавету, она этим только и занималась: смотрела, гладила и ещё время от времени совала нос в самую гущу и счастливо вздыхала. Ей казалось, что она даже слышит запах Серёжки, её Серёжки, влюблённого в неё со всей свойственной ему страстью. Он вообще был человеком крайностей, максималистом. И её любил так, что у неё и тени сомнения в силе и искренности его чувств никогда не было. Только последние девять лет она была уверена, что теперь он её с такой же силой и искренностью ненавидит.

Она снова схватила букет вместе с вазой и зарылась лицом в прохладные лепестки. Тут в дверь позвонили, и проснувшаяся Ириска завертелась под ногами, мол, пойдём, хозяйка, посмотрим, кто это там – любопытство было её главной чертой. До неприличия счастливая вопреки тревожащим обстоятельствам Ольга бегом поспешила к двери и с сияющей улыбкой распахнула её, не посмотрев в глазок:

– Привет!

– Привет, как приятно видеть, что ты мне рада, – сказал вовсе не тот, кого она ожидала обнаружить за дверью. – Я войду?

– Входи, – посторонилась Ольга, стараясь удержать лицо. Ей почему-то стало вдруг так обидно, что большого труда стоило не показать разочарования.

– Я вернулся.

– Я вижу. Как твоя командировка?

Павел, ожидавший, видимо, совершенно другой встречи, удивлённо поднял бровь и ничего не ответил. Да-да, его тоже звали Павлом, как и Рябинина. И когда они только познакомились, ей это показалось счастливым предзнаменованием. Потому что их Рябину она очень любила и всегда считала идеальным мужчиной. В отличие от своего бывшего мужа, которого любила сильнее кого бы то ни было, но вот идеальным совершенно не считала. Так что пришедший за цветами в её томилинский магазинчик мужчина, представившийся Павлом, мнился в первое время чуть ли не прекрасным принцем.

Весна была очень ранняя, и в начале марта уже вовсю таял снег, а самое главное запах, запах был уже не зимний, а самый что ни на есть новый, свежий, радостный – весенний. И у Ольги настроение было такое… предвкушающее, такое ожидающее чуда, что она, вопреки своим правилам, охотно приняла приглашение в ресторан от забежавшего купить букет клиента.

Молодой мужчина, чуть старше её на вид, был прилично одет, держал в руке ключи с эмблемой «БМВ» и вообще производил приятное впечатление. Да ещё и представился Павлом. «Будь что будет», – подумала романтично настроенная Ольга и в ресторан пошла.

Они тогда прекрасно посидели. Павел был обходителен, доброжелателен, явно заинтересован в её обществе, ненавязчиво и, похоже, искренне говорил комплименты, и Ольга к концу вечера впервые за девять лет неожиданно подумала, что, может быть, у них что-то и получится.

С того самого сентябрьского дня, когда Серёжа ушёл из больницы, она ни разу, то есть совершенно ни одного разочка не смогла ни в кого влюбиться. За ней ухаживали многие. Она уже давно избавилась от детского комплекса и перестала считать себя некрасивой. Наоборот, научилась подавать себя, одеваться, знала, что нравится многим. Но вот любить разучилась. И думала, что навсегда.

Но симпатичный Павел ей очень понравился. Нет, ничего подобного тому, что она когда-то чувствовала с Ясенем, не было. Ни тебе дрожи во всём теле, ни сладкого замирания сердца, ни спазма в горле, когда и слова вымолвить не можешь. Ну, так ведь и она не студентка, а вполне взрослая дама тридцати двух лет от роду, хозяйка маленького, но успешного и развивающегося бизнеса. Так что не до любовной экзальтации.

Зато новый знакомый мил, хорошо воспитан и, кажется, искренне ей увлечён. А что ещё нужно для счастья? «Много чего ещё нужно», – подумалось неожиданно, но Ольга думы эти пресекла на корню и с удовольствием согласилась пойти через три дня в театр.

Так и начался их лёгкий, необременительный, но вполне приятный поначалу роман. Они часто встречались, много гуляли, благо разошедшаяся весна способствовала, ходили на выставки, новые спектакли и прочие подходящие интеллигентным успешным людям развлечения. Ольгины родители, с которыми примерно через месяц после их первой встречи она познакомила Павла, неожиданно пришли от него в восторг.

– Ну, наконец-то ты повзрослела, Оля, – довольно улыбалась мама, глядя в окно, как ухажёр дочери садится в новую, сияющую лаком машину. В марках и моделях она не разбиралась, но видела, что автомобиль недешёвый и солидный. Да и сам Павел ей казался очень правильным и привлекательным потенциальным зятем. Таким легко и удобно гордиться и хвастаться перед подружками. Не то что её первый зять, нищий студентик и голодранец. Да ещё и озабоченный.

Ольга выслушала мать, посмотрела на её всё ещё очень красивое, разрумянившееся, возбуждённое лицо, и ей стало противно, а Павел вдруг показался неприятным и неискренним. Она даже отказалась на следующий день идти с ним на очередной спектакль, ничего не объясняя и малодушно сославшись на головную боль. Но потом встречи их возобновились, и червячок сомнения, поднявший было голову, исчез. Хотя Ольге иногда казалось, что не уполз навсегда, а лишь затаился, спрятался.

В апреле у неё был день рождения. Павел подарил ей прелестные серьги с хризопразами (она хотела отказаться, но уступила его уговорам принять подарок) и пригласил в ресторан. Они прекрасно посидели, и в конце вечера Павел тихо сказал:

– Олечка (он всегда называл её только так, и у неё от приторности аж скулы сводило, не привыкла она к такому обращению), Олечка…

Глядя на его милое, располагающее лицо и мягкую улыбку она вдруг испугалась: а ну как замуж позовёт, что ж тогда делать-то? – и немигающе уставилась на него, чувствуя себя кроликом перед удавом. Но он, к счастью, этого не сделал, зато предложил:

– Я хотел бы познакомить тебя с моим дядей. Я ведь рассказывал тебе, что отца у меня нет, то есть был, конечно, но умер много лет назад. Зато имеется мамин брат, который мне его заменил. Дядя наслышан о тебе и горит желанием познакомиться. Если ты не считаешь это преждевременным или обременительным…

– Да что ты, конечно, нет! – прервала она, не в силах больше слушать его правильную речь. Вообще его манера говорить недели через две после их знакомства стала её невыносимо раздражать. Если бы её попросили объяснить, чем именно, она бы не смогла. Он говорил очень грамотно, гладко, будто по бумажке. Его безупречную речь не засоряли ни слова-паразиты, ни жаргонные, молодёжные или грубые слова и словечки. Нет. Его манера говорить была безупречна, стерильна и до одури скучна. При общении с ним у Ольги всегда создавалось ощущение, что она беседует с каким-нибудь европейским дипломатом, находящимся притом в официальной обстановке. Так иногда говорят великолепно знающие чужой язык иностранцы: слишком правильно, слишком чисто, слишком безупречно.

Как-то раз, рассказывая ей о том, что он ездил на могилу отца, Павел произнёс фразу, услышав которую Ольга поперхнулась и долго ещё не могла прийти в себя. Сначала было подумала, что это шутка, но быстро поняла, что на такие темы Павел шутить не умеет. Он совершенно серьёзно сказал ей тогда:

– Сегодня был на могиле папы, возложил цветы к памятнику.

Прокашлявшись и отдышавшись, Ольга хотела было мягко пожурить его за официоз, да решила промолчать, справедливо рассудив, что Павел уже взрослый человек и переделать его вряд ли удастся. И потом во всём остальном он тоже был таким: очень правильным, очень аккуратным, очень обстоятельным. И Ольге, которая вообще-то всегда считала себя именно правильной, аккуратной и обстоятельной, создалось впечатление, что она до его идеальности как-то недотягивает. Да и вообще, она вдруг обнаружила, что на его фоне она почти бунтарка.

Он так и говорил ей:

– Девочка моя, – он часто звал её так, и Ольге стало казаться, что ему просто не нравится её имя, вот и пытается заменить его ласковыми словами, – ты очень живая и непосредственная. Я бы даже сказал, слишком живая и слишком непосредственная. Так жить в нашем мире нельзя. Это грозит крахом. Во всех смыслах: финансовом, эмоциональном, моральном. Ну ничего, ты теперь со мной, и я буду направлять тебя.

Оле после таких разговоров хотелось взвыть и послать его подальше, вспомнив все те словечки, которые она так не любила в лексиконе несдержанного на язык Ясеня.

Но возвращаясь домой, она видела счастливое и многозначительное лицо матери, которая впервые в жизни могла гордиться непутёвой, по её мнению, дочерью, и снова безропотно принимала приглашения Павла.

В тот день он позвал её в гости к дяде. Ольга заволновалась. О родственнике Павла она знала немногое, но и это немногое пугало её.

По рассказам племянника, дядя был человеком незаурядным. В молодые годы уехал за деньгами на Север. Долгое время работал там, посылая регулярные переводы рано овдовевшей сестре, матери Павла. Семьи у него не было, и все свои любовь и материальные возможности он обратил на племянника и сестру. Обнаружив при этом страсть к гипертрофированной опеке над ближними (тут вдруг слишком правильный Ольгин поклонник совершил первую ошибку на её памяти, произнеся «опёка», через «Ё», она мысленно позлорадствовала, обнаружив его небезупречность, но промолчала).

А финансы ему, надо сказать позволяли очень многое. В постперестроечной мутной воде он как-то умудрился основательно зацепиться в нефтедобывающей отрасли и даже выжить в смутное время. Что и как там было точно, теперь уже никто не знает, но факт остаётся фактом – дядя сказочно разбогател. Крепко встав на ноги, он вернулся, наконец, в Москву и стал участвовать в жизни своей маленькой семьи уже не опосредованно, а лично.

Павел работал вместе с дядей и был, по его словам, очень привязан к старику.

«К предполагаемому наследству ты привязан», – вдруг раздражённо подумала Ольга, но снова промолчала и согласилась поехать к дяде.

Москва и область. Апрель 2000 года

В ближайшую пятницу, а дело было в конце апреля, они поехали «на смотрины», как про себя называла это Ольга. Узнав, что дядя поселился не где-нибудь, а в самом что ни на есть рассаднике российского богатства, пафоса и роскоши – на Рублёвском шоссе, – она криво усмехнулась и приготовилась увидеть гигантский безвкусный дом на немереных размеров участке, обнесённом пятиметровым забором.

Участок и вправду был большим, но против ожидания от внешнего мира отделяла его кружевная кованая невысокая ограда, очень красивая и даже кокетливая. Дом был по местным меркам весьма скромным. Трёхэтажный, но как-то так хорошо и умно спроектированный, что казался ладным и невычурным. Фисташковые отштукатуренные стены, огромные окна и весёленькие балкончики с коваными же решётками, выполненными в одном стиле с оградой. Какой-то очень южный дом, светлый и радостный, неизвестно каким чудом занесённый в не самые тёплые и солнечные наши края. Ольге было неприятно признаваться в этом себе самой, но дом ей очень понравился. Она молча рассматривала его, пока Павел открывал нажатием брелока ворота.

Он, однако, понял её молчание по-своему и, скептически поджав губы, произнёс:

– Да, дом у дяди несолидный, дамский какой-то. Просто ужас, а не дом. Ну, что ж поделаешь? Кто платит, тот и заказывает музыку. А старик это убожество обожает, так что будь осторожна, не выкажи своего непонимания.

Ольга промолчала, подумав, что с неведомым пока дядей у неё, похоже, куда больше общего, чем с его племянником.

– И кстати, забыл тебе сказать: дядя очень болен, у него рак. Так что выглядит плохо и вообще слаб. Ты не пугайся, хорошо? Человеческое умирание отвратительно, но никуда не денешься – приходится терпеть.

Ей стало до того противно от этого предупреждения, что она смогла лишь кивнуть и пошла по дорожке к высокому крыльцу, ненавидя себя за мягкотелость. Больше всего в этот момент ей хотелось навсегда распрощаться с Павлом.

Всё получилось, как она и подумала, когда увидела дом. Дядя оказался чудесным весёлым мужиком, простым и безыскусным, но при этом умным и эрудированным. Он принял её как родную, усадил за столом рядом с собой и во время ужина почти полностью игнорировал племянника, разговаривая с ней с большой увлечённостью.

Уже через пять минут она забыла о его тяжёлой болезни и высоком положении, о том, что они только что впервые увидели друг друга. Глядя на его худое измождённое лицо, она видела живые ясные глаза, умные и проницательные, и лёгкую мудрую улыбку. В нём не было ничего из того, что так раздражало её в Павле. Зато были море обаяния, прекрасное чувство юмора и лёгкость. Она давно так не смеялась, не чувствовала себя так уютно и комфортно. И, от души хохоча над какой-то шуткой Ивана Николаевича, вдруг поймала себя на мысли, что если кого он и напоминает ей, то Серёжку, её Серёжку, каким тот был девять лет назад. Подумалось вдруг, что лет через тридцать он будет именно таким, как Иван Николаевич Орехов сейчас, и болезненно сжалось сердце. Её-то рядом с ним не будет.

Видимо, что-то изменилось в её лице, потому что Иван Николаевич серьёзно посмотрел на неё и подбадривающе улыбнулся, от чего ей стало совсем уж плохо. Усилием воли она взяла себя в руки и попросила хозяина показать ей дом. Попросила – и осеклась: а вдруг ему тяжело?

Но дядя неожиданно легко поднялся и, предложив ей руку, устроил целую экскурсию. Видно было, что домом своим он гордится и рад любой возможности немного похвастаться своим детищем.

Охая, ахая и то и дело восхищённо покачивая головой, Ольга ходила от комнаты к комнате, от окна к окну. Если и существовал на свете дом её мечты, то это был именно он. Об этом она, не сдержавшись, и сказала хозяину, чем вызвала у него очередной приступ хохота:

– Как приятно, Оленька, что вы так меня понимаете. А то до вас, поверите ли, никто, абсолютно никто не сказал мне ни одного доброго слова об этом доме. Чего я только не слышал: и игрушка, мол, и несуразица, и не соответствует нашему климату. А мне всегда очень хотелось вот именно такой домик. И чтобы по нему бегали дети и животные. А во дворе море цветов и липы с черёмухой да пара лиственниц. Обожаю лиственницы, особенно осенью, когда хвоя совсем мягкая и уже жёлтая, но ещё не осыпалась. Но и весной они чудесны, зелёные, пахучие. Вот посмотрите, – он подвёл её к окну, и она увидела два нежно-салатовых дерева с мягкой, похожей на шерсть хвоей, только проклюнувшейся из почек. Иван Николаевич распахнул окно и протянул руку к зелёной лапе. Ольга не удержалась и повторила за ним, ощущая под рукой прохладную нежную мягкость, похожую на шерсть какого-то неведомого животного. Дядя глубоко вдохнул воздух и улыбнулся:

– Вот это и есть дом моей мечты.

– И моей, – эхом ответила Ольга, парадоксально чувствуя себя очень счастливой.

– Так приезжай почаще, Оленька, – перешёл вдруг Иван Николаевич на «ты», – я буду счастлив.

– Спасибо, – Ольга была так растрогана, что с трудом сдерживала подступившие вдруг неизвестно откуда слёзы.

– Будем, будем, приезжать, дядя, пока у тебя силы на нас есть, – преувеличенно бодро и невероятно бестактно воскликнул вдруг тихо подошедший к ним сзади Павел.

Иван Николаевич и Ольга дружно вздрогнули, повернулись к нему и непонимающе, будто вынырнули вдруг из сладкого сна, посмотрели на него, а потом друг на друга.

– По-моему, я лишний на этом празднике жизни, – пробурчал Павел, – не пора ли тебе лечь, дядя?

Иван Николаевич молча тяжело посмотрел на него и покачал головой, снова предложив руку Ольге:

– А пойдём-ка, Оленька, на третий этаж, там чудесный балкончик, с которого открывается очень неплохой вид на весенний пейзаж.

Ольга с готовностью кивнула, и они весело направились к широкой и пологой лестнице. Павел мрачно посмотрел им вслед, подошёл к столу и, игнорируя поспешившего на помощь Михаила, которого дядя шутя величал то дворецким, то мажордомом, налил себе полный стакан виски и выпил его залпом, утерев покрасневшие губы рукавом дорогого пуловера:

– Сю-сю-сю, какие нежности. Просто муси-пуси какие-то!

Михаил неодобрительно посмотрел на широкий, с толстым дном стакан и покачал головой. Ему не нравилась эта американская манера пить виски. Иван Николаевич всегда пил виски только правильно – из коньячных бокалов на короткой ножке. А вот его племянник… Мало того что напивается, так ещё и не комильфо…

Тогда они пробыли у дяди всю субботу и почти полностью воскресенье. Ольге выделили очаровательную комнату. Иван Николаевич лично провёл её туда, всё показал и объяснил.

– Дядя, но эта комната маленькая и совсем далеко от моих! – капризно протянул вдруг не вполне трезвый Павел.

– Зато она самая красивая и из неё прекрасный вид на сад, – мягко заметил дядя, – надеюсь, Оленьке она понравится.

– Она мне уже очень нравится, – улыбнулась Ольга и снова не удержалась от похвалы, – такая же изумительная, как и весь дом.

Павел раздражённо хмыкнул, а они с дядей переглянулись, как два заговорщика, прекрасно понимающих друг друга.

Выходные пролетели незаметно. Ольга давно так чудесно не проводила время. Полностью расслабиться и получать удовольствие ей мешало только присутствие Павла, который постоянно нетактично напоминал дяде о его нездоровье, а ей о том, что она вообще-то приехала в гости с ним. Приставания его были столь навязчивы, неожиданны и отвратительны, что Ольге было невыносимо стыдно перед Иваном Николаевичем. Тот, очевидно, это понимал и сам испытывал нечто подобное, потому что под любым предлогом отсылал племянника по каким-то надуманным делам и всячески его осекал. Делая это, впрочем, максимально деликатно и по возможности незаметно для Ольги и прислуги. Чем окончательно очаровал и восхитил гостью.

Один раз не вполне трезвый Павел всё-таки выловил её в одиночестве, уважительно покачал головой и произнёс непривычно развязно:

– Какая же ты молодец! Элементарно дядю в себя влюбила, сыграв на его слабости к дому. А он, лопух, и поверил, расслабился.

Ольге стало так тошно, что она с трудом подавила желание дать ему пощёчину. Но сдержалась-таки. О чём потом очень жалела.

Вечером в субботу ей захотелось прогуляться перед сном, и она, накинув на лёгкое платье вязаный ажурный кардиган, выскользнула на улицу, боясь столкнуться с Павлом. Уж чего-чего, а его общества ей хотелось меньше всего. Вечер был чудесный, очень тёплый, она бродила по дорожкам, когда услышала довольно громкие голоса. Разговаривали на большой веранде, расположенной с тыльной стороны дома.

– Ты этого недостоин, но всё-таки только этот вариант возможен. Она ни под каким другим видом помощи не примет, только оскорбится… Как всё-таки несправедлива и как непередаваемо чудесна жизнь… Да…

– Но дядя…

– Я всё сказал. Хотя у тебя всегда есть возможность отказаться. Выбирай, чего ты хочешь…

Ольгу, воспитанную бабушкой и дедом в строгости, с детства учили, что подслушивать нехорошо, поэтому она быстро пошла в глубь сада, выбрала дорожку, которая как можно дальше огибала дом, и вернулась по ней, сразу направившись к себе в комнату. Ей было очень стыдно за то, что она, хоть и совсем не желая того, услышала, очевидно, какой-то очень личный разговор.

С тех пор они несколько раз гостили у дяди. И от приезда к приезду росла в Ольге привязанность к этому умному, чуть ироничному и очень сильному человеку. Если бы она не знала про тяжёлую болезнь, постоянно подтачивающую его силы, то в жизни бы не догадалась. Не потому, что он хорошо выглядел, как раз нет, был он худ нездоровой худобой и быстро уставал. Но держался при этом так спокойно, мужественно и оптимистично, что Ольга восхищалась им.

Они полюбили долгие разговоры на веранде обо всём на свете. Когда Иван Николаевич чувствовал в себе силы, ходили гулять по огромному участку и с середины июля до осенних дождей, вооружившись ножами, даже собирали грибы под ёлками в дальнем углу у самого забора. Павел их забавы не разделял и часто оставался в доме один, когда они дружно рыскали под колючими лапами в поисках маслят и спрятавшихся во мху лисичек. Потом повар дядя Лёва, называя их добытчиками, чистил грибы, а Ольга помогала ему. Вечером подавали к столу жареную картошку с коричневыми вкраплениями добытых лисичек. Нехитрое блюдо это съедалось счастливыми грибниками с умопомрачительной скоростью. И дядя Лёва, довольный и гордый, пел на своей огромной кухне на мотив известной песни из старого кинофильма «Высота»:

– Не кочегары мы, не плотники, но сожалений горьких нет, как нет. А мы кухонные работники и от плиты вам шлём привет!

Иван Николаевич с Ольгой специально на цыпочках подбирались к царству дяди Лёвы, чтобы послушать. И, не дыша, замирали у распахнутых дверей кухни, восторженно слушая выводимые поваром рулады. Иван Николаевич шутливо грозил прыскающей в ладонь Ольге, а та делала страшные глаза и, боясь выдать своё присутствие и обидеть добрейшего дядю Лёву, опрометью неслась в столовую. Где уже давала волю смеху, душившему её. За ней возвращался быстрым шагом Иван Николаевич, и оба они валились в изнеможении на мягкие стулья и хохотали над собой.

Москва и область. Осень 2000 года

К несчастью, в начале сентября Ивану Николаевичу стало хуже, и он был вынужден лечь в больницу. Узнавшая об этом Ольга кинулась было к нему, но была тут же отправлена прочь – дядя, как она стала по его просьбе к нему обращаться, – решительно отказался пускать её к себе. Расстроенная и испуганная, она пыталась звонить ему, но и к такому виду общения тот, как сразу же решила Ольга, ослабевший и измученный, прибегать отказался, передав девушке через племянника, что поговорят они, когда ему станет легче. Ольга поплакала, отправилась в храм заказывать молебен о здравии тяжко болящего раба Божьего Иоанна и принялась ждать новостей, искренне надеясь, что будут они хорошими. За время, прошедшее с конца апреля, она успела Ивана Николаевича искренне полюбить.

А вот с его племянником, к несчастью, всё было далеко не так благостно. Павел, особенно на фоне дяди, всё сильнее и сильнее раздражал Ольгу своей наигранной, как ей уже стало казаться, правильностью и положительностью. Про себя она уже давно определила его как редкостного зануду и ханжу. Но все её робкие попытки свести их отношения к дружеским или на нет натыкались на такое искреннее непонимание того, чего она хочет, что расстаться с Павлом никак не получалось. Ольга ругала себя за мягкотелость и бесхребетность, но решиться на серьёзный разговор никак не могла.

В начале сентября Павел сообщил ей, что собирается уехать в командировку по делам фирмы. На её тихий вопрос:

– А как же дядя? Кто его будет навещать в больнице? – ответил раздражённо:

– Вот ради дяди я сейчас и еду в Тмутаракань, чтобы решать его дела.

– Понятно, счастливо съездить, – сказала она, надеясь, что он не заметил облегчения, испытанного ею при услышанной новости.

Павел шагнул было к ней с явным намерением поцеловать, но она, не придумав ничего лучшего, сделала страшные глаза, прошептала: «Сейчас, сейчас» – и унеслась в туалет. Просидев там совершенно неприличные пятнадцать минут и выйдя, наконец, в коридор, увидела мать, неодобрительно качавшую головой.

– Что это была за эскапада? – насмешливо спросила та. – У тебя расстройство желудка или рассудка?

– Первое, – нервно поёжилась Ольга.

– Твой жених бесполезно прождал тебя десять минут и уехал несолоно хлебавши. Разве так провожают любимых в командировку? Ты стала чёрствой, Оля. Мне стыдно за тебя.

– Он не жених, мама, – только и ответила Ольга, счастья которой от возможности провести пару недель без ставшего назойливым ухажёра не могли поколебать даже колкости матери, – вернее, может, и жених, но точно не мой.

– Как?! – всплеснула руками мать, уже успевшая всем подружкам рассказать о предстоящем на редкость удачном замужестве непутёвой дочери, вставшей, наконец, на путь исправления.

Людмила Ивановна работала в медленно умирающем НИИ, и на службе они чем только не занимались: вышивали крестиком и гладью, вязали, плели из бисера – но только не решали вопросы, касающиеся космонавтики, как вообще-то должны были. Свои бесконечные занятия рукоделием мать и её подружки, многочисленные немолодые «девушки», сопровождали увлечённой болтовнёй обо всём и обо всех. В последние месяцы, благодаря появлению в их жизни Павла, Людмила Ивановна Березина стала явным фаворитом в их многосерийной болтовне. И тут вдруг такая досада: покорная дочь опять взбунтовалась. Встревоженная мать подумала недолго и, проникновенно глядя в глаза дочери, начала:

– Доча, Оленька. – Ольга аж вздрогнула от неожиданности: никогда, даже в далёком детстве мать не называла её так ласково. – Девочка моя, ты в своей жизни однажды уже совершила страшную ошибку. Хорошо, что очухалась вовремя, а не тогда, когда у тебя на руках были бы дети. Но теперь тебе не двадцать, а тридцать два. Ты выросла, поумнела и должна понимать, что перед каждым ответственным решением следует хорошо подумать, а ещё лучше – посоветоваться с родителями. И вот теперь, если ты у меня спросишь совета, я скажу…

Ольга попыталась запротестовать, открыла было рот, но мать не дала ей сказать ни слова, а вместо этого повысила голос.

– Ты обязана думать не только о себе, но и о нас с папой. Мы уже не так молоды. Нам очень хочется понянчить внуков, а ты уже давно достигла возраста, в котором выйти замуж, да ещё не за абы кого, становится всё труднее и труднее с каждым днём. Необходимо смотреть правде в глаза: ещё немного – и ты выйдешь в тираж! Не упусти свой, возможно, последний, самый последний да ещё такой сказочный шанс! – мать не выдержала и сбилась с задушевного тона на патетический.

Ольга вдруг разозлилась и, к ужасу своему, чувствуя, как голос предательски дрожит и грозит прерваться слезами, почти закричала:

– Мама! Очнись! Ну я ведь не чужой тебе человек. Я же дочь твоя, единственная причём. Хоть раз в жизни спроси меня, а чего, собственно, я сама хочу? Что я чувствую? Как планирую жить? Ты правильно говоришь, я взрослая девочка и могу уже самостоятельно принимать решения. И я решила: замуж за Павла я не выйду! Кстати, он мне и не предлагал пока. Так что не надейся!

– Тебе не предлагал, а с нами на эту тему разговаривал!

– То есть как?!

– Он, как и должен поступать воспитанный человек, сначала обсудил ваш брак со мной и папой.

– Нормально! Без меня меня женили! То есть замуж выдали! Что вы ещё успели «обсудить», как ты выражаешься?

– Многое, – мать упорно не хотела замечать Ольгиной горькой иронии, а может, и вправду не слышала её, озабоченная только тем, как сломить сопротивление дочери, – вашу свадьбу, медовый месяц, где вы будете жить и условия появления на свет ваших детей, моих внуков.

– Мам! Ты что?! Ты сама-то слышишь, что говоришь?! Это ж бред какой-то!

– Бред – это то, что делаешь ты! Серьёзный, умный, заботливый и состоятельный мужчина предлагает тебе стать его женой, а ты кочевряжишься!

– Мама! Услышь меня! Он! Мне! Ничего! Не! Предлагает! – Ольга перешла на страшный шёпот. – Он предлагает тебе и папе! Вот и живите с ним! А меня увольте! Меня от него тошнит! И от вас тоже!

Она выскочила из комнаты, быстро схватила плащ и убежала на улицу. К счастью, вечером того же дня родители улетали на месяц в Турцию. Мать обожала отдыхать там в бархатный сезон, и Ольга, как только смогла это позволять себе, стала отправлять родителей погреться. Она сама собиралась отвезти их в Домодедово. Но после этой безобразной сцены ни сил, ни желания видеть родителей у неё уже не было. Она вызвала такси и, связавшись с водителем, дала ему чёткие указания, где, когда и с какими объяснениями он должен посадить пассажиров. Таксист, получив их, недовольно крякнул, но, услышав её умоляющий голос, согласился-таки объяснить родителям, что дочь их отвезти никак не может.

Ольга трясущимися руками завела свою крошечную машинку и поехала гулять в Царицыно – успокаивать взвинченные нервы. Погода была хорошая, она бродила по дальней, не парадной части парка, ногами ворошила нападавшие кленовые листья и ни о чём не думала. На душе было муторно и мрачно. «Так было мне, мои друзья, и кюхельбекерно, и тошно», – вспомнилась ей почему-то эпиграмма Пушкина, и она улыбнулась горько.

Дойдя до полуразвалившейся то ли арки, то ли мостка непонятного назначения, по которому любила лазать ребятня, она тоже забралась на самый верх и села, свесив ноги и подставив лицо мягкому осеннему солнцу. Сентябрь она обожала с детства. А уж потом полюбила ещё и за то, что в сентябре родился Серёжка Ясенев, её Серёжка.

Рассердившись на себя на неподобающие мысли, она резко встала, едва не потеряв равновесие и не свалившись с этой то ли арки, то ли мостка, и полезла вниз, кляня себя и всё происходящее последними словами. Вверх-то получилось легко и даже изящно, а вот обратный путь потребовал гораздо больше сил и времени. Уставшая, злая и лохматая, она приехала домой, увидела тёмные окна, с облегчением вздохнула, но тут же разревелась от бессилия и одиночества.

Москва и область. 1987–1992 годы

Вообще ощущение одиночества было её кошмаром с детства. Часто, просыпаясь ночью, она лежала в своей маленькой комнате, смотрела на тени на потолке и думала: «Я одна, я совершенно одна». Это удручающее ощущение, правда, пропало, как только появился в её жизни оболтус и хулиган Серёжка Ясенев. С ним она никогда не чувствовала себя одинокой. Но стоило только ему сорваться по первому зову очередного «друга», как горло сжималось от тоски и пустоты. И одиночество снова пугало её, пока не возвращался домой он, шумный и шебутной, единственный на свете человек, который знал, что в ней живёт маленькая недолюбленная одинокая девочка, которой больше всего не хватает любви, жалости и понимания.

А потом они развелись. И страшное и нелепое слово это означало для неё, что больше никто и никогда не будет обнимать её ночью, когда она проснётся в холодном поту, вырвавшись из ночного кошмара. Серёжка, её Серёжка, всегда садился, сгребал её, ещё трясущуюся и всхлипывающую, обхватывал руками и ногами, как обнимают своих детёнышей обезьяны, и терпеливо укачивал, шепча какие-то глупости и нежности. А она подолгу успокаивалась и ещё дольше не признавалась ему в этом, чтобы растянуть вот это ощущение абсолютной защищённости и близости. В такие моменты ей казалось, что даже сердца их прижимаются друг к другу и замирают от любви и счастья.

После её кошмаров они обычно подолгу лежали без сна, болтая обо всём на свете. И Серёжка до слёз смешил её, рассказывая, что, когда они станут совсем «старенькими и дряхленькими», как он выражался, он будет возить её греть косточки на тёплые моря. И она представляла, каким он будет смешным, развесёлым дедом на раритетном «Харлее», а она – шустрой и верной седенькой боевой подругой в коже и заклёпках, и хохотала до слёз. А Серёжка делал страшные глаза, закрывал ей рот огромной своей твёрдой ладонью и, притворно дрожа, шептал:

– Что ты кричишь? Ну что ты кричишь? Что обо мне подумают твои родители, мирно почивающие прямо вот за этой, прямо скажем, не слишком толстой стеной? Что я ночами до изнеможения щекочу твои розовые пятки? Ты портишь мою и без того небезупречную репутацию! Компрометируешь меня в их глазах!

Она переходила совсем уж на завывания и всхлипывания, утыкалась лицом в подушку и начинала икать от смеха. И заканчивалось всё тем, что Серёжка, топая в ночи босыми ногами, нёсся на кухню за водичкой, чтобы лечить её от икоты. Был у него излюбленный метод. Заключалось это, по Ольгиному мнению, сущее изуверство в том, что пациент должен был встать, сцепить руки за спиной, вернее, тем, что находится ниже, потом наклониться, образовав по возможности между телом и ногами прямой угол, и в этой позе пить воду из чашки, старательно подаваемой «целителем». Вся сложность заключалась в том, что глотать набранную в рот жидкость следовало не выпрямляясь. Икать Ольга ненавидела, но и «лечение» тоже, хотя было оно результативно. Ни разу ей не удалось вырваться из цепких лап Серёжки, продолжая икать. Икота отступала, и благодарная «пациентка» сладко засыпала в объятьях «лекаря».

Москва и область. 1992–2000 годы

Вернувшись из Царицына, Ольга долго сидела в машине, смотрела на тёмные окна на четвёртом этаже серой унылой пятиэтажки на Комсомольской улице и думала о том, что у неё мог бы быть ребёнок. Девчонка или мальчишка восьми с половиной лет от роду, и тогда она никогда бы не была одна… И квартира бы не казалась такой пустой, а жизнь бессмысленной. Тогда и с Серёжей бы они не расстались. Он бы не допустил… Мог бы быть ребёнок… Но только она его убила…

Тогда, девять лет назад, она поняла, что сделала, почти сразу. И такой ужас ворвался в душу, такие боль и пустота, что и не объяснишь никому. А когда ещё и в храм пришла да с батюшкой поговорила…

С того дня, который навсегда разделил её жизнь на до и после, когда она из обычного, не самого плохого, а в чём-то очень даже хорошего человека превратилась в детоубийцу, всё в её жизни пошло кувырком. Вернее, внешне ничего не изменилось, она ходила на учёбу, ела, пила, общалась с окружающими. Но вот дышать, казалось, могла с трудом. Будто лежало на душе что-то такое, что давило и давило ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно. И было невозможно вздохнуть полной грудью, словно её окольцевали, как бочку. Ольга понимала, что никогда её жизнь не станет прежней. И все старые заботы и проблемы показались такими мелкими, глупыми и незначащими в свете огромной беды, виновницей которой была она сама, только она и никто другой. И вот эта невозможность ни свалить свою вину на кого-нибудь, ни хотя бы разделить её с кем-то тоже мучила Ольгу. Хотелось по-детски воскликнуть: это не я! Или: я не одна виновата! Но совесть категорично напоминала: это ты, только ты.

Когда она, измученная, решилась впервые прийти в церковь после того дня, самого страшного в её жизни, то с трудом смогла и через порог переступить. В Никольском храме было светло: октябрьское солнце вдруг вспомнило о земле, выползло из-за туч и, проникнув сквозь высокие стёкла, осветило большое паникадило, старинные образа, украшенные по случаю праздника Покрова Пресвятой Богородицы живыми цветами, и хоругви, закреплённые у колонн. Ольга робко шагнула внутрь, прижав руку к горлу и сжимая до немоты в побелевших пальцах крестик. Ей казалось тогда, что если она его отпустит, то умрёт на месте.

Внутри было пусто, служба то ли не начиналась, то ли закончилась, то ли её вообще не должно было быть – тогда Ольга ничегошеньки не знала и не понимала. И от этого ей было ещё страшнее. Будто попала в какой-то иной мир. За свечным ящиком тоже никого не было. Она, ступая на цыпочках, пошла вдоль стены вперёд, к алтарю, робко глядя на строгие лики святых. Ольга беспрепятственно добралась почти до ступеньки перед алтарём – это потом узнала, что называется это возвышение солеёй – а тогда так и подумала «ступенька». Вдруг отворилась левая дверца, ведущая в алтарь, и навстречу ей вышел молодой ещё, немного старше её, батюшка. Он, видимо, тоже не ожидая никого увидеть, замер на мгновение, потом широко и добро улыбнулся и шагнул ей навстречу:

– Здравствуй! Как тебя зовут?

И о том, что обращение на «ты» принято среди православных, она узнала после. Даже к Господу обращаются именно так. А тогда это её страшно покоробило, тень раздражения пролетела по её бледному лицу, и батюшка, очевидно, всё поняв, негромко и очень ласково произнёс:

– Меня зовут отцом Петром. Я настоятель этого храма.

– Оля, – еле слышно пролепетала она, краснея и бледнея попеременно.

– Пойдём, Оленька, посидим в сторонке, поговорим, – и так он это сказал, что раздражение, страх и желание немедленно уйти из стен храма исчезли вдруг без следа. А вместо них появилось ощущение, что она пришла домой. Будто уезжала надолго в далёкие края и вот, наконец, добралась, вернулась. И жизнь, казалось, разладившаяся навсегда, начала налаживаться от одного только присутствия в доме Господнем.

В тот вечер они долго, очень долго говорили. Вернее, Ольга плакала и сквозь слёзы каялась, а батюшка слушал её с таким состраданием, такой нежностью к бедной заблудшей её душе, что она начинала плакать ещё горше. Когда в конце их долгого разговора батюшка подвёл её к аналою, на котором лежали крест и Евангелие, и принял её исповедь, покрыл склонённую голову епитрахилью и прочёл разрешительную молитву, она выпрямилась и почувствовала, как Кто-то очень сильный и очень добрый снял с её исстрадавшейся души тяжесть и разрушил кольца, стягивающие грудь.

На месте черноты, отчаянья и боли осталась тихая светлая грусть. А ещё появилось огромное желание больше никогда не допустить этого ужаса не только в своей, но и, по возможности, в чужих жизнях.

С тех пор она часто ездила в Никольское, ходила на службы, и, когда отец Пётр посчитал это возможным, стала исповедоваться и причащаться. У неё появился любимый уголок в немаленьком их храме, плохо освещённый, в северном приделе, рядом с большим древним образом Феодоровской Божией Матери, где Ольга и стояла во время служб.

Придел этот облюбовали семьи с детьми. Ольге всегда казалось, что шумные, непоседливые малыши наверняка раздражают сердитых церковных бабушек. Но в Никольском храме всё было иначе. И бабушки были добрыми, весёлыми. И детям нашлось место, где они могли чувствовать себя как дома.

У них в приходе вообще все чувствовали себя очень уютно. Никогда ещё Ольга не видела, чтобы в храм ходило так много семей с детьми и молодых людей. Батюшки, а отцу Петру сослужил старенький, невероятно добрый иерей Феофан, каждого пришедшего встречали с такой любовью и радостью, что люди тянулись к ним, к Богу.

Посреди северного придела была устроена большая купель для взрослых в виде креста. Обычно она была закрыта листом фанеры и специальным покрывалом. Вот на этом-то получившемся столе дети рисовали, играли, тихонько сидели во время служб. А родители могли спокойно участвовать в богослужении в основной части храма или рядом со своими чадами.

Бездетной Ольге нравилась атмосфера в этом детском углу. Особенно её умиляло, когда какой-нибудь малыш или даже несколько, забравшись за шторку, отделявшую запасное место для хора, засыпали, положив головки на куртки. Их никто не тревожил и не будил без надобности.

А уж когда весь храм пел «Символ веры» или «Отче наш» и дети вставали рядом со своими родителями и старательно подпевали, горло её сжималось. «И я бы тоже могла так», – думала она. Но вместо отчаянья и ожесточенья в душе её оживала надежда. Даже убийц милует Господь за искреннее раскаянье. А она раскаялась и теперь пыталась сделать всё, что могла, чтобы другие девушки и женщины не становились убийцами. Детоубийцами.

Её борьба против абортов, её война с ними была совсем не масштабной, местечковой такой борьбой, крошечной, локальной войной. Ольгу это очень расстраивало. Она печатала листовки и раскладывала их у кабинетов гинекологов в поликлинике, переводила деньги в фонды, сражающиеся с этим злом, помогала приютам для будущих мам, попавших в сложные обстоятельства, и никогда не проходила мимо вопросов, касающихся абортов, на самых разных сайтах и форумах. Но всё это было мелочью, неспособной в корне изменить ситуацию. Ольга и сама чувствовала это. Отец Пётр, зная о её сомнениях, с ней не соглашался. Он был уверен, что даже самый маленький шажок так же важен, как и большой шаг. Тем не менее, Ольга продолжала жить с желанием сделать многое…

Однажды она встретила одноклассницу. Снежанка выглядела бледненькой и несчастной. На вопрос, что с ней, лишь безнадёжно махнула рукой:

– У меня младшей дочке чуть больше года, а я опять залетела. Вот иду к врачу, буду аборт делать.

Ольге стало нестерпимо больно, и она, никогда и никому не говорившая о том страшном дне, вдруг вот так, на старой скамейке в их школьном дворе, рассказала Снежанке обо всём. Она смотрела на одноклассницу огромными умоляющими глазами и твердила, как заведённая:

– Снежка, я тебя прошу, я тебя умоляю, не делай этого. Ну, вы ведь всегда хотели четверых, а это только третий ребёнок. Вы справитесь. Я тебе обещаю, что, если понадобится, буду помогать. Только свистни, и я приду, посижу с детьми. Вот увидишь, это будет самый лучший, самый добрый и беспроблемный ваш ребёнок! Он сделает вас счастливыми! Снежка, услышь меня! Ты же любишь своего Лёшу, а он любит тебя. Он просто не понимает, что вы собираетесь делать. А когда поймёт – поздно будет! Ты не сможешь ему простить. Ты всегда будешь знать, что он тоже убийца. Ты – убийца, и он, твой любимый, не лучше. Понимаешь? Это страшно, это так страшно! Снеж, ну, хочешь, я на колени встану перед тобой? – и она вправду собиралась встать прямо в лужу, которая разлилась у скамейки. Снежана в ужасе схватила её и заплакала:

– Не надо!

Они долго ещё сидели рядышком под накрапывающим дождиком. А вечером того же дня Снежана позвонила Ольге и счастливым шёпотом сообщила:

– Мы решили оставить малыша. Я уже сходила на УЗИ, и мне сказали, что он очень хороший, что правильно развивается. И сердечко его дали послушать…

Она помолчала и хрипло добавила:

– Спасибо тебе. Сегодня ты спасла три жизни: ребёнка, мою и Лёшкину.

Когда счастливая Ольга не из хвастовства, а от огромной радости рассказала об этом отцу Петру, он улыбнулся и прошептал таинственно:

– Готовься, думаю, очень скоро в твоей жизни произойдёт что-то очень хорошее. Господь всегда за смелость и неравнодушие награждает…

Москва и область. Сентябрь 2000 года

Потоптавшись у запертой Лёлькиной двери пару минут, Сергей, будто что-то могло измениться, ещё раз позвонил, подождал и, вздохнув, нехотя потащился вниз, ругая себя за то, что не договорился с Лёлькой о встрече заранее. Просидев в машине у её подъезда часов до десяти вечера, он завёл мотор и медленно поехал в сторону дома.

Лёлька всегда была жаворонком и ненавидела поздно ложиться спать. Наверное, уехала куда-то с ночёвкой, забыв предупредить. Да, в сущности, и не должна была предупреждать, ведь он ей «никто», как сказала она сама вчера, выходя из его машины. Сергей вздохнул, включил радио и принялся подпевать. Но это занятие ему скоро надоело, он убрал звук, и во весь голос завёл старую песню, которую любили петь на семейных праздниках его родители. Отец играл на гитаре, а мама пела красивым нежным голосом. Их сын певческим даром не обладал, и голос его подходил, пожалуй, лишь для того, чтобы кричать «Полундра! Пожар на борту!», но петь при этом он очень любил. Вот и сейчас с чувством выводил:

Я сегодня – дождь, иду гулять по крышам.

За окном и вправду пошёл дождь, но эта незамысловатая песенка казалась влюблённому Сергею Ясеневу гораздо более жизнеутверждающей, чем «Московская осень» любимого им Александра Иванова. Ещё вчера она очень подходила под его настроение. Но сегодня всё изменилось. Другое время – другие песни. Ясень усмехнулся и грянул ещё громче, почти ликующе:

Я сегодня – дождь, и я её поймаю.

На словах про золотую прядь он живо представил златовласку Лёльку и улыбнулся, совершенно счастливый. Он был уже почти у своего дома, но лихо заложил крутой вираж, развернулся и, продолжая распевать во всё горло, поехал обратно к дому Лёльки, почему-то уверенный, что они сегодня всё-таки увидятся.


Ольга вернулась домой поздно. То есть, конечно, поздно по её понятиям, в начале одиннадцатого. Разделась и почти тут же рухнула спать – сил не было совсем. Неожиданно приехавший из командировки Павел, которому она была так не рада, уговорил её съездить погулять в Кусково, а потом они посидели в ресторане. Она поначалу даже обрадовалась его предложению, решив, что теперь непременно мягко, но решительно объяснит несостоявшемуся жениху, что их «встреча была ошибкой».

Но всё опять вышло не по её. Павел сразу же начал рассказывать о дяде, его состоянии. Она участливо слушала, качая головой и очень радовалась, что Ивану Николаевичу стало получше. Потом всё же предприняла попытку расставить точки над и. Взяла Павла за руку, мягко и виновато начала:

– Паша, мне очень нужно с тобой поговорить, – и почувствовала, как он вздрогнул и напрягся. Жалость заползла в сердце. А для неё жалость всегда была плохой советчицей. Тем не менее, она вздохнула и продолжила:

– Ты знаешь, мне кажется, что наши отношения идут не туда. Бывает же такое, что оба человека вроде бы неплохие, даже, может быть, и совсем хорошие, но вот друг другу они не подходят. Это как раз про нас с тобой. Во всяком случае, ты точно очень хороший. Просто мы с тобой созданы не друг для друга. Поверь мне, я знаю, что говорю. Я уже была замужем, и мне есть с чем сравнивать…

– Ты мне подходишь, – тяжело, с нажимом сказал Павел.

– Тебе кажется… Да и потом, это должно быть обоюдное ощущение. А у меня его нет. Я смотрю на тебя: красивый, умный, хороший человек, – но не мой. Многие женщины были бы счастливы жить с тобой. Но не я.

– Моей любви хватит на нас двоих, – произнёс он вдруг слова, которые она ожидала услышать меньше всего.

Тяжело, как же тяжело! Как её угораздило так вляпаться? Ольга снова вздохнула, потёрла глаза и устало посмотрела на Павла.

– Пашенька, наверняка есть люди, которые могут прожить, только принимая чью-то любовь. Но я – нет. Я хочу и сама любить.

– Оля, тебе тридцать два года, а ты такая идеалистка. Любовь – это не главное, – Павел смотрел на неё с мягким укором, но Ольге показалось вдруг, что он с трудом сдерживает раздражение. Она подумала, что вот это настоящий Павел. А тот, со словами про свою любовь, которой хватит на двоих, – нет. Для чего-то он пытается играть. Ольга насторожилась:

– А что главное?

– Доверие, дружба, взаимная поддержка…

– Это всё очень хорошо. Ты прав, конечно, это важно. Но ведь мы даже не друзья. Так, приятели. Мы с тобой друг друга совершенно не чувствуем. А жить только разумом – невозможно.

– Браки по расчёту – лучшие браки, самые крепкие.

– Паша, расчёт бывает разный. На что мы с тобой будем рассчитывать? На то, что проживём вместе до гробовой доски? Да без любви мы друг друга через месяц возненавидим. Ты же ведь тоже меня не любишь. Я же вижу. Возможно, я тебе нравлюсь. Возможно, в чём-то симпатична. Но скорее всего, ты просто почему-то убедил себя в этом. Зачем я тебе, Паша? Ну, представь себе нашу совместную жизнь. Ладно, днём мы оба работаем. Но ведь есть ещё вечера, ночи. Что мы будем делать вечером? Ежедневно ходить по театрам и музеям невозможно. А дома оставаться не захочется. Что это за дом такой, если в нём вечно околачивается чужой человек? А мы с тобой именно чужие друг другу!

Я тебя очень прошу, Паша, давай не будем затягивать наши странные, абсолютно никому не нужные отношения.

– Мне они нужны, – упрямо наклонил голову Павел.

– Для чего? Паш, если бы ты нуждался в средствах, я бы ещё поняла. Всё-таки у меня есть какие-никакие деньги. Но ведь ты крепко стоишь на ногах. И ты единственный наследник своего дяди, а Иван Николаевич очень богат. Всё достанется тебе.

Он поморщился брезгливо:

– При чём здесь это, Оля? Ты специально хочешь меня оскорбить?

– Нет, Паша, но я хочу понять.

– Послушай, ну вот расскажи мне, чем я тебе не подхожу?

– Я ведь уже говорила: я хочу любить своего мужа. А тебя я, к сожалению, не люблю. Очень бы хотела полюбить, но не получается. Вот в чём беда. Я сейчас сделаю тебе больно, конечно, но, может быть, ты тогда поймёшь. Я ведь тебе рассказывала, что была замужем. Так вот Серёжу, своего бывшего мужа, я очень любила. А он очень любил меня. Я знала, что по малейшему моему зову он примчится с края земли, защитит и утешит меня. Я за ним была как за каменной стеной. Это банально, но это правда. Он бы за меня любого в клочья порвал, понимаешь? А женщине важно это знать и чувствовать. Очень важно…

– Почему-то это ваш брак не спасло, – язвительно поджал губы Павел.

– Просто мы были юными дурачками. Но в моём понимании семьи и сейчас ничего не изменилось. Я хочу знать, что мой муж для меня луну с неба достанет.

– Оля, у меня достаточно средств…

– Вот об этом я и говорю! Ты прости, пожалуйста, что перебиваю, но именно об этом я и говорю, когда утверждаю, что мы совершенно разные. «Луну с неба» за деньги не достанешь. Не всё измеряется деньгами! Ну как тебе объяснить?.. – она мученически посмотрела на него. – Ну, вот был у нас случай. Я завалила, не сдала экзамен. А Серёжка сдал. Нам его родители подарили путёвки на море. И мы очень хотели поехать. А у меня переэкзаменовка. Так вместо моря Серёжа сидел со мной и объяснял, объяснял, объяснял мне! А потом маялся под окнами аудитории, где я сдавала экзамен.

И после того, как я получила «четвёрку», мы поехали с ним гулять куда-то в Подмосковье, просто так, бесцельно. И шли по берегу речушки, а вдоль неё рос малинник. Было ещё только самое начало июля, для малины рановато. Но я увидела несколько красных уже ягодок и сорвала их, чтобы дать ему. А он ушёл чуть вперёд. И вот я его догнала, окликнула и протянула на ладони эти несколько ягод малины. А он обернулся… и тоже протягивает мне малинки! Понимаешь? Мы оба увидели первые ягодки, и каждый из нас, независимо друг от друга, решил сорвать их. Я для него, а он для меня. Не в рот сунуть, а отдать другому. Тому, кого любишь сильнее себя.

Павел неопределённо пожал плечами:

– И что?

– И ничего, – горько усмехнулась она, – я повторюсь: вот про это я и говорю. Мы с тобой абсолютно разные люди. Ты не понимаешь меня, а я не понимаю тебя. Паша, нам нельзя быть вместе. Мы друг друга в лучшем случае просто перестанем замечать вскорости после свадьбы. А в худшем – возненавидим.

Ты пойми, для меня муж – это первый человек, к которому я побегу за помощью, если что. Это как маленькие дети, чуть какая беда – кричат «мама»! Вот и я смогу выйти замуж только за того, кто станет для меня самым главным человеком на свете. Моим защитником и заступником… Ты только не обижайся, Паша, ты и вправду очень хороший, но… но не мой. Вот и всё…

– Я понял, Оля. Скажи мне, а я могу что-нибудь сделать, чтобы стать «твоим», как ты выражаешься?

Ольга с тоской посмотрела на него.

– Боюсь, что ничего. Прости меня, Паша. Я виновата перед тобой.

– Я не сержусь, – вдруг грустно сказал он и ласково погладил её по щеке. У неё болезненно сжалось сердце и неожиданно подумалось: неужели я не права? Но ладонь его была холодной и влажной. А ещё вялой и безжизненной. Такой, какая никак не может быть у её мужа. Она отложила салфетку и миролюбиво попросила:

– Поехали по домам, Паша, уже поздно.

Павел долго смотрел на неё, и Ольге казалось, что она видит, как в нём борются крайнее раздражение, даже злость, и необходимость делать хорошую мину при плохой игре. Наконец он кивнул, подозвал официанта и попросил счёт. До её дома они доехали в полном молчании. Когда поворачивали во двор, ей вдруг показалось, что с другой стороны из него выезжает машина Серёжи. Но было темно, очки она не надела, поэтому лишь улыбнулась самой себе и покачала головой, сами собой вдруг сложились строки, не самые удачные, конечно, далеко до Ахматовой, но искренние:

Что-то бедное сердце моё заболело,

О тебе вспоминаю теперь то и дело…

Первые и последние стихи в своей жизни она написала десять лет назад, когда Серёжка был на военных сборах в Лисках. Написала – и сама удивилась. А тут вдруг снова стихи, с интервалом в десять лет. Ох, неладно что-то в Датском королевстве, то есть в её, Ольгином, сердце. А, может быть, наоборот, всё именно так, как и должно быть? Она посмотрела затуманенным взглядом на Павла, рассеянно улыбнулась ему и, выбираясь из машины, сказала ласково, но твёрдо:

– Прощай, Паша, будь счастлив!


Он в бешенстве схватил с торпеды коробку с диском её обожаемого Сергея Прокофьева, который держал в машине, только чтобы и в этом потрафить её вкусу, и с наслаждением медленно начал ломать пластик на мелкие прозрачные кусочки. Потом настала очередь самого диска. Блестящий кругляш с дыркой посередине вздумал сопротивляться, гнуться и был буквально разорван на части. Если бы она знала, если бы она только знала, как она ему нужна! И он добьётся своего! Слишком многое на кону. И времени как назло остаётся в обрез! Ну, что ж, придётся попробовать ещё раз. Срочно, сегодня же.

Павел понимал, что надо торопиться. Когда они с Ольгой подъехали к дому, со двора выезжала большая машина. Павел узнал её сразу. Зря, что ли, накануне старался запомнить. И Ольга увидела длинную тёмно-зелёную «Ауди» А8, но то ли не узнала, то ли не придала значения. Зато Павел и увидел, и придал значение. Аж зубами скрипнул.

Снова он, вчерашний спаситель, из-за которого такой чудесный план не сработал! Что ж ему здесь словно мёдом намазано? Или… Или он тоже, как говорила его бабушка, «имеет виды» на Ольгу? Только этого не хватало! Да что ж такое-то?! Ну, дядя, что ж ты, гад, натворил-то? Что за бред пришёл тебе в голову? Тебе пришёл, а мне расхлёбывать!

Павел в сердцах зло выругался и посмотрел на окна Лёльки. Свет погас – пошла спать. Ну и хорошо, ну и славно, пусть спит. И он издевательски запел:

Спи, моя радость, усни! В доме погасли огни!

Песню про дождь и золотую прядь Ясень исполнил уже раз семь или восемь, на разные лады, устал и стал просто тупо смотреть перед собой. Он так торопился, так удачно проложил маршрут, что буквально домчался почти до Лёльки, и вот, на съезде с Кольцевой дороги в Реутов упёрся в аварию, которая, похоже, произошла буквально пару минут назад. К счастью, ничего серьёзного и помощь никому не нужна, но объехать невозможно, а милиции пока нет. От скуки Сергей вышел из машины, размяться, походил по лужам, потопал несильно, потянулся. На душе вдруг стало отчего-то муторно-муторно. Он постоял, прислушался к себе. Мама всегда говорила про него:

– Сынок, слушай себя внимательно. У тебя интуиция как у девочки.

Он, когда был ещё маленьким и глупым, очень обижался на маму за такое нелестное, на его взгляд, сравнение. И вот сейчас эта не самая нужная для мужчины вещь, интуиция, вдруг завопила истошным голосом. Сергей встал на высокий бордюр около ресторанчика «Бахус» и посмотрел в сторону Лёлькиного дома. Не увидев ничего подозрительного, хотел было ещё погулять. Но гадкое чувство не оставляло его, и, сам себя совершенно не понимая, он бросил машину на стоянке у ресторана и рванул бегом прямо через пустырь, лежавший между МКАД и собственно Реутовом. Было сыро и темно. Он так торопился, что дважды влетел в глубокие лужи, щегольские его мягкие мокасины моментально промокли и стали противно чавкать. Но Сергей мчался вперёд, будто его что-то подгоняло.

Дверь в подъезд была всё так же нараспашку. Он на бегу возмутился этим обстоятельством и вскользь подумал: ну ничего, скоро Лёлька будет жить с ним, а у них в подъезде совсем по-другому. Но он пока был не у себя дома, а на плохо освещённой Лёлькиной лестнице. Пахло почему-то чем-то вроде бензина. Сергей уже привычно через три ступеньки побежал вверх. На площадке третьего этажа было дымно и стояла такая невыносимая вонь, что стало трудно дышать. Но он не мог остановиться или свернуть назад, поэтому рванул выше и замер на секунду, поражённый до глубины души – дверь Лёлькиной квартиры полыхала.

Кнопка звонка уже оплавилась и стекла вниз по стене. Ясень сдёрнул с себя куртку, обернул правую руку и стал колотить ею в дверь. Огонь будто возмутился таким беспардонным вмешательством в его дела и вспыхнул ещё ярче. Сергей отшатнулся на миг, но тут же заколотил громче и дико закричал:

– Лёлька! Лёлька! Выходи!

Она не отзывалась так долго, что у него от страха или от едкого дыма из глаз потекли слёзы. Он колотил в дверь, кричал и зло вытирал жаркое лицо левой рукой. Наконец из-за двери раздался надрывный кашель и Лёлька испуганно закричала:

– Господи, что происходит?!

– Лёлька, пожар! Накинь на себя какую-нибудь плотную одежду, покрой голову, спрячь волосы и открывай скорее!

– Серёжа, это ты?!

– Я! Давай, Лёлька!

Она задёргала замки. Сергей испугался, что от страха она запаникует и не сможет отпереть дверь. Но через мгновение довольно громко щёлкнула задвижка. Он рывком распахнул дверь и буквально выдернул из квартиры испуганную Лёльку. Оттащив её к распахнутому кем-то окну и усадив на широкий подоконник, Сергей вынул мобильник и стал тыкать в кнопки – вызывать пожарных. Вызов приняли быстро. Сунув телефон в карман, Ясень заглянул в квартиру. Дым в коридоре был, но стало ясно, что внутри огня нет. Обивка двери тоже почти догорела, обнажив почерневший металл, огонь затухал. Из квартиры напротив вдруг выглянула взлохмаченная голова, и мужичонка, явно недавно принявший на грудь, хрипло спросил:

– Что? Горим, что ль?

– Дядя Боря! Вы ли это?! – несказанно удивился Ясенев.

– Я, – растерянно согласился сосед, пристально вглядываясь красными воспалёнными глазками в Сергея, – а ты кто?

– Не узнал, дядь Борь? Неужели я так изменился?

– Погодь! Погодь! Не подсказывай! Ща вспомню! У меня же память, как у слона!.. Васька? Нет. Пётр Михайлович? Тоже не похож… Не может быть! Серый! Серёга! Ясенев!

– Я! – обрадовался Ясень.

– Ну, ты глянь, какой стал! Взрослый, одет хорошо. Ты какими судьбами? Вы ж с Олей-то того… Ну… – он неловко покосился в сторону оцепенело сидящей на подоконнике Ольги. – Ну, развелись вроде? Давненько уж!

– Это дела прошлые, дядь Борь. Я рад вас видеть.

– И я тебя, Серёж. Хороший ты парень всегда был. Хоть и на выпивку мне не давал, но в закуске никогда не отказывал. Помню, приду к тебе, а ты то огурцы солёные на тарелочке вынесешь, то колбаски порежешь. И уважительно так давал, не как собаке. Так ты чё? Теперь с Олей снова?

Ясень, не желая не вовремя обострять начавшие было выстраиваться вновь отношения с Лёлькой, неопределённо кивнул.

– Это хорошо! – тем не менее, понял его жест по-своему сосед. – А то у неё ужас какой-то в личной жизни. До-о-олго ваапще никого не было. Просто мёртвый сезон. А теперь шастает тут один. Ты уж, Оль, извини, но тьфу! Гадость, а не человек. Со мной столкнётся на лестнице – морду кривит. Ни «здрасьте» тебе, ни «до свидания». А чё ты морду кривишь, если сам воняешь так, что с души воротит.

– Чем воняет? – изумился Ясень, которому история про Лёлькиного ухажёра была не очень интересна. Он комплексом неполноценности не страдал, Лёльку вернуть решил безоговорочно и безотлагательно, оттого до всех, кто появлялся тут раньше, ему и дела не было. Но пьяненького соседа прерывать было жаль. Поэтому он лишь подошёл к Лёльке, обнял её, прижав золотые локоны к груди, и стал баюкать, всем видом показывая дяде Боре, что с интересом его слушает. Тот благодарно продолжал:

– Да парфюмерией какой-то… Духами, что ль, или одеколоном. Тоже мне прынц выискался. Я в этом доме с первого дня живу. А он появился без году неделя да ещё отворачивается от коренных обитателей. Гадость и есть! – в сердцах сплюнул он.

– А сегодня вообще учудил. Иду я, значит, из гостей. Ну, отметили немножко, по этой причине иду медленно и нетвёрдо, – дядя Боря к себе относился с иронией, поэтому в рассказах обычно не приукрашивал и не врал по поводу своего состояния в тот или иной момент. Ясень это прекрасно знал, оттого лишь улыбался, крепко прижимая к себе Лёльку и вдыхая почти забытый запах её волос, робко пробивавшийся сквозь дымный смрад, – доползаю почти до нашего этажа, пару ступенек осталось осилить, слышу, кто-то воду льёт. Ну, или не воду, но плещет что-то. Смотрю – хахаль Ольгин из бутылки что-то на дверь выплёскивает. Мыл он её, что ли? Капюшон на лицо надвинул, а парфюм-то его не спрячешь. Амбре на всю лестницу. Чудик какой-то. Противный он, поэтому я ему помощь не предложил, а пошёл домой спать. Пусть сам моет, раз такой зазнайка! Да только заснуть я не успел, слышу: дум, дум, дум – ты стучишь и кричишь. Выглядываю – а тут у вас дым и пламень.

Сосед неодобрительно покачал головой и вдруг пошатнулся. При помощи двери и косяка умудрившись удержаться на некрепких своих ногах, он покачался немного взад и вперёд и пробормотал:

– Ну, я пойду, посплю, пожалуй! Спокойной ночи, Серёнь! Хороший ты парень! Я тебе рад! А того, – он резко мотнул головой в сторону Ольгиной двери, – гони в шею. Дерьмо, а не человек, хоть и дверь мыл!

Ольга, абсолютно ничего не понимая, неотрывно смотрела на Ясенева, будто он мог что-то ей объяснить. Но обсудить рассказ соседа они не успели.

Внизу раздались шум и голоса: приехали пожарные. Они быстро осмотрели потухшую дверь и квартиру, очагов возгорания больше не обнаружили и вышли на площадку. Один из них спросил у молчавшей Ольги:

– Соседи выходили?

– Один выходил, вот из этой квартиры. С ним всё в порядке. А вот эти, – Сергей показал рукой на среднюю на лестничной площадке квартиру, – нет. Не слышали, может?

– Там нет никого, – подала, наконец, голос Ольга, – дедушка с бабушкой живут, Ярыгины, они всё лето на даче проводят, только в октябре возвращаются.

– Значит, всё в порядке. А вас, девушка, поджёг кто-то. Хулиганы, что ли, какие? – он неодобрительно покачал головой. – И ведь не поленились на четвёртый этаж забраться да бутылку бензина с собой приволочь.

– Бензина?! – ахнула отмершая, наконец, Ольга, будто бы отогревшаяся в объятьях Сергея. – Поджог?!

– Ну да. Милицию вызываем? Надо бы вообще-то.

– Вызываем, – решительно кивнул Ясень, – а то у нас тут что только не происходит.

Милиция приехала на удивление быстро. Двое молоденьких ребят, лейтенант и прапорщик, потоптались на лестничной клетке, осмотрели дверь, переговорили с пожарными и, наконец, подошли к Ольге. Выслушали её, не скрывая желания поскорее отправиться восвояси, и тоскливо заметили:

– Хулиганы.

– Какие же это хулиганы? Не слишком ли для них замысловато? – возмутился Сергей. – Ведь не первую же попавшуюся дверь подожгли, а влезли вон как высоко.

– Заявление писать будете? – вяло, с явной надеждой на отрицательный ответ, спросил лейтенант.

Лёлька вопросительно взглянула на Сергея. Он решительно кивнул:

– Будем.

– Ну, тогда с утра в отделение приходите. Дежурный скажет, куда подойти.

Он тяжело вздохнул, с немым укором посмотрел на жестокосердного Ясенева и снова незаинтересованно осмотрел дверь и затоптанную пожарными лестничную клетку. Сказал на прощание:

– Можете входить в квартиру, – и удалился, сопровождаемый молчаливым, душераздирающе зевающим прапорщиком.

– Что-то мне слабо верится в результат, – неспокойно улыбнулась Ольга, глядя им вслед, – сдаётся мне, что всё должно быть как-то по-другому. Или я ошибаюсь?

– Лёль, не знаю. Но ты не переживай, я этого поджигателя самолично найду, если родная милиция оплошает…


Когда они почти в полном молчании немного проветрили комнаты от дыма и протёрли грязные полы в коридоре и на площадке, то уселись, совершенно разбитые, на кухне друг против друга. Ольга порывалась что-то сказать, но Сергей пресёк на корню все разговоры, напоил Ольгу чаем с сухой мятой, запасы которой обнаружил в шкафу над плитой, и уложил спать, заботливо подоткнув одеяло. Она послушно легла и долго тревожно смотрела на него своими голубыми глазищами. Он успокаивающе улыбался и шептал:

– Спи, Лёлька, спи. Я буду рядом и никуда не уйду. Спи. – И, чувствуя себя Василисой Премудрой, добавлял: – Утро вечера мудренее.

Она вдруг вздохнула, еле уловимо улыбнулась, выпростала из-под одеяла тонкую свою руку и вложила её в его ладонь. Сергей чуть дрогнул и крепко-крепко сжал её кисть. Когда Лёлька заснула, он не удержался, встал у кровати на колени и поцеловал её в висок, чувствуя губами, как бьётся под тонкой кожей жилка. Лёлька так устала, что даже не проснулась, вопреки обыкновению.

Потом он долго ещё сидел на кухне в компании гостеприимной Ириски и думал. Мысли разбегались, а Сергей пытался их собрать. Наконец, поняв безуспешность этой борьбы, встал и, прямо как был, в джинсах и пуловере рухнул в большой комнате на кровать Лёлькиных родителей. Над ней висела большая фотография, с которой, как ему показалось, ехидно улыбаясь, смотрели на него бывшие тесть и тёща. Он поглядел на них в свете бра и довольно громко произнёс:

– Смеётся тот, кто смеётся последним, дорогие вы мои Людмила Ивановна и Александр Андреевич. Больше я вам не проиграю. Придётся как-то смириться с мыслью, что у вашей дочери есть муж, которого она любит и который любит её. Лёлька больше не одна. И не будет одна никогда, нравится вам это или нет. Это обещаю вам я, ваш бывший и будущий зять Сергей Ясенев.

Ему вдруг стало весело, он, потянувшись, выключил бра и почти моментально провалился в сон.


Этого просто не может быть! Он же уехал! Точно уехал. Павел ведь собственными глазами видел, как, когда они с Ольгой повернули к её дому, со двора с другой стороны выезжала тёмно-зелёная «Ауди» А8. Он даже номер, который запомнил после того, первого раза, разглядел. Пижонский номер 969. И московский регион. Букв не знал. Но ведь не может же быть, чтобы в один и тот же маленький, не слишком чистый скромный подмосковный дворик ездили две тёмно-зелёные дорогущие немецкие тачки с одинаковыми цифрами в номерах, отличающиеся только буквами! Значит, это был он! И он уехал!

А потом, когда всё получалось лучше некуда и осталось только разбудить Ольгу и предстать перед ней этаким спасителем и с чувством выполненного долга пожинать лавры, внизу вдруг хлопнула дверь, и на четвёртый этаж промчался этот шкафообразный парень. Опять! Снова! Как накануне! Павлу даже на секунду показалось, что у него дежавю. Ну не может же два раза так фатально не везти! Но ведь не повезло! Не по-вез-ло! Будь он неладен, этот вездесущий амбал!

Пришлось Павлу битых два часа сидеть на пятом этаже, спрятавшись за приставленные к стене листы фанеры, припасённые кем-то из жильцов. Хорошо, что менты не рыли землю носами. А то ведь могли его обнаружить. Хоть в этом повезло.

И он сидел, слушая, как вместо него в роли спасителя выступает этот молодой мужик, Ольгин, как выяснилось, бывший муж. Единственным плюсом сидения в неудобной позе стало то, что Павел узнал, наконец, кем же был его таинственный противник. Выяснил и заскрипел зубами. Некстати появился и пьяненький сосед, который радостно приветствовал этого самого Сергея, а про самого Павла отзывался хуже некуда. Да ещё и увидел-таки его у двери! А Павлу-то показалось, что он уже совсем невменяемый был. Так нет, поди ж ты! Не просто увидел – узнал его, оказывается, хоть и не понял, чем Павел занимался, подумал, что дверь мыл.

Странно и тревожаще было и то, что Ольга в ответ на заявление алкаша промолчала. И теперь оставалось гадать почему. То ли не поверила, то ли совсем наоборот.

Ах, как бы ситуацию отыграть в свою пользу? А что, если, когда все разойдутся, явиться к Ольге и, сославшись на любящее сердце, наплести, что не мог заснуть, мучился от какой-то необъяснимой тревоги, решил вернуться – а тут такое? А что? Вполне может прокатить. И трогательно, и романтично. И Павел стал придумывать речь до безумия встревоженного, горячо и искренне любящего человека. Придумывалось плохо. И он решил, что стоит, пожалуй, купить какой-нибудь любовный роман послезливее и почитать в целях приобретения опыта.

Наконец все разошлись. Он уже собрался было сыграть свою роль. Но тут снова не повезло. Бывший Ольгин муж остался у неё. Ну, разумеется! Как он мог её одну бросить в такой тяжёлой ситуации? Он же, по её словам, чуть ли не идеал мужчины! И теперь этот идеал утешал Ольгу вместо него, Павла!

Стоило что-то срочно придумать, как-то всё исправить. Но в голову ничего не лезло. Павел с трудом выбрался из-за приваленной к стене фанеры, отряхнулся и, тяжело ступая затёкшими от долгого сидения в укрытии ногами, пошёл вниз, с раздражением отряхиваясь и поправляя одежду. Настроение было мрачнее мрачного.


Утренний поход в милицию особых новостей не принёс. Ольга написала заявление. Её рассказ о предыдущих неприятностях никакого впечатления на милиционеров не произвёл, дело завели только по факту поджога. Раздосадованные, они с Сергеем вышли на улицу.

– Теперь куда? – спросила у него Лёлька с такой интонацией, будто бы он не появился в её жизни вновь лишь позавчера, а был уже много-много лет. И не просто был, а защищал, спасал, помогал. А потому имел полное право командовать. У Сергея сладко дрогнуло сердце, он прижал бывшую и будущую жену к себе и нежно потёрся о её волосы щекой. Жёсткая его щетина царапнула ей щёку и лоб, но она только закрыла глаза и прижалась к нему плотнее.

– Лёль, – тихо сказал Ясенев, – я не могу без тебя, Лёль. Прости меня за всё, я очень перед тобой виноват.

Она подняла на него глаза, в которых стояли слёзы, и покачала головой:

– Это я во всём виновата.

– Опять мы спорим, – он улыбнулся ласково и шутливо, – неужели это никогда не прекратится?

– Я больше не буду.

– И я.

– Надо же, какое несвойственное нам единодушие.

– И не говори… А знаешь что? Пошли-ка за моей машиной! Я её вчера у вашего «Бахуса» бросил, когда к тебе торопился. Сейчас дойдём и поедем в одно место. Ты сможешь сегодня не ходить на работу?

– Смогу, – с готовностью кивнула она, – я же сама себе начальство.

Неяркое осеннее солнце выглянуло из-за облака и осветило её лицо, ставшее с их последней встречи тогда, в больнице, более тонким и нежным. Он смотрел и думал: разве так бывает? Разве бывает, что за девять лет человек не стареет, а становится ещё более красивым? Разве бывает, что за девять лет одиночества любовь не исчезает, а будто бы крепнет и закаляется? И вообще, сейчас не весна, а осень. И ему не семнадцать, а тридцать два, через пять дней тридцать три…

Но Лёлька смотрела на него так ласково, так нежно, что Ясень зажмурился и, чувствуя себя влюблённым мальчишкой, тихонько, словно боясь спугнуть, поцеловал её.

И всё. Девять лет вдруг исчезли, растворились, разбились на осколки и со звоном осыпались к их ногам. И будто бы не было никаких обид и глупого, страшного слова «развод», и словно не стали они убийцами маленького нерождённого человека, который мог бы стать самым большим счастьем их общей жизни.

Сергей Ясенев почувствовал, что вот сейчас, в этот самый миг Господь его точно простил. Отец Пётр говорил ему, что любой искренне кающийся прощается, но Ясеню всё казалось, что его грехи – самые страшные на свете и что вот их уж точно простить никак нельзя. Но теперь, целуя Лёльку, он почувствовал, поверил – прощён. Прощён за любовь к этой чудесной женщине, его бывшей и будущей жене, за сострадание, за прощение и за острое и горячее раскаяние. И сердце его наполнилось такой любовью, что он, хохоча, подхватил сопротивляющуюся Лёльку и понёс её по улице, засыпанной жёлтыми листьями. На них, как и одиннадцать лет назад, когда они только подали заявление в ЗАГС и он вот точно так же шёл с будущей женой на руках, смотрели люди. Лёльке было неловко, и она уткнулась пламенеющим лицом ему в шею. Шептала:

– Серёжка, пусти! Пусти!

Но он нёс ещё долго, а потом они шли, взявшись за руки и взахлёб рассказывая друг другу свои жизни.

Машина ждала своего хозяина там, где он её и оставил, и верно мигнула фарами, лишь только Сергей нажал на кнопку брелока. Усадив Лёльку, он обошёл вокруг капота и устроился за рулём:

– Ну что? Едем?

– Едем!

Она сейчас была готова ехать с ним куда угодно. Лишь бы только вместе. И расспрашивать не собиралась. Но Сергей сам пояснил:

– У меня есть духовник. Он… Ну, ты сама увидишь, какой он, когда приедем.

Носовихинское шоссе было почти свободным, и они быстро домчали до поворота, который вёл к храму. Ольга с изумлённой улыбкой поглядела на Ясенева:

– Серёж, а как зовут твоего духовника?

– Отец Пётр. У него матушка – твоя тёзка. Такая чудесная. Я их очень люблю. А что?

– Ты не поверишь, но он и мой духовник тоже.

– Не может быть! – оторопел Сергей. – Ты когда с ним познакомилась?

– В девяносто втором году, после… – она судорожно сглотнула, но всё же произнесла: – после аборта.

Ясень положил свою ладонь поверх её стиснутых рук:

– Я тоже тогда… Лёль, ты больше не одна. Это наш общий грех. Я сильнее виноват. Но нас Господь простил. Я точно знаю.

Она помолчала и спросила дрожащим голосом:

– Ты тоже почувствовал? Вот сейчас, у милиции?

– Да, именно там. Место – романтичнее не придумаешь, правда?

– Куда уж романтичнее, – она чуть грустно засмеялась, – спасибо тебе, Серёж. Если бы ты только знал, как я мучилась эти годы. Сколько раз мне хотелось тебе позвонить… Как я мечтала тебя случайно встретить… А вот позавчера ничегошеньки не предчувствовала. Ну вот ни капельки!

– Я тоже. Когда тебя увидел, думал, в аварию попаду. Боялся не успеть и перестраивался так, что непонятно, как меня за хамские манеры там же не порешили собратья по разуму.

Они уже подъехали к храму. За оградой играли дети, и матушка Ольга подметала дорожку. Старшие ребята сгребали листву в кучи. Сергей вышел из машины и вздохнул полной грудью. Пахло осенью, павшей листвой и дымом. Лёлька, которая давно уже почти не носила брюк, порадовалась, что и сегодня на ней была юбка-годе длиной чуть ниже колена, вполне подходящая для храма. Повязав платок, снятый с шеи, на голову, она пошла за Сергеем, чувствуя, что жизнь её с каждой минутой становится всё правильнее и правильнее, такой, какой и должна быть. Девять лет назад она сама всё разрушила почти до основания, и все эти годы жила на дымящихся руинах. Не погибла напрочь только благодаря вере и отцу Петру. А вот теперь, с позавчерашнего дня, всё вдруг стало чудесным образом налаживаться, отстраиваться заново. И в сердце, вопреки календарю, воцарилась весна. И надежда на счастье щекотала горло и нос, заставляя улыбаться радостно и светло.

Отец Пётр рубил у дома дрова. Увидев их, воткнул топор в толстенный пень, оставшийся посреди двора от старого дерева, спиленного недавно, и пошёл навстречу. Лицо его сначала было просто радостным, но потом вдруг он удивлённо вздёрнул брови и развёл руками:

– Здравствуй, Серёжа! Здравствуй, Оленька!

– Здравствуйте! – хором ответили Ольга и Сергей.

– Батюшка, у меня такие новости – не поверите! – Сергей широко улыбнулся. – Помните, я вам рассказывал про мою бывшую жену?

– Конечно, помню. Всю вашу грустную историю помню.

– Так вот это она, моя Лёлька.

– Как?! Подожди, Оля, так твой бывший муж – это наш баламут Серёжка?

– Он самый.

– То есть получается, что я каждого из вас знал по отдельности, не догадываясь, кто вы друг другу? Как же я не понял? Ведь мог! Вы же примерно в одно время у нас появились. И истории ваши похожи. А мне и в голову не пришло, что вы друг о друге рассказываете… Так вы здесь, у нас, вновь встретились?

– Нет, батюшка, представляете, здесь ни разу друг друга не увидели, а встретились совершенно случайно. И теперь вот приехали к вам с одной просьбой.

– Конечно-конечно. Сейчас поговорим. Только погодите, попрошу матушку самовар поставить… Оленька, а сделай-ка нам, пожалуйста, чайку!

– Я уже! – весело отозвалась матушка. – Как гостей наших дорогих увидела, так и поставила. Вы погуляйте пока, а я вас скоро позову!

– Матушка, да не нужно беспокоиться! – застеснялся Сергей.

– Серёж, не серди меня! Какое беспокойство? Раз в год приехал не на службу, а просто в гости и ещё чайку попить отказываешься?

– Ну-ка, чадо, не обижай мне матушку капризами, – шутливо погрозил пальцем отец Пётр и потрепал Сергея по густым волосам.

– Не буду, не буду! Простите меня, – улыбнулся Ясенев.

Втроём они медленно бродили по дорожкам вдоль старых могил. Отец Пётр на ходу поправлял цветы, закрывал распахнувшиеся калиточки, собирал принесённый ветром и воронами мусор.

– Так что у вас за просьба? – он посмотрел сначала на Ольгу, потом, когда она кивнула на Сергея, перевёл взгляд на него.

– Батюшка, – Ясенев положил руку Ольге на плечо, – мы поняли, что хотим снова быть вместе. Теперь уже навсегда. Обвенчайте нас, пожалуйста.

Лёлькино сердце счастливо зашлось в груди, она вцепилась ледяными пальцами в руку бывшего мужа, ставшего в одночасье женихом. Он встревоженно глянул на неё, опасаясь, что его самоуправство может быть неправильно понято, но, увидев в её глазах лишь любовь и радость, ласково улыбнулся и повторил молчавшему батюшке:

– Обвенчайте нас, отец Пётр.

– Значит, так, – медленно произнёс батюшка, – чадушки мои драгоценные, а не торопитесь-ка.

Они дружно растерянно посмотрели сначала друг на друга, потом на него. Отец Пётр, скрывая в бороде улыбку, кивнул:

– Да-да, не торопитесь. Вы уже один раз такого напортачили, что аж оторопь берёт. Так что теперь будем всё делать не собственным умом, а с Божией помощью. Значит, план действий у нас такой. Сначала милости прошу вас сегодня вечером на исповедь. Потом походите ко мне на специальные беседы для женихов и невест. А там уж и решим, когда вы будете готовы. Всё понятно?

– Но ба-а-а-тюшка! – мученически простонал Сергей. – Ну, так же нельзя! Это садизм какой-то!

– Ну-ка не ныть, Серёжа. Я нашему с тобой общему любезному другу Паше Рябинину перед свадьбой говорил и тебе повторю: жениховство – счастливейшее время. Вот оно у тебя как раз и будет. Дай Оле невестой побыть, почувствовать, какое это счастье. А то потом семейная жизнь закрутит – вздохнуть некогда будет. Не бойся, до Рождественского поста успеем. Ещё больше двух месяцев в запасе. Но к свадьбе готовиться можете.

– Значит, благословляете, батюшка? – просиял Сергей.

– Благословляю, Серёжа.

Ольга и Ясень склонились, сложив ладони для благословения, правую поверх левой. Батюшка, улыбаясь, благословил и, наклонившись, поцеловал склонённые головы:

– Счастлив я сегодня, ребята. Очень счастлив. А пойдёмте-ка, отслужим благодарственный молебен!

– А можно?

– Нужно.

Потом они ещё долго сидели за большим столом, ели разносолы, выставленные гостеприимной матушкой Ольгой и её мамой перед гостями так густо, что и скатерти-то не было видно, пили чай. Отец Пётр, взяв гитару, пел им тёплым густым баритоном, а матушка Ольга, певчая и регент их храма, вторила. Лёлька, которая когда-то глупо возмущалась тем, что православным женщинам и в храм нельзя без платков, и место их в семье за мужем, помощницей, соратницей, а не первой скрипкой, теперь сидела, слушала и больше всего на свете хотела поскорее почувствовать, что и она уже на этом самом правильном месте – за мужем. И не хотелось ей никакой эмансипации, феминизации и независимости. А хотелось быть мужниной женой. Серёжиной женой.

После Сергей рубил дрова, а Ольга аккуратно складывала их в поленницу за домом. Ласковое солнце больше не скрывалось за тучами. Небо совершенно очистилось и засияло такой нежной, словно чуть забелённой осенней голубизной, что при взгляде на него у Ольги ком вставал в горле. Она улыбалась и еле слышно шептала: спасибо, Господи, слава Тебе, Господи.

Вечером они исповедовались. И, провожая их, отец Пётр улыбался:

– Готовьтесь, готовьтесь к свадьбе.

Когда они отъехали от церкви, Сергей мягко сказал:

– Лёль, ты прости за нахальство, я ведь тебя и не спросил даже, хочешь ли ты за меня замуж.

– Как хорошо, что ты меня не спросил. Я бы ещё долго не решалась. И да: очень хочу! Теперь я это точно знаю.

Ясенев просиял и, бросив руль, стиснул Ольгу обеими руками. Она взвизгнула и попыталась выбраться:

– Я не хочу умирать в такое счастливое время! Держи руль, сумасшедший!

– Не бойся, я с тобой, – улыбнулся Сергей, взяв таки руль одной рукой. – Лёль, я совсем дурак и хуже места не мог найти. Но и терпеть больше не могу. Поэтому скажу. Лёлька, девочка моя родная, хорошая моя, я тебя люблю! И очень прошу выйти за меня замуж. Признание и предложение обязуюсь повторить в более подходящей атмосфере.

– И я тебя люблю! И обязательно выйду за тебя замуж! Признание и согласие обязуюсь повторить и принять в более подходящей атмосфере.

Они хором засмеялись и, совершенно счастливые, поехали спать. День был таким долгим, что, казалось, вместил в себя целую неделю.


Утром Сергей примчался на работу, когда никого ещё не было. Он ехал и всю дорогу думал о том, что в его квартире, его холостяцком флэте, сейчас спит, уткнувшись в подушку самым красивым носиком на свете, Лёлька, его Лёлька. Та самая, которую девять лет назад он по величайшей, ничем не объяснимой дурости отпустил. А теперь вот нашёл. И никогда, ни под каким предлогом не отпустит уже от себя. Блаженная счастливая улыбка накрепко поселилась на его лице. А в груди что-то мелодично позванивало и дзынькало. Очевидно, это так странно функционировало его влюблённое сердце, которое он сам долгое время совершенно искренне считал органом, нужным только для исключительно практических целей. Для перекачки крови, например. И уж точно ни для чего больше. Дураком был.

Теперь его так и подмывало всему миру кричать о невероятном своём счастье. Правда, препятствовало воплощению этого желания в жизнь то, что Лёлька почему-то взяла с него обязательство до поры до времени никому ничего не говорить. Он пообещал, конечно, но так расстроился, что, увидев его несчастное лицо, она сжалилась и разрешила сообщить Рябининым. В виде исключения. И пояснила:

– Во-первых, они свои. А во-вторых, и сами счастливые. А значит, точно за нас порадуются.

И Ясень мчался в контору, раздираемый желанием срочно поделиться новостями с другом. Но Павла на работе не было. Он позвонил, когда Сергей только подъезжал, и, перекрикивая какие-то посторонние шумы, сообщил:

– Серёж, я сегодня попозже! Тут у меня тётя из Бразилии неожиданно прилетает. Надо встретить. Хорошо?

– Да конечно! – прокричал в ответ Ясенев, нажал на кнопку отбоя и прислушался к себе. Счастье просилось наружу с немыслимой силой, напирая и требуя выхода. Припарковав машину на их внутренней стоянке, он, радостно напевая, почти бегом направился к офису.

Кабинеты начальства, то есть их с Павлом, находились на последнем, третьем этаже небольшого особнячка. Внизу мастерские, склады и боксы автомойки. Выше помещения для дизайнеров, переговорная, столовая, их с Павлом гордость, и несколько комнат отдыха. Рядом второй корпус – расширяющийся бизнес требовал больших территорий.

Детище своё они любили со страшной силой, хотя и пытались эту любовь скрыть, иронически называя фирму «шарашкиной конторой». И сейчас влюблённый и распираемый счастьем Ясенев шёл по залитым робким осенним солнцем лестничным маршам и гордился. Был он абсолютно лишён честолюбия. Себя совершенно искренне считал вторым человеком на фирме (это не считая бесценной Елизаветы Фёдоровны Шуваловой, их суперсекретаря, которая была – так уж исторически сложилось – на особенном положении; Ясенев не удивился бы, узнав, что её Рябинин ставит выше себя самого), отдавая пальму первенства Рябинину. Но, тем не менее, понимал, что им обоим есть чем гордиться.

За неполных шесть лет они выбрались из крошечной мастерской, состоящей из двух боксов и маленького кабинетика, в котором они втроём с Пашкиной обожаемой и глубокоуважаемой Елизаветой Фёдоровной ютились буквально друг у друга на головах. И отгрохали вот такое…

Он подошёл к окну на лестничной клетке между вторым и третьим этажами, выглянул в их зелёный, аккуратный, с ухоженными деревьями, клумбами и изящными скамеечками двор и снова улыбнулся.

– Ты чего это, Серёг? Что это у тебя такой вид блаженный? – сверху на него вопросительно смотрел третий человек на фирме, Влад Серафимов, Серый Фима или просто Сима.

Ясень поднял на него глаза. Секунду в нём боролись верность данному слову и могучее счастье, требовавшее немедленного выхода наружу. В результате недолгой неравной борьбы победило счастье, и, утешая себя тем, что Сима тоже свой, да ещё и вполне себе счастливый (Серафимов был неисправимым бабником, менявшим дам сердца с невероятной скоростью), Сергей выпалил:

– Сима, поздравь меня, я женюсь!

– Да ты что?! Не верю собственным ушам! – Серафимов в три прыжка преодолел разделявшие их ступени и стиснул Ясеня в объятьях. – Как я рад! Ясень ты наш драгоценный! Умница! Вот это новость! А когда?

– Ну, ещё точно неизвестно, но до двадцать восьмого ноября, начала Рождественского поста.

– Так скоро! Вот здорово! А на ком? Я её знаю?

– Знаешь! В этом-то и вся интрига. – Сергей расцвёл ещё больше, хотя, казалось, это было уже невозможно. – На Лёльке!

Серафимов замер и вытаращил глаза:

– На ко-о-ом? На Лёльке? Нашей Берёзке?.. Не может быть!

– Может! – Ясень радостно хлопнул друга по плечу. – Может! Я уже предложение сделал! А она согласилась! Ты представляешь? Лёлька, моя Лёлька, – согласилась! И батюшка благословил! Сегодня поедем кольца покупать!

– Как же это вы так? Когда же вы успели? – растерянно спрашивал Сима, который был, конечно, в курсе всех перипетий их совместной жизни.

– Три дня назад встретились случайно, а вчера я сделал ей предложение. И теперь я самый счастливый человек на свете! – и, ещё раз обняв Серафимова, напевая и приплясывая, Ясень двинулся вверх по лестнице.

– Не может быть, – только и смог выдохнуть ему вслед поражённый донельзя Влад.


Быстренько переделав до обеда все требующие его внимания дела, Ясенев, отличавшийся в этот день колоссальной производительностью труда, позвонил не приехавшему пока Рябинину, отчитался и собрался ехать к себе домой, где ждала его возвращения Лёлька. Уходя, он заглянул к Симе и послал тому воздушный поцелуй:

– Покедова. Я отчаливаю.

– А, ну давай, – выглянул Влад из-за гор бумаг, возвышавшихся на его столе.

– Завтра могу опоздать. Но постараюсь приехать вовремя. Хотя могу, могу опоздать, – он снова улыбнулся ставшей привычной блаженной мечтательной улыбкой и собирался уже прикрыть за собой дверь, но Влад спросил:

– Ты куда? Кольца покупать?

– И кольца тоже. А потом хочу Лёльку в деревню отвезти на недельку. Пусть грибы пособирает, отдохнёт немного, пока не вышла за меня замуж.

– В какую деревню? – изумился Серафимов.

– Да в Большие Дворы, где у нас с ней родня живёт. Помнишь, мы туда в институте несколько раз ездили отдыхать всей толпой? И к бабушке её ещё ходили на пироги.

– А, да… Помню. Пироги помню. И бабушку. Славная такая бабуленция, домик у неё красивый, весь резной. Я такой впервые видел. Это по Егорьевскому, что ли, шоссе?

– Не, по Горьковскому. А там поворот на Павловский Посад.

– А-а… Точно… Вспомнил. Ну, давайте. Хорошо отдохнуть!

– Спасибо, Сима! – Ясень, готовый любить весь мир, благодарно улыбнулся другу и исчез за дверью. Серафимов задумчиво протянул:

– Дела…


Идея с деревней пришла Сергею в голову во время напряжённой трудовой деятельности. Он ещё ночью думал о том, что Лёльку явно требуется куда-то спрятать до того, как он найдёт этого гада, который отравляет ей жизнь. Посовещавшись, они дружно решили, что слова соседа о том, что дверь «мыл», то есть поджигал, Павел, навязчивый поклонник Лёльки, считать алкогольным бредом. Но ведь кто-то это сделал! И этого кого-то следовало найти и обезвредить. Чем Ясенев и собирался заняться в ближайшее время. А до поры до времени Лёльку надо было обезопасить. Потому что, начав с мелкого хулиганства в её магазинах, злоумышленник подобрался вплотную к ней самой, а рисковать Сергей не хотел и не мог.

Эту ночь Лёлька провела в гостевой комнате его квартиры. Но постоянно жить там до свадьбы отказалась категорически. И вот сегодня светлая мысль о любимой родне пришла в голову её будущему мужу.

Самое забавное, что в деревне этой, которая была, на самом деле, довольно крупным посёлком, жили не только троюродные дядя и тётя Сергея, но и самая что ни на есть родная бабушка Лёльки. Такое вот совпадение, которое в своё время потрясло их до глубины души. Жили они, правда, на разных концах немаленького этого населённого пункта, знакомы между собой до первой свадьбы Ясеня и Лёльки почти не были, и встречались раз в год в сельпо. Да и то не всегда. Но за прошедшие с момента их развода девять лет Сергей, на всякий случай, чтобы не встречаться с бывшей женой, у родни не был ни разу. Хотя и неизменно отправлял им с родителями подарки и гостинцы. Но вот теперь пришло время родственников потревожить, ну, или порадовать неожиданным визитом.


…Лёлька его идею восприняла с энтузиазмом. После звонка Сергея, который радостно сообщил ей, что уже мчится к ней на крыльях любви, она устроилась на широченном подоконнике в его сугубо мужской спальне и принялась ждать. Она прекрасно помнила, как девять лет назад каждый раз счастливо замирало её сердце, стоило только ему показаться на горизонте. И вот сейчас, будучи уже девочкой взрослой, рациональной и прагматичной, во всяком случае, считая себя такой, Ольга решила проверить себя на живость чувств.

Сначала ничего не происходило. Она сидела на окне и ждала. На душе было радостно и светло. Но и только. Никакого трепета, никаких перебоев в работе сердца и слёз радости сейчас Ольга не наблюдала. С каждой минутой она всё тревожнее прислушивалась к себе и уже с ужасом готова была констатировать полное отмирание искренних чувств к бывшему мужу и нынешнему жениху, как во двор вдруг тихо и с кошачьей грацией въехала тёмно-зелёная «Ауди». Тут же, совершенно не спрашивая её мнения, мышечный орган, который, по идее, должен лишь выполнять физиологические функции, вдруг дрогнул, сжался до размеров маленькой сливы или, возможно, крупной вишни, задрожал сладко-сладко и тут же скаканул в горло. Сразу защипало глаза и стало горячо в носу.

Ольга в очередной раз восхитилась чуду Божьего замысла. Ну как, как маленький, весом, как она где-то читала, в 250–300 граммов, комок мышц может испытывать вот такое?! Этот восторг, эту щемящую нежность, это желание приникнуть каждой клеточкой к любимому и никогда не расставаться? Как такое невозможное диво могло возникнуть само по себе? Самопроизвольно, как утверждают некоторые учёные? И как можно поверить, что удивительное творение это – человек – после жизни, полной любви, страданий, восторгов уходит в никуда, исчезает, перестаёт быть?

Ольга хмыкнула, шмыгнула покрасневшим носом и кинулась к двери, встречать счастье всей своей жизни, которое она чуть было не упустила по какой-то немыслимой, ничем не объяснимой невероятной глупости. Слава Тебе, Господи, что не упустила.

Стукнули двери лифта, прильнувшая к глазку Ольга щёлкнула замком и распахнула дверь. Распахнула резко и только благодаря этому успела поймать выражение лица заходящего в общий коридор Сергея. Уставшее и озабоченное лицо его при виде Ольги, стоявшей на пороге, вдруг просияло такой стремительной, такой юной, такой сияющей радостью, что у неё мурашки пронеслись по спине, ледяными лапами протопав по горячей коже. Она на секунду закрыла глаза, потом открыла и прижалась к подошедшему Ясеню:

– Ясень, ты знаешь, что я тебя люблю?

– Ясен пень, – тихонько засмеялся он, – а ты?

– Что я?

– А ты знаешь, что я тебя люблю?

– Ясен пень!

– И тебе не страшно?

– А что, я должна бояться?

– Непременно. От любви к тебе у меня снесло крышу. И теперь меня постоянно тянет на подвиги. И на продуцирование всяких дурацких идей. Вот, держи! – он из-за спины вынул огромную коробку.

– Что это? – она отступила в квартиру, давая ему войти.

– Открывай. Подвиги пока подождут. А вот дурацкие идеи просто распирают и не дают спокойно жить.

Ольга открыла и не поверила своим глазам. В большой коробке ровными рядами лежали шоколадные яйца известной фирмы. Вкусные до невозможности. Она их обожала, как маленькая, и всегда мечтала когда-нибудь слопать штук сто или даже больше.

– Сколько их тут?

– Десять упаковок по тридцать шесть штук.

– Ясень, как ты угадал? Я такая сладкоежка!

– Ты будешь смеяться, но я знаю… Не всё, но очень многое про тебя знаю.

– А я про тебя.

– По сравнению с другими женихами и невестами мы в привилегированном положении. Не надо тыкаться наобум.

– Зато нужно многое исправлять…

– Ну, вместе с тобой я готов на всё. Лёлька, выходи за меня замуж?

– Я же уже согласилась.

– А я не верю.

– Серёж, я очень хочу за тебя замуж, – она крепко взяла его лицо в ладони и заглянула в серые с прозеленью глаза, очень красивые глаза в девичьих пушистых и длинных стрельчатых ресницах. Он этих ресниц даже стеснялся немного. А она и об этом знала. Она так много о нём знала, что сердце ныло сладко: родной, такой родной. Господи, как же хорошо, что можно строить их общий дом заново с таким близким, таким своим. И не надо никого нового, неизвестного ещё, чужого и непонятного.

Ольга закрыла глаза и вдохнула его запах, сердце снова сжалось. Вспомнились слова знакомого психолога: «Все мы немного животные». Наверное, она, Ольга, была животным в довольно большой степени. Потому что запахи для неё всегда значили очень много. Острое её обоняние различало малейшие нюансы.

Ясень пах свободой, морем, солнцем и тёплым лесом, а ещё одновременно – непонятно, как такое может быть, – снегом и дождём, грозой с раскатами грома, осенними яблоками и полынью. В общем, всем тем, что она любила. А вот Павел пах совсем по-другому. Сначала она и вовсе не чувствовала его естественный запах, только тонкий аромат парфюма, которым он частенько злоупотреблял. А потом уловила всё же. Уловила и не обрадовалась. Нет, он не пах ничем отталкивающим. Она даже не смогла бы определить, какие именно нотки услышал её чуткий нос. Но вот одно она поняла точно: не мой, чужой, далёкий. И когда он всё выспрашивал у неё, что же не так в их отношениях, ей очень хотелось сказать: ты просто пахнешь чужим, – но было ясно, что он этого совершенно не поймёт.


Сергей завёз Ольгу к ней домой, а сам с длинным списком, выданным бывшей и будущей женой в одном флаконе, отправился по магазинам. Лёлька не любила ездить к бабушке с пустыми руками, и это он тоже про неё знал. Поэтому и вызвался, пока она будет собирать вещи, закупить всё необходимое.

Ольга, пребывающая в состоянии звенящего счастья, летала по квартире, запихивая в сумку джинсы, пару свитеров, пакетики с кормом для Ириски и прочие нужные вещи. Достав с балкона клетчатую тканевую переноску, она принялась искать кошку, которая за версту чуяла сборы и пряталась надёжнее любого разведчика.

В этот миг за входной дверью раздалась подозрительная возня и долго, слишком долго и тревожно пел звонок. Ольга замерла с любимым свитером в руках, который собиралась положить в сумку, да так и не успела, согнувшись в три погибели у стола, под которым искала Ириску. Сергею было ещё рано, а больше она никого не ждала. Сердце в ужасе забилось о рёбра, будто пытаясь спастись от неведомой опасности бегством. Ольга медленно выпрямилась и на цыпочках, боясь задеть или уронить что-нибудь, пошла к двери. Тапки оставила в комнате, чтобы не стучали о паркет.

Снова раздался нервный звонок, потом в дверь пару раз стукнули и заскреблись. Ольга почувствовала себя зайцем, на которого из-за ближайшего куста смотрит насмешливым взглядом волк: мол, ты, конечно, можешь рыпнуться и попытаться как-то там свою драную шкурку спасти, но я лично в этом особого смысла не вижу. Когда она совсем уже подкралась к двери, раздался странный, придушенный голос добродушного алкоголика дяди Бори:

– Ольга, помоги! Да помоги ж ты мне, Ольга! Серёга, на помощь! Сил моих больше нет.

Она метнулась к глазку и в ужасающей близи увидела перекошенное смертной мукой лицо соседа.

– Дядь Борь, – пролепетала она еле слышно, – что случилось? Тебе плохо?

– Помоги, Ольга… – он хрипел всё тише. – Всё. Поздно.

Раздались странные звуки, будто кто-то из последних сил цеплялся за обгоревшую дверь, и сосед пропал из поля видимости глазка.

– Господи, делать-то что?! – заметалась она по тесному коридорчику, ломая руки. Схватила в качестве оружия свой длинный зонт-трость, перекрестилась, глядя на любимый образ Спаса Нерукотворного и, обмирая от страха, попыталась открыть дверь, готовясь принять славную для христианина смерть за други своя.

Ничегошеньки из этого не вышло. Ни из смерти (во всяком случае, пока), ни из открывания двери. То есть замки благополучно открылись, но вот распахнуть створку не получилось. Что-то – Ольга даже думать боялась, что именно, – мешало с той стороны. Она упёрлась ступнями в плинтус боковой стены и подналегла. Снова раздалось какое-то скрежетание, и дверь чуть-чуть, совсем немного, но приоткрылась. Этой щели Ольге хватило для того, чтобы выбраться в коридор.

Сердце, которое и так вело себя, будто ополоумевшее, то долбясь в рёбра, то скатываясь вниз, то взмывая к горлу, заледенело. На полу, залитом кровью, лежал лицом вниз дядя Боря. Славный, милый, добродушный алкоголик, никому и никогда, кроме себя самого, не сделавший ничего плохого. Ольга рухнула на колени прямо в огромную кровавую лужу. Вспомнились обрывки каких-то знаний из школьного курса начальной военной подготовки об артериальном и венозном кровотечениях. Какое-то из них – Ольга совершенно не помнила, какое именно, – но точно знала, что вот такое, яркое, и есть самое опасное, смертельно опасное для человека.

– Дядь Борь, миленький! Потерпи чуть-чуть! Я сейчас. Сейчас тебе полегче будет.

Она ходуном ходящими руками приподняла с холодных бело-коричневых маленьких стёртых плиток пола голову соседа и подложила под него тот самый любимый свитер, который так и не пристроила никуда и бездумно держала в руках. Вот и пригодился.

– Вот так, так-то лучше. Полежи минуточку, я вызову врачей! – Ольга вскочила, чтобы бежать, вызывать «Скорую», с ужасом понимая, что при такой кошмарной кровопотере соседа вряд ли успеют довезти до больницы. Хоть бы Серёжа был рядом! – всхлипнула она, втискиваясь обратно внутрь квартиры через щель.

Дядя Боря вдруг дёрнулся и со смертной тоской в голосе прошептал бледными губами:

– Это тебе… было…

Ольга остолбенела, не понимая, как тут же, на месте, не рухнула рядом с дядей Борей на маленькие бело-коричневые плиточки. Ей?! Было?! Что было? Предупреждение? Нож в живот? То есть бедный сосед убит только в качестве устрашения?! Или по ошибке?!

Она снова выбралась на лестничную клетку, упала рядом с соседом на колени и, низко наклоняясь, чувствуя, что её длинные волосы касаются кровавой лужи, торопливо зашептала, сквозь хлынувшие слёзы (почему-то не могла говорить громче, будто дяде Боре от этого стало бы хуже):

– Кто? Кто это был?

– А? – с трудом оторвал голову от её свитера умирающий.

– Как это случилось? Кто это? Что это? – глупо, уже в полном, абсолютном отчаянье повторяла она.

– Томатный сок это, – над самым ухом негромко, явно боясь её испугать, сказал Сергей.

Но даже этих тихих слов хватило для того, чтобы она подскочила, как ужаленная, и совершенно сумасшедшими глазами воззрилась на него, присевшего рядом на корточки.

– Сок? Что сок?! Слава богу, ты приехал! Срочно вызывай «Скорую», – увидев Ясеня, она, наконец, смогла говорить громче и почти закричала: – Он ранен! Он кровью истекает!

– Тихо-тихо. Это не кровь, Лёль. Я сначала тоже так подумал. Ты принюхайся, у тебя же нос лучше моего в сто раз.

Она послушно вдохнула воздух: к обычным запахам лестницы не самого чистого подъезда примешивался сильный, другой…

– Не кровь… – начиная понимать, пролепетала она. – Сок. Томатный сок.

Сергей кивнул:

– Именно… Дядь Борь, эй, вставай! – он довольно непочтительно потряс соседа. Тот заворчал и перевернулся с живота на спину. Там, где он только что лежал, Ясень с Лёлькой увидели сплющенный в блинчик двухлитровый зелёный пакет с нарисованными неестественно алыми помидорами. Рядом перекатывалась в красной луже совершенно целая бутылка водки.

Ольга решительно задрала насквозь пропитавшийся соком свитер соседа и, ошалев от счастья, потыкала ему испачканными красными пальцами во впалый живот, рёбра и совершенно целую грудную клетку.

– Сок! Господи, сок! А я-то! Я-то!..

– Чуть не умерла от страха, – с пониманием кивнул Сергей. – Давай-ка, пока я здесь буду вытирать следы этого кровавого побоища, – он быстро подвинул соседа подальше от двери и принёс из квартиры тряпку и тазик, – ты мне расскажи, что произошло.

Ольга, всхлипывая и ругаясь попеременно, живописала ему трагедию, разворачивающуюся на лестничной клетке десятью минутами ранее. Сергей кивал, любовно и жалостливо глядя на неё, гладил её по руке и убедительно ужасался именно там, где ей самой было особенно страшно. Она благодарно взглянула на него и подумала, что вот этого понимания и умения сочувствовать, не поучая, ей так не хватало все эти девять лет.

– Бедная моя, мудрено было не испугаться. Здесь темновато, а сок и вправду похож на кровь. Я тоже сначала чуть было не хлопнулся оземь по соседству с дядей Борей.

– Если это сок, то совсем не понятно, что тут наш красавец вытворял? – спросила Ольга. Ей казалось, что её умный и проницательный бывший и будущий муж в одном флаконе сможет сразу всё объяснить.

– Трудно сказать, могу только предположить. Как ты думаешь, наш герой фильма ужасов сможет что-то внятное сказать, когда очухается?

– Тут не угадаешь. Иногда он вполне адекватен. А иногда ничегошеньки не помнит.

– Ну, тогда будем предполагать. Я так понимаю, что сосед наш драгоценный шёл к нам выпить за встречу после долгой разлуки. Возможно, услышал, что мы приехали, и решил по-соседски зайти. С собой прихватил бутылку водки и початый пакет сока. Так было, дядь Борь? – обратился он к не подающему признаки жизни соседу и, откупорив чудом уцелевшую бутылку, приставил горлышко к носу «умирающего».

Тот пару раз глубоко вздохнул, неожиданно завозился и, с трудом, однако гордо отказавшись от всякой помощи, сел, привалившись спиной к выкрашенной мало подходящим для подъезда жилого дома тёмно-синим цветом стене. Мутным, но постепенно фокусирующимся взглядом, обвёл представшую его не слишком трезвому взору картину. Глядя на него, Ольга вспомнила про чашки с проявляющимся от горячей воды рисунком. Пусто в чашке или налито что-то холодное – виден только тёмный фон. Заполнишь её горячим, и постепенно светлеет картинка, проявляется рисунок. Вот так и дядя Боря медленно, но верно смог оценить масштаб произошедшего и уныло констатировал:

– Всё пропало, – потом он с болью в голосе обвиняющее заметил:

– Я ж просил помочь, говорил, что сил моих больше нет.

– С чем помочь? Для чего сил нет?

– Бутылку и пакет держать! Мне неудобно было: я ещё закусь нёс. – Он оглянулся, встал на четвереньки и, довольно шустро шевеля конечностями, поднял с пола раскатившиеся по углам батон сырокопчёной колбасы, пару яиц и солёные огурцы в пакетике. Ничего этого Ольга, испуганная до мурашек, раньше и не заметила.

Ругая себя за ненаблюдательность, она мягко уточнила:

– Дядь Борь, а ты чего себя так странно вёл? Что хрипел, на нашу дверь лез и заявлял, что «всё, конец»?

– Так говорю же я! У меня сил не было всё держать. Я водку в одной руке держал, закусь по карманам рассовал и частично так нёс, в охапке. Сок пришлось подбородком прижимать. Он всё норовил выскользнуть. Неудобно очень. Вот я и просил помочь.

– Ну-ка, – Сергей встал и помог подняться Ольге с соседом. Причём последнего пришлось тащить буквально за шиворот, – покажи-ка нам, дядь Борь, как ты всё держал. Проведём, так сказать, следственный эксперимент.

В следующие несколько минут при активной помощи Ясеня и Ольги сосед смог воссоздать картину своего прихода в гости. Он стоял перед ними в растянутом трико, старом свитере, весь перемазанный соком. В левой руке держал чудом уцелевшую бутылку водки, снова с закрученной крышкой. Из карманов завлекательно торчали колбаса и пакет с солёными огурцами, в правой руке уместились два яйца с покрытой мелкой сеткой трещин скорлупой.

– Сока только нет, – со страданием в голосе сказал дядя Боря. Ольга метнулась на кухню и принесла из холодильника пакет молока.

– Сойдёт, только я двухлитровый нёс, – задумчиво протянул сосед, – но сойдёт.

Ольга поднесла к нему пакет, и дядя Боря прижал его подбородком к основанию тощей шейки. Лицо у него при этом стало то самое, перекошенное смертной мукой, что почти до обморока довело Ольгу, смотревшую в глазок. Пошатываясь, сосед подошёл к двери. Рукой с бутылкой водки нажал на звонок, сильно пострадавший при пожаре, но, как ни удивительно, исправно издававший положенные звуки. Потом надавил на останки кнопки ещё раз. Ольга с интересом наблюдала за ним, сама не понимая, что её так напугало пятнадцать минут назад.

– Теперь давай текст, дядь Борь! – скомандовал развеселившийся Ясень. – Чтоб у Лёльки больше сомнений не осталось!

– Ага, – с пониманием прохрипел тот, – ща! Только это, ваш пакет не открыт, а в моём уже уголок был срезан. Оль, давай-ка, метнись за ножницами для чистоты эксперимента!

– Может, не надо?

– Неси, говорю!

Уголок пакета отрезали, и дядя Боря снова встал на исходную позицию у двери. Два раза прозвенел звонок. Сосед, на глазах вживающийся в роль, застонал:

– Ольга, помоги! Да помоги ж ты мне, Ольга! Серёга, на помощь! Сил моих больше нет…

Тут из пакета, прижимаемого подбородком, стало подтекать молоко. Оно лилось страдальцу за шиворот, намокший пакет начал выскальзывать. Дядя Боря, пытаясь не уронить ничего, стал хватать его руками, в которых были водка и яйца.

– Помоги, Ольга… – он хрипел всё тише, дословно повторяя произнесённые ранее слова. Ольга восхитилась его памятью, способной даже в состоянии, далёком от трезвого, удерживать и воспроизводить целые фрагменты текста. – Всё. Поздно.

При последних его словах он чуть нажал на пакет молока, из которого тут же выдавился целый фонтан содержимого. Дядя Боря попытался впалой грудью удержать ускользающий пакет, прижав его к двери. Что привело к обратному эффекту: от сдавливания молоко хлынуло через отверстие, заливая всё вокруг. Дядя Боря заскользил шлёпанцами по луже из красиво смешивающихся красного сока и молока, сполз по двери с леденящими кровь звуками и затих, погребя под собой и пакет, и закуски, и бутылку, чудом не разбившуюся во второй раз.

Ольга с интересом исследователя воззрилась на него, переступая босыми грязными ногами в образовавшейся бело-красной луже. Полежав с минуту, дядя Боря встал на четвереньки и грустно пробормотал:

– Вот как-то так и было. Только сок скользил сильнее.

– А чего ж ты умирающего изображал, когда я вокруг тебя тут скакала?! – возмутилась Ольга, отмерев.

– Так я это… не вполне трезв… – деликатно пояснил сосед, пожимая плечами. – Устал я… Да и расстроился. Хотел по-людски посидеть. «Кровавую Мери» сделать. Я в кино видел…

– «Кровавую Мери»?! Задушила бы тебя! – захохотала, замахнувшись на него своим окончательно потерявшим вид свитером Ольга. – Чуть до инфаркта меня не довёл! Серёж, я ж подумала, что это следующий этап устрашения. А он ещё хрипит: это тебе… было… Я решила, что его убили, чтобы меня напугать! А ему объяснили, за что убивают. Вот он и выдал. Или, может, его вообще перепутали со мной!

– Ну, перепутали – это вряд ли, – хмыкнул Сергей, оглядев обоих от макушек до пяток, – у тебя ноги длиннее.

Ольга, собравшаяся было ещё что-то сказать и уже открывшая рот, захлопнула его и снова захохотала, подвывая и постанывая:

– Ноги!.. Да!.. Ноги у меня длиннее… А так и вправду одно лицо! Сложно было бы не перепутать!

Отправив домой соседа, вымыв лестничную клетку и отмывшись сами, прихватив с собой Ириску и вещи, Ольга и Сергей загрузились, наконец, в машину и поехали в Большие Дворы.

По пути завернули в ювелирный магазин и Лёлька, по настоянию Сергея, выбрала себе кольцо «на помолвку», как он выразился, и обручальные кольца. Надев ей на безымянный пальчик правой руки изящное колечко с довольно крупным изумрудом в центре и бриллиантиками, выложенными вокруг него сердечком, Сергей не удержался и страстно поцеловал Лёльку прямо в магазине, на глазах у умиляющихся продавщиц. Лёлька зарделась, смущённо глянула на девушек, извинилась и вылетела из магазина. Толстокожий Ясенев неспешно раскланялся с продавщицами, ляпнул что-то вроде: счастливая невеста смущается – сгрёб с витрины коробочку с обручальными кольцами и, фыркнув, вывалился на улицу вслед за любимой.

У машины наступила неминуемая расплата. Лёлька гневно зыркнула на него, ощутимо хлопнула перчаткой по затылку и наотрез отказалась поцеловать жениха.

– Лёль, ты что? – заныл не перестающий чувствовать себя счастливым жених.

– Я что? Это ты, Ясень, что меня позоришь?! – прошипела Лёлька, у которой от смущения и злости глаза метали молнии.

Сергей засмеялся, обнял её крепко и прошептал:

– Лёлька, запомни: я тебя люблю, я счастлив и я твой муж, а по сему имею полное право целовать тебя, где мне захочется! Хоть на Красной площади.

– Типа, мой ишак, хочу – кормлю, хочу – еду?! Ах ты домостроевец! – возмутилась не менее счастливая Ольга. – Ты ещё не муж!

– Я уже почти муж. И да, я домостроевец. Привыкай. Со мной нелегко. Но взамен я тебе гарантирую страстную любовь до гробовой доски и активное соучастие в нелёгком деле ведения хозяйства и воспитания детей. Я даже готов рожать с тобой вместе.

Лёлька снова покраснела, уткнулась лбом ему в плечо и помолчала. Потом исподлобья посмотрела на него и еле слышно спросила:

– Даже так?

– Даже так, – кивнул он, – я свои ошибки при помощи отца Петра и Пашки хорошо осознал. И больше повторять их не намерен. Я теперь всегда буду с тобой. Надоем тебе, пожалуй, хуже горькой редьки. Но уходить стану, только если понадобится мамонта добыть или ты из пещеры прогонишь. Тогда буду жить на коврике у двери и ждать, когда ты смилостивишься над своим бедным любящим мужем.

Он скорчил жалостливую рожу, и Лёлька, не выдержав, расхохоталась:

– Ладно, домостроевец ты мой, поехали. Разберёмся ближе к делу…

Устроив Лёльку у бабушки, Сергей возвращался в Москву. Вообще-то он планировал оставить её у своих родных, там и народу побольше, и дом покрепче, и мужчины молодые, его троюродные братья, в наличии. Но Лёлька заупрямилась, с его опасениями не согласилась, а увидев, что он начинает сердиться, применила запрещённое оружие в виде нежных поцелуев и сломила-таки его сопротивление. Растаявший и счастливый, он согласился-таки с невестой.

Когда они только приехали, бабушка Лёльки Матрёна Ильинична Сергею неожиданно для него обрадовалась и в сенях, когда внучка уже прошла в комнаты, весело подмигнула ему, шепнув:

– Одумались? Ну, молодцы! Ох, она без тебя страдала, ох, страдала, – немного попричитала бабушка, которая вообще-то относилась к сельской интеллигенции, окончила Тимирязевку и всю жизнь проработала агрономом, но страшно любила изображать из себя древнюю старушенцию из глухой деревни, развлекалась она так.

– Я без неё тоже, – еле выдавил из себя растроганный Ясень.

– Да ты не грусти, – ощутимо толкнула его в бок развесёлая старушка, – главное, что вы теперь вместе. И давайте уж без глупостей теперь! Чтобы никаких расставаний! Теперь чтобы до конца! – погрозила она корявым пальцем и показалась Сергею похожей на добрую Бабу-ягу. Он кивнул:

– Я её очень люблю, Матрёна Ильинична.

– Вижу, Серёня, вижу. Нравишься ты мне, настоящий мужик. Не то что зять мой любимый, Санька. Люська моя, тёща твоя неласковая, совсем его под себя подмяла. Разве ж это дело? Разве ж муж может быть слабее жены? Неправильно это. Вот мой Ваня был мужик. Ты на него очень похож, кстати. Так что давайте, дети, женитесь! Я вам помогать буду, чем смогу.

– Спасибо, – прошептал тронутый Сергей и обнял старушку.

– И-и-и, милок, не за что! – она влажно, по-стариковски, чмокнула его в подставленную щёку и погладила по плечу. У Ясеня защипало в носу от этого искреннего проявления участия, он поморгал часто-часто и кашлянул. В этот момент в сени выглянула Лёлька и с подозрением глянула на них:

– Вы что это тут застряли?

– Идём, Оленька, идём! – отозвалась бабушка. И они всей гурьбой ввалились в комнату.

В доме ничего не изменилось с тех пор, как Сергей был здесь в последний раз. Те же намытые до блеска полы с длинными яркими полосатыми домоткаными половиками, разбегающимися в разных направлениях. Те же старые фотографии на стенах, среди которых Ясень с умилением увидел их с Лёлькой свадебную фотографию, где они, юные и счастливые, бежали по полю. Невеста в развевающемся белоснежном платье и легчайшей фате и он в смешном костюме с ослабленным узлом галстука и рубашке с расстёгнутым воротом. Галстук набекрень, волосы взъерошены, но в глазах такое безудержное веселье, такое любование своей уже женой! Сергей подошёл поближе и всмотрелся в их лица. Лёлька обернулась, глянула в его сторону и ахнула:

– Бабуль! Откуда это у тебя? Ведь столько лет не было, и даже в последний мой приезд – не висели они здесь!

– Да я её в серванте держала, в альбоме, чтобы тебя не расстраивать.

– А сейчас почему повесила?

– Не знаю, захотелось что-то вдруг, вроде как предчувствие какое… И вот видите – права оказалась.

– Ну ты даёшь, бабуль! А когда повесила-то?

– Да третьего дня.

Ольга с Сергеем переглянулись изумлённо и покачали головами:

– Да, бабуль, ты просто экстрасенс! Мы как раз тогда и встретились.

– Я просто любящая бабушка, – неожиданно хитро посмотрела на них Матрёна Ильинична и подмигнула. Сергею стало так тепло и хорошо от их разговоров, смеха, запаха свежих пирожков, которые выставляла на стол быстрая и ловкая не по годам бабушка. «Пожалуй, что и вправду здесь Лёлька будет в безопасности», – подумал он и успокоился.

Пробыв в деревне до вечера и попрощавшись с Матрёной Ильиничной, Сергей собрался уезжать. Лёлька, накинув на плечи старый дедов тулуп, вышла вместе с ним. Было холодно особенным осенним холодом, ясным и звенящим, прозрачным, как хрусталь. Изо ртов шёл пар, колючие, как льдинки, высокие звёзды усыпали всё небо и с любопытством, как показалось Ясеню, смотрели на них с Лёлькой.

– Послушай, Лёль, давай-ка теперь о наших делах. – Она с надеждой глянула на него, и ему стало горько от того, что пока он ничегошеньки не узнал. – Я поездил, поглядел на твои магазины. Ты, кстати, такая молодец! Я в восторге. У тебя талант. «Фея» хороша, и девчонки замечательные. Ты знаешь, что тебя даже бабульки томилинские, которые семечками торгуют, обожают. Я, как индюк, от гордости раздувался, когда с ними говорил.

– Это ты, наверное, с бабой Зиной беседовал, – смущённо улыбнулась Лёлька, – она очень славная, весёлая и неунывающая. Мы с ней дружим.

– Наверное. Так вот, версии у меня возникло две. Первая: конкуренты в цветочной сфере. Ты в курсе, что твоим соседом, в смысле, соседом «Феи», и по Реутову и по Томилину является один и тот же человек, Эльчин Алиев, у него ларьки «Цветы»?

– Да, я его знаю, шапочно. Он сначала ругался ужасно, когда я только арендовала магазин. Ходил скандалить, мол, клиентуру увожу. Я даже один раз милицию вызывала. Но потом попритих. Там случайно такая история получилась. Я ехала днём по делам, смотрю – женщина с тремя детьми мал мала меньше голосует, а у мальчика старшего лицо в крови. Остановилась, до травмопункта отвезла. Мальчик, оказывается, с горки катался и упал, нос разбил, губу рассёк. Пока ехали, разговорились. Оказалось, она жена этого самого Эльчина. Голосовала уже минут пять, никто подвозить не хотел. То ли крови боялись, то ли детей в таком количестве. Эльчин потом мириться приходил, фрукты приносил. Так что сейчас у нас отношения почти приятельские, здороваемся при встрече, с праздниками друг друга поздравляем. И никаких наездов. Он хороший вообще-то, только затурканный жизнью.

– То есть ты думаешь, что это не он?

– Нет, не должен. А какая вторая версия?

– Вторая – твоя напарница, хозяйка «Бабушкиного сундучка».

– Лариса? Да не может быть!

– Мне подумалось, может быть, она увидела, как ты хорошо дело поставила, и решила тебя выжить, а бизнес твой к рукам прибрать? Очень уж удобно получается, сама посуди, два отдела в магазине: сувениры и цветы. Я с ней поболтал о том, о сём и между делом спросил, почему сама цветами не торгует. Она ответила, что не хочет распыляться. Мне показалось, что искренне. Тем более что ещё до этого очень твой магазин хвалила, рекомендовала у вас цветы покупать. Я как-то сразу первую версию посчитал более перспективной, но теперь, раз ты считаешь, что Эльчин ни при чём, даже и не знаю, к чему склониться.

– Серёж, я ведь тоже обо всём этом думала, думала, чуть голову не сломала. И про конкурентов, и про Ларису. Не они это, вот точно не они. За мной же ещё и слежка была. А это не их уровень, понимаешь?

– Согласен. Тогда давай до завтра оба подумаем, а там обсудим. Ты, Лёль, попробуй вспомнить, когда именно появилась слежка и что этому предшествовало. Ну, не знаю, например, ездила куда-то, познакомилась с кем-то, разговор какой-нибудь был, который удивил. Понимаешь?

– Да. Я постараюсь.

– А я завтра всё-таки съезжу к этому самому Эльчину, посмотрю на него… Ну, что ж, пора ехать.

– Может, всё же переночуешь?

– Завтра пробки в Москву будут. Да и, главное, Матрёну Ильиничну не хочется напрягать. Вам ведь потом придётся постельное бельё стирать, гладить.

– Я бабушке стиральную машинку-автомат купила, – улыбнулась Лёлька.

– Гладильную тоже?

– Нет, только утюг новый.

– Вот именно. Поеду я Лёль, давай, гони меня в шею.

– Не могу.

Расставаться не хотелось ужасно. Он притянул к себе за полы тулупа невесту, и, с трудом сдерживаясь и позабыв про слова отца Петра о жениховстве, принялся жарко целовать её. Лёлька сначала отвечала, но потом, ощутив серьёзность, силу и напор своего горячего любимого, ловко вывернулась из его рук, тихо смеясь и поправляя растрепавшуюся под его натиском девичью косу, делающую её ещё моложе, чуть запыхавшись, прошептала:

– Серёжка, я понимаю, что это несовременно и, наверное, для многих глупо, особенно учитывая наше совместное прошлое, но давай в этот раз всё сделаем правильно? Как должно быть! Давай не будем торопить события?

Сергей, с трудом успокаивая дыхание, улыбнулся и кивнул:

– Давай. Но долго я не выдержу. Поэтому свадьба будет скоро. Вот разберёмся с нашими делами, вернёшься в Москву, и пойдём заявление подавать. И отца Петра в покое не оставлю, пока нас не обвенчает.

Он снова шагнул к ней, легко коснулся губами её лба и шепнул с усмешкой:

– Я, конечно, плохой христианин, грешник, но если бы ты знала, Лёлька, как мне сейчас тяжело остановиться.

– Мне тоже, – еле слышно ответила она и, перекрестив, чуть-чуть подтолкнула его:

– Поезжай, Серёжа, поздно уже. Я тебя люблю, очень. Завтра я с почты тебе позвоню, хорошо?

– И я тебя. Ещё сильнее. Надо было тебе мобильник купить, что ж я, дурак, не догадался!

– Да тут и не ловит наверняка, не расстраивайся.

Он порылся в карманах, вытащил телефон и посмотрел:

– Действительно, не ловит. Бывает же такое!

– Не волнуйся, я тебе буду каждый вечер с почты звонить. Договорились? Ты уж поосторожнее там.

Сергей сунул телефон обратно в карман и вдруг расцвёл:

– Вот я склеротик! У меня же для тебя маленький сюрприз! – Он нырнул в тёплое нутро любимой «Аудяшки» и достал из бардачка пакетик с фирменным вензелем «Бабушкиного сундука». Ольга, тронутая до слёз, извлекла из него два хорошеньких свёрточка, перевязанных ленточками, и стала распаковывать. Лицо её так сияло от радости и предвкушения, что Ясень поклялся себе почаще делать ей подарки. Увидев в свете фонаря, под которым они стояли, визитницу с хитрой мордочкой, так похожей на Ирискину, Ольга ахнула:

– Господи, Серёжа! Я так её хотела, но меня жаба задушила. Решила, что негоже себя так баловать.

– Теперь я тебя буду баловать, – улыбнулся он нежно и хрипло добавил, – ты только люби меня, Лёлька, пожалуйста, люби.

Она вскинула на него глаза и на секунду закрыла их, пытаясь удержать слёзы. Ничего не вышло, и из под ресниц предательски заблестело.

– Если бы только знал, Серёжка, как я тебя люблю. Если бы знал…

Они обнялись и пару минут постояли молча, прижавшись друг к другу.

– Сколько времени мы потеряли.

– Четырнадцатого октября будет ровно девять лет.

– Это официально. А так больше, намного больше. Теперь придётся жить до ста лет, чтобы компенсировать.

– Постараемся, – улыбнулась Лёлька, – слушай, а когда я буду старушкой, ты меня как станешь называть?

– Что значит, как? Так и буду – Лёлькой.

– Смешно представить. Буду вся седая, морщинистая, согбенная – и вдруг Лёлька.

– Для меня ты всегда будешь самой красивой.

– А внуки будут меня звать бабушкой Лёлькой?

– Ну, уж нет. Лёлька – это только моё.

Она хлюпнула носом и, стараясь взять себя в руки, спросила:

– А здесь что?

– А ты открой и посмотри.

Ольга разорвала бумагу, и на ладонь ей высыпались несколько шпилек, которые он так старательно выбирал тогда. Под светом фонаря на её тонкой ладони блестели бирюзовая стрекоза, крошечная многоцветная бабочка, пчёлка, божья коровка и невероятной красоты мушка. Лёлька завороженно поводила рукой из стороны в сторону. В глубине эмали вспыхивали искорки, сияли глазки насекомых.

– Какая невероятная красота… Спасибо, Серёж. Меня так давно никто не баловал. Девять лет… Как я без тебя жила? Как я не умерла совсем, напрочь?

– Хорошо, что ты три дня назад пошла в бассейн. Хотя, даже если бы и не пошла, это тебя не спасло бы. Я бы всё равно тебя нашёл. Побаловались и хватит. Теперь уж точно вместе навсегда.

– Я согласна.

– Лёль, сделай пучок, а? Я так люблю, когда ты волосы закалываешь, у тебя тогда на шею такие трогательные кудряшки спускаются.

– Ты для этого шпильки купил?

– Ага.

– Хитрец ты мой!

Она зажала шпильки зубами и быстро скрутила внизу, почти на шейке, свободный узел, поочерёдно закалывая стрекозу, бабочку, пчёлку, божью коровку и мушку. Закрепила и повернулась к Сергею спиной:

– Ну, как?

– Ты похожа на весну, – неромантичный Ясенев проглотил ком, перегородивший горло, подошёл сзади и обнял её, нагнувшись и прижавшись щекой. – У тебя золотые волосы, как будто солнце их осветило, и теперь ещё и эта… эээ … красота.

– Хотел сказать «мошкара»? – засмеялась Лёлька.

– Как ты догадалась?

– Просто я тебя так хорошо знаю. И помню, – она коснулась дрожащими пальцами его лица, – поезжай, Серёжа. А то мы так до утра простоим.

– Ты знаешь, а я ведь думал, что у меня вот так уже никогда не будет. Чтобы в душе что-то дрожало и звенело, чтобы ком в горле и стоять до утра, потому что нет сил расстаться.

– И я об этом думала. Недавно сидела и размышляла: вот мне тридцать два, почти тридцать три, а любовь для меня закончилась в двадцать два. И всё, больше ничего, совсем ничего. А оказалось, что и не конец это вовсе, а просто… затянувшийся антракт.

– Всё, никаких больше антрактов.

– Договорились.

Чувствуя, как в нём поднимает голову стойкая нелюбовь к обожаемой до этого момента работе, теперь вынуждающей его уезжать от Лёльки, Сергей чмокнул её чуть ниже узла волос и усилием воли засунул себя в машину. Повернул ключ, наслаждаясь потрясающей работой автомобиля, к созданию которого, как он любил думать, приложил руку и его друг Олежка Грушин, и, уже отъезжая, в зеркале долго видел, как стоит под фонарём Лёлька, его Лёлька, недостижимая мечта, которая почему-то вдруг снизошла до него и даже согласилась выйти за него замуж. Он мигнул ей стопарями, посмотрел, как скрылись за поворотом и фонарь, и его любимая, порылся в кармане и вытащил коробочку с кольцами. Положив её на щиток приборов, всю обратную дорогу Сергей смотрел на два золотых ободочка под прозрачной крышечкой и улыбался счастливой улыбкой влюблённого человека, жизнь которого не омрачают никакие неприятности.


Утром снова была работа. Дела, суматоха. Не ладилось с открытием филиалов в Питере и Нижнем, не подвезли очередную партию красок для аэрографов, сломалась на мойке система регенерации сточных вод. Всё как всегда. Но не совсем. Потому что на его огромном рабочем столе лежали, притягивая взгляд и заставляя улыбаться глупой счастливой улыбкой, их с Лёлькой обручальные кольца, неширокие, с насечками. Лёлька выбрала такие, сказав, что гладкие у них уже были. И он смотрел на них, дивясь, какие тонкие пальчики у его невесты – Лёлькино кольцо входило в его собственное.

Часов до одиннадцати Ясень вдохновенно разгребал дела. Наконец, потихоньку всё вошло в нормальное, рабочее русло, и день покатился по обычным своим рельсам. Распахнулась дверь, и без стука, как было у них, на третьем, начальственном, этаже принято, влетел Сима:

– Серёнь, смотри, тут из Нижнего прислали варианты помещений, которые нам подобрали. Я уже голову сломал, обдумывая. Глянь ты. Одна голова хорошо, а дальше сам знаешь, – он плюхнул на стол Ясеня несколько листков с фотографиями и описаниями помещений, из которых они должны были хотя бы предварительно выбрать подходящее. Листки разлетелись по столу. Сергей собрал их и сложил аккуратно. Сима увидел коробочку с кольцами и схватил без спросу, что, впрочем, было у них обычным делом ещё со студенческих времён, когда они умудрялись делить абсолютно всё: от единственной сосиски до заработанных копеек.

Открыв коробочку и повертев её и так, и этак, Серый Фима восторженно протянул:

– Красота! Можно померить? Вдруг я тоже когда жениться решу?

– Ты что? – шутливо возмутившись, вырвал у него их рук коробочку Ясень. – Это ж не простые кольца, а обручальные. Они только мне и Лёльке… Господи, Сим! Поверить не могу, что она будет моей женой. У меня, между прочим, к тебе претензии девятилетней выдержки: последняя наша, финальная, так сказать, ссора произошла, когда мы ездили тебя спасать. Так что ты в какой-то степени виновник нашего расставания.

– Приплыли, – изумился Сима.

– Шучу, шучу. Сам я во всём виноват. Только сам. И теперь намерен всё исправить. Не сердись, Сим, что-то я неудачно как-то пошутил.

– Бывает, – миролюбиво пожал плечами друг, – давай, что ли, по Нижнему обсудим?

– А без меня никак?

– И не надейся. А то в прошлый раз, в Питере, я без тебя выбрал, так кто потом меня ругал за то, что, видите ли, район неподходящий?

– Ну… я. Больше не буду, Сима, честное слово. Буду тебя только хвалить. Выбери сам, а?

– Нечего отлынивать от работы, – Серый Фима взял со стола листы и сунул их в руки Сергею, – отбирай. Хотя бы то, что точно не подойдёт. А потом поедем и на месте уже из более-менее подходящих вариантов выберем лучший.

– Ладно, – мученически протянул Ясень, – вот всегда так…

– Как? – спросил с изуверской улыбкой Влад.

– У человека душа поёт, а тут вы с прозой жизни. Друзья называется.

– Страдалец ты наш! Разрешаю тебе, когда у меня душа запоёт, тоже мне с прозой надоедать.

– Тоже мне компенсация! Когда она у тебя ещё запоёт! Ты же бабник и ловелас. И жениться не собираешься!

– Не волнуйся, когда-нибудь да запоёт. И получишь сатисфакцию в полном объёме… Работай давай!

Стеная и жалуясь на жизнь, Сергей выбрал помещения для нижегородского филиала их конторы, выпихал Серафимова прочь и, прихватив со стола исписанный лист бумаги, направился к Павлу. Прежде чем войти, постучал замысловато, услышал удивлённое «войдите» и, кланяясь и приседая, вошёл в кабинет к другу:

– Можно, Павел Артемьевич?

– Что это за игра в начальника и подчинённого? – вытаращил глаза Павел. – Ты не заболел часом? Сижу, работу работаю, тут стук. Думаю, кто ж это? Вы-то с Симой, ярчайшие образцы культурной деградации нашего поколения, обычно дверь ногой открываете. А об остальных Елизавета Фёдоровна докладывает, никак не могу её отучить от этой привычки, всё из меня пытается большого босса сделать. Вот и удивился. А это, оказывается, друг мой разлюбезный развлекается. Ты что это?

Ясень, продолжавший резвиться, топтался у двери, нервно теребя в лапищах несчастный листок и опустив долу глазки с неприлично длинными и пушистыми для мужчины ресницами, робко бросая быстрые обожающие взгляды на небожителя в лице создателя фирмы. Павел откинулся в кресле и, давясь смехом, смотрел на очередное представление своего верного друга. Наконец, Ясень посчитал, что может приблизиться к небожителю, и, не переставая подобострастно улыбаться и припадать в полупоклонах, подобрался к начальственному столу, положив пред его светлые очи основательно помятый листок.

– Вот, – пискнул он.

– Что это? – тоже войдя в роль, надменно поинтересовался небожитель. – Что это вы мне, Сергей Николаевич, за цидульку в лицо тычете? Что я должен с этим делать?

– Это моё заявление.

– Да что вы? А я думал, что у нас на фирме проблемы со средствами гигиены вообще и с туалетной бумагой в частности, а вы мне так деликатно предлагаете использовать бумагу формата А4 в санитарных целях.

– Нет-нет, Павел Артемьевич, что вы? Как вы могли подумать? – снова жалостливо пропищал неуёмный Ясень. – Вы не прочтёте это?

– Я? Это?! – Павел брезгливо, двумя пальцами взял бумажонку и, скорчив мину мученика, принялся читать:

Генеральному директору «шарашкиной конторы» «Авто&мотошик», а также её отцу-основателю, золотому человеку, надежде и опоре отечественного бизнеса, лучшему другу всех времён и народов Счастливоженатому Павлу Артемьевичу от главного страдающего от любви «шарашкиной конторы» «Авто&мотошик» Поушивлюблённого Сергея Николаевича заявление. Прошу предоставить мне внеочередной отпуск для решения проблем моей обожаемой жены – невесты – снова жены, вашей верной студенческой подруги, надеюсь, тоже по уши влюблённой Ольги Александровны. Ввиду полного помрачения рассудка работу на вверенном мне участке выполнять не могу категорически. Требуется время для адаптации в новом для меня состоянии по уши влюблённого. В связи с этим прошу отпустить меня на все четыре стороны на пару-тройку-сотню дней (точное количество будет варьироваться в зависимости от необходимости). Обязуюсь впоследствии отработать пропущенные трудодни ударным капиталистическим вкалыванием.

Ваш благодарный по гроб жизни Поушивлюблённый Сергей Николаевич. 24 сентября 2000 года.

По мере чтения опуса Павел не выдержал, и мина мученика сменилась выражением изумления, плавно переходящего в восторг. Дочитав, он взял ручку и что-то вдохновенно застрочил на листке. Закончив, вынул носовой платок, тщательно промокнул уголки глаз, вытер несуществующую лысину и шею, обмахнул лицо, демонстративно высморкался и протянул бумажонку стоявшему в полупоклоне Ясеню, старательно удерживающему заискивающий вид. Тот трясущимися руками принял цидульку и дрожащим от старательно демонстрируемого восторга и чинопочитания голосом, попеременно то целуя измятый листок, то прижимая его к сердцу, зачитал:

– Разрешаю Поушивлюблённому Сергею Николаевичу катиться на все четыре стороны, решать проблемы и адаптироваться сколько его душеньке угодно. Отрабатывать трудодни ударным капиталистическим вкалыванием будет после смены фамилии с Поушивлюблённого на тоже Счастливоженатого. В случае явки на работу до смены фамилии Поушивлюблённого Сергея Николаевича на службу не пущать, а гнать в три шеи… И давай, двигай отсюда, друг мой сердешный. Чтоб я тебя до свадьбы не видел здесь.

– И ведь скрывал, гад такой! – ласково возмутился Павел. – И не стыдно тебе?

– Да я три дня всего и скрывал-то. Мы три дня назад встретились.

– И уже всё решили?

– Ага. А чего тянуть-то? – с видом мачо, против которого не может устоять ни одна особа женского пола от года и до девяноста пяти лет от роду, покивал Ясень.

– Что там за проблемы-то? Помощь нужна?

– Да нет, ерунда всякая, – выпав из роли, нормальным голосом ответил Сергей, – разберёмся.

– Ну, смотри. А то, если что, можем и вместе покумекать.

– Спасибо, Павлунь. Что бы я без тебя делал?

– Иди, иди, Серёж, – смутился Павел, – с Богом.

– Тады я пошёл, – Ясень, приплясывая, направился к двери и зычно заголосил, – е-е-единственная-а-а моя-а-а! Уже лечу к тебе-е-е я-а-а!

Когда он удалился, на всю «шарашкину контору» распевая изрядно отредактированную песню Газманова, в кабинет заглянул Серафимов. За его спиной виднелось невозмутимое лицо Елизаветы Фёдоровны. Лишь чуть приподнятая безупречная правая бровь говорила о том, что она безмерно удивлена.

– Ничего страшного, Елизавета Фёдоровна, – через голову Серафимова пояснил Павел, – он не сошёл с ума, а просто собрался жениться. Психиатрическую помощь вызывать не надо. Не пугайтесь.

Королева Елизавета царственно кивнула и удалилась к себе. А Влад, не обладающий железной выдержкой секретаря Павла, обвалился в кресло и уточнил:

– И что? Он теперь всегда так будет?

– Да нет. Просто он сегодня развлекался и резвился. Кстати, его какое-то время не будет, так что придётся нам с тобой дела на двоих делить. Дела делить, – усмехнулся он, – блеск! Слышала бы меня Злата.

– На троих, к счастью, у нас есть Вера.

– На двоих. Забыл? Вера замуж скоро выходит. Ей не до работы.

– На Ясеневых напал мор. Ни Серёги, ни Веры, считай, на фирме нет. Мы их теряем.

– Мы их женим и замуж выдаём. Вера-то уедет, конечно. А Ясень улетел, но обещал вернуться.

– Да зачем он нам нужен? Лучше бы наоборот. Без Веруни-то никуда.


Покинув «шарашкину контору» Сергей направился в Томилино, к благодарному торговцу цветами Эльчину. Выйдя из машины, он бросил взгляд в сторону «Феи цветов». По ступенькам вверх и вниз шли несколько человек, кто уже с букетами, кто только за цветами. Ясенев улыбнулся: ему показалось, что магазинчик – это привет от Лёльки.

В конкурирующей фирме всё было по-старому: натужно скрипела покосившаяся дверь и скучала за грязным прилавком унылая продавщица. Только цветов стало ещё меньше, а те, что всё же были, имели совсем уж непрезентабельный вид. Заметив Ясенева, цветочница вскочила и залепетала:

– Приехал, приехал Эльчин. Сейчас вон туда, – она махнула рукой на небольшую вокзальную площадь, – за чебуреками отошёл и вернётся.

– Я подожду, – милостиво кивнул Ясень.

– Мы сегодня последний день работаем, – неизвестно зачем, возможно, с целью поддержания светской беседы, заявила продавщица, – завтра закрываемся.

– Почему? – удивился Сергей. – Разорились?

– Нет, у нас дела нормально. Хуже, чем раньше, но не совсем плохо. Просто… А вон, кстати, и Эльчин идёт.

Дверь открылась и вошёл невысокий, худенький черноволосый дядька, усталый и незлой на вид.

– Эльчин, тут вот человек пришёл, – вскочила продавщица.

– Вы ко мне? – хозяин поднял на посетителя покрасневшие глаза.

– Да, – кивнул Сергей, совершенно не понимая, как завести разговор. Ему как-то сразу стало понятно, что перед ним много и тяжело работающий человек. У него ведь большая семья, маленькие дети, про которых рассказывала Лёлька. И он вовсе никакой не злодей.

– Павильон уже продан, вы опоздали, – Эльчин грустно, даже несколько виновато посмотрел на него и развёл руками, – здесь теперь будет металлоремонт.

– А вы куда?

– А я в Питер, – немного оживился мужчина и неожиданно разговорился:

– У меня там старший брат, давно уже, ещё со времён Союза. Учился, женился да так и остался. Доволен, хорошо устроился, крепко стоит на ногах. Теперь вот зовёт, обещает помочь. А здесь я один работаю, дети маленькие, родители старые с нами живут. Жене тяжело за всеми ухаживать. А там родня, жена брата поможет моей Наргиз… Жалко, конечно, переезжать, но…

– Эльчин, вы знаете, я не покупатель, – Сергей посмотрел на этого маленького, честно работающего человека и почему-то решил выложить ему всю правду, ну, или почти всю, – я муж Ольги Ясеневой, хозяйки «Феи цветов». Знаете её?

– Олю? Да, конечно, очень хороший человек она. Только вы ей не муж.

– Откуда вы знаете?

– Я её с другим мужчиной видел. А такая, как она, мужу изменять не будет.

– Вы правы. Я – бывший муж. Мы давно были в разводе, а вот теперь встретились, и я пытаюсь Оле помочь. У неё начались проблемы, кто-то бьёт и замазывает краской витрины в её магазинах…

– Я слышал про это, – кивнул Эльчин.

– Это ещё не всё. И самой Ольге, и её продавщицам угрожали, а позавчера ночью подожгли дверь её квартиры.

– Кто же это делает? – покачал головой мужчина. – С женщиной воюют. Стыдно.

– Мы пока не знаем, кто автор затеи. Честно говоря, я думал на вас. Но Оля не верит, что вы могли так с ней поступить. Да и после нашей беседы стало ясно, что вы не заинтересованы в этом, раз уезжаете.

– Вы про то, что я конкурент? – Эльчин усмехнулся, от глаз побежали в стороны весёлые морщинки.

«Приятный и умный мужик», – подумал Ясень и с симпатией кивнул.

– Я не конкурент ей. Где мы – и где она. Мы не так давно из Гянджи приехали. Я вообще-то учитель, азербайджанский язык и литературу в школе преподавал. Только в России, сами понимаете, это не самые востребованные предметы. Вот и решил бизнесом заняться. Но меня это не слишком интересовало, вот и вышло всё так… неинтересно. – Он обвёл рукой свой магазинчик. – Но цветы – это выгодный бизнес, даже таким неумелым людям, как я, деньги приносит. Так всё и шло, как у вас хорошо говорят, ни шатко ни валко.

А потом появилась Оля. Я сначала сдуру даже ругаться к ней ходил. Только после подумал: что ругаться? Человек делает свою работу хорошо, с душой делает. Вот у него всё и ладится. Даже продавщиц подсылал смотреть, учиться.

А дальше мне вообще стыдно стало. У меня сын на горке сильно упал, лицо разбил, зубы выбил. До травмпункта далеко, жена с другими детьми, маленькими. Я как назло уехал по делам аж на другой конец Москвы. Наргиз кинулась машину ловить, а никто не останавливается. Знаете почему?

– Наверное, испугались, что мальчик кровью машину зальёт или что детей много? Стыдно, конечно.

– Не поэтому, – покачал головой Эльчин, – а потому что увидели, что мы нерусские. Это мягко говоря. А так ведь и сами знаете, как нас называют. Я не обижаюсь. Считаю, что сами виноваты. У меня брат, я уже говорил, в Питере ещё с восемьдесят пятого года живёт. Так вот он рассказывает, что всегда очень хорошее отношение было. В конце восьмидесятых – начале девяностых, когда у нас беда была, так вообще русские очень жалели всех кавказцев. А потом… Потом многие забыли, что они в гостях. И стали вести себя… Нет, не как дома, дома они себя так не ведут. Я азербайджанец, но мне стыдно ходить по рынку в Выхине. Я слышу, что мои соотечественники вслед русским женщинам говорят, и сгораю от стыда. Мне как-то один знакомый стал рассказывать: еду, мол, в московском метро, никто женщинам места не уступает, вот мы у нас так не поступаем! А я ему знаешь что сказал? Я сказал:

– Воспитанные люди воспитанными остаются везде. А если ты в Баку место в транспорте уступаешь, а в Москве нет, значит, тебя родители плохо воспитали. Значит, ты в Баку только прикидываешься. Правильно я считаю?

Ясень, поражённый до глубины души, кивнул. А Эльчин помолчал и с горечью продолжил:

– Да, мы сами виноваты. Приехали в чужой дом, нас много, и мы не ассимилируем, не вливаемся, не растворяемся. Здесь нечем гордиться. Как у вас говорят: в чужой монастырь со своим уставом не ходят?

Сергей снова кивнул.

– Правильно говорят, очень правильно. Мудрые люди это придумали. А мы пришли именно что со своим уставом. И хотим, чтобы нас приняли. А как вам нас принять, если мы совсем другие и на вас свысока смотрим и за людей не считаем? Вернее, это я не про всех, конечно. Просто ведь едут-то в основном люди… – он поискал слово. – Не нашедшие себя в этой жизни. Без образования, без культуры. Им гордиться нечем, только мнимым превосходством. Как фашисты гордились светлыми волосами и голубыми глазами, так наши гордятся тем, что они не русские. Едут сюда обманывать, воровать, убивать. А получается, что мы в вашем представлении все такие. И ведь не объяснишь, что я учитель, жена – стоматолог, у меня дети по-русски лучше многих москвичей говорят, у них бабушка, моя мать, учительница русского языка, а дед – известный филолог, изучал русскую литературу девятнадцатого века. Только мы ведь все для вас, опять же, как точно вы говорите, одним миром мазаны. На одно лицо. Если кавказец, значит, плохой человек. И упрекать некого, кроме самих себя. Беда… – он снова горько помолчал. – И вот тогда никто не остановился именно потому, что видели, что мать и дети – кавказцы. А Оля… она не такая. Остановилась, подвезла, да ещё и с младшими детьми гуляла, пока Наргиз со старшим в очереди сидела и по кабинетам бегала: ему то снимок делали, то швы накладывали.

Как мне было стыдно, когда я узнал, кто нам помог. Ходил прощения просить. Да разве это что изменит? Я теперь в глаза ей смотреть не могу совсем.

– Не переживайте, она не сердится.

– Она не сердится – я сержусь. Мне стыдно за себя так же, как за свой народ, перед русскими. Передайте ей, пожалуйста, что мы уезжаем и что она помогла мне по-другому посмотреть на жизнь и на дело, которым я теперь занимаюсь. Я понял, что всё надо делать с любовью. Мы с Наргиз решили в Питере такой же магазинчик открыть, как у Оли. И назвать… – он смущённо заулыбался, – назвать хотим… Сначала думали Ольгой, потом решили дочку так назвать, мы девочку ждём, первую, до этого у нас мальчишки только были. А магазин назовём «Цветы моей души». Как вам?

– Красиво. Очень, – искренне сказал Сергей. – Удачи вам, Эльчин. Вам и вашей жене и детям. И магазину. А Ольга – очень красивое имя.

– Мне тоже нравится. И Наргиз считает, что нашей дочке подойдёт… Как Ольгу ласково называть? Оля, Оленька, а ещё?

– Я жену Лёлей зову.

– Лёля? Хорошо, нежно. Мне нравится.

– Всего вам хорошего, Эльчин, спасибо, что постарались помочь. И поверьте, русские, на самом деле, – неплохой народ.

– Я знаю. А вы поверьте, что азербайджанцы тоже в основной своей массе лучше, чем вы привыкли о нас думать и чем видите вокруг себя.

– Я верю. До свидания.

– Прощайте, – тепло улыбнулся Эльчин и даже вышел на крыльцо проводить.

Сергей уже садился в машину, когда подбежал запыхавшийся азербайджанец:

– И ещё, простите, что лезу. Но тот мужчина… Ну, с которым я Ольгу видел… так вот, он – плохой человек.

– Павел? – удивился наслышанный про поклонника Ясень. – Почему?

– Я не знаю, как его зовут. Такой высокий, как у вас говорят, интересный. Похож на Ипполита из «Иронии судьбы». Так вот, я видел, как он на Олю смотрит. Это не любовь.

– А что?

– Не знаю. Мне показалось, что ему что-то от неё нужно. Подумайте, может, всё дело в нём.

– Спасибо, Эльчин. Но Ольга уверена, что он ни при чём. Будем искать.

– Ищите. Её нельзя оставлять одну. И ещё, охранник из «Продуктов» в Томилине, его Тёма зовут, видел, кто разрисовывал витрину. Я его порасспрашивал, он описал так: высокий, довольно стройный, не юноша и не спорсмен, так как бежал тяжеловато и неловко. Больше он ничего не видел.

– Ясно. Мне девушка из «Феи» похожего мужчину описывала. Наверное, это один и тот же человек… Вы говорите, охранник в «Продуктах» дежурит?

– Да, но ехать к нему вам не обязательно: я передал описание этого человека буквально дословно. Оно никого вам не напоминает?

– Очень общо получилось. Слишком много народу попадёт под это описание.

– А не скажите. Вот я невысокий, а значит, уже не подхожу. Вы высокий, но крепкий, к тому же, похоже, спортсмен. А вот этот знакомый Ольги – он да, подходит.

– Вон тот парень тоже подходит, – кивнул Ясень в сторону прохожего.

– Да, вы правы. Только вот его Оля, скорее всего, не знает. А вредитель должен быть из знакомых. Иначе смысла нет.

– Или нанят кем-то, и тогда бесполезно пытаться опознать.

– Тоже вариант, – согласился Эльчин, – только ведь, к счастью, не все чужими руками действуют.

– Вы правы, я обязательно подумаю. Спасибо вам.

– Пусть это будет моим маленьким извинением перед Ольгой.


Простившись со славным азербайджанцем, Сергей, насвистывая, поехал в Большие Дворы. Он пребывал в абсолютной растерянности. Две его такие симпатичные и вполне жизнеспособные версии оказались пустышками. Больше мыслей не было.

День клонился к вечеру, темнело уже довольно рано, и он торопился, хотелось скорее к Лёльке. Но пробки, как на грех, растянулись едва ли не до Купавны.

В Большие Дворы он приехал уже после десяти вечера. Посёлок этот, сколько помнил Сергей, всегда был большим, крепким, с несколькими улицами, домом культуры, школой, магазинами, и жил довольно шумной жизнью. Но в половине одиннадцатого дождливым сентябрьским вечером активности жителей не наблюдалось.

Счастливый Ясень, решивший на время забыть о неудачах на ниве частного расследования, предвкушая встречу с любимой, долгий совместный ужин и прогулку под одним зонтом, радостно припарковался и, постучав, вошёл в дом. Ему навстречу вместо Лёльки выбежала Матрёна Ильинична. Выглядела она очень встревоженной.

– Серёжа… А я думала…

– Что случилось, бабуль? – Ясень для краткости отбросил имя-отчество. – Где моя невеста?

– Твоя невеста ушла гулять в восемь вечера и до сих пор не вернулась, – в ужасе пробормотала бабушка, – я уж ходила, кликала. Да толку чуть. И куда делась девка – ума не приложу. Неспокойно что-то! Да ещё парень какой-то приходил, спрашивал её…

– Матрёна Ильинична, не волнуйтесь, – преувеличенно бодро успокоил старушку Сергей, хотя самому ему стало не по себе, – небось, встретила старую подружку и пошла в гости, позабыв про всё на свете. Она же думала, что я сегодня не вернусь.

– Да какие подружки? – всплеснула руками бабушка.

– Так, бабуля, тихо, всё, не волноваться. Вы не одни. Я с вами. И я пошёл Лёльку искать.

– Да где ж ты её найдёшь?

– Может, она к моим пошла поздороваться?

– И вправду, может быть. А я, старая, панику устроила. Прости, Серёжа. Как хорошо, что ты приехал. Сразу чувствуется – есть мужчина в доме. Тогда иди, иди, встречай её. Да дождевик захвати, а то промокнешь до нитки, – она сунула ему в руки женский, в весёленькую клеточку плащ тридцатилетней давности и косыночку с козырьком, продававшуюся в комплекте с ним. Он благодарно кивнул, натягивая его на себя. Ткань угрожающе затрещала, но всё же не порвалась, обтянув его большую крепкую фигуру. Косыночку сунул в карман.

Выскочив на крыльцо, Сергей увидел, как под навесом блеснул хромированным рулём старый Лёлькин велосипед «Салют», он помнил его ещё по тем, доразводным временам. Решив, что в машине он не сможет ничего слышать, да и по многочисленным узким тропинкам проехать не удастся, а пешком будет совсем медленно, Ясень схватил велосипед и помчался по полутёмным, освещённым лишь нечастыми фонарями улицам. Изъездив вдоль и поперёк всю деревню, расспросив всех попавшихся на пути аборигенов, очень, впрочем, немногочисленных, и останавливаясь, чтобы прислушаться, у каждого окна, за которым раздавались голоса, он с сожалением констатировал, что был слишком самонадеян, найти Лёльку никак не удавалось.

Наконец, почти потеряв надежду, Сергей выехал на просёлочную грунтовую дорогу, шедшую по задам посёлка. Раньше Лёлька рассказывала ему, что эта граница, отделяющая дома от полей, была в детстве её любимым местом для прогулок. Он вырулил туда, ругая дождь, мокрый песок и велосипед, норовивший завалиться обязательно в лужу, близкую по размерам к небольшому озерцу. Сердце бухало в ребра, от страха ли, от усталости, будто в медный таз. Он доехал до последнего фонаря. Всё, дальше только поле, карьеры, в которых добывали песок, и далёкий, чёрный, как чернила, на фоне чуть сереющего в стороне заката неба лес. Несколько старых, полуразвалившихся заброшенных домов спускались по небольшому уклону в сторону карьеров, куда даже дороги не было. Этакий хвост деревни.

Ясень стоял, в страшной тревоге вглядываясь во всё сгущающуюся темноту. А вдруг Лёлька пошла к карьерам, оступилась, съехала по песку и не может выбраться? Нет, глупости. Ушла она, по словам бабушки, в восемь. Уже конец сентября, в это время темнеет, не до прогулок по полю и песчаным разработкам. Но если всё-таки представить, что пошла и упала, то выбраться смогла бы. Там дорога, по которой здоровенные грузовики выезжают со дна глубокой ямы. Да и стенки довольно пологие. Во всяком случае, были такими, когда он в детстве с друзьями ездил туда на великах смотреть за работой экскаваторов и купаться в старых, уже наполнившихся водой карьерах. Даже если и скатишься по таким вниз, сильно не пострадаешь.

По лицу текли струйки холодного и надоедливого дождя. Сергей в отчаянии завертел головой и чуть не завыл, не закричал: ну, где же ты, моя хвалёная интуиция, зря, что ли, мама мне всегда о ней твердила?! Он на всякий случай зычно рыкнул несколько раз, чувствуя себя смертельно раненным зверем:

– Лёль-ка-а-а-а! – а вдруг услышит и откликнется?

Ничего. Только собаки залаяли вдалеке. Он бросил велосипед в придорожную, пожухлую уже траву и от полного отчаянья сделал несколько шагов в сторону заброшенных домов, вглядываясь в песок дороги. Но даже Шерлок Холмс ничегошеньки бы не смог прочесть на мокром песке – дождь благополучно вылизал дорогу до абсолютно нечитабельного состояния.

Дурак! Какой же дурак он был! Увёз, спрятал, называется! Куда уж очевиднее: деревня, где живёт любимая бабушка. Любой мало-мальски знающий Лёльку человек о Матрёне Ильиничне слышал, и наверняка в курсе, где она живёт. Если и искать где Лёльку, то здесь в первую очередь… Вот и нашли, и… В голове вертелись такие ужасы, что он лишь нечеловеческим усилием воли отогнал их и ещё походил, прислушиваясь.

Ждать уже было нечего, но почему-то эта нежилая околица, этот отмерший кусок посёлка его не отпускал. Он повернулся снова в сторону фонаря, от которого ушёл уже довольно далеко, и увидел, как что-то блеснуло под дождём на песке. Вяло, будто из него всю душу вынули, подошёл, собрался ковырнуть ногой и замер. Перед ним, сверкая, как бриллиантовая, лежала бирюзовая стрекоза-шпилька, подаренная им накануне Лёльке. Сергей нагнулся, схватил её и сжал в кулаке, жалея, что он не поисковый пёс. Хотя и собака, даже самая умная, как и Шерлок Холмс, впрочем, ничего не нашла бы – дождь, треклятый дождь!

Давайте, интуиция, логика и что там ещё? Действуйте. Он постоял несколько секунд, чувствуя, как в нём будто отключилось всё нанесённое цивилизацией и остались лишь дикие, первобытные инстинкты. Потом глянул ещё раз на стрекозку, сунул её в карман и решительно зашагал в сторону тёмных заброшенных домов.

Их было три. Два – совсем развалюхи, ни окон, ни дверей. Один вблизи оказался ещё вполне крепким, может, и не абсолютно покинутым, а лишь оставленным на время. Ясень с топотом и грохотом обследовал все три и в отчаянии снова вышел на улицу – никого и ничего, что привело бы его к Лёльке. Треснув в бессильной злобе кулаком в стену из брёвен, он огляделся. Дождь уже прекратился, и в рваную дыру в тучах даже выглянула луна, яркая, будто помытая и посматривающая на землю с интересом, изучающе.

Наверное, только поэтому в зарослях старого сада Сергей увидел покосившийся сарай и довольно широкий проход, вытоптанный кем-то в крапиве. Он пошёл по нему, не обращая внимания на мокрую уже до нитки одежду и отвратительное чавканье в мокасинах. Бесполезный плащ мешал, цепляясь за траву и голые то ли из-за осени, то ли от старости ветки яблонь, но некогда было снимать его. И Сергей так и шёл ледоколом, с мокро хлопающими за спиной полами.

Сарай был заперт. Во вбитые в стену по бокам двери скобы кто-то вставил старый ломик. Ясень рванул его, вытащил одним широким резким движением и отбросил в сторону. Дверь раскрылась легко, даже без скрипа. И он шагнул в показавшуюся абсолютной темноту. Шагнул и сразу услышал то ли всхлип, то ли вздох. Кинулся на него, спотыкаясь обо что-то на полу и ругаясь сквозь зубы, больше всего на свете боясь, что услышал он крыс, а не Лёльку, неведомо как оказавшуюся здесь.

Но это была она. Он, уловив звук, доносившийся откуда-то снизу, вспомнил про телефон, вытащил, чуть не вырвав кусок ткани, из кармана, и включил, повернув экран в глубь сарая. Экран был маленький, света давал немного, но и его хватило, чтобы увидеть Лёльку.

Она лежала на полу, связанная, с какой-то грязной тряпкой во рту, примотанной скотчем прямо по коже, по волосам – Ясеню почему-то это сразу бросилось в глаза – и мелко-мелко дрожала. Ему вдруг пришло в голову, что она-то не видит его лица, и он тут же тихо и ласково заговорил:

– Лёлька, это я. Родная моя, не бойся. Сейчас, сейчас я тебе помогу.

Она застонала, и по лицу её тут же потекли слёзы. Зажав телефон зубами, трясущимися руками он захлопал по карманам и достал сувенирный многофункциональный ножичек, привезённый Грушей из Германии. Крошечный, не чета знаменитым швейцарским ножам, синий брелок с ножничками, лезвием, плоскогубцами и штопором. Его было очень удобно носить с собой. И Ясень, в котором, как и во всех мальчишках, выросших ещё в Советском Союзе, была сильна тяга к такого рода вещичкам, раньше совершенно недоступным, пришёл в восторг и прицепил за специальное колечко к ключам. И вот теперь подарок друга пригодился.

Сергей лихо расправился с верёвками и принялся за скотч. От лица и волос он отрывался трудно, больно. Лёлька морщилась и плакала, но не пищала и не вырывалась. Он, нежно дуя на покрасневшую кожу, вытащил вонючую ветошь у неё изо рта и аккуратно, боясь навредить, протёр ладонями её грязное и мокрое от слёз лицо. Она судорожно всхлипнула и уткнулась ему в грудь. Обоим было страшно холодно, Ясеню – от промокшей насквозь одежды, Лёльке – от долгого лежания на ледяном полу. Разминая ей ноги и руки, Сергей потихоньку поднял невесту с пола и негромко сказал:

– Пойдём, пойдём, моя родная, надо домой. Там бабушка с ума сходит.

– Пойдём, – с трудом выговорила она и, шатаясь, пошла за ним, обеими руками держась за него, как маленькая. Они выбрались из сарая. Небо стало ещё чище, и луна, так выручившая их обоих, с интересом смотрела вниз, уже совсем не закрываемая тучами. Лёлька хотела было скорее уйти от места своего заточения. Но Сергей повернулся, нашарил в траве ломик и снова запер сарай.

– Зачем? – чуть слышно спросила Лёлька.

– Я сейчас тебя домой отвезу, а потом сюда вернусь и попробую этих гадов схватить. А ломик вставил, чтобы не спугнуть их сразу, а то издалека увидят, что дверь не заперта, поймут, что здесь кто-то был.

– Логично, – смогла улыбнуться она. Он этого, конечно, не увидел, но почувствовал, нагнулся и поцеловал нежно-нежно.

Они оба почти добрались через крапиву до дома, когда вдруг Сергей замер и придержал её за руку.

– Что? – спросила Ольга, чувствуя, как сердце ухнуло вниз.

– Машина остановилась неподалёку. Ну-ка, давай назад, спрячемся у сарая вон за тем кустом.

Они, стараясь поменьше шуметь, насколько смогли быстро вернулись назад и укрылись за каким-то не облетевшим ещё до конца довольно крупным кустом. Лёлька стояла перед Сергеем, и он тёрся щетинистой щекой о её спутанные пыльные волосы. Пучок растрепался, но из него весело поблёскивали в свете луны бабочка, божья коровка и пчёлка. «Кого-то не хватает, – подумал Ясень, – ах да, стрекозки». Он сунул руку в карман и нащупал её, указавшую ему дорогу к Лёльке, и машинально пересчитал: раз, два, три, четыре… А должно быть пять. Ещё одной не хватает. Да, точно, смешной мушки, похожей на журчалку. Потерялась, видимо, во время этого безобразия. Жалко, надо будет новую купить, чтобы в золотых волосах его Лёльки сидели пять забавных «мошек» и она снова была как весна…

Но додумать эту жизнеутверждающую мысль ему не дали: раздались неуверенные шаги, и из-за дома показался человек, мужчина. Он довольно бодро прошагал до середины участка, потом вдруг, словно вспомнив о чём-то, остановился и несколько раз громко позвал:

– Оля! Оля! Ты здесь? – подождал немного и пошёл дальше, разговаривая, словно сам с собой, но при этом во весь голос. – Где же мне тебя искать? Откликнись! Душа не на месте!

– Павел! – одними губами ахнула Лёлька, вся подавшись вперёд, но Сергей услышал и тихо взял её за ледяную ладонь, не дав выскочить из-за куста.

Тем временем Павел, одетый в прекрасный костюм-дождевик, состоящий из специальных штанов и длинной куртки с капюшоном, подошёл к сараюшке, ещё раз окликнул Ольгу и чётко и внятно, будто на сцене, промолвил:

– Попробую здесь глянуть. Вдруг найду. Господи, помоги мне её найти!

Сергей вдруг поймал себя на мысли, что то, как говорил сейчас Павел, было очень похоже на игру в прятки с маленькими детьми. Когда его племянница Василиса была совсем крошкой и прятаться не умела, он именно так и играл с ней. Посчитает, сообщит, что идёт искать, обернётся, а она на диване сидит, прикрывшись подушкой. Ножки торчат, ручки торчат, головка кудрявая сверху видна. Только личико спрятала и думает, смешная, что никто её не найдёт. И вот тогда Ясень начинал нарезать круги по комнате и, делая вид, что не слышит счастливый смех из-под трясущейся подушки, приговаривал:

– Где же моя Василиса? Может быть, за шторой? Нет. Наверное, под столиком? Нет. А, знаю, в шкафу! И здесь нет. Как же мне её найти? Вот как хорошо спряталась моя девочка.

И вот сейчас неведомый ему Павел с очень похожей интонацией разыгрывал непонятную сцену у сарая. А в том, что это игра, Сергей был почти уверен. Хотя, конечно, кто его знает, может быть, он так выражается и в обычной жизни?

Наконец Павел вынул ломик и шагнул вперёд, в руке его вспыхнул довольно мощный фонарь. Через пару секунд до них донёсся полный недоумения и даже ужаса голос, уже абсолютно без наигранных нот:

– Оля! Ты где? Не может быть! Зараза! Стерва! Убил бы гадину! Сбежала! Как?! Как она умудрилась это сделать? – с этим криком он выскочил из сарая и попал прямо в объятья Ясеня.

– Я ей помог, Павлик.

– А! – истерически выкрикнул пойманный и, дёргаясь, пытаясь вырваться, и заикаясь, залепетал:

– Вы кто? Что?! Что вы от меня хотите?!

– Правды, – изуверски невозмутимо заявил Сергей, хотя внутри у него всё тряслось от ненависти. – Или я тебя тут оставлю, гада. Свяжу, как ты Лёльку, рот той же вонючей тряпкой заткну и брошу. Сколько ты продержишься, уродец? Три дня? Четыре? Где-то я читал, что от жажды в нежаркую погоду умирают максимум через пять суток.

– Какую Лёльку?! О чём вы вообще?! – взвизгнул Павел, вмиг растеряв весь свой лоск. – Вы не можете!

– Могу.

– Меня будут искать!

– Да ради бога. Как раз к концу пятых суток, может быть, и найдут, да будет поздно, Павлик.

– Кто вы?! – снова, чуть не плача, запричитал пленник, которого Ясень держал за шкирку, прижав спиной к стене сарая. – Я ничего плохого не делал!

– Я – муж Ольги Ясеневой. А ты, гнида подрейтузная, – Сергей уже отошёл от удивления и вовсю развлекался, пугая негодяя грозным видом и блатной лексикой, – сделал очень много. За что ж ты её так? Ну! Объясняй, пока тебя ещё слушают…

– Я объясню, – раздался сзади спокойный негромкий голос, и тут же вспыхнули лучи сразу нескольких фонарей.

Спина Ясеня окаменела, но он продолжал крепко держать вырывающегося Павла и лихорадочно соображал, что может сделать в этой не самой удачной ситуации. Только бы Лёлька догадалась сидеть тихо. Глядишь, её бы и не нашли. Как же он так сплоховал, а? Как не услышал? Подпустил к себе так близко?

Но тут из кустов вдруг выскочила Лёлька – Ясень аж застонал в голос – и удивлённо, но радостно спросила:

– Иван Николаевич, дорогой, вы?

– Я, Оленька, – с нескрываемой нежностью сказал всё тот же голос, и Ясень, не отпуская своей слабо рыпающейся добычи, медленно повернулся к ним. В паре метров от них стоял высокий, худой, немолодой уже человек, за его спиной виднелись пятеро крепких парней. «Один не справлюсь, – безнадёжно подумал Ясень, но потом в нём взыграл азарт, и он мысленно махнул рукой, – но и без боя не сдамся. Жаль, Пашки с Грушей нет рядом. Тогда ещё вопрос, кто бы победил…»

– Как вы себя чувствуете? – Лёлька подошла и ласково тронула мужчину за рукав. Тот притянул её к себе и чмокнул в щёку:

– Спасибо, моя любимая девочка, гораздо лучше. И я подозреваю, что ещё и гораздо лучше, чем все здесь присутствующие, понимаю, что происходит.

– Видимо, да, – кивнул Ясень, – так, может быть, поделитесь информацией?

– Непременно, – согласился Орехов, с симпатией глядя на него, – но лучше бы в другом месте. Оля, мы можем поговорить где-нибудь в тепле?

– Конечно, можно поехать к моей бабушке.

– Поехали, – скомандовал Иван Николаевич, и все развернулись в сторону дороги. Сергей дёрнул за шкирку своего пленника.

– Дядя! – робко окликнул тот.

Орехов обернулся, брезгливо посмотрел на него и приказал:

– Освободите парня от этого… слизняка.

Сергей напрягся. Двое из его свиты шагнули к застывшему Ясеню, аккуратно вынули у него из онемевшей уже руки Павла и под руки, волоком, потащили вслед за Иваном Николаевичем.

Пленник заверещал, причитая:

– Дядя! Что происходит, дядя?! Пустите! Пустите меня, уроды!

– Молчи, слизняк, это я у тебя хотел бы узнать, что происходит, – презрительно процедил его дядя и тепло позвал замерших в изумлении у сарая Ольгу и Сергея:

– Пойдёмте, ребята. Уже совсем поздно, а у нас ещё долгий разговор впереди.


Выйдя на дорогу, они увидели две большие чёрные машины, стоявшие под старой ветлой неподалёку от того места, где Сергей бросил велосипед. И ещё один джип мокро блестел под фонарём в отдалении, на дороге, ведущей к карьерам.

– Твой конь? – доброжелательно спросил у Ясеня, кивнув на валяющийся на траве «Салют», один из сопровождавших Орехова.

– Мой.

– Сейчас прихватим с собой, – хмыкнул парень, – и ловко закинул звякнувший велосипед на крышу «Гелендвагена», быстро прицепив к дугам, специально приспособленным для перевозки двухколёсного транспорта. Безобидные дуги эти забавно и трогательно смотрелись на машине агрессивного дизайна и соответствующей репутации. Сергей и Ольга дружно фыркнули. Парень обернулся и подмигнул им – в свете нескольких фонарей это было хорошо видно – будто поняв причину их веселья.

Другой молодой человек порылся в карманах у понуро стоящего под фонарём Павла, достал связку ключей от машины и пошёл к джипу, стоящему поодаль. Вскоре мигнули фары и заурчал мотор, автомобиль, переваливаясь на неровной дороге, подъехал к ним. Все погрузились по машинам. Ольгу и Сергея Иван Николаевич позвал к себе в «Хаммер», а Павла засунули на заднее сидение его собственного автомобиля. Совершенно ничего не понимающий Ясень стиснул руку Лёльки и шепнул:

– Не боись, прорвёмся.

– Спасибо, милый, – тоже еле слышно промолвила она.

Машины тихо зашуршали по песку и выехали на асфальт. У дома Матрёны Ильиничны процессия оказалась буквально через несколько минут. Дорогу у Ольги никто не спрашивал. Удивлённо переглянувшись, Лёлька и Ясень выбрались наружу и пошли к крыльцу. Навстречу им выскочила бледная бабушка:

– Нашёл! Нашёл, Серёженька, родненький ты мой! Вот спасибо! – она бросилась их обнимать, не замечая за их спинами гостей.

– К нам гости, бабуль.

– Да? – растерянно всполошилась она. – Конечно, конечно! Здравствуйте! Проходите в дом. У меня там тепло и пироги ещё горячие.

Войдя в ярко освещённые сени, Иван Николаевич остановился на пороге и, смущённо кашлянув, сказал:

– Здравствуйте, Матрёна Ильинична!

Бабушка, побежавшая было накрывать на стол, замерла и медленно повернулась на голос:

– Здравствуйте… – она повела глазами по хорошо освещённому лицу гостя, узнавание вдруг тронуло её губы, и бабушка удивлённо и недоверчиво улыбнулась:

– Ваня? Ваня Орехов?

– Я, Матрёна Ильинична, – Иван Николаевич широко, радостно улыбнулся в ответ, как-то сразу вдруг помолодев.

– Но как? Откуда?! – всплеснула руками бабушка Ольги.

– Я всё вам расскажу, но чуть позже, ладно?

Она внимательно и встревоженно посмотрела на него и кивнула:

– Хорошо, Ваня, конечно, проходи, мой дорогой.

Ольга, ровным счётом ничего не понимавшая, попыталась спросить у Ивана Николаевича, что происходит. Но он лишь многозначительно улыбнулся и повторил другими словами:

– Всё потом, Оленька.

Они все гуськом вошли в большую светлую комнату и расселись у стола. Только Сергея и Ольгу бабушка погнала переодеваться. Отец Ольги, одежду которого за неимением другой выдала Ясеню Матрёна Ильинична, был человеком некрупным, и Сергею пришлось выйти к гостям в виде довольно комичном. Старые, списанные «на дачу» тренировочные заканчивались выше, на середине икр, футболка, тоже давно уже годная только для сельскохозяйственных работ, чересчур плотно облегала торс, а сверху сердобольная бабушка накинула на до костей продрогшего Сергея свой тёплый оренбургский платок.

Лёлька, увидев его выходящим из комнаты, не выдержала и прыснула, улыбнулся по-доброму и Иван Николаевич, его ребята, скромно рассевшиеся вокруг стола, лишь зыркнули быстро, но сдержались. Вообще Сергею показалось, что они смотрят на него с явной симпатией. По-прежнему ничего не понимая, он тоже устроился на свободной табуретке. Рядом, почти прижавшись к нему, села Лёлька.

Павел, тот самый Павел, о котором он столько слышал, но которого увидел только этой страшной ночью возле сарая, сидел, нервно ёрзая на венском стуле и поглядывая на дядю. Тот его ищущий, боязливый взгляд игнорировал, что, очевидно, ещё больше нервировало племянника.

Бабушка, пока внучка с прошлым и будущим внучатым зятем переодевались, накрыла на стол, выставив огромные блюда с пирогами, чашки и самовар. Гости не без удовольствия пробовали угощение, лишь Павлу никто ничего не предлагал. Матрёна Ильинична потянулась было к нему, но Иван Николаевич мягко тронул её за руку с чистой чашкой:

– Не надо.

Она удивлённо покачала головой, но больше попыток накормить странного гостя не делала.

– Ну, что ж. Все на месте, – прервал тишину Иван Николаевич, – давайте поговорим. Оленька, расскажи-ка нам, что сегодня стряслось?

Ольга помолчала немного, закусив бледную губку, но потом, словно взяв себя в руки, начала.

– Я гулять пошла где-то в половине восьмого. Хотела на почту сходить, Серёже позвонить. Мы договаривались, что будем вечерами созваниваться. Шла себе по улице. Тут около меня остановилась машина, «пятёрка» тёмная какая-то, чёрная или синяя, может быть. Уже темно было, цвет точно не разобрать. Я даже не испугалась, потому что у нас в посёлке всегда тихо было, все свои, никто никого не боится. Дверца приоткрылась, и шофёр ко мне потянулся, будто спросить что-то. Мне даже показалось, что уже спросил, да я не расслышала. Ну, я и шагнула поближе…


Ольга шагнула поближе и нагнулась:

– Что вы говорите?

– Как в Павлово-Посад проехать?

Говорил водитель тихо и чуть сдавленно, но её это совершенно не насторожило. Ольга чувствовала себя в Больших Дворах в полной безопасности. Она наклонилась ещё ниже, начав объяснять:

– Смотрите, вам вот до той развилки, а дальше дорога пойдёт большая, та, что правее…

В этот момент её сильно дёрнули за руку, она оступилась, неловко, боком влетела в салон и уткнулась лицом в какую-то тряпку. Очнулась в полной темноте на чём-то твёрдом и грязном. Невыносимо дуло, болело затёкшее связанное тело и сильно ныли челюсти, между которыми была вставлена тряпка. Судя по вкусу и запаху, тошнотворно-грязная.

Она ничегошеньки не понимала. В голове билась мысль:

«Вот теперь я пропала. Совсем пропала».

Было так темно, что она почти ничего не могла рассмотреть. С трудом покатавшись по полу, напряжённо вглядываясь слезящимися от поднятой пыли глазами во мрак, определила лишь, что она в каком-то сарае, совершенно незнакомом. Было безумно страшно, так страшно, как не было ещё никогда. То есть абсолютно никогда.

Вдруг ей показалось, что где-то вдалеке кто-то закричал, залаяли собаки. Она, вытянувшись в струнку и с трудом оторвав голову от пола, попыталась разобрать хоть что-то. Но снова наступила тишина. Такая угрожающая и опасная, что Ольгу стало трясти. А потом раздались шаги, кто-то подошёл так близко, что через тонкую дверь было слышно даже дыхание…

– Ничего себе, я пыхчу, оказывается, – покачал головой Ясень.

Парни Ивана Николаевича, не сдержавшись, дружно хрюкнули, интеллигентно попытавшись сдержать смешки. Лёлька нежно улыбнулась Сергею и продолжила:

– И тут я поняла, что это смерть моя пришла…

– Гайморитная, – добавил неуёмный Ясень.

– Ну, с насморком точно, – согласилась Лёлька, его Лёлька, живая и почти невредимая.

– Да я вымок до нитки, и с волос ручьями текло. Вот я и отфыркивался.

– Но я-то не знала, что это ты. И меня эти душераздирающие звуки просто в ступор ввели. Потом что-то так… вжжжи-и-ик! И дверь стала раскрываться.

– Это я ломик из металлических скоб выдёргивал.

– Теперь-то понятно. Но тогда звучало ужасно угрожающе. Вот я и не сдержалась и запищала от ужаса.

– А я это услышал и очень испугался, что и здесь тебя нет, а только крысы прячутся.

– Слава богу, это была я. Одна, без крыс. Я бы с ума сошла, если бы там ещё и крысы были! – в ужасе передёрнула плечиками Ольга. – Ну, и всё… Ты меня спас, любимый. А больше мне сказать нечего.

– Ясно, – протянул Иван Николаевич, – тогда давайте послушаем версию Сергея.

– Да моя версия проще пареной репы. Пропала Лёлька, моя Лёлька, которая согласилась выйти за меня замуж!

– Как?! – вскинулся не подававший до этого признаков жизни Павел.

– Слушай, сам не верю, да? – хмыкнул Ясень. – Я, бросив работу и дела, нёсся к ней на крыльях любви, а она пропала! Ну, я и поехал её искать.

– А чего на велике? – не выдержал один из парней.

– На машине не везде проедешь. Я же в этой деревне все дорожки и тропинки знаю, в детстве часто у дяди отдыхал. Вот и решил, что на двух колёсах мне будет сподручнее. Всё проклял, конечно. Потому что промок до костей. Но в итоге прав оказался. Будь я на машине, Лёльку бы точно не нашёл!

– А как ты на меня вышел?

– Он нашёл на дороге что-то, – пояснил блондин, грузивший на машину «Салют», и в ответ на изумлённые взгляды Лёльки и Сергея пояснил:

– Я в кустах сидел, за ситуацией следил.

– Ну, мне это совершенно ничего не объясняет, – хмыкнул Ясень, – но я так понимаю, что разгадка будет позже, поэтому продолжаю. Да, я нашёл Лёлькину стрекозу, которую сам ей накануне подарил, – он встал, сходил в комнату, где переодевался, и принёс бирюзовую стрекозку, показав её всем. Ольга обрадованно взяла её с ладони Сергея и моментально заколола ей узел волос.

– И я понял, что, возможно, Лёлька где-то близко. Так и оказалось. Не успели мы выйти из сарая, как послышались шаги и явился вот этот в высшей степени достойный молодой человек, который, как я понимаю, и похитил мою Лёльку, – Ясень широко указал на Павла. Тот вздрогнул и ненавидяще посмотрел на него. – Когда он выходил из сарая, я его схватил, а потом появились вы. Всё, моя версия закончена.

– Спасибо, Серёжа, – кивнул Иван Николаевич. – Ну, что ж, теперь предоставим слово моему племяннику.

– Я ничего не знаю, – буркнул тот, – я вообще ничего не понимаю, дядя! Что это за спектакль вы тут устроили? Что происходит?

– Ты не нервничай, Павлик, сейчас во всём разберёмся. Расскажи-ка нам, как ты у этого старого сарая оказался.

Павел раздражённо дёрнул уголком рта, но всё же заговорил:

– На днях мы с Олей очень поссорились.

– Мы не ссорились, Паша! Мы поговорили, и, как мне показалось, ты понял, что нам действительно надо расстаться.

– Неважно, – взгляд, который Павел кинул на Ольгу, был каким угодно, но только не взглядом любящего мужчины, – но сегодня я вдруг почувствовал какое-то беспокойство и решил съездить проверить, как ты тут.

– Но как…

– Я знал, где ты. Волновался за тебя, следил за тобой и видел, куда этот, – он дёрнул головой в сторону Сергея, – тебя увёз.

– Подожди, Паша, но это невозможно. Потому что мы уехали из Реутова позавчера утром, после пожара. У нас входную дверь подожгли, – пояснила она бабушке и Ивану Николаевичу.

Старушка в ужасе всплеснула руками, а Орехов молча кивнул.

– Ну, так вот. Мы уехали утром после пожара. Потом весь день были в Никольском, вечером я поехала ночевать к Серёже, он не хотел меня одну оставлять. А на следующий день мы только за вещами заехали ко мне. Ты же не робот, чтобы так долго за нами следить.

– Я вчера заехал к тебе, хотел попробовать помириться. Увидел, что вы с … – он поморщился, – что вы вдвоём выходите из подъезда, а он несёт сумку. Ну, и решил посмотреть, куда это вы путь держите. Доехал за вами досюда.

– Ты видел и как мы кольца покупали?

– Да, всё видел.

– Бедный… – вдруг с искренним состраданием протянула Ольга. – Я не хотела сделать тебе больно. Прости меня, Паша.

– Подожди, Оля, ты ещё не всё знаешь, – прервал её Иван Николаевич и холодно бросил племяннику:

– Продолжай.

– Я увидел, куда вы приехали, запомнил дом. Понял, что ты здесь останешься как минимум на пару дней.

«Это как, интересно, он понял? – подумал Сергей. – Подслушивал нас, что ли?»

– А сегодня решил съездить к тебе, ещё раз поговорить. Приехал, а бабушка сказала, что тебя нет, что ты ушла уже давно и пока не возвращалась.

Иван Николаевич вопросительно поднял бровь. Матрёна Ильинична кивнула: всё так.

– И я решил поехать тебя поискать. И встретил, там, у сарая, в обществе этого, – он снова не смог или не захотел назвать Сергея каким-нибудь другим словом.

– Спасибо, Паша. Если бы ты знал, как я тебе благодарна за то, что ты хотел помочь.

– Оля, ещё раз прошу тебя, повремени с благодарностями, – вмешался Иван Николаевич, лицо которого пугало холодным выражением.

– Павел, у тебя всё?

– Да, – изобразил оскорблённую невинность племянник.

– Мне кажется, что у Сергея есть что сказать. Я прав?

– Да.

– Поделитесь с нами, Сергей.

– Павел, я уверен, что вы точно знали, что Ольга, – он настолько не привык называть её так, что с трудом перестроился, – находится в этом сарае. А потом, не найдя её и не подозревая, что за вами следят, выдали себя. Лёль, вспоминай, как он говорил, когда дверь была ещё закрыта, и после того, как выбежал наружу.

Она задумалась:

– Я поняла, что ты имеешь в виду. Павел, подходя к сараю, говорил… – она поискала слово, – нарочито. Да? Ты об этом?

– Именно. Ты очень точно выразилась. Говорил он именно что нарочито, будто играя перед тобой. Ты ведь должна была в ужасе лежать на полу и прислушиваться к каждому шороху. А вот потом он зашёл… помнишь, ну?

– Да… – очень медленно вспоминала Ольга, – он открыл дверь, шагнул внутрь и почти тут же вышел. Нет, не вышел – выскочил. И голос у него был совсем другим.

– Каким, Лёль? Говори быстро, не думая! Ну?!

– Злым! – выпалила Ольга и сама испугалась. – Господи, и вправду злым, таким злым, какого я никогда не слышала у него. Даже во время последнего разговора, хотя он тогда сердился, и очень. Но сдерживался. А тут…

– Так он не знал, что за ним наблюдают. И сорвался.

– Сорвался – верное слово, Серёжа, – одобрительно заметил Иван Николаевич, – именно сорвался.

– Но почему?! Я ничего не понимаю! – Ольга с выражением крайнего ужаса смотрела на своего бывшего поклонника. – Паша, за что? Я так тебя обидела? Но мы же ведь не подростки, которые не могут собой владеть. Откуда такие страсти, Паша? Я ведь точно знаю, что ты меня не любил по-настоящему никогда. Это сложно не почувствовать. Особенно недолюбленному ребёнку. Такие, как я, за версту чуют, кто их любит, а кто – нет. Тогда что, Паш? Уязвлённое самолюбие?

– Да нет, Оленька. Здесь всё-таки страсть, – не согласился Иван Николаевич, – только страсть совершенно другого рода. Если хотите, могу вам сейчас эту историю рассказать. Только предупреждаю, что она не короткая.

– Хотим, – дружно кивнули Ольга с Сергеем и бабушка.

– Тогда, мальчики, – обратился Орехов к своим спутникам, – если вы поели, идите отдохните в машинах.

– Да как же это?! – встрепенулась гостеприимная бабушка. – Они же там замёрзнут!

– В машинах хорошо работают печки, – улыбнулся Иван Николаевич. – Не замёрзнут.

– Значит, оголодают, – не согласилась Матрёна Ильинична, для которой, как и для большинства российских бабушек, делом чести было не отпустить гостей раньше такого состояния, которое, благодаря чудесному мультику про пса и волка, вся страна называет цитатой из него: «Ща спою!» А ребята Ивана Николаевича явно до требуемой кондиции ещё не дошли. Поэтому бабушка вскочила и принялась складывать пирожки в моментально появившуюся в её руках корзиночку. Заполнив её с горкой, она прикрыла выпечку яркой вышитой салфеткой и проводила гостей на улицу. Когда она вернулась, её внучка уже изнемогала от любопытства, и Иван Николаевич сразу же начал рассказ.

– Начну я издалека. Поскольку все вы отличаетесь разной степенью информированности по этому делу, задавайте вопросы, если что-нибудь будет непонятно. Не стесняйтесь.

Павел насмешливо хмыкнул, но под ледяным взглядом дяди как-то скукожился и затих.

– История моя начинается аж в середине шестидесятых.

– Так давно? – покачал головой Ясень.

– Именно. Иначе будет ничего непонятно.

В шестьдесят пятом году мне было восемнадцать лет. Жил я где, Матрёна Ильинична?

– Да здесь, у нас, на Карла Маркса, ближе к Заозёрью.

– Как? – изумилась Ольга.

– Вот так. Бывают же такие невероятные совпадения. В книге прочтёшь о чём-нибудь подобном – не поверишь. А ведь в жизни чего только не бывает. Не случайно сейчас шутят: Земля квадратная, за углом встретимся. Точно. Вот и встретились. Но об этом чуть позже.

Так вот, жил я здесь, вернее, здесь жили мои бабушка с дедушкой, мы же с родителями перебрались в Ногинск. Но всё лето я проводил именно в Больших Дворах и считал себя вполне местным пацаном. Тем более что, когда мне исполнилось четырнадцать, появилось ещё дополнительное обстоятельство, тянувшее меня сюда с невероятной силой.

В Ногинске я прилично окончил школу, учился в техникуме. И вот пришла мне повестка в армию. Тогда «косить» не принято было. Я бы даже обрадовался – вот она, возможность посмотреть другие места, – кабы не одно обстоятельство. То самое, что манило меня сюда. Что, по-вашему, может удерживать молодого парня на месте?

– Любовь, – ни секунды не раздумывая, ответил Ясень.

Иван Николаевич посмотрел на него с большой симпатией и кивнул:

– Именно. Был и у меня такой якорь. Именно она, эта самая любовь, меня сюда и тянула и отсюда не отпускала. Да вся беда, что чувство моё оказалось ещё и неразделённым. Девушку моей мечты звали Людмилой, Люсей.

Ольга старалась дышать потише и пореже, чтобы не пропустить ни одного слова. Сергей тоже сидел не шевелясь, прижав к себе своё сокровище, свою Лёльку. Рассказ Ивана Николаевича захватил его полностью.

– А надо сказать, что Людмила была девушкой очень красивой. Настоящей королевой красоты в наших, деревенских, масштабах. Да ещё и училась в Москве. Отсюда и лоск, и запросы. Была она на два года старше меня. Поклонников у неё было много, и я среди них самый что ни на есть распоследний.

Ольга глядела на его приятное, даже красивое ещё лицо, ироничную улыбку, голубые, совсем не выцветшие глаза и лёгкую седину в русых волосах и совершенно не понимала безответную любовь Орехова. Куда смотрела эта местная королева красоты Людмила? Или что же представляли из себя остальные её поклонники, если на их фоне Иван Николаевич смотрелся бледно?

Он, очевидно, уловил её недоумение и кивнул:

– Поверь мне, Оленька. Я тогда был совсем не пределом мечтаний для такой девушки. Да и позже им не был. Просто потом начал читать, учиться, заниматься самообразованием. А в то время был самым обычным пареньком, разве что страстно влюблённым. О чём Люся знала и что ей, конечно, льстило.

И вот пришла мне пора идти в армию. Приехал я сюда как в воду опущенный, ни на что не надеясь… Но бывают такие дни, когда исполняются самые заветные мечты. Не всегда так, как о том мечталось, но исполняются.

Вот и у меня исполнилась. Поспособствовала этому ссора Люси с её московским поклонником. Учился с ней вместе какой-то парень, сокурсник, сын состоятельных родителей. У Люси были на его счёт большие планы. Но в тот вечер она его увидела с другой. Приехала вся в слезах. А я её встречал у электрички. Ни на что не надеясь, просто ходил и ждал: а вдруг увижу?

Увидел, подошёл, вместе мы доехали на автобусе до посёлка. Люся была очень расстроена, и мы отправились гулять. Была весна, теплынь… Мои дед и бабушка уехали в те дни к бабушкиной сестре. Я был на хозяйстве один и пригласил Люсю выпить чайку. Она согласилась. А дальше… дальше случилось то, на что я и надеяться не мог.

– Да ты что?! – громко ахнула Матрёна Ильинична.

– Да, – покаянно кивнул Орехов, – простите меня.

– Ты-то здесь при чём? Ведь натуральный телок был! Она тебя поманит, ты и бежишь, ресницами хлопаешь. Но она-то, она-то! Вот ведь зараза! Хорошо, я раньше не знала.

– Бабуль, ну что ты кипятишься? – удивилась Лёлька. – Ну, мало ли у кого что было. Иван Николаевич ещё так деликатно нам всё рассказал.

– Что я кипячусь?! Мало ли что было? Да ты поняла, про кого речь идёт?! Это ж мать твоя! Моя дочь беспутная!

– Как мать? – Ольга так изумилась, что только широко распахнула глаза.

– Да! – уже потише проворчала бабушка. – Она! Вот позор-то мне, Ваня! Какой позор!

– Матрёна Ильинична, простите вы меня. Да не расстраивайтесь. Это ж много лет назад было. Людмила, насколько я знаю, живёт очень достойной жизнью, она уважаемый человек. А тогда, тогда она просто была очень обижена на своего московского ухажёра. Вот и решила ему отмстить… – он тяжело вздохнул.

– Вскоре я ушёл в армию. Писал Люсе письма чуть не каждый день, но она не отвечала.

– Как же это? А я ни одного не видела!

– Матрёна Ильинична, да у неё подруга, Танька Панина, на почте работала. Думаю, она письма собирала да Люсе отдавала. А та их наверняка даже не читала. Зачем я ей? А когда я вернулся, она уже вышла замуж и уехала в Томилино. Я её искать не стал: любил очень, не хотел жизнь портить. Завербовался на нефтяные разработки и долго не был в Москве. А здесь и вовсе с тех пор не был, потому что бабушка с дедом умерли один за другим, а дом продали.

Но это, так сказать, увертюра. А вот дальше начинается первый акт нашего Марлезонского балета.

Семья моя состоит из любимой младшей сестры Лиды и её сына Паши. Жизнь повернулась так, что я разбогател, причём не совсем уж преступным путём. Не так чтобы кристально честно, но и не по трупам шёл. Потом жить далеко от дома мне надоело, потянуло на родину. Десять лет назад я вернулся. Обосновался, занимаюсь бизнесом. Но это так, больше для развлечения, потому что на деньги, уже мной заработанные, смело можно жить и ни о чём не беспокоиться. На мой век хватит и ещё останется, причём немало.

Единственное, что меня в последние годы огорчало, – это поведение моего племянника. Здоровый лось, которому уже было за двадцать, вяло, без интереса учился в институте и ничем не интересовался. И это притом, что от природы он вообще-то парень одарённый и не дурак. Только лентяй, каких свет не видывал. А это хуже, на мой взгляд.

Ну, зато я трудоголик. И стал я его буквально из болота тянуть. Как того бегемота. Павел вроде немного ожил, стал лучше учиться, приезжал ко мне в офис, делами интересовался. Я обрадовался, решил, что ему-то бизнес и передам. Но на этом все его благие начинания и закончились.

После института я взял его к себе. У меня маленький такой, скромный концерн. Дел полно, работать интересно. Всем интересно. Но не Павлу.

И стал я замечать, что мой чудесный племянник слишком живо интересуется моими планами относительно завещания. И глаза у него при этом подозрительно поблёскивают. Да, Павлик?

Племянник зло зыркнул на него, но промолчал.

– Я решил его женить, чтобы немного от мыслей о моих деньгах отвлечь. Да и пора бы уж. Ведь к тому моменту уже за тридцать было мужику. А нам с Лидой, его матерью, внуков хочется. У меня не сложилось с семьёй, а я детей очень люблю. Вот и стал себе представлять, как бы мы с сестрой с малышами нянчились.

Но и с девушками Павел оказался таким лентяем, что я только поражался. Встречался мой племянник только с теми, кто сам ему на шею вешался. Лень ему было ухаживать, заботиться. Всех, кого он ко мне приводил знакомиться, хотелось встряхнуть и сказать:

– Девочки, что ж вы такие глупые-то! Не вешайтесь этому ленивцу на шею!

Да, думаю, без толку. Они ведь не слепые были, и понимали, что у Пашки деньги есть. Это их, скорее всего, и привлекало. Больше нечему.

– Ну что вы, Иван Николаевич, – не согласилась Ольга, – Паша очень интересный собеседник, начитанный. А ещё он завзятый театрал.

– Ой, Оленька, это ты такая. А он лишь старался тебе соответствовать. Сам же он – пустышка, фантик без конфетки. Есть такие люди, которые нахватались знаний из самых разных областей, но всё по верхам. Беседуешь с ними, кажется, ну надо же, какой умница, эрудит. А копнёшь чуть глубже – пустота. Вот и Паша такой.

Единственное из того, чем его так щедро наградил Господь, он использовал – это превосходную память. Ну, и ещё, пожалуй, чутьё на людей и внешние данные. А так чистой воды мажор. Племянник богатенького Буратино. Да ещё и игрок. Слава богу, хоть не наркоман и не алкоголик. Но игромания – сторона той же медали. Ничего Павла не увлекало и не радовало. Кроме рулетки, игровых автоматов и прочих развлечений, призванных отнимать деньги у идиотов, не умеющих их считать.

– Иван Николаевич, но я ни разу не видела, чтобы Паша играл!

– Тем не менее, это так, Оля, поверь мне. Как я уже говорил, даже противоположный пол его, здорового молодого мужика, привлекал гораздо меньше. С девушками своими он расставался легко и быстро. И тут же находились новые.

И тут вдруг привозит Павел ко мне тебя, Оля. Я ещё по его поведению перед этим понял, что ты от других отличаешься. Мне кажется, что он вначале даже испытывал к тебе нечто вроде влюблённости. Хотя – не знаю. Боюсь, что он подслушал один мой телефонный разговор и сделал выводы… Так ведь было? – он грозно посмотрел на племянника. Тот капризно протянул:

– Дядя, ну что ты несёшь? О чём ты вообще?

– Я о том разговоре с моим адвокатом, когда я спрашивал у него, можно ли внести в завещание определённые условия вступления в права наследования. Я хотел, чтобы ты женился на приличной девушке, которая держала бы тебя в руках и думала не только о моих деньгах. И это условие я собирался прописать в завещании. А именно указал некоторые требования к твоей будущей жене: образование, уровень доходов, получаемых своим трудом, и непременное моё согласие на брак. В случае исполнения всех этих пунктов вы бы получили первую часть наследства. Это если бы я умер. Жив бы остался – сам бы вам помогал…

Так вот, когда мы с моим адвокатом переговорили, я задумался и трубку продолжал держать у уха. Благодаря этому услышал щелчок: кто-то подслушивал по параллельному аппарату.

А через две недели ты привёз Олю.

И я, признаться, был поражён. К нам приехала не очередная охотница за капиталом, а милая, чуть уставшая после долгого рабочего дня девушка со своим мнением и прекрасным чувством юмора. Честно говоря, я был покорён. Был бы я хотя бы лет на двадцать помоложе, не упустил бы свой шанс, – грустно улыбнулся Иван Николаевич. – Мне, Оленька, впервые за долгое время было легко и приятно общаться с малознакомым человеком. А ещё во время нашего общения меня не покидало чувство, что ты мне кого-то напоминаешь. А потом, уже когда вы уехали, я понял кого – Люсю. Мою первую и, по большому счёту, единственную любовь.

Ну, и тогда я послал своих ребят приглядеть за тобой и всё о тебе узнать. Не сердись на меня, хорошо?

– Я не сержусь, – грустно покачала головой Ольга, – хотя я чуть было с ума не сошла от страха.

– Прости меня, моя девочка, – он с нежностью посмотрел на неё и улыбнулся. Ольга не выдержала и улыбнулась в ответ.

– И мои ребята подтвердили, что ты – дочь Люси. Я был поражён настолько, что просто не знал, как же быть…

Незадолго до этого я в одной газете прочёл о телегонии. Помнишь, мы с тобой, Оленька, даже обсуждали эту тему?

– Помню, конечно.

– О чём прочли? – не понял Сергей.

– Оленька, расскажи, – попросил Орехов и потянулся к чашке с чаем, – а я передохну немного. А то во рту пересохло. Не привык я лекции читать.

– Хорошо, – Ольга повернулась к бабушке и Ясеню, – существует такая теория, по которой дети могут быть похожи не на своего отца, а на мужчину, с которым у их матери были отношения раньше, или первого мужчину. Сходство в смысле набора генетических признаков. Но это старая теория, появившаяся аж в девятнадцатом веке. Лет сто сорок назад. Представляете? А в наше время вдруг выплыла.

Но сейчас уже доказали, что теория эта антинаучна и не имеет под собой никаких доказательств. Я читала, что проводили опыты на собаках, голубях, мышах, кроликах, овцах, скрещивали лошадей с зебрами. И каждый раз выводы однозначны: никакой телегонии нет. Современные генетика и эмбриология категорически утверждают, что никакого влияния первый мужчина на детей женщины не оказывает и оказывать не может. Если только он не их отец, конечно.

А люди слышат и верят. Мне отец Пётр рассказывал, что к нему приходил мужчина, который просил благословения на развод. Аргументировал тем, что его жена до него была замужем, а он, прочтя о телегонии, теперь на неё и их общих детей даже смотреть не может. Всё выискивает в них черты первого мужа. С трудом батюшка ему втолковал, что он не прав. Даже знакомого генетика призывал в качестве эксперта…

Так что, Иван Николаевич, увы… – Ольга замолчала и развела руками.

– Да уж, поверил я в эту теорию зря, – кивнул Орехов, – я человек в генетике не слишком сведущий, и статья мне показалась очень интересной и вполне научной, тем более прочёл я её в серьёзном издании. И тут вдруг в моей жизни появляется прелестная девушка, дочь моей первой любви, для которой я, именно я и никто другой, тоже был первым, но в делах не сердечных, а плотских.

Ольга благодарно улыбнулась ему, оценив его деликатность и тактичность.

– И вот я, в полном соответствии пушкинским словам «Ах, обмануть меня нетрудно!.. Я сам обманываться рад», поверил в то, что в тебе, Оленька, есть и моя частичка. Мне уже стало казаться, что у тебя глаза моей мамы, а уши мои… – он тяжело вздохнул. – И тогда мне в голову пришла гениальная, как тогда показалось, мысль. Я позвал к себе Павла и кое-что ему сказал…

Здесь надо сделать отступление, вернее, два отступления. Ну, во-первых, у меня в январе обнаружили рак. Я лечусь, и пока довольно успешно. Но это такая болезнь, которой доверять уж никак нельзя. Всё может быть. Именно поэтому я и консультировался с адвокатом по поводу завещания. Мне хотелось сделать так, чтобы моя сестра ни в чём не нуждалась и чтобы племянничек не пустил ни мать, ни себя по миру. Поэтому мы и придумывали разные хитрые заковыки, которые мешали бы Павлу распоряжаться наследством совсем уж бесконтрольно и бездумно.

А во-вторых… – он помолчал, с болью глядя на племянника, презрительно смотревшего на сидящих за столом, – я застал Павла за не самым благовидным делом. Как-то ночью мне не спалось, и я решил выйти в сад, а гуляя, увидел, что в окнах кабинета горит свет. Пришлось вернуться и посмотреть, что происходит. Павел рылся в моём сейфе – он знал шифр. И я понял, что этот человек готов на всё ради денег. Следовало как-то обуздать его.

Самое плохое заключалось и заключается в том, что племянника я любил и люблю. Моя сестра рано овдовела, её муж, слабый, бесхарактерный человек, по пьяному делу попал под поезд. Лида на пять лет младше меня. Вышла замуж и родила она довольно рано. А осталась с ребёнком на руках и вовсе безвременно, ей было чуть за двадцать. У меня уже тогда были пусть не самые большие, но достаточные для троих средства. Я стал ей помогать.

Отпуска у тех, кто работает в условиях приближенных к условиям Крайнего Севера, длинные. И все их я проводил у сестры и племянника или возил Лиду с Павликом на море. Поэтому к мальчишке привязался больше, чем надо. Ведь не только родная кровь, но ещё и сиротка… В общем, избаловали мы пацана. Поэтому теперь и рад бы его всего лишить, да не могу: сами во многом виноваты, и сердце не даёт… О-хо-хонюшки… – он надул щёки и длинно выдохнул сквозь сжатые губы.

– Вот и решил я двух зайцев одним махом, – Орехов рубанул рукой воздух, – хотя сейчас мне за это стыдно. В общем, показалось мне, когда Павел стал тебя, Оля, привозить, что вы друг другу и вправду нравитесь. Ну, и надавил я на моего племянника немного, так сказать, для усиления эффекта. Прости меня, моя дорогая девочка, но я так всё устроил, что Павел, чтобы получить наследство – а он из-за моей болезни ждал его в ближайшее время, – должен был непременно жениться на тебе. Так я и свою почти дочку обеспечивал, и племянника не обижал. Он бы вообще выиграл по всем пунктам: ты – редкое сокровище, да ещё и деньги бы получил. Я понимал, что на фиктивный брак ради богатства ты никогда не согласишься, и был этому рад. Павлу предстояло потрудиться, чтобы завоевать тебя.

Признаться, я немного схитрил. Совсем нищим я бы его не оставил даже в случае, если бы ваши отношения не сложились. А вот как быть с тобой, я не знал. Потому что больше чем уверен, что ты бы от наследства отказалась, посчитав, что не имеешь на него никаких прав. А мне так хотелось обеспечить и тебя. Поэтому я был очень заинтересован в том, чтобы вы были вместе. Из-за этого Павла и припугнул… Если бы я знал, к чему приведёт эта невинная, как мне казалось, хитрость…

– Но подождите, Иван Николаевич! Мы же с вами обсуждали телегонию! Помните? Ещё раз повторюсь, уже доказано, что это псевдонаучная теория, совершенно ничем не подтверждающаяся. Я даже читала, что некоторые священники сначала пользовались этой теорией, когда вели уроки в школах. Что-то вроде «семейной этики» на православный лад. Так вот, они, объясняя детям необходимость соблюдения невинности, рассказывали в том числе и о телегонии. Спору нет, очень наглядный пример, ярко подтверждающий ценность целомудрия. Но… абсолютно ненаучный. Об этом и представители нашей Церкви уже неоднократно говорили. Так что простите, но я вам… только друг.

– Знаю, Оленька, я даже консультировался со специалистами и беседовал со знакомым батюшкой. Они полностью подтверждают, что ты мне рассказывала. Так что увы, но ты права. Ты дочь только своих родителей и никак не моя. Но ведь, с другой стороны, никто не мешает мне чувствовать духовное родство с тобой. За время нашего знакомства ты стала мне близким, родным человеком. Поэтому я и хотел обеспечить тебя… Не важно, что ты мне не родственница. Дружба – это тоже много. Хотя и я, и мой племянник сделали всё для того, чтобы и она была между нами невозможна…

Всё. Я покаялся. Теперь давай-ка, племянничек, и ты облегчай совесть.

Павел дёрнулся и затравленно перевёл взгляд с дяди на насупившегося Сергея. Особенно долго задержав его на больших руках Ясеня. Дядя нахмурился, ожидая рассказа, и поторопил:

– Ну!

– Что ну? – по-детски тянул время здоровый тридцатитрёхлетний мужчина.

– Как ты очутился у сарая?

– Я уже всё рассказал.

– Ты рассказал сладенькую сказочку. Посмотри, – Орехов положил на стол шпильку-пчёлку, она весело блеснула под ярким светом, – вот эту вещь мои парни нашли в твоей машине. Откуда она у тебя?

– Без понятия, – Павел демонстративно небрежно пожал плечами.

– Оля, может быть, ты знаешь?

– Это моя шпилька.

– Вот видишь, Паша, Оля была в твоей машине.

– Конечно! Неоднократно!

– Ты неправильно понял, Паша, – Ольга грустно покачала головой, – этой шпилькой у меня были заколоты волосы ещё сегодня. Вернее, уже вчера. Мне её только позавчера Серёжа подарил.

– Слышишь? – Иван Николаевич постучал пчёлкой по столу. – Ты же знаешь, как шпилька оказалась у тебя в машине. Так что теперь давай, как положено: правду, только правду и ничего, кроме правды. Иначе я забуду обо всех родственных чувствах. Мужчины должны уметь отвечать за свои поступки. Лучше научиться этому позже, чем никогда. Рассказывай, да поживее, мы ждём. Всем давно пора спать.

– Хорошо, – мучительно выдавил из себя Павел.

Ольга смотрела на него и удивлялась тому, что считала его симпатичным. Теперь она видела – вполне приятные и правильные черты лица были нечёткими, будто внутренняя слабость, трусость и какие-то ещё, не менее отталкивающие качества повредили красивые правильные мазки, которыми Господь изначально нарисовал этого человека. Вот, кажется, и симпатичный, и складный, и не дурак. А с души от него воротит.

Тем временем Павел, демонстративно устало вздохнув, прокашлявшись, сев поудобнее, потерев лицо руками, попросив у Матрёны Ильиничны попить, отхлебнув и вздрогнув – горяч оказался чай, – всё никак не мог начать.

– Павел! – поторопил дядя.

– Сейчас, – затравленно огрызнулся племянник и всё же заговорил:

– Я не хотел жениться. Совсем. Хотя ты, Ольга, сначала мне очень понравилась. Настолько сильно, что я тебя к дяде повёз всего через две недели после знакомства. Даже не знаю, с чего бы… Может быть, хотел показать, что могу привлечь и хорошую, серьёзную, умную девушку… Какой же я был дурак. Сам себя в угол загнал…


…И вот с того дня всё у него пошло наперекосяк. Будто Ольга была Пандорой, открывшей ящик с бедами и несчастьями. Дядя с матерью, и без того доставшие его придирками, словно с цепи сорвались. Ах, Оленька! Ох, Оленька! Паша, за такую девушку надо держаться! Лучше не найдёшь. И оба на разные лады: женись, непременно женись! И именно на ней. А потом…

Дядя, с января долго и тяжело болевший – Павел даже стал лелеять надежду на скорое освобождение, – вроде бы пошёл на поправку. Или, во всяком случае, старательно делал вид. И вместе с тем усилил обработку. В тот день он позвал Павла в кабинет и выдвинул ультиматум:

– Павел, у тебя не так много времени. Я устал от того, что ты себе позволяешь, и предупреждаю тебя: остался последний шанс получить наследство.


Павел вышел из кабинета, чувствуя себя обманутым в самых светлых, самых сказочных своих ожиданиях. В своей спальне, рухнув на кровать, с отвращением просмотрел листы, которые дал ему дядя. В бумагах было всё то же, что тот с таким торжеством изложил устно, только в подробностях. Да ещё черновик завещания с невозможными, немыслимыми условиями! Что он, Павел, его раб, что ли? Что он вообще о себе вообразил?! Что может вершить судьбы? Нашёлся Зевс Громовержец. Войти бы сейчас в кабинет, с грохотом шмякнуть дверью о стеллажи из красного дерева, набитые драгоценными дядиными книгами, смять эти бумажки и бросить старику в лицо. А после неторопливо и с достоинством выйти, собрать вещи и уехать. Мол, мы и сами гордые и независимые и нам от вас ничего не надо.

Только вся беда в том, что и машина, и квартира подарены этим самым червяком. Так что красиво уйти можно, только оставшись голым и босым. Фигурально, конечно, выражаясь. Потому что одежду и обувь Павел всё-таки иногда покупал на свои деньги. Но вот всё остальное…

Зарычав от осознания собственной слабости и новой волны накатившей на него ненависти, он посмотрел на бумаги, которые всё ещё сжимал в руках, и зло, смачно, грязно выругался. Обложили. Со всех сторон обложили. Ну, что ж? Дядя ещё пожалеет. Жизнь его ненаглядной Оленьки превратится в кошмар. Он сам этого хотел. А пока нужно сделать всё, чтобы завоевать её. ВСЁ. Абсолютно. И он на это готов.


Потом Павел долго разрабатывал не лишённый изящества и коварства план. Только собрался воплощать в жизнь, как мать пожелала поехать на воды в Чехию и непременно в его, Павла, сопровождении. Дядя милостиво позволил. Как же, любимая сестричка не должна ехать одна. Только вернулись, как улетела в Грецию Ольга, не соизволившая даже поставить его заранее в известность. Он скрипнул зубами, изобразил заботу и страдания от долгой разлуки и даже проводил-встретил, старательно играя запланированную роль.

Так и получилось, что красивый многоступенчатый план его вступил в фазу реализации лишь в конце августа. Дабы отвести от себя подозрения и как следует помариновать Ольгу Павел сообщил ей, что уехал в командировку, а сам, чувствуя себя Брюсом Ли, Джеки Чаном и другим Брюсом, Уиллисом, в одном флаконе, начал действовать.

Разбить витрину оказалось очень легко. Только вот звону и грохоту было столько, что он даже испугался, что поймают, непременно поймают. Поэтому в Томилино поехал, вооружившись краской. Наносилась она почти бесшумно и быстро. Именно тогда, чувствуя себя под покровом ночи хитрым, ловким, сильным и смелым, он испытал такое удовлетворение от творимого, что дальше действовать стало не только легко, но и приятно.

Приятно было видеть изуродованную витрину, приятно слышать страх в голосе маленькой продавщицы, которая ответила на его звонок, приятно отправлять гадкие, пугающие послания Ольге. А уж протыкать колёса и вскрывать хлипкие ворота гаража её отца – вообще сплошное удовольствие.

Он планировал появиться через неделю – две после начала «кампании» запугивания. Появиться, утешить, пожалеть, поддержать и как апофеоз – вычислить и наказать злодея. Даже договорился по этому поводу с найденным через десятые руки детиной на редкость зверской наружности о том, что тот сыграет роль злоумышленника. Парень, работавший санитаром в больнице, оказался славным малым, добрым и не отказавшимся помочь «страдающему от неразделённой любви» Павлу. Доверчиво выслушав историю о неприступной красавице, он с готовностью согласился, что у «спасителя» больше шансов добиться её расположения, и горел желанием помочь, выступив в роли злоумышленника, поверженного Павлом.

Предполагалось, что, попугав Ольгу как следует, Павел «вычислит преступника и спасёт девушку».

– И как бы ты мне объяснил, что нужно «злодею»? – не выдержала Ольга.

– Козни конкурентов – идеальный вариант, – пожав плечами, откликнулся Павел.

– Какие конкуренты? Нет никого. Только бедный азербайджанец Эльчин, который, кстати, в ближайшее время уезжает в Питер насовсем, – Сергей вопросительно посмотрел на Павла.

– Кто бы стал в этом разбираться? – свысока посмотрев на Ясенева, отозвался тот. – Обиженная девушка есть? Да. Есть спаситель. Имеется злодей. И в наличии хеппи-энд. Что ещё нужно для счастья?! Дальше только свадьба…

– И дядюшкино наследство, – проворчала Матрёна Ильинична, покачав головой, – что ж ты такой убогий-то получился, Павлик? Маму я твою помню, хорошая девочка была. Дядя – золотой парень. Дед с бабкой – тоже достойные люди. Да и вся семья – слова плохого не скажешь. В кого ж ты-то такой? В отца, что ли?

– Папу не троньте, – сердито глянул на неё Павел, – он умер рано.

– Вот именно. А ты его память позоришь.

– А кто виноват? Кто меня в такие условия поставил?

– Ми-лай, – протянула бабушка, снова старательно прикидываясь малограмотной, – серде-ешнай, тебе сколько годков, что ты виноватых ищешь? Ой, горе горькое у тебя, Ваня.

Орехов низко склонил голову:

– Да, радоваться нечему, Матрёна Ильинична… Давай, Паша, продолжай.

– Что продолжать-то? Хороший был план, продуманный. Только…

– Только рисовали на бумаге да забыли про овраги, а по ним ходить…

– Тут этот появился, бывший муж. Когда я на двери надпись сделал, сам остался ждать на пятом этаже…


…Он ждал этажом выше. В окно увидел, как подъехала большая «Ауди», похожая на сильного и прекрасного зверя, из которой выскочила Ольга. Быстро простучали вверх её каблучки. Павел спустился чуть ниже и встал так, чтобы хорошенько рассмотреть происходящее. И сначала всё было не просто хорошо – очень хорошо. Просто замечательно.

Ольга на ходу рылась в сумке – ключи искала. Нашла, зазвенела связкой и вдруг шаги её резко оборвались, будто она налетела на стену. Павел, радуясь тому, что на лестничных клетках горели тусклые лампы, а сама лестница и вовсе освещалась по остаточному принципу – что дойдёт с этажей, – свесился через перила. Ольга стояла, прижав руку с ключами к горлу, и в ужасе таращилась на дверь. Выходит, не зря он старался и ходил на рынок за свежей, не замороженной печёнкой. Да и реакцию Ольги просчитал верно. Она никогда не визжала, просто не умела. Не издала ни звука и сейчас. Это было очень кстати. Ему совсем не нужно, чтобы соседи начали выглядывать.

А вот дальше… дальше всё пошло наперекосяк. Вместо того, чтобы зайти в квартиру, Ольга сделала пару шагов в сторону двери, с ужасом всмотрелась в буквы, пошатнулась и, держась за стену, села на лестницу. По лицу её катились крупные слёзы, он даже в полумраке их разглядел. Можно было бы выйти и сыграть свою роль. Можно было бы, но находился он там, где не должен был быть. И идти пришлось бы сверху, с пятого этажа, что, конечно, вызвало бы вполне справедливые вопросы у Ольги.

Оставалось только ждать, когда она наревётся и всё же войдёт в квартиру. Воспользовавшись очередной серией довольно громких всхлипов, Павел на цыпочках вернулся наверх.

Ольга тихо, обессиленно плакала, Павел, начиная уставать от этой растянутой во времени сырости, утомлённо ждал. И тут в написанную и неплохо сыгранную им до этой сцены пьесу ворвался персонаж, которого не было и не должно было бы быть.

Прыгая через три ступеньки, снизу примчался взволнованный здоровенный молодой парень и плюхнулся на ступени рядом с Ольгой. Ничего не понимающий Павел снова выглянул: его будущая жена, его золотоносная жила сидела, уткнувшись мокрым лицом в куртку незнакомца, а тот… Павел даже через перила перегнулся и шею вытянул от удивления. Потому что здоровущий этот утешитель обнимал Ольгу как-то уж слишком неравнодушно, слишком по-хозяйски. Собственнически – вот как! Автор «пьесы» заскрежетал зубами: это он, он должен был утешать Ольгу. Для этого, собственно, всё и задумывалось. Для этого всё и игралось.

Ах, как всё красиво и эффектно было придумано и сложено, составлено, проиграно в его голове! Либретто было безукоризненно, безупречно. Не зря столько времени потратил.

Итак, занавес открывается. Увертюра. Действие первое. Влюблённый юноша волею судеб вынужден покинуть свою возлюбленную и уехать… Нет, не в крестовый поход, в командировку. В его отсутствие тучи собираются над прелестной белокурой головкой девушки. Враги всячески вредят ей, заставляя трепетать от страха и чувства незащищённости. Доведённая до крайности девушка с нетерпением ожидает возвращения своего верного поклонника.

Действие второе. «Влюбленный» в его, Павла, лице наконец-то возвращается… нет, не из экспедиции Христофора Колумба, из командировки. И возвращается как раз в самый острый, самый драматичный момент. Именно в этот дождливый тёмный вечер злые недруги кровью написали на воротах замка, в котором и живёт прелестное созданье, страшные, пугающие слова. Девушка в ужасе. Страх не даёт ей спать. Она страдает от своего одиночества и чувствует абсолютную незащищённость. И вот именно в этот момент её смелый возлюбленный, её верный рыцарь, бросив все дела, сквозь мрак и холод добирается к ней, готовый защищать её до последней капли крови. Изнемогшая от нахлынувших несчастий, она с чувством неимоверного облегчения, благодарности и любви кидается ему на грудь, покрытую… нет, не доспехами. Промокшей под проливным дождём курткой. «Влюблённый» паладин играючи решает все её проблемы, одной рукой побеждая злодея, а другой обнимая благодарную и страстно мечтающую выйти за него замуж девушку.

Фанфары. Занавес.

Но из-за здорового шумного парня, каким-то немыслимым образом оказавшегося на месте героя, то есть его, Павла, ничего не вышло. Немного порыдав на широкой груди, Ольга, так тщательно, так продуманно подготовленная Павлом к возвращению «рыцаря», ушла в квартиру в сопровождении этого амбала. А прекрасный принц Павел, помаявшись под дверью и попытавшись услышать хоть что-нибудь, злой и расстроенный, вынужден был ретироваться паническим галопом, услышав шаги громилы у самого порога. Снова замерев между пятым и четвёртым этажами, Павел наблюдал за происходящим. Здоровяк вышел с мокрой тряпкой и собрался мыть дверь. Хозяйственный!.. Тьфу! Потом зачем-то сбегал в машину и прибежал с фотоаппаратом, несколько раз зачем-то щёлкнул надпись и снова скрылся в квартире Ольги…


– Это я на всякий случай, – пояснил Сергей. – Могу, кстати, показать.

– Обязательно, – кивнул Иван Николаевич…


…Павел зло сплюнул и побрёл на улицу – ждать развития событий. Его даже не утешило, что у Ольги неизвестный герой пробыл совсем недолго. Стоя в темноте под козырьком соседнего подъезда, Павел с ненавистью смотрел на неспешно выезжающую со двора большую дорогую машину. Приходилось срочно, в авральном порядке придумывать ещё одно действие его прекрасной и продуманной пьесы, которая вдруг неожиданно стала длиннее и запутаннее, чем предполагалось изначально.

Сама Ольга так некстати, не вовремя затеявшая вдруг разговор о расставании, натолкнула его на отличную мысль. Слушая её восторженную оду бывшему мужу и с трудом сдерживая острую, жгучую ненависть к женщине, посмевшей пренебречь им и так осложнившей его жизнь, он, тем не менее, сделал из её слов нужные выводы. Итак, ей нужен герой, защитник, заступник, спаситель. Именно таким он и собирался предстать перед ней накануне. И предстал бы, если бы не шустрый неизвестный здоровяк. Ну что ж, придётся выстроить другую мизансцену. И теперь ему уже никто не помешает! И теперь-то Ольга, эта высокомерная цаца, для которой он оказался недостаточно хорош, будет вынуждена пасть ему на грудь.

Ах как наивен он был! Если бы он знал, если бы только предполагал, как нескладно и неудачно всё выйдет…

Времени на отшлифовку замысла не было. Залив на заправке два литра бензина в пластиковую бутылку и одевшись понеприметнее, Павел приехал к дому Ольги. В подъезде было тихо. Жили здесь в основном одни старики, рано ложившиеся спать, и несколько молодых семей с малыми детьми, режим дня которых тоже не предполагал ночные гулянья. Павел местную публику презирал и искренне не понимал, почему Ольга не переедет из этого сонного клоповника в новый хороший дом. «Мне здесь хорошо и спокойно», – объясняла она. А Павел недоуменно пожимал плечами: бред какой-то.

И вот теперь, поднимаясь по лестнице, он испытывал к этим мелким людишкам с их мелкими делишками что-то вроде благодарности: мирно почивая в своих обывательских кроватках, они не мешали ему делать его важное дело.

Между вторым и третьим этажом Павел, однако, чуть не споткнулся о копошащегося на ступенях Ольгиного соседа. Дядю Колю? Дядю Борю? Тот был в состоянии, метко определённом словами «на бровях». Павел брезгливо обошёл его и подумал, что «встреча» их, если её можно назвать встречей, ничем исполнению его дивной красоты замысла не помешает. А потому, разве что чуть ускорив шаг, отправился вершить их с Ольгой судьбы. Ещё немного, и спасённая им от безвременной кончины благодарная Ольга, застигнутая врасплох, непременно согласится выйти за него замуж. А там… А что там? Порадуем выжившего из ума дядю и мать свадьбой, дождёмся смерти старика и дадим ненужной жене коленом под её, надо признаться, хорошенький задик. И всё! И ничегошеньки его дядюшка, считающий себя таким предусмотрительным, сделать не сможет. А мать? А что мать? Она и слова поперёк ему, Павлу, без поддержки дяди сказать не смеет.

Вдохновлённый столь радужными перспективами, Павел облил светлую дверь Ольгиной квартирки бензином. Сзади раздалось копошение. Вздрогнув, поджигатель обернулся и увидел бессмысленную пьяную улыбку на одутловатом лице соседа.

– Иди спать, я тебе приснился, – насмешливо пропел Павел. Пьяница благостно кивнул и, на удивление ловко попав ключом в замок, исчез за дверью своей квартиры. Павел отошёл на пару шагов назад, чиркнул спичкой и кинул её в сторону двери. Заполыхало мгновенно. Сначала раздался вроде бы удивлённый вздох, и уже через несколько секунд весело горела, источая невыносимую вонь, вся обивка, а также косяки и придверный коврик. Павел собрался было уже звонить, как вдруг сквозь гул огня услышал шаги внизу. Чертыхаясь, он взлетел по ставшему уже привычным пути на пятый этаж и затаился. К Ольгиной квартире подбежал всё тот же давешний амбал, на секунду замер в растерянности, потом сорвал с себя куртку, обмотал ею руку и с диким грохотом забарабанил, громко крича:

– Лёлька!

Павлу показалось, что он спит и видит один и тот же дурной сон, в котором ему постоянно мешает незнакомый парень. Захотелось сбежать вниз и треснуть ему со всей силы по загорелой заросшей морде. Павел даже дёрнулся было, но остановился. Показываться было нельзя.

После этой неудачи Павел не скоро пришёл в себя. Когда он всё же приехал к дому Ольги, сам толком не зная зачем, то увидел, как она в сопровождении всё того же треклятого здоровяка, который, как выяснилось после пожара, оказался её бывшим мужем, садится в его машину. Большая дорожная сумка, которую «ейный муж», как обозвал его про себя Павел, засовывал в багажник, навела на мысль, что Ольга собралась куда-то уехать. Пришлось тащиться за ними. Вместо аэропорта или вокзала парочка, вызывавшая у него уже стойкую антипатию, приехала в глушь, да не в какую-то, а в ту, откуда родом были его дядя и мать. Увидев указатель, он хмыкнул: бывает же такое. Сам-то он здесь никогда не был, бабушка с дедом жили в Ногинске, туда и ездил погостить. Но про родину предков слышал, конечно. И вот теперь сюда зачем-то приехала Ольга.

Тем временем машина, за которой он ехал, остановилась у симпатичного домика. Из него вышла старушка, с которой принялась обниматься Ольга. Павел понял, что приехали не куда-то, а к её бабушке, о которой он неоднократно слышал. Следовало подумать и решить, как быть дальше.

Приткнув машину в стороне с тем прицелом, чтобы видеть дом, Павел в тоске уставился в поливаемое вновь пошедшим, не по-осеннему сильным дождём стекло. В пустой голове, кроме мысли «а не бросить ли всё к ляду?», больше никаких идей не было. Но тут он вспомнил о деньгах, которые уже считал своими и которые стали почти недосягаемыми из-за этой глупой вздорной бабы. Подавай ей, видишь ли, любовь и взаимопонимание! А ему теперь что с этим делать? А не убить ли этого бывшего мужа, да и дело с концом? Не будет никто путаться под ногами. Тогда, глядишь, и Ольга станет посговорчивей? Но тут Павел вспомнил габариты этого самого бывшего мужа и решил, что справиться с ним будет нелегко.

Но тогда, может, избавиться от Ольги? А что? Идея неплоха. Только обставить всё так, будто бы случился несчастный случай. Ну, или пусть убийство, но такое безупречное, чтобы никто не подумал на него. А за неимением (то есть гибелью) единственной кандидатки в невесты и свадьбы не будет. Дядя попереживает, конечно, но ведь никуда не денется, оставит наследство ему, Павлу.

Сладостные мысли эти скрасили потенциальному убийце с полчаса томительного ожидания. Потом он тоскливо вздохнул и с хрустом потянулся. Ладно, попробуем ещё раз, самый последний, обойтись без кровопролития. Ну и уж если сейчас ничего не выйдет, то придётся, видимо, ступить на неверный путь душегуба. Но он этого не хотел! Видят боги, не хотел! До последнего сопротивлялся. Это дядя с матерью во всём виноваты. И Ольга с её треклятым бывшим мужем… С этой мыслью, чувствуя себя невинной жертвой обстоятельств, он завёл мотор и тронул автомобиль.

Идея настигла его, когда он бесцельно колесил по деревне, разглядывая её сомнительные красоты. Во всех абсолютно домах уютно горел свет, поэтому три тёмных дома на отшибе сразу бросались в глаза. Павел подъехал к ним, вытащил из багажника большой фонарь, который ему подарил кто-то из его быстро сменяющих одна другую девиц, и пошёл осмотреться. Третий, самый дальний участок, показался ему идеальным для воплощения его задумки. Внимательно всё изучив и в деталях продумав план, Павел поехал в Москву. Оставалось только подготовиться: купить верёвки, скотч и необходимую одежду, что, к счастью, теперь стало в России совершенно беспроблемным.

На следующий день он ближе к пяти вечера приехал снова в Большие Дворы и встал на вчерашнем месте. Пришлось, конечно, сменить свой новенький джип на раздолбанную «пятёрку» модного цвета «мурена», купленную за копейки на Люберецком автомобильном рынке. Ведь иначе бы Ольга узнала машину, в них она хорошо разбиралась. Ну, что ж, ради достижения цели можно немного и потерпеть неудобства.

Проблемы с тем, как выманить Ольгу из дома, не должно было возникнуть. Он всё-таки неплохо изучил её привычки за эти месяцы и знал, что она очень любит гулять вечерами. Поэтому оставалось только ждать.

Павел не ошибся. Около половины восьмого калитка распахнулась и вышла Ольга. Пройдя по тропке до большой дороги, она огляделась и неспешно направилась к центру посёлка. Накрапывал несильный дождик. На ней был полиэтиленовый зелёненький плащик. Павел поморщился – какая пошлость – и тронул машину. А дальше было совсем легко.

Постаравшись чуть изменить голос, не особо напрягаясь, впрочем, он спросил у неё, как проехать в сторону Павловского Посада. Как он и думал, в шелестящем капюшоне она ровным счётом ничего не услышала и наклонилась к нему. В машине было темно, и близорукая Ольга его, конечно, не узнала. Но пройти мимо и не помочь человеку, которому зачем-то срочно понадобилось на ночь глядя ехать из их благословенных Больших Дворов в ближайший город, она не могла, поэтому наклонилась ещё ниже, почти по пояс забравшись в салон.

Это ему и нужно было. Он сильно дёрнул её за руку, Ольга потеряла равновесие и с лёгким вскриком рухнула лицом вниз, прямо на рычаг переключения скоростей. Чуть застонав, она попыталась вырваться, уперлась обеими руками в сиденье, но больше ничего не успела. Павел сунул ей в лицо большую тряпку, на которую щёдро налил средство для наркоза, добытое по случаю у очередной девицы, работавшей медсестрой в одной из московских больниц. Тогда у него жил горластый кот, ночами настойчиво требующий кошку и мешавший хозяину и его гостьям спать. Пару раз Павел «выключал» скандалиста при помощи полученного от сострадательной медсестры средства. А потом всё-таки отвёз в ветклинику, где мохнатого сластолюбца навсегда лишили желания орать ночами. Было это довольно давно, кот пару лет назад переехал к маме, девицу Павел уже почти не помнил, а вот её наследство благополучно сохранилось и теперь готово было послужить славному делу получения другого, гораздо более внушительного наследства.

Вдохнув, Ольга странно всхлипнула и затихла. Павел отъехал подальше, чтобы не привлекать внимание, и только тогда усадил, вернее, почти уложил Ольгу поудобнее на заранее разложенное сиденье. Лицо её было в крови: упав, она ударилась носом и разбила губы. Павел брезгливо поморщился и сильно, раздражённо утёр кровь всё той же большой тряпкой.

До сарая он дотащил её, перекинув через плечо. Она была на удивление лёгкая и какая-то… ладная, что ли. Нести было удобно. В сарае он, не церемонясь, сбросил вялое, будто бескостное тело прямо на грязные доски, связал руки и ноги. Посмотрев на мизансцену, решил, что чего-то не хватает, и задумался. Оглянувшись вокруг, нашёл какую-то грязную до отвращения ветошь и, морщась от омерзения, всунул Ольге тряпку прямо в приоткрытый рот. В несколько кругов прикрутил кляп к голове припасённым заранее скотчем, предвкушая, как больно будет отдирать его от кожи и волос. Это тебе за всё, зараза. Буду «освобождать» – тряпку выну в последнюю очередь, чтобы успела разглядеть и прочувствовать. Пусть пострадает немного.

Павел встал и глянул себе под ноги. Всё было готово к финалу спектакля.

… На дребезжащей, явно собирающейся подыхать колымаге он доехал до карьеров километрах в тридцати от Больших Дворов. Подростками они с пацанами летом, после школьной практики, иногда ездили сюда купаться. Место было довольно дикое, а уж в сентябрьские дожди и вовсе безлюдное. Ну, не находилось почему-то желающих купаться в такую погоду. Да и в остальном для исполнения его блестящего плана эти карьеры подходили наилучшим образом: глубоко в них было уже у самого берега.

Подсвечивая себе фонариком, Павел, чувствуя себя настоящим гангстером и любуясь собой, в последний раз осмотрел салон. Ему не нужно было, чтобы хоть что-то могли связать с ним. Как оказалось, возился не зря. Между передними сиденьями обнаружил шпильку с намотавшимися на неё несколькими золотыми волосами. Передёргиваясь от отвращения, снял волосы и бросил на землю, со вкусом втоптав в грязь. Посмотрел на пчёлку и зачем-то сунул в карман. Потом поставил машину под уклон, снял с ручника и подтолкнул. «Жигуль» покатился вниз. Сначала колымага падала почти бесшумно, загребая за собой слабые, сыпучие песчаные берега, потом почему-то с грохотом. Наконец, плюхнулась в воду.

Павел постоял над обрывом, пока она тонула. Во время падения открылись передние дверцы, и теперь они казались руками, из последних сил цепляющимися за жизнь. Но это не помогло. Через несколько секунд машины уже не было видно над поверхностью чёрной воды. Павел удовлетворённо кивнул, развернулся и пошёл в сторону железной дороги. На электричке он за двадцать минут доехал до Реутова, где у станции в плохо освещённом дворе оставил дожидаться себя свой джип. Обратно долетел вообще стрелой и, напевая, готовился к триумфальному финалу своего долгого спектакля, придумывая, что и как скажет освобождённой им Ольге.

Теперь ему было даже приятно, что из-за её бывшего мужа пришлось продлевать игру. Что ни говори, а жизнь приобретает особый вкус, когда удаётся хорошо позабавиться.

Павел заехал к бабушке Ольги, чтобы потом объяснить, как оказался в Больших Дворах. Мол, искал, приехал в посёлок, о котором, к примеру, узнал раньше от родителей Ольги (они и не вспомнят, о чём раньше говорили, может, и о том, где живёт бабушка), зашёл узнать, где Ольга, и отправился её искать. А там якобы сердце подсказало, где искать «любимую».

После старухи Павел доехал до заброшенного дома, не таясь, прошёл знакомым уже путём. Ломик из скоб вышел с неприятным скрежещущим звуком. Предвкушая встречу со страдалицей и навесив на лицо выражение крайней обеспокоенности, шагнул в темноту, включил фонарик и оторопел… Ольги в сарае не было.

– Мы слышали, как ты ругался, – хохотнул довольный Сергей, – неплохо у тебя получилось. Сердешный, на что ж ты рассчитывал-то, я никак не пойму?

– На то, что я влюблюсь в своего спасителя. Или, по крайней мере, проникнусь к нему такой благодарностью, что с восторгом соглашусь выйти за него замуж, – откликнулась Ольга, слушавшая всю нелепую историю с совершенно оторопевшим видом.

– А шпильку ты как в своей машине посеял?

– Наверное, из кармана выпала… Это моя ошибка, конечно.

– Да ты вообще ошибку на ошибке лепил и ошибкой погонял, – не выдержал дядя.

– Например? – надменно поинтересовался оправившийся от первого потрясения Павел.

– Во-первых, вся затея – бред.

– Ну не скажите, Иван Николаевич. – Не согласилась Ольга. – Определённый смысл в этом всём был. Я, действительно, очень боюсь одиночества. И за человека, который мчится мне на помощь, бросив все свои дела, который оказывается рядом в самые страшные моменты, я сдуру вполне могла бы согласиться выйти замуж.

– Дурочка ты моя романтичная, – жалостливо покачала головой Матрёна Ильинична.

– Бабуль, но ведь это были бы не слова, а дела. Да ещё какие. Не каждый день тебе помогают вычислить подлого злоумышленника и нейтрализовать его. Купилась бы я, как пить дать, купилась.

– Я хорошо разбираюсь в людях, – самодовольно прокомментировал их диалог Павел.

– Да, этого у тебя не отнять. Зато ты совершенно не просчитываешь шагов окружающих. Ведь вполне мог догадаться, что я тебя без пригляда не оставлю, – печально хмыкнул Орехов. – Мои ребята ходили за тобой по пятам с того самого последнего нашего серьёзного разговора.

– Ах, вот на чём я прокололся. Обидно. Так хорошо всё шло.

– Это не главное. Сергей Олю и без моей помощи нашёл, спас, а тебя, так сказать, нейтрализовал.

Павел, отвернувшись ото всех, смотрел в окно. Желваки его ходили ходуном.

– А знаешь, почему ты ему проиграл?.. Да потому что ты просчитывал, но не любил. А он любил. И любит. И этим всё сказано.

– Вот только не надо твоих обожаемых мелодрам! – неожиданно истерично завопил племянник. – Как ты мне с этим надоел! С детства слышу что от тебя, что от маменьки: «ах, любовь!», «ох, любовь!». Сил моих больше нет про это слушать. Нет любви! Нет! Деньги есть! Богатство есть! Удача есть! А вот любви нет!

– Вань, так он у тебя убогонький, ему лечение требуется. Это ж надо – дожить до таких лет и считать, что любви нет, – пожалела Матрёна Ильинична и сострадательно протянула Павлу тёплый ещё пирожок, – на вот, милок, покушай. Серединка полна – и крылышки радуются.

Павел подскочил и оттолкнул её руку. Пирожок упал на пол. Все в молчании посмотрели на него. Вдруг раздались всхлипы. Навзрыд, совершенно не тая слёз, плакал Павел.

– Бедненький, вон как убивается, понял, наверное, что должна быть у человека любовь.

– Да на кой мне любовь, старая дура! – заорал Павел. – Мне деньги нужны! Очень! А теперь… – он безнадёжно махнул рукой.

– Да уж, теперь увы, – развёл руками его дядя.


Проводив нежданных гостей, они собрались укладываться спать. Матрёна Ильинична хлопотала, доставала чистое, хрустящее, пахнущее какими-то травами, которые она раскладывала в специальных мешочках в шкафах, бельё.

– Бабуль, – нежно проворковал впавший в эйфорию Ясень, – а можно я на сеновале посплю, как раньше?

– На сеновале?! Да ты ж замёрзнешь там. Ночи-то уже холодные. А в доме я печку истопила.

– Бабушка, он же как пингвин. Ему чем холоднее, тем лучше, – засмеялась Ольга, убиравшая посуду.

– Ты что это так о будущем муже? Да ещё и своём спасителе? – рассердилась бабушка, очень уважавшая патриархальные отношения.

– Действительно! – поддакнул сияющий Ясень. – Правильно Матрёна Ильинична говорит, я ведь не просто муж. Я ведь… Я ведь… Я ведь разрушитель всех подлых замыслов коварного Павла!

Ольга посмотрела на него и прыснула. Он засмеялся тоже:

– И ладно бы белым медведем назвала или ещё кем… габаритным. А то пингвином! Безобразие, бабуль?!

– Безобразие, – согласилась Матрёна Ильинична и замахнулась белоснежной наволочкой, – вот мы тебе, озорнице!

– Ой, чувствую, будете вы теперь вдвоём меня воспитывать, – возмутилась Ольга.

– И будем! Потерпишь. Зато мы тебя вдвоём и любить будем. Смогу теперь спокойно помереть, зная, что ты в надёжных руках.

– Бабуля, не начинай, – грозно сдвинула брови Ольга.

– Ладно, не буду. Бери вон одеяло ватное и подушку. Иди, стели Серёже на сеновале, раз ему охота в холодильнике спать. Спокойной ночи, белый медведь!

– Спокойной ночи, бабушка, – ухмыльнулся Ясень и забрал у Лёльки постельные принадлежности.

Приготовив ему ложе, они с Лёлькой вышли на улицу и сели на скамейку в беседке.

– Не засну теперь, наверное.

– Так пойдём, погуляем?

– А давай! – она благодарно улыбнулась ему. – Что бы я без тебя делала?

– Вышла бы замуж за Павла Орехова.

– Он не Орехов, он Павлинин.

– Как-как?

– Представь себе, Павел Павлинин. У него фамилия отца. Ты раньше не понял, что ли?

– Что такое не везёт, и как с этим бороться… Душевная фамилия…

– Серёж, как хорошо, что ты тогда успел ко мне подрулить.

– Как хорошо, что ты в такой дождь отправилась плавать в бассейн. Сила воли и сила духа! Я бы дома дрых под пледом на твоём месте.

За ничего не значащей болтовнёй, которая, оказывается, так приятна, когда рядом человек, понимающий с полуслова, полувзгляда, полувздоха, они вышли на просёлочную дорогу и пошли задами спящей деревни, но не в сторону Ольгиной темницы, а в противоположную. Вдалеке ревели мотоциклы. Местная байкерская молодёжь закрывала сезон.

Они шли, с шумом разгоняя резиновыми сапогами лужи и держась за руки. Старые чёрные высокие сапожищи Ольгиного деда, много лет уже валявшиеся без дела, пришлись совсем впору Сергею, и бабушка, с умилением глядя, как он напяливает их и топает ногами, шепнула Ольге:

– Ну просто копия твоего деда. А я за ним сорок лет прожила как за каменной стеной.

– Сорок – это нам мало, – обнял старушку услышавший всё Ясень, – нам хотя бы полтинник здесь подавай. И вечность потом.

– Ты что? Жадина? – Лёлька вздёрнула прямые разлетающиеся брови.

– Я? Да! Я могу долго ждать, но беру исключительно только самое лучшее. И навсегда. Венчаться будем. Я тебя больше не намерен упускать. Ни до гроба, ни за ним.

– И правильно! Неча метаться, – поддакнула бабушка.

– Та-а-ак. Я смотрю, здесь Двойственный союз за моей спиной образовался? – нахмурилась Ольга.

– А ты против нас не иди. И будет Тройственный. Вернее, я так, на подхвате. С правнуками посидеть, вас погулять отпустить.

– Ну, тогда мы сейчас гулять и начнём, – поцеловал бабушку в щёку Сергей.


И вот они гуляли. Шли рука об руку. В резиновых сапогах и дождевиках, чуть не по колено в грязи.

– Романтика, – фыркнул смешливый Ясень.

– И не говори, – согласилась Лёлька, – чувствую себя героиней чёрно-белого фильма о молодых строителях коммунизма.

– А что? В масштабах отдельной семьи я очень даже за коммунистический рай. Чур, я буду председателем колхоза…

– …«Светлый путь»? Или «Заветы Ясеня»? Но я не хочу быть зоотехником! И дояркой тоже! И даже комбайнёром!

И оба захохотали в голос, спотыкаясь и скользя по грязи. И смеялись так громко, так весело, топали по лужам с таким шумом, что только в последний момент услышали сзади грохот мотоциклетного мотора. Ясень оглянулся… Нет, он не ждал опасности: они шли по самому краю довольно широкой дороги, а всё плохое было уже позади, ведь злодея Павла, вредившего им, увёз его дядя. Просто он очень любил мотоциклы и хотел посмотреть на образчик деревенского двухколёсного транспорта.

Именно эта любовь, смешанная с любознательностью, и спасла их. В последний момент Сергей успел дёрнуть Лёльку в сторону и отпрыгнуть сам. Рычащий мощный спортбайк, разбрызгивая грязь, пролетел мимо прямо по тому месту, где они только что шли.

– Ты что? Псих?! – закричала ему вслед испуганная Лёлька.

Метрах в двухстах от них, будто вспомнив о чём-то и решив доделать начатое, мотоцикл развернулся – вбок полетел веер грязных капель – и снова рванул на них. Лёлька замерла, в ужасе глядя на тёмную, надвигающуюся с немыслимой скоростью смерть. Вспыхнула, будто один, горящий ненавистью глаз у циклопа, фара, высветив их, в растерянности замеревших на обочине.

Сергей ожил первым и, схватив Лёльку за руку, побежал по скошенной траве к домам, туда, где были деревья, кусты и густая темнота. Это было совсем недалеко. Но нескольких спасительных секунд им не хватало. И тогда, поняв это, Сергей сильно оттолкнул Лёльку в сторону ближайшего дерева, развернулся – и шагнул навстречу мотоциклу.

Это длилось пару секунд – не дольше. Но Ольге, застывшей, открыв рот в немом, не вырвавшемся из сведённого судорогой горла крике, показалось, что долго, невыносимо долго. Так иногда бывает в страшном сне, когда и сердце-то с трудом выдерживает затянувшийся кошмар. Сергей сделал три шага, всего три шага вперёд. Ольга замерла, в ужасе глядя на него. Какая-то фантастическая коррида: человек против железного зверя. Мотоцикл летел, ревя мотором. Ольге даже показалось, что на нём никого нет и что эта взбесившаяся бездушная машина хочет убить их. Ну не мог же и вправду человек стремиться раздавить ни в чём не повинного, совершенно беззащитного себе подобного?!

– Серёжа-а! – выкрикнула всё же она. И ей показалось, что от страшного, безнадёжного этого крика даже умытая луна пошатнулась в небе. Залаяли собаки, закричал вдалеке первый петух. И в этот момент, будто нечисть по закону жанра испугалась вестника утра, железная, тяжёлая, невероятно красивая хищной красотой смерть, в паре метров от стоявшего, вскинув крупную, благородной красивой лепки голову, Сергея, вильнула в сторону, промчалась мимо и, рыча, понеслась прочь. При выезде на асфальтированную дорогу мотоцикл вдруг завалился, чуть придавив ездока. Но тот быстро сумел подняться, и двухколёсная машина скрылась в темноте, сияя светящимся рисунком на бензобаке.

Ольга рванулась к Ясеневу и быстро, так быстро, как никогда не бегала, подлетела к нему. Он стоял всё так же. Только на лбу и под глазами его она в свете луны внезапно обострившимся зрением увидела крупные капельки пота. Лёлька вцепилась в Сергея сведёнными, ходуном ходящими руками и, не веря тому, что он всё же жив, затрясла изо всех сил, повторяя:

– Ты живой?! Ты живой?!

– Ты мне на ногу встала, и я это чувствую. Значит, да, живой, – он обхватил её и прижал так сильно, что ей стало больно. Но Ольга даже не пискнула, боясь, что волшебство сейчас рассеется и она увидит на дороге мёртвое и изувеченное его тело.

– Живой, – она, наконец, заплакала, хрипло, облегчённо подвывая, – родной мой, любимый мой. Что это? Что это было?.. Он уехал?! – вдруг вспомнила она и выглянула из-за плеча Сергея в темноту. – Уехал. Да. Совсем. Господи, да что ж это такое было? Ты знаешь?

– Это был мой мотоцикл, – мёртво проговорил он.

– Что?! Как это твой? Ты бредишь?

– Да нет, Лёль, – силы покинули его, и он сел прямо на мокрую холодную траву. Она тут же примостилась рядом и с тревогой заглянула ему в глаза.

– Что нет? Как это нет?

– Нет, я не брежу. Этот мотоцикл – мой.

– Как ты мог его узнать в потёмках, да ещё когда фара била в лицо?

– Я купил его неделю назад. Новенький чёрный спортбайк «БМВ». А Рябина сказал, что он мне его распишет. Ну, аэрографию сделает. Я тоже могу, но мне до него далеко, он лучший в Москве спец. А может, и во всей стране. Я круче него не знаю… Ну и вот, он спросил, чего я хочу. Мне захотелось ночной пейзаж с луной, которая бы светилась. Есть такие краски. Он сделал, получилось что-то невероятное. Тьма, полная луна, звёзды и чуть посеребрённая их светом земля. Днём посмотришь: красиво, но ничего особенного, а ночью светится… Ну, как собака Баскервилей примерно, – он засмеялся, и Лёлька, всё ещё не верившая в реальность их спасения, облегчённо выдохнула, смеётся, значит, точно жив.

– Но я ещё мотик не забрал. Мы часто наши агрегаты на работе оставляем. У нас отапливаемые боксы, охрана… А сегодня кто-то на нём хотел нас убить. Я рисунок увидел. Это точно он, мой мотоцикл. Второго такого нет. Это Пашкин принцип: он не делает дублей.

– Я рисунок не заметила. От страха, наверное. Я только фару видела, и всё… Послушай, но это же бред какой-то. Кто мог хотеть нас убить?

– Твой Павел Павлинин, – пожал плечами Сергей.

– Он не мой. И его увёз Иван Николаевич.

– Да я тоже ничего не понимаю, не сердись, это я так, отхожу. Не каждый день нас давят, правда?

– Серёж, что делать-то будем, а? – она всегда была такая… деятельная. Он помнил это, и ему это страшно в ней нравилось. В самые трудные моменты она не складывала лапки, а боролась до последнего. Другая бы села в уголочек и рыдала. А Лёлька, его Лёлька… Нет, ну, она тоже плакала, конечно, она же женщина, а не бронетранспортёр. Но недолго, совсем чуть-чуть плакала. А потом решительно вытирала слёзы и гордо вскидывала подбородок. Один раз только она почему-то сдалась. И он сдался вслед за ней. Слабак! Именно этот раз стоил жизни им и их маленькому ребёнку. Мальчику или девочке. Только вот ему и Лёльке Господь дал второй шанс. А они своему собственному, родному, крошечному человечку этого самого шанса не дали.

Сергей снова стиснул Лёльку и глухо сказал:

– Жить будем. Нам помирать нельзя. Мы ещё долги не отработали.

Она отстранилась и внимательно посмотрела на него. В глазах засветилось понимание:

– Будем.

– Пошли домой, – он встал и подал ей грязную ладонь, – мы опять мокрые насквозь, что о нас подумает бабушка?


Бабушка, увидев утром их сырые, развешенные на верёвках джинсы и свитера, даже если и подумала что-то, то ничего не сказала. Они встали поздно, долго уминали тончайшие кружевные блины с яблочным вареньем и пили чай с мятой. Потом Сергей помог Ольге убрать со стола и скомандовал:

– А теперь поехали.

– Куда?

– Будем ловить нашего мотоциклиста.

– И я с тобой?

– А как же. Я теперь без тебя никуда. Буду отдавать долги. И тебе тоже. Или ты не хочешь?

– Ещё как хочу!

– Вы что, ночевать не приедете? – всполошилась бабушка.

– Не знаем ещё, бабуль. Если в десять нас не будет, то не ждите. В Москве переночуем. Но завтра вернёмся, непременно.

– Ох, непоседы! Всё вам на месте не сидится.

– Мы к свадьбе готовимся, бабуль, – в момент примирил её с действительностью хитрый Сергей.

– А, ну это дело нужное, – заулыбалась она. Но из дому без увесистого свёртка с провиантом их не выпустила, чем очень угодила гурману Ясеню.


– Куда мы едем? – спросила Ольга, когда они уже проезжали через Балашиху.

– Ко мне на работу. Начнём плясать оттуда, а там посмотрим.

– Ты хочешь узнать, на месте ли мотик и как его могли взять?

– Именно. Как и кто. Понять бы ещё, за что. Кому мы что сделали?

– Или ты один.

– Да. И это тоже вариант. Я утром проснулся и всё лежал и думал. Никак не могу понять, кому мог так насолить. Кроме чу́дного юноши Павла Павлинина никто больше в голову не лезет. Но тот был нейтрализован… Может, это дядя Боря за то, что мы не оценили его широкий жест с «Кровавой Мери»?

– Или за то, что не рукоплескали, когда он блистал в роли самого себя во время следственного эксперимента?

– Неплохая версия, кстати.

– Ты думаешь?

– А что? Вполне жизнеспособная. Так и вижу, как под покровом ночи дядя Боря в линялых, вытянутых на коленях трениках лезет через кованый забор нашей конторы. В руках его монтировка, при помощи которой он планирует завести мотоцикл.

– А на голове чёрные колготки тёти Зины!

– Точно! Штопанные в трёх местах красными нитками.

Они посмотрели друг на друга, не выдержали и расхохотались.

– Действительно, шикарная версия.

– Согласен, особенно если учесть, что других нет и не предвидится.


К «Авто&мотошику» они подъехали часа в три дня. О вчерашнем дожде напоминали только огромные лужи. Солнце светило так празднично, так многообещающе, точно перепутало конец сентября с маем. Лёлька в молочного цвета длинном шерстяном платье и в светлых же ботиночках на каблуках была хороша неимоверно. Сергей засмотрелся на неё, улыбаясь блаженной улыбкой.

– Ты что? – спросила она кокетливо, зная, впрочем, ответ.

– И это всё моё?! – восхищённо выдохнул он.

– Твоё, но не всё.

– Как?!

– Ну, как минимум платье и ботинки точно мои. Сумку могу тебе подарить, конечно. А вот платье, извини, – она сожалеюще вздохнула, – не налезет. А ботинки будут в коленях жать…

Сергей загоготал в голос и притянул её к себе, потёрся носом о нежный висок и застонал:

– Лёлька, как я без тебя жил? Как я не помер-то? Я ж даже ни о чём думать не могу без тебя… Слушай, нам необходимо заключить брачный контракт!

– Что? – аж задохнулась она. Голубые глаза её потемнели, в них плеснулось страшное разочарование. – Ты шутишь, что ли?

– Нет. Ничуть. Заключим. И первым пунктом пропишем такой:

«Я, Ясенева Ольга Александровна, торжественно клянусь любить моего мужа Ясенева Сергея Николаевича до конца наших дней на этой земле и вечно за последней чертой. А также обязуюсь не умереть раньше его…» Лёль, я без тебя жить не могу, Лёль! – жалобно закончил он. – Как же я влип-то так?!

– Я тоже влипла, Серёж, – ласково засмеялась она, – ты меня своими шуточками до инфаркта доведёшь. И я свои обязательства выполнить не смогу по объективной причине.

– Ну, я чуть-чуть? Я немножко, ладно? Ты ж знаешь, не могу я серьёзно жить, у меня изжога начинается.

– Ладно, – милостиво кивнула она, – я постараюсь привыкнуть.

Он обнял её и закружил по двору. Жёлтые листья со старых деревьев, старательно сохранённых ими с Пашкой при обустройстве внутренней территории, завертелись рядом.


– Ты посмотри, кто приехал. Жизнь продолжается, несмотря ни на что, – с улыбкой сказал Рябинин сидящему у него Владу Серафимову. Тот поднялся и подошёл к окну.

– Серёга умудрился снова добиться Ольги, – Павел покачал головой в восхищении. – Это не каждому под силу.

– Да уж, – кивнул Влад, – не каждому.

И они ещё постояли немного у окна, глядя, как по двору, держась за руки, шли совсем молодые, будто и не было потерянных девяти лет, Сергей и Ольга.


Первым делом Ясенев привёл свою Лёльку в боксы. Работа шла полным ходом, и народ роился вокруг машин и мотоциклов. К Сергею сразу стали подходить, здороваться. Весёлые парни в комбинезонах с логотипом фирмы искоса поглядывали на Ольгу. Сияющий Ясенев радостно жал по очереди все протягиваемые руки, измазанные краской, маслами, смазкой. Светился при этом он так, будто год не был среди этих чудесных, близких и родных ему людей. Ольга тайком наблюдала за ним и гордилась.

– Ребят, я женюсь! Знакомьтесь, это Ольга, моя невеста. Самый любимый мой человек, – громко объявил он. – Лёль, это наши ребята. Лучшие специалисты в нашем деле.

Гул сразу прекратился, и Ольга почувствовала себя невестой как минимум наследного принца. Все смотрели на неё с такой симпатией, такой радостью, будто и её они уже любили, как любят своего непоседливого, шебутного, но самого лучшего начальника, её бывшего и будущего мужа, Сергея Ясенева.

Все тут же разноголосо загудели вновь:

– Поздравляем!

– Вот это новость!

– Когда, если не секрет?

– А мы как же? – шутливо заревновал какой-то румяный толстяк. – Первым делом, первым делом самолёты. Ну, а девушки?

– Это девушки! А то жена, Валь. Жена – вне конкуренции, – перебил его здоровущий веснушчатый детина с весёлыми глазами, – понимать надо.

– Сергей Николаевич, а вы когда свой байк забрали? – поинтересовался худой парень в бандане, вымазанной краской. – Я ж вчера уходил, так он на месте ещё стоял. Павел Артемьевич его пока до ума не довёл. Сердиться будет. Он уж над ним колдовал, колдовал…

Сергей, с улыбкой повернувшийся к парню, замер и быстро глянул на Ольгу. Она кивнула: я слышу – и вся подалась вперёд.

– Я его верну, Юр. Не волнуйся.

– Тогда ладно. А то просто жалко. Очень уж вдохновенно Павел Артемьевич над ним трудился.


В свой кабинет Ясенев вызвал начальника охраны.

– Да-да, есть у нас и такой, – с важным видом надул он щёки, глядя в насмешливые глаза Лёльки.

Ольга покивала понимающе: мол, конечно-конечно, такие большие во всех смыслах люди, куда уж вам без охраны.

Вошёл молодой симпатичный мужик, высокий и немножко нескладный, похожий на грустного жирафа. Ольга даже удивилась. Ясенев представил их с мужиком друг другу. Тот тепло улыбнулся и кивнул.

– Что, Серёж? Проблемы какие-то?

– Лёх, да. Мне твоя помощь нужна, – Ясенев хлопнул тяжёлой ладонью по соседнему креслу, – садись. Думу будем думать и разговоры разговаривать.

– Во как!

– Да вот так. Короче, Лёх, дело серьёзное. Вчера, вернее, сегодня…

Тут дверь раскрылась, и на пороге показался сияющий Рябинин. На пару минут все опять пришли в движение: обнимались, целовались, хлопали друг друга по плечам и нежно толкали кулаками… Наконец все расселись, и Сергей снова начал:

– У нас небольшие проблемы.

– У кого? – сразу посерьёзнел Павел.

– Пока не знаю. То ли у меня лично, то ли у нас с Лёлькой, то ли вообще у всех здесь присутствующих. Сегодня ночью, а точнее, в половине четвёртого утра, нас с Лёлькой пытался задавить какой-то мотоциклист.

– Дважды, – уточнила Ольга.

– В чистом поле, – добавил Ясень.

Павел недоверчиво посмотрел на них:

– Это у вас такое семейное развлечение? Придумывать страшилки?

– Куда уж круче: драпать вне себя от ужаса по грязи и понимать, что убежать не успеваешь.

– А где вас носило в полчетвёртого утра? – убедившись, что друг не шутит, и сразу разозлившись на него, рявкнул Рябинин.

– Я тебе потом расскажу подробности, а пока только отвечу на вопрос. Мы гуляли в Больших Дворах по задней дороге.

– Это которая ближе к карьерам? – сразу понял Павел, в студенческие времена неоднократно гостивший у родни Ясеня.

– Она самая. И вот на этой не самой популярной у местного населения дороге, ещё раз повторюсь, в половине четвёртого утра, промозглого, прошу заметить, осеннего утра на нас сзади вылетел мотоцикл. Мы еле увернулись…

Ольга вытянулась в струнку и зябко поёжилась, вспомнив, что это Сергей спас её, второй раз за один и тот же вечер.

– А потом он отъехал немножко, развернулся и снова попёр на нас. Так что думать, что это подвыпивший местный байкер нас чуть не задавил, как-то не получается.

– Как же вы спаслись? – Павел потрясённо покачал головой и похлопал друга по плечу, будто желая убедиться, что тот действительно цел и невредим. – Я знаю, конечно, что ты у нас герой, но ведь не Бэтмен же, летать не умеешь.

А начальник охраны лишь длинно присвистнул.

– Лунь, – Ольга мягко взяла за руку открывшего было рот Ясенева, – он и вправду герой. Он меня спас, понимаешь? Нам некуда было деться, когда этот снова поехал. И тогда Серёжка меня оттолкнул, а сам на него пошёл, – у неё перехватило горло от воспоминания о том ужасе, и она помолчала немного. Никто её не торопил, все сидели молча. Справившись с эмоциями, Ольга продолжила, глядя сухими глазами поверх голов Рябинина и Алексея:

– Серёжка шёл на него один, совершенно беззащитный. А тот… гад… летел. Я думала – всё. Я правда так думала и даже кричать не могла от ужаса. Это так… – она поискала слово, – невообразимо, когда ты видишь, что… убивают человека. И не просто человека, а… единственного… – она снова замолчала, дрожа, выдохнула и обеими руками вцепилась в Сергея.

– Лёль, не надо, – нежно, но категорично попросил Ясенев.

Ольга глянула на него, покачала головой и продолжила:

– Серёж, прости, но я скажу. Я с ума сойду, если никому это не расскажу. С этим жить невозможно, понимаешь? – она села ещё прямее, хотя куда уж прямее, и закончила:

– Лунь, и вот тогда он опять меня спас. Представляешь, он просто шёл на эту ревущую махину. А тот, который был на байке, он испугался, не смог… И вильнул в сторону… И всё. Мы остались живы.

– Ребят, я из-за вас поседею сейчас. Что за байк? Откуда он в вашем посёлке взялся? Да ещё в полчетвёртого утра?

– Из всех твоих вопросов могу пока ответить только на один. Это был мой байк, мой новенький «БМВ».

Павел, по своей неизменной привычке во время разговора черкавший что-то в блокноте, очень медленно отложил ручку и, чётко артикулируя, словно опасаясь, что иначе его не поймут, проговорил страшным голосом:

– «Лунная ночь»? – они всегда давали машинам и мотоциклам, на которых делали аэрографию, имена собственные. Последний байк Ясенева назвали именно так.

– Он самый.

– Это невозможно, Серёнь. Я вчера до девяти вечера над ним колдовал, а потом всё запер и ушёл.

– Это абсолютно точно был он. Я уверен. Это во-первых. Ну, а во-вторых, ты последним уходил?

– Да нет, конечно. У нас же вчера было занятие по азам промышленного альпинизма. Вася вёл. Толпа народу была. Даже вон Алексей Игоревич пришёл, – он подбородком показал на начальника охраны, тот кивнул: пришёл, мол. – Всем интересно. Я тоже забежал послушать. Да так и остался. И после полночи рыдал от восторга. Василий – находка. Его с лекциями можно по стране возить, все фанатами промышленного альпинизма станут… А потом у нас тут вчера… – он замолчал и с досадой поморщился. – Не хотел тебе говорить, но у нас тут вчера небольшой пожар был.

– Что-о?! Час от часу не легче.

– Ну да, около склада вспыхнуло, мы всей толпой и тушили. Успели. Даже пожарных не пришлось вызывать.

– Спорим, заливали все, включая дежурных охранников? – Ясень сердито уставился на Алексея. Тот виновато развёл руками:

– Ты прав. Все примчались.

– Вот в этот момент кто-то байк и увёл. Паш, ты ключи от него где положил?

Ключи от машин и мотоциклов, над которыми шла работа, – «клиентов», как их любили называть мастера, – они хранили в специальном ящике с ячейками, который стоял прямо в «конторе» мастерских. Так всегда толкался народ, но никогда и ничего не пропадало. Поэтому ящик даже не запирали. Так было удобнее. Нужно тебе перекатить какого-нибудь «клиента» – бери ключи. Ячейки были пронумерованы. В каком боксе стоял «клиент», в такой ячейке лежали ключи. Очень удобно. Мастеров в смене не меньше семи человек, «клиентов» и того больше. Постоянно все ходят туда-сюда по своим делам. Так что, даже если бы кто и видел, как другой берёт ключи из ящика, ничего бы не заподозрил.

– Кстати, а что за пожар-то был? С чего бы вдруг?

– Да непонятно. – Пожал плечами Павел. – Не с чего там полыхать. Мы коллективно пришли к выводу, что кто-то сигарету кинул в урну, а из урны торчало что-нибудь бумажное, газета, например. Ну, загорелось, подул ветер, а там рядом деревянные перила лестницы… Искра попала, вот и занялось… Слушай, сейчас сам рассказываю и понимаю, что вывод наш – бред сумасшедшего.

– Ну, в жизни всё бывает, – философски протянул Алексей.

– Но не до такой же степени. Соглашусь с Павлом – за уши притянули. Ясно одно: ноги растут отсюда. Лёль, ты была права, где-то я кому-то дорогу перешёл. Только вот где и кому… – он энергично потёр лицо и вопросительно уставился на Рябинина. У того вдруг шевельнулось что-то похожее на догадку, но тут начальник охраны тяжко вздохнул, и мысль улетучилась.

– Что вздыхаешь? – сердито поинтересовался Павел.

– Да думаю, что из-за лекции этой и камеры наблюдения ещё не включили. Их же обычно включаем, когда почти все ушли.

Действительно, у них всегда толклось столько народу, а отношения были такими хорошими, что они уже давно привыкли жить, как при коммунизме, и днём охрана занималась только тем, что бдила у ворот и отвечала на вопросы посетителей. Вечером включали камеры, сигнализацию и мирно смотрели телевизор, пару раз за ночь обходя территорию. И никогда ничего из ряда вон выходящего не случалось. И тут на тебе.

– Жил, жил себе. А тут бац! – и вторая смена, – переиначил слова из любимого фильма Ясенев. – Кому ж я помешал-то?

Он встал и подошёл к окну. Через двор, прихрамывая, шёл в мастерские Влад Серафимов.

– И сидим тут теперь, как дураки, головы ломаем. Вон Сима, умница, работает, а мы дурью маемся. Все были на пожаре, камеры не работали, никто ничего не…

Тут он осёкся и помолчал немного.

– Что, Серёж? – сразу вскинулась Ольга.

– Есть надежда, что один человек кое-что видел. Я только сейчас вспомнил… Лёх, найди-ка мне, пожалуйста, нашего инструктора Васю.

Алексей Игоревич молча кивнул и потянулся к телефону:

– Антон?.. Василий Воропаев приходил уже?.. А куда пошёл?.. В актовом зале готовится к занятиям?.. Отлично, пришли-ка его к Ясеневу, скажи срочно…

Вася явился к ним, смеясь синими глазищами, и остановился в дверях, привычно взлохматив рукой шевелюру.

– Меня искали, и вот он я, – почти пропел инструктор от порога и замер, вопросительно глядя на них.

– Вась, а как можно с твоей Анжеликой поговорить? – спросил Ясенев, и все присутствующие с интересом уставились на него.

– Да она дома сейчас, – ничуть не удивившись, точно его Анжелика вечно была нужна абсолютно всем, улыбаясь, пожал плечами Василий, – давайте позвоним.

Он взял протянутую ему Алексеем трубку и потыкал в кнопки.

– Алё, Ликуня, это я… Да, я тоже… очень-очень…

Трубка отвечала ему переливчатыми трелями с такой экспрессией, что все, неловко улыбаясь, стали делать вид, что абсолютно ничего не слышат и не видят порозовевшего счастливого лица влюблённого инструктора. А он продолжал:

– Ликунечка, с тобой хочет поговорить Сергей Николаевич. Я сейчас ему трубочку дам.

– Анжелика, – проникновенным баритоном завёл Ясенев, и неревнивой Ольге стало смешно. Она грозно посмотрела на Сергея, тот – невинно – на неё и запел дальше:

– Анжеликочка, у меня к вам несколько вопросов… Что? Вы готовы прийти к нам?.. А вы что, недалеко живёте?.. Ну, давайте я за вами машину пришлю? Ах, пешком быстрее? Ну, тогда ждём. Вас от входа сразу проводят ко мне в кабинет… Ждём, ждём, Анжеликочка! Просто жаждем встречи!

До невозможности довольный тем, что помог, Вася Воропаев, извинившись, отправился обратно в актовый зал. Алексей Игоревич ушёл отдавать распоряжения касательно Анжелики, а старые друзья остались втроём.

– Серёж, объясни мне, что происходит? – Рябинин вопрошающе воззрился на Ясенева.

– Сейчас кофе хлебну и начнём с Лёлькой издалека каяться, – пообещал тот, – кому кофейку?

До прихода Анжелики они успели выпить не по одной тонкостенной чашечке кофе и всё рассказать обеспокоенному Рябинину. Выслушав их, тот резюмировал:

– Ну, одно я понял точно: этот ваш… мой тёзка на мотоцикле быть не мог. Или мог? Вы проверяли?

– Нет. Его же увезли.

– Давайте-ка, позвоните дядюшке и уточните, чтобы в эту сторону уже точно не грешить.

Но Иван Николаевич уверенно подтвердил, что его непутёвый племянник всё время был под присмотром и отлучиться незаметно никак не мог.

– И что мы имеем? – спросил Рябинин, когда Ольга закончила разговор.

– Да всё то же самое, – мрачно усмехнулся Сергей, – ищем моего врага в нашей родной «шарашкиной конторе».

– А как вы думаете, он себе ногу не мог повредить, когда у него байк завалился? – Павел рисовал в блокноте мотоциклиста, неловко вошедшего в поворот.

– В современной защите? – с сомнением поднял бровь Ясень. – Мотоциклист был отлично экипирован. Да и скорость не слишком высокая… Всё бывает, конечно. И чудеса случаются. Но он же не на асфальт рухнул.

– Серёг, тем не менее байк упал и хотя бы немного, но придавил ногу ездоку…

– А, кстати, почему он упал? – Ольга вскинула голову.

– Мокрая грунтовая дорога, лужи – легко не удержать. Там дорога в горку – выезд на асфальт, да ещё и угол поворота градусов сто двадцать – сто тридцать. Не каждый справится.

– Серёж, а ведь Паша прав. Ты не видел, а я-то смотрела ему вслед. Он сильно упал, и ногу ему точно придавило, должно было придавить!

– Ну, даже если придавило… Паш, сегодня все вышли на работу?

– Все. Мне никто не докладывал о заболевших.

– Лёль, ну вот видишь, придавило, но не настолько, чтобы серьёзно.

– Подожди, а выходных ни у кого нет?

– Есть, конечно. Что, поедем проверять? Мы же не шотландцы, не юбки носим – брюки. Даже если и синяк на полноги, то как проверять-то? Просить штаны спустить?

– Да уж… Не вариант.

Тут дверь распахнулась и в кабинет впорхнула Анжелика Криволапова.

– Сергей Наумович, это я! Звали?

– Николаевич, – безнадёжно поправил Ясенев, встав ей навстречу, – звали и благодарны, что нашли для нас время.

– Для вас – всегда готова, – засмеялась кокетливо Анжелика и села в большое кресло, заботливо подвинутое ей галантным хозяином кабинета. – Чем могу помочь?

– Анжелика, вы вчера не приходили встречать вашего Васю с работы?

– Что за вопрос? Конечно! Я ж вам говорила уже, что тут у вас такие нимфы, что живо мужика уведут. Так что не зевай!

– А на его лекции вы были?

– Нет, припозднилась, в парикмахерской задержалась, пришла, когда уже двери закрыли, и не стала ломиться. Неудобно мешать, – и она тряхнула смоляными кудрями.

– А где вы Василия ждали?

– Да сначала гуляла по двору, у вас тут миленько. А потом на скамейке сидела, – она вскочила и подбежала к окну. Вслед за ней туда толпой переместились и остальные, – во-о-он на той, которая с трёх сторон закрыта. Там хорошо, тихо, а вечером так вообще темнота и тишина. Да ещё и вечер был хороший, дождь закончился, луна выглянула, я на мокрую скамейку пакет положила и на нём сидела. Красота-а… Сидишь себе, отдыхаешь, тебя почти никому не видно, а ты всех видишь.

– И… что вы… видели? – боясь спугнуть удачу в лице смешной, нелепой девицы, медленно спросил Сергей.

– Ой, да что только не видела! У вас тут жизнь бьёт ключом. Двое целовались вон там, за деревом.

Павел удивлённо поднял брови.

– Да-да, если очень нужно, могу показать кто. А по именам не знаю пока, извините… Потом один охранник с девушкой флиртовал, она из боксов вышла, высокая такая, с длинной тёмной косой.

– А-а-а, это наша Ася, аэрографиня. Так я и знал, что Димон к ней клеится.

– Потом курил парень какой-то, почему-то прячась.

– У нас курение запрещено на территории, не говоря уже о помещениях. Одна искра – и вспыхнет всё. У нас же кругом краски, бензин, ацетон и прочие горючие материалы.

– Ещё один что-то искал во-о-он там, у крыльца, которое потом горело.

Павел подался вперёд, Ольга схватила Ясенева за руку, сам же Сергей замер, не веря в удачу.

– Так, и что потом?

– Потом задымилось как раз там, у крыльца. Я охранников позвала и побежала с ними тушить, – мимоходом заметила Анжелика.

Сергею вдруг захотелось расцеловать эту смешную, навязчивую, но, в общем-то, славную особу, которая спасла их «шарашкину контору» от гибели в огне и при этом совершенно не чувствует себя героиней.

– А потом столько народу набежало, что я опять на свою лавочку ушла. Чего под ногами путаться? А когда потушили, то вместе с другими на лекцию отправилась. Уже можно было, не помешала бы Васе…

– И… всё? – Ясень замер, не желая поверить, что его идея оказалась бесплодной.

– Вроде да…

Ольга отвернулась, не в силах скрыть своего огорчения, Павел разочарованно вздохнул. Но тут Анжелика звонко хлопнула себя ладонью по лбу:

– И этот, робот, выезжал на мотоцикле!

– Робот?! – оторопели все.

– Ну, как робот: шлем, перчатки, одежда эта мотоциклетная специальная. Натурально, робот и есть. На человека вообще не похож. Выкатил свой агрегат из мастерских, к воротам подкатил…

– Какой агрегат?

– Чёрный такой, с рисунком светящимся.

– Не подъехал, а пешком подкатил?

– Ага. Я ещё тоже удивилась. Двор большой, вполне можно было ножки не топтать, а сесть да поехать. Ну, вот, значит… Подкатил, ворота блямкнули, открылись, и он учапал.

– В смысле, учапал? – не понял Ясень.

– Ну, дальше его пешком покатил.

– Опять не поехал, а просто покатил?

– Именно, – авторитетно кивнула Анжелика.

Ясенев и Рябинин переглянулись.

– Наверное, не хотел, чтобы рёв мотора привлёк к нему внимание.

– Пожалуй.

– А что такое «блямкнули»? – неожиданно спросила Ольга.

Сергей и Павел дружно уставились на неё, будто она сказала что-то невероятно умное. Потом снова переглянулись, одновременно полезли по карманам и выложили на стол какие-то длинные тёмно-синие брелоки.

– Наши на месте.

– Так что? Теперь уже точно свои. Ближе некуда.

– Я ничего не понимаю. Вы о чём? – Ольга чуть повысила голос. Они услышали её и снова повернулись к ней.

– Дело в том, что у нас ворота открываются либо от брелока, либо охранниками. Брелоки всего у нескольких человек, – начал Павел.

– Паш, да не у нескольких. Называй вещи своими именами. Брелоки только у троих: у тебя, у меня и у Симы. Если только никто их не позаимствовал. Наши с тобой вот, – он ткнул пальцем в синие пластиковые коробочки на столе. – Был ещё у Верки моей, но она его потеряла. Мы хотели новый сделать, сказала, что не надо: ей, мол, привычнее через охрану.

– Так, может, как раз не потеряла, а свистнули?

– Свистнули год назад. А воспользовались только теперь?

– Да. Маловероятно.

– Так, значит?

– Не может быть.

– Тогда надо узнать, где его брелок. Не пропал ли?

Сергей запустил правую руку в густые волосы, взлохматил их, вздохнул, взял трубку телефона, набрал несколько цифр и позвал:

– Сим, привет! Можешь зайти ко мне?.. Давай. Ждём, – и, обернувшись к ним, сказал:

– Сейчас придёт.


Влад вошёл как обычно без стука, добродушно улыбнулся Ольге:

– Оль, и ты к нам? Как я рад тебя видеть, – и кивнул Анжелике: – Здравствуйте!

– Здравствуй, Сим, – осторожно поздоровалась совершенно ничего не понимающая Ольга. Анжелика промолчала, глядя на него во все глаза.

Серафимов, чуть припадая на правую ногу, – Павел сразу напрягся, увидев это и вспомнив о падении мотоциклиста, – прошёл в кабинет, сел в кресло.

– Вот, – радостно ткнула в него пальцем Анжелика Криволапова, – вот он у крыльца копошился.

Рябинин, Ясенев и Ольга посмотрели на него, друг на друга… Вопрос про брелок задавать было уже бессмысленно.

Первым не выдержал Сергей:

– Влад, за что ж ты меня так?

По тому, как вскинул голову их верный друг с институтских ещё времён Серый Фима или просто Сима, всем троим сразу стало всё понятно. И он тоже всё понял в один миг. Понял и не стал отнекиваться, а ухмыльнулся недобро:

– За дело.

– Сим, какое такое дело может перевесить пятнадцать лет дружбы? – Павел будто сразу постарел и с тоской смотрел на друга. – Ясень же всегда первым на помощь мчался. Ты ж его знаешь, он последнее друзьям отдаст, о себе не подумает, а ради друзей в лепёшку расшибётся… А ты его… Мотоциклом давить… За что?

– Паш, если бы ты знал, как вы мне надоели! – просто, буднично, будто о плохой погоде, сказал Влад.

– Владик, ты что? – в ужасе шепнула Ольга. – Чем они тебе надоели? Они же лучшие друзья на свете!

– Вот этим и надоели! Тем, что лучшие, безупречные. Как с первого курса пошло, так уже пятнадцать лет никак не закончится. Чуть что, сразу Ясенев и Рябинин, Рябинин и Ясенев. Ну, ещё Грушин. И больше как будто нет никого в целом институте. Кто лучшие спортсмены факультета? Они. Кто любимчики всех преподов? Они. Везде они! Всюду они! Кровь мне – и то они привезли. И мать моя плакала восторженными слезами: ах, какие друзья, спасли мальчика! Ночью, в такую даль! В дождь! Я пока в этой богом забытой больнице в себя приходил, каждый врач, каждая медсестра, каждая санитарка своим долгом считали спеть оду вот этим двоим! Мне жить не хотелось! А они!..

Им всегда всё удавалось. Пока я мыкался, работу после института найти не мог, они тяп-ляп – и создали фирму. Всё у всех рушилось, а у них – работа шла полным ходом. Даже в девяносто восьмом! Кредит брали огромный, и в начале августа исхитрились его отдать, а потом бац – дефолт. Все в заднице, а мы в шоколаде. Работаем и процветаем. Это как? Нормально?

И все за них горой всегда. Вы посмотрите на нашу королеву Елизавету. Грымза грымзой. Но от Пашечки без ума. А со мной сквозь зубы здоровается…

– Она со всеми так. И со мной тоже, Сим, – Сергею было невыносимо жалко друга.

– Да ты бы вообще молчал в тряпочку! Ты же баловень судьбы! Тебе вообще всегда всё самое лучшее. Я в институте очень хотел дружить с Рябининым, но он был уже занят – тобой…

– Сим, ты что? Мы же всегда все вместе были.

– Это вы все вместе: Рябинин, Ясенев, Грушин и Березина – «перелесок». А я – сбоку припёка.

– Ну что за бред, Сим?! Ну дело же не в фамилии, честное слово! Это ж детский сад какой-то!

– Это вам детский сад, а мне… Одни объедки доставались… Да и хрен с ним, с Рябининым!

– Действительно, хрен со мной, – поддакнул Павел.

Влад глянул на него ненавидяще и продолжил:

– И с работой те же яйца, вид сбоку. Взяли меня, как из милости…

– Какая милость?! Ты же не помощником мойщика работаешь пятнадцать лет, – изумился Сергей. – Ты же пришёл и сразу третьим человеком на фирме стал!

– Третьим?! – взвился Серафимов. – Ты считать умеешь, инженер хренов? Ну, давай, считай! Рябинин, ты, Верка твоя, Елизавета. И только потом я! Да даже если третьим! Ты помнишь тост, который за меня поднимали, когда Грушин приехал? Нет? А я помню!

– Ну, и я помню, – вдруг басом сказала из своего кресла Анжелика Криволапова. – Хвалили вас очень. Говорили, что вы незаменимый, и золотом называли.

– Самоварным! – истерически захохотал Влад. – Самоварным! Вы знаете, что это такое – самоварное золото? Медь! Медяшка!

– Это же шутка, Сим, я сам про себя всегда так говорю, – Ясенев развёл руками.

– Про. Себя. Можешь. Говорить. Что. Угодно. – Влад тяжело дышал и смотрел на них с такой ненавистью, что Ольге стало страшно. – Но про меня – не смей! Ты же… ты… быдло! Твои предки из деревни.

– А! Деревенские у нас третий сорт не брак? А ты что? Белая кость, голубая кровь? – Павел говорил таким ледяным тоном, какого Ольга у него никогда не слышала.

– Я – да! Ты в курсе, что его бабка у моего деда-учёного лаборанткой была? Мы же случайно это выяснили. Забыл, что ли?

– Я тоже из деревни.

– У тебя только мать из-под Горького, а отец – польский шляхтич. У него золотая медаль и красный диплом отличного вуза. Он мне рассказывал, когда я как-то у вас в гостях был.

– Господи, Сим, ты что? То есть я тебе ровня, а Ясень – нет?! Сим, ты же никогда снобом не был!

– Я им всегда был, просто вы не замечали.

– Ну, не общался бы тогда с нами, мы ж тебя не заставляли.

– А кроме вас, в нашей группе вообще ни с кем даже поговорить нельзя было… И работать с вами пришлось. Голод не тётка. Когда я учиться шёл, меня дед планировал устроить на ЗИЛ, у него друг там главным инженером был. Только развалилось всё. И куда с нашими дипломами устроишься? На помирающий «АЗЛК»? На «КАМАЗ»? И уехать из Москвы в Набережные Челны?

– Грушин уехал в Германию.

– В Германию! А не в Татарстан!

– Ну, и ехал бы тогда к немцам или в Штаты!

– Я языков не знаю! Не даются они мне!

– Плохому танцору…

– Да! Я плохой танцор! Вот и пришлось мне у вас в кордебалете отплясывать.

– Опять двадцать пять! Какой кордебалет? – Ясень не выдержал и тоже заорал, будто надеялся, что Серафимов от крика очнётся и перестанет нести такое, что… что даже в голове не укладывается.

– Я. Тебя. Видеть. Не. Хочу. – Снова отчеканил Серафимов. – Ты у меня украл всё.

– Что?! Ну что я у тебя украл?! Рябинина?! Так он не бревно бессловесное. Ну, подружились мы с ним. Подружились? Понимаешь? Кто ж виноват, что мы узнавать оценки вместе под дождём бежали, а тебя на дедушкиной машине привезли? Бедолага ты, Сим! Я понимаю, сложно расти, когда на улицу с… быдлом нельзя, когда в лагерь пионерский с детьми маргиналов нельзя, когда няня до десятого класса в школу на машине с шофёром отвозила, а потом встречала. Мне правда жаль, Сим! Но ведь Груша тоже из академической семьи! Но он-то – человек! Че-ло-век! Настоящий, нормальный, совершенно адекватный пацан. А ты? Что ж ты с собой сделал-то?

– Бедненький, – всхлипнула вдруг из угла Анжелика Криволапова, и они все вытаращились на неё, будто в первый раз увидели, – до чего себя довёл.

– Да, довёл, – бессильно потёр лицо Сергей, – прости ты меня, Сима, если я когда тебя обижал. Несчастный ты человек.

– Не смей меня жалеть!

– Владик, – жалобно попросила Ольга, – ну, давай как-то мириться, что ли? Ну, свалял дурака, хотел нас попугать…

– Не-е-ет! – засмеялся Серафимов. – Я вас не попугать хотел. Я вас… убить хотел. Вернее, его. Размазать по грязи, чтобы он сам с этой грязью смешался. Из грязи вышел, в неё же вернулся… Неужели и ты, Ольга, такая же дура? А я тебя… А я из-за тебя…

– Та-а-ак, с этого места, пожалуйста, поподробнее. – Сергея вдруг охватила весёлая злость, как бывало у него в студенческие годы, когда в драке встречались они с сильным противником или никак не решалась совсем уж заковыристая задачка. – Так вот где собака-то зарыта! Лёль, ну-ка, скажи-ка ты мне, Влад, – он впервые за долгие годы назвал его безразличным Влад, а не смешным и добрым Сима, – он что, клеился к тебе, что ли?

Ольга с мукой в глазах посмотрела на Серафимова, потом на Сергея и кивнула.

– Вот оно что. Так вот кого я у тебя украл. Влад, ну, так это Лёлькин выбор, ты понимаешь или нет? Я не лучше тебя и не хуже. Просто мы с ней – одно целое. Поэтому и вместе.

– Какое одно целое? Как она может быть одним целым с тобой?.. Я её любил с первого дня, как только увидел. А женился на ней ты! И бросил её ты!

– Он меня не бросал, Владик.

Белыми от бешенства невидящими глазами Серафимов посмотрел на неё и промолчал, тяжело, будто кирпичи перед этим пёр на их третий этаж, дыша.

– А потом я к ней сватался. Ровно девять раз. Каждый год, что вы жили порознь, по разу. И что ты мне каждый раз говорила, Ольга?

– Владик, ну прости ты меня, ну не люблю я тебя совсем! Ну, неужели тебе было бы хорошо, если бы я за тебя замуж без любви вышла?

– Меня не любишь, а его, значит, да? – губы у Влада тряслись, он посмотрел в потолок. И Сергей с ужасом подумал, что его старый друг, который чуть не угробил его вчера, сейчас заплачет. А что с ним делать-то тогда? Раньше бы подошёл, сгрёб в охапку, сморозил бы какую-нибудь глупость и потащил гулять, лопать пончики в их любимой «Морильне червяков» или, в порядке исключения, упиваться красным вином – он, Ясень, не пил больше ничего. Ещё можно было бы впасть в детство и слепить снежную бабу, а потом устроить бой снежками – это если зима, конечно. Или прыгнуть с парашютом. Или поехать купаться куда-нибудь в глушь и с криком плюхаться в воду с тарзанки, поднимая фонтан брызг. Или… Да чего они только не делали раньше. И это было счастье. А теперь? Теперь что с ним делать? В глаз съездить, что ли?

– Ты ж бабник, Сим, – не к месту вспомнил Павел.

– Это вы так думали, а я однолюб. Только вот моя любовь меня не оценила. Она, видите ли, Ясенева любит.

И тут Ольга вдруг сказала:

– Его люблю. Да. Уже пятнадцать лет.

– Вот поэтому я и хотел его убить! – заорал Влад так громко, что Анжелика Криволапова вздрогнула, а потом встала и тихонько-тихонько, на цыпочках, вышла – деликатность проявила. Все посмотрели ей вслед и помолчали.

– Зачем ты мой мотоцикл взял?

– Забавным показалось. Погиб в лунную ночь под колёсами «Лунной ночи». И Пашке хотелось ещё больнее сделать.

– Где он сейчас?

– Бросил в лесу, там, недалеко от Павловского Посада, чтобы пешком до станции недолго было. Пока я дошёл, как раз и первая электричка подъехала… Сначала утопить хотел, да жалко стало, хорош уж больно. А так бы нашёл его кто. Покатался бы ещё. В деревне-то и без документов можно погонять. А ключи я в замке оставил.

– Да… До ручки ты дошёл, Влад. Байк ему жалко, а человека… – Павел что-то яростно черкнул в блокноте, прорвав листок. Сергей мягко положил руку ему на плечо.

– Как ты нас нашёл?

– Ты сам мне сказал, куда Ольгу собрался везти. Мы ж там были сто раз. Найти как нечего делать, – казалось, что из Влада выпустили воздух. Отвечал он вяло, смотрел на свои руки. – Поехал в эти ваши Большие Дворы, нашёл дом Ольгиной бабки. Сначала не понял ничего. Смотрю, твоя машина стоит, бабка во дворе маячит, а вас нет. Потом аж три машины приехало, вместе с вами толпа народу в дом вошла. Мне даже интересно стало, решил подождать. Продрог, пока под кустом во дворе сидел. Да ещё и не пошевельнуться: мордовороты какие-то из дому вышли и в машины уселись, да одного оставили, охранять, что ли.

Потом гости ваши ночные отчалили. Я за сарай спрятался. Тут вы и вышли. Как мне хотелось тебя, Ясень, прямо там и огреть чем-нибудь, чтобы черепушка твоя бесполезная треснула, – он мечтательно улыбнулся, – да Ольга всё время рядом была. И план с байком не хотелось отменять. Очень он хорош был… Я уж думал, что до утра придётся куковать, чтобы момент подходящий подвернулся. Но тут вас гулять понесло. Мне тогда показалось, что вот она – удача. Кто ж знал, что так получится?.. Не смог я… Слабаком оказался. Я ведь даже понимать начал, почему она, – он махнул головой в сторону окаменевшей Ольги, – тебя выбрала. Ты круче, конечно. Я до последнего думал, что ты испугаешься, побежишь. Так этого хотел. Слабости твоей, трусости, соплей и слюней… Нет. Не вышло. А я испугался… Со спины легче было…

И тут он всё же заплакал. Они сидели и смотрели на него. Потом молча встали и пошли к двери.

– Прощай, Влад.

– Вызовите милицию! – закричал он.

– Перебьёшься.

– Вызовите милицию, гады! – в стену полетел телефон, затем клавиатура от компьютера.

– Если тебе так надо, сам вызывай.

– Ну, хоть в морду дайте!

– У нас самообслуживание. Треснись об стену, коль уж тебе так охота.


Дверь закрылась. Серафимов продолжал громить кабинет Сергея.

– Сейчас он там всё разнесёт, – Ольга испуганно схватила Ясеня за руку.

– Да я как раз собирался ремонт делать.

– И что, ничего не жалко?

– Почему? – Сергей достал из-за спины несколько рамок с фотографиями: родители, сёстры, племянники и они с Ольгой, молодые, ещё на первом курсе института. – Самое дорогое я спас.

– Ну, ты даёшь!

– А то! Я ж везунчик!

– Говорят, ещё лисички и опята в Подмосковье не отошли, – мечтательно протянул Павел, – может, махнём завтра с утра?


Они уже пару часов бродили по лесу в сапогах и старых куртках вшестером: Рябинины, Ясень, Ольга Берёзка, Вера и неожиданно прилетевший накануне вечером Грушин. Солнце даже грело немного, и в лесу было тепло и очень тихо.

– Да, чудеса, Павлуша! На нас свалилась Груша! И это в октябре! – продекламировал на всю округу ошалевший от счастья Ясень, поискал рифму для продолжения, не нашёл и вынужденно обратился к прозе. – Муза меня покинула… Так ты чего приехал-то? Я думал, ты только перед свадьбой до нас доберёшься.

– Он мне свадебное платье у какого-то их знаменитого портного пошил и привёз, – из-за соседнего куста звонко рассмеялась Вера, быстро срезавшая шляпки опят, усыпавших пень, – вы представляете?

– Вот это да! Это любовь, Верунь.

– А главное, как кстати! И по размеру идеально подошло…

– Ребят! Ау! Идите к нам! – издалека прокричали хором Злата и Ольга.

– Ау! – отозвался Ясень. – Вы что, поляну грибов нашли?

– Нашли! Только не поляну!

– Идё-о-ом! – отозвалась Вера, схватила за руку Олега и потащила вперёд. Олег грибы собирать не хотел, ни поштучно, ни поляной. Он хотел целовать невесту, но она отбрыкивалась и хохотала, убегая вперёд. Грушин, ломая кусты, нёсся следом.

– Тоже мне, подмосковная нимфа и буржуйский сатир.

– Дриада, – улыбнулся Павел.

– Это что ещё за зверь?

– Нимфа лесов.

– А… Ну, да. Подмосковная дриада… Ну, чисто влюблённые пионеры, – ворчал Ясень.

– Идё-о-оте? – снова донеслось издали.

– Мчи-и-имся! – зычно проорал Сергей. – Слушай, Лунь, а давай Анжелику Криволапову к нам возьмём? Под начало к королеве Елизавете? Прикинь, какой у нас тогда секретариат будет: муха не пролетит, таракан не пробежит, бумажка не затеряется.

– А она сможет?

– Да она талантище! Самородок! Ну, отправим поучиться, отшлифуем, отполируем…

– Ага, жестянку сделаем, аэрографию, опять же…

– Ну вот, снова ты прям с языка мою идею снимаешь!.. Только как к ней Елизавета отнесётся?

– Ты будешь смеяться, но вчера Шувалова спрашивала у меня, кто та, как она выразилась, чудесная цыганистая девочка, которая стала появляться у нас на фирме. Представляешь?

– Да ты чё? Чем же она её зацепила?

– А тебя чем? – Павел засмеялся. – Хорошая же девица. Готов поспорить, что дурой только прикидывается.

– Ты тоже так считаешь? Ну и славно. Тогда договорились? Зову её к нам?

– Договорились. Зови… Ау! Девчонки! Вы где?

– Мы здесь!

Сергей и Павел дружно вывалились на небольшую полянку. Олег, Вера, Злата и Ольга, выстроившись в линию, стояли лицом к ним и держались за руки, будто играли в «Бояр».

– Бояре, а мы к вам при-ишли! – стремительно среагировал пересмешник Ясенев и, схватив за руку Рябинина, сделал два шага навстречу.

Линия напротив дёрнулась вразнобой, но потом выправилась и довольно ровно шагнула навстречу:

– Бояре, а что мы на-ашли! – пропела не меньшая насмешница Злата, в своей школе выработавшая молниеносную реакцию.

– Ну-ка, ну-ка, – фанатичный грибник Рябинин потёр руки и с алчным огнём в глазах нажал на кнопку складного ножа. Лезвие с лёгким щелчком вылетело вверх, – что вы там нашли? Где мои грибочки?

Олег, Вера, Злата и Ольга расступились и… Сергей и Павел замерли, разинув рты. На поляне, сверкая хромом и лакировкой, стояла «Лунная ночь».

– Ущипните меня, – оторопело выдавил из себя Ясень, – это ж не сериал, это жизнь. Так не бывает.

– В жизни, мой друг, бывает гораздо больше интересного, чем может придумать даже самый изощрённый сценарист, – нравоучительно заметил Грушин.

– Чудны дела Твои, Господи… И вы хотите сказать, что вот только сейчас его нашли? Что не допросили с пристрастием Серафимова и не вырвали у него тайну клещами?

– Представь себе, – не выдержав, залилась смехом Ольга, – потянулась я за грибом, во-о-он за тем, веточку отогнула, а там…

– А ты сможешь на нём ездить? – осторожно спросила Вера.

– В каком смысле? Ты думаешь, я разучился?

– Нет, но… Он же тебя чуть не убил…

– Он меня спас… Я уверен, что это он вильнул в сторону, а не Серафимов… А потом он ещё и упал и ногу Симе придавил. Специально. В отместку.

– Романтик ты у нас, Ясень, – хмыкнул Рябинин.

– И горжусь этим! Лёль, как ты смотришь на то, чтобы на нём на венчание поехать?

– А не замёрзнем?

– Оденемся потеплее.

– Тогда согласна. С тобой – на всё.

Ясень вдруг встал, широко уперев ноги в жёлтые листья и сухую хвою, запрокинул голову к небу и завопил, лупя себя кулаками по широченной груди:

– Я смог! Я смог войти в ту реку дважды!

Потом помолчал и прокричал ещё громче:

– Спасибо!!!

– Что это он? – тихо поинтересовался Грушин.

– Крышу от счастья снесло, – в тон ему ответил Рябинин, – это бывает. У меня тоже перед свадьбой было.

– И что? Так у всех? И у меня будет?

– У тебя уже. Это ж не я из Германии на два дня прилетел, чтобы невесте платье привезти. Так что ты ничем не лучше. Такой же по уши влюблённый…


Когда в ледяной день второй половины ноября, под ярким солнцем по белому снегу к Никольскому храму подкатили двадцать мотоциклов и несколько машин – «Авто&мотошик» в полном составе и другие друзья и родственники Ясенева и Ольги – местные бабушки в ужасе начали креститься. Навстречу жениху в косухе и невесте в норковой шубке, снимающим шлемы, вышел отец Пётр и засмеялся:

– Ну не могли, не могли они по-другому на собственную свадьбу приехать!

– Это ж мы, – чуть виновато пожал плечами Ясень.

– Это ж вы, – кивнул батюшка, глаза его смеялись. – Ну, что ж? Пойдёмте, чада мои ненаглядные. Просить будем, чтобы в этот раз всё было, как надо, как Господь задумал.

Матрёна Ильинична, счастливая и весёлая, ощутимо толкнула в бок свою дочь:

– Ну что, Люсь? Не будешь им жить-то мешать?

– Чего уж тут? Против него разве пойдёшь? Вон какой стал!

– Так хороший он, Люсь. И не стал, а был всегда. И дело не в деньгах, а в том, что он любит её. И она его любит.

– Да ведь всё хочется лучше.

– Это тот павлин-то лучше? Ох, Люська, Люська, ничему тебя жизнь не учит. А они вот молодцы, все уроки усвоили!

Матрёна Ильинична в сердцах махнула рукой, подхватила своего зятя под локоть и пошла, опираясь на него, в храм.

К ограде подъехали ещё две машины. Из второй выскочили молодые парни с букетами цветов и огромной коробкой в яркой бумаге и с гигантским бантом, открыли заднюю дверцу первой. На снег легко вышел Иван Николаевич.

– Приехали! – подлетела к нему Ольга, кинулась на шею. Сергей подошёл следом. Парни разулыбались, начали пожимать ему руку и хлопать по плечам, как старого доброго знакомца:

– Поздравляем, Серёг! Мы тут посоветовались и подарочек вам купили, от нас, не от босса. Тоже вроде не чужие люди.

– Да вы что, ребят? Ну, зачем?

– За надом!

Людмила Ивановна Березина стояла чуть в стороне, недоуменно вглядываясь в приехавших. Ей казалось, что где-то она видела высокого худого мужчину, с которым обнималась её дочь. Поймав её недоумённый взгляд, гость улыбнулся и чуть поклонился. Она кивнула ему. И тут же узнала:

– Ваня?

– Я, – одними губами ответил он, ещё раз кивнул и обернулся к Ольге.

Людмила Ивановна в изумлении замерла, глядя на роскошные машины и крепких молодых ребят, широко крестившихся рядом с Ореховым:

– Не может быть. Ты же был таким… телком…

Она оглянулась на зятя и дочь и почему-то согласилась с матерью:

– Ничему меня жизнь не учит.


home | my bookshelf | | А я смогу… |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу