Book: Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник



Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Михаил Успенский

Там, где нас нет

Дорогой товарищ король

Была даже свинья–космонавт. Она в точности исполнила свое задание, а потом умерла от разрыва сердца, потому что во время осмотра с нее не сняли скафандра и посадили на стул, тогда как свинье положено стоять на четырех ногах.

Фланнери О'Коннор

Глава 1

Потом, когда будет написана и прочитана последняя книга, когда будет произнесено и услышано последнее слово, когда будет рождена и забыта последняя мысль, — вот тогда и разберемся, так ли все было на самом деле. Потому что времени станет вдосталь. Вернее сказать — времени–то не будет, оно все как есть выйдет, зато уж последнее мгновение растянется так, что по сравнению с этим сроком и вечность покажется кратким перекуром.

…Сначала на севере, из–за Толкучих Гор, выглянет краешек светила, называемого Макуххой, подрожит и подергается несколько минут, а потом белый шар, словно получив из–за горизонта хороший пинок, взлетит вверх, издавая звук лопающейся струны, и замрет как раз в зените, где висеть ему до ночи.

Люди в Листоране знают, что Макухху нарочно придумал из вредности злой бог Эдеот, чтобы допечь доброго мироустроителя Могуту. А тот стережет себе небесный купол, усевшись прямо на него в широких серых шароварах, и не скоро до него дойдет, что снизу–то припекает. И тогда разгневается Могуту, подскочит на месте, и Макухха, убоявшись наказания, быстро свалится назад, за Толкучие Горы. Правда, на следующее утро все начнется сызнова, но так уж заведено.

Многие, впрочем, полагают, что Эдеот как раз добрый бог, потому что без светила жизнь была бы совсем никудышная. А Могуту, если он такой хороший, мог бы и потерпеть на благо им же сотворенного народа. Но мало ли кто что полагает. В других странах, например в том же Аронаксе, вовсе не верят ни в Могуту, ни в Эдеота, а все их немалые заслуги приписывают своему демиургу, некоему Топониму, и его боевой супруге Кветанции. Из–за этого листоранцы немало потешаются над жителями Аронакса и складывают про их пантеон скабрезные песни, баллады и целые эпосы. Шельмуемые обижаются, но поделать ничего не могут — на Листоран, славный кузнецами и оружейниками, не больно–то кинешься.

Лето в Листоране, как и во всем Замирье, длится только семь недель, да его и летом не назовешь — все время одна погода. Но в эти семь недель Замирье проходит через радугу — Красная неделя, Оранжевая, Желтая и так далее, где сидит фазан. Люди в эти семь недель своего не упускают, хотя дни и летят быстро — бог Могуту не успевает разноцветные шаровары менять. Семь недель никто ни с кем не воюет, даже кирибеи–кочевники начинают друг с другом здороваться. В Красную неделю играют свадьбы и добывают икру птицы Шарах, в Оранжевую — устраивают ярмарки и катаются на печах, в Желтую — гоняют гавриков, на Зеленой земледелец волен дать своему барону традиционного пинка, но бароны ведь в броне, в Голубую — проходят потешные бои и рыцарские турниры, в Синюю — принято угощать особо отличившихся детей березовой кашей и подмолаживать стариков, а когда наступает последняя, Фиолетовая, терпимость властей доходит до того, что разрешают давать представления бродячим фокусникам из тех, которые занимаются запретными науками и показывают разнообразные чудеса, не пользуясь при этом ни заклинаниями, ни магическими предметами, — откуда что и берется.

А потом наступает на много–много недель обычная черно–белая пора года, потому что зимы, весны и осени вовсе не бывает. Но и без этого всякий злак и овощ, дерево и травинка знают, когда цвести, а когда засохнуть, и птицы вьют гнезда в подходящий срок, и скотина плодится в надлежащее время. Для того и летают повсюду крошечные пискливые ванессы в пестрых платьицах — они всякую тварь вовремя разбудят и спать уложат, и бутон раскроют, и жухлый лист проводят в последний путь. Ванесса побольше комара и поменьше воробья, но ни комара, ни воробья она в глаза не видела. Известно, впрочем, что в Мире тоже водятся ванессы, только другие, простые бабочки, бессловесные и безмозглые — так, червяк с крылышками.

Вообще, ванессы производят впечатление существ легкомысленных и вертихвосток: хорошенькие, смешливые, острые на язык. С ними можно посылать различные вести, но недалеко, потому что по дороге они все норовят переврать и перепутать. Если купец из Листорана, к примеру, захочет известить через ванесс своего компаньона в Аронаксе насчет партии бархата, то к тому может прийти послание, что движется орда кирибеев, и получится паника.

Когда по дороге среди полей едет конный рыцарь, ванессы садятся к нему прямо на шлем и сквозь щели забрала начинают расхваливать — какой красивый да какой мужественный, да были бы они, ванессы, росточком побольше… Впрочем, рыцари к этим славословиям привыкли и отвечают лишь учтивыми комплиментами, причем шепотом — от громкого звука ванесса может упасть в обморок и разбиться о придорожный камень. Но всякий знает, что, стоит убить ванессу, хоть и по нечаянности, сразу же выйдет из леса страшный зверь дихотом и перекусит обидчика ровно пополам, даже и в хваленой листоранской броне.

Ученые люди из университетского города Карбонара, что в Бородатии, с разрешения своего короля поймали однажды зверя дихотома в ловчую яму, усыпили и вскрыли в целях познания. Так вот, не было у этого зверя ни желудка, ни кишок — ничего даже такого. И пришли после кровопролитной драки ученые люди к выводу, что единственное предназначение страшного зверя дихотома — перекусывать ровно пополам всякого, кто убьет, хотя бы и по нечаянности, веселенькую ванессу. Потому что больше заступиться за ванесс некому. Их законные мужья, агриколы, такие же маленькие и даже летать не умеют — возятся неглубоко под землей, обихаживая корни растений.

Но и на дихотома, говорят, есть управа. В Мире, как известно, единороги покоряются лишь девственницам, а в Замирье дихотом подчинится только той женщине, что познала не менее пятисот мужчин. Но не будет же рыцарь с собою в поход этакое сокровище тащить! На срам–то людям!

…Трое всадников, ехавших по столичному тракту, были хмуры, сосредоточенны и с ванессами болтать не расположены. Четвертого коня вели в поводу. Двое рыцарей были в полном вооружении: меч, клюшка и набор страшных медных бумерангов, могущих располовинить врага не хуже дихотома. Третьим ехал крепкий еще старец, с головой кутался в клетчатый плащ, торчала только борода, причем половина ее была выкрашена в зеленый цвет. Всякий листоранский мальчишка мог бы не глядя определить, что это генеральный канцлер Калидор направляется куда–то по секретному государственному делу.

Старец протянул вперед руку, поманил одну из ванесс и прошептал ей несколько слов. С горестным писком вся стайка снялась и полетела вперед, унося печальное известие.

Так что в усадьбе вольного земледельца Турала обо всем уже знали и ждали всадников во дворе — сам хозяин, хозяйка и трое сыновей. Не было сказано ни единого слова. Турал, здоровенный седеющий мужик, обнял своих и неуклюже вскарабкался на свободного коня. Конь аж крякнул. И сама усадьба, и постройки, и чада с домочадцами были под стать хозяину. Если бы Турала надумали увозить в неволю кирибеи–кочевники, или странствующие работорговцы, или свои же разбойники, им бы туговато пришлось. Но сейчас трое сыновей глядели на королевских гвардейцев с бессильной яростью, как на град, побивающий урожай. Если бы в Замирье, конечно, знали, что такое град.

Воины с Туралом посередине выехали за ворота, а канцлер склонился к хозяйке и сказал:

— Правильно делаешь, что не плачешь. Ты знала, что рано или поздно это случится. И без того судьба отмерила вам изрядный срок — сыновья выросли, в доме достаток. Все эти годы на ваше подворье не ступила нога ни вражеского солдата, ни сборщика налогов. Клянусь, ваш дом охранялся не хуже, чем королевский дворец в Макуххе. Но ничего не поделаешь, таков закон: чтобы в Листоран пришел из Мира новый король, его брат–близнец должен умереть.

Глава 2

У нас в республиках, краях и областях первые лица вешаются до смешного редко. Им это ни к чему, потому что у каждого есть личное оружие в виде пистолета Макарова или какой–нибудь заморской штучки. Но они же ведь и стреляются тоже не каждый день, разве что очень уж приспичит.

Так что не только партийная организация, но и несознательные жители города Краснодольска и Краснодольского края крепко удивились, что Виктор Панкратович Востромырдин добровольно и безосновательно ушел из жизни.

Удивились и в самой Москве, где на Востромырдина, конечно, кое–что было, но не до такой же степени!

Сено принято хвалить в стогу, а барина — в гробу. Виктора Панкратовича многие искренне жалели: не был он ни клиническим хамом, ни алкоголиком, ни развратником. От двух последних пороков его надежно оберегала супруга Анжела Титовна. Виктор Панкратович ее любил и во всем слушался, чтобы не потерять расположения тестя, директора секретного заводика. Этот тесть ворота в Кремле пинком распахивал.

О синюшном цвете лица удавленников и странгуляционных бороздах сказано немало добрых и правильных слов в учебниках криминалистики. Так что здесь касаться этой темы ни к чему. Само собой, в тот же вечер из центра прилетела особая следственная бригада и наскоро убедилась, что в данном случае о злом умысле нет и речи. Правда, кое–какие вещи в квартире все же пропали — например партбилет. Следователи даже дошли до того, что предположили в Викторе Панкратовиче чувство глубокого разочарования, выразившееся в уничтожении сперва заветной книжечки, а потом и себя самого.

Потолки в квартире Востромырдиных были высокие, метра три с половиной — так–то что не вешаться! Первый секретарь привязал веревку за крюк, предварительно сняв с него полотно местного художника «Союз Вина и Воды», в аллегорической форме вскрывавшее злоупотребления на ликероводочном заводе и потому изъятое с выставки.

Обнаружила ужасный факт домработница. Анжела же Титовна в это время находилась на отдыхе в славном курортном городе Трихополе. Да он при ней и не осмелился бы руки на себя воздвигнуть.

Стали трясти милиционера, дежурившего в подъезде. Потому что был уже несколько лет назад случай, когда квартиру Востромырдиных нахально ограбили двое негодяев в милицейской форме с немалыми звездами на погонах. Тогдашний дежурный сержантик перепугался, что документов спросить не посмел, и вор–гастролер по кличке Арзамасский Ужас унес все золото и бриллианты Анжелы Титовны. Слез было много, но уже через неделю она утешилась, накупив новых вдвое прежнего.

Да, в тот раз слез–то было больше. А нового мужа все равно не выплачешь. «Как мужественно держится Анжела–то Титовна!» — восхищались гости на похоронах. Среди приехавших проститься с Виктором Панкратовичем были и несколько его однокашников по детскому дому, в том числе и один известный вор в законе, который с высокопоставленными лицами держался запросто, а некоторых даже похлопывал по плечу.

Детдомовцем был Виктор Панкратович. В далеком сорок втором прибыл в Краснодольск эшелон с ленинградскими детишками, и среди живых и мертвых скелетиков врачи с удивлением обнаружили на редкость упитанного бутуза, не значившегося ни в каких документах, словно его только–только, на последнем перегоне, подбросили. Живучий, везучий был Витя Востромырдин и всего в жизни добился сам. Если тестя не считать.

Анжела Титовна была красавица, за исключением некоторых параметров: одна нога у нее была тридцать третьего, а вторая — сорок первого размера, так что обуви ей требовалось вдвое больше, чем самой капризной западной кинозвезде. А несчастный заведующий краснодольским спецскладом не знал, как оприходовать оставшиеся от жены начальства непарные итальянские сапоги, потому что в Краснодольске для этого катастрофически не хватало богатых одноногих женщин. А бедных навалом.

Наш народ еще тошнее любого ЦРУ: все знает. От него не существует никаких государственных, военных и партийных тайн. Если на каждом углу не обсуждают тактико–технических данных последней ракеты, то единственно потому, что скучно и мало кому интересно. Зато про наших руководителей знают такое, чего они сами про себя отродясь не ведали. А узнав, тут же проникаются чувством острой социальной справедливости. Но руководители тоже хороши: с детского сада приучают нас ненавидеть богатых и знатных, а потом сами же обижаются и отправляют в тюрьму.

На поминках второй секретарь Игорь Петрович Авнюков был грустен вовсе не из–за Виктора Панкратовича, а потому, что ему, Авнюкову, ничего не светило: кончина Востромырдина не открывала перед ним, как обыкновенно водится в таких кругах, никаких перспектив. Два года назад Авнюков крепко проштрафился, проявив личную нескромность: зарезал по причине беспричинной ревности свою любимую секретаршу Лидочку Сученок. Правда, следователям, до конца остававшимся преданными партии, все же удалось доказать, что Лидочка пала жертвой собственной халатности, нанеся себе во время очинки карандаша «Кохинор» тридцать восемь ножевых ранений. Но ходу наверх Игорю Петровичу решили все же не давать — сегодня Лидочка, а завтра, глядишь, и на высшие инстанции с ножиком полезет.

Главы трех соседних областей, товарищи Хренов, Членов и Лопато, также не слишком печалились. «И чего ради не пожилось дураку?» — думали все трое одновременно и одновременно же трусили, что Востромырдин повесился не просто так, а по секретному указанию свыше и что, возможно, нынче всем выйдет такая линия. Супруги же вышеназванных товарищей между собой положили, что во всем виновата Анжелка — известная оторви да брось. Конечно, чья бы корова мычала… но где–то они были правы. У Анжелы Титовны и Виктора Панкратовича было редкостное несовпадение характеров, и по этой причине мадам Востромырдину постоянно окружали симпатичные молодые люди. Самыми же симпатичными среди них являлись капитан спецвойск Степан Деряба и полковник госбезопасности Альберт Шмурло.

Степан Деряба не раз в жизни за ратные подвиги возвышался до подполковника, но всякий раз низвергался обратно в нижние чины по причине строптивости характера, а однажды даже был расстрелян. Выполняя долг воина–интернационалиста в далекой Анголе, он как–то вечером нечаянно, на спор, большим пальцем левой ноги убил кубинского контрразведчика. Он бы и четверых уложил, да больше не нашлось желающих поспорить. Всего из–за одного–то посланцы Острова Свободы подняли такой шум, что командование сочло за благо расстрелять Дерябу на глазах у всех, но стреляли спецпатронами, и Степану ничего не поделалось, только увозился весь в красной краске. «Боевая машина смерти», — ласково отзывались о Степане оставшиеся в живых друзья. Но по виду этого никто бы не сказал, потому что на вид и по фигуре Деряба был как подросток из Бухенвальда. Из–за внешности в нем неоднократно обманывались: мужчины — жестоко, вплоть до непредсказуемых последствий, а женщины — приятно, вплоть до последствий, вполне предсказуемых.

Карьера же Альберта Шмурло, напротив, шла стремительно, так как началась еще в восьмом «б» классе, где он обнаружил на последней парте тайную подпольную фашистскую организацию, состоявшую всего из двух одноклассников, потому что больше за парту не посадишь. Один из них притащил на уроки роскошное издание «Майн Кампф», доставшееся неосторожному отцу–победителю в качестве трофея в одном из кабинетов лейпцигского гестапо. Альберт Шмурло утверждал, что эти гитлерюгенды с особым цинизмом изучали труды бесноватого фюрера именно на уроке обществоведения, чтобы противопоставить человеконенавистнические тексты единственно верному учению. «Майн Кампф», правда, была напечатана готическим шрифтом, который не всякий немец прочтет, даже и штандартенфюрер. Тем не менее оба неофашиста получили по пятерочке, только не от учителя, а от народного судьи с такими же заседателями. В результате одного так там, на зоне, и схоронили, а другой в настоящее время преподает математику в Сорбонне. Хрен бы он эту Сорбонну увидел, если бы не бдительность Альберта.

Другим замечательным подвигом товарища Шмурло на страже безопасности державы была работа с письмами, которые приходили доморощенным правозащитникам из–за бугра. Именно лейтенант Альберт Шмурло придумал, перлюстрируя такие письма, сажать в конверты клопов и тараканов. Это должно было оказать на адресата самое угнетающее действие. Лубянское начальство восхитилось, вызвало наверх, повысило в чине и поцеловало, не снимая очков.

И работать бы Альберту в столице, когда бы не досадный случай. Шмурло был необыкновенно хорош собой, даже несмотря на приятную полноту. Из–за красоты его отправляли в общественные туалеты соблазнять иностранных дипломатов с целью дальнейшего шантажа, причем фотокамера была вмонтирована вы и не догадаетесь где. Несколько раз все обошлось хорошо, пока Шмурло не напоролся на одного, казалось, вполне перспективного военного атташе из негритянской страны. Но это оказался не военный атташе, а водитель троллейбуса «Б» Александр Матангович Кукушкин, жертва Фестиваля молодежи и студентов в Москве 1957 года. Он был черный, как головешка, и одет во все иностранное: папа Матанга иногда подкидывал кое–что бывшей русской красавице и своему отпрыску. Кукушкин зверски избил Шмурло (несмотря на физподготовку), сдал в милицию и обозвал последними словами. Кукушкина кисло похвалили, а Шмурло пришлось перевести на периферию, потому что проклятый водила орал на всю Красную площадь и собрал большое скопление народа, в том числе настоящих иностранцев с кинокамерами.



Анжела Титовна любила Степана Дерябу за неутомимость, а полковника Шмурло — за изобретательность, но так и не смогла окончательно разобраться в своих чувствах, отчего и расточала свои ласки обоим служивым одновременно. При этом Деряба неудержимо краснел, а Шмурло становился еще циничнее, именуя отсутствующего мужа Востриком и Мырдиком. Капитан был холост, полковник же раз и навсегда заявил своей жене после робкого замечания: «Если Родина прикажет — вот тут, при тебе же буду. Знала же, что выходишь за бойца невидимого фронта. Про супругу товарища Рихарда Зорге читала? То–то же!»

Со смертью мужа Анжела Титовна потеряла в глазах напарников всякую привлекательность. «На кой ты нам теперь, лахудра?» — думали оба, а холостому Дерябе было вдвойне худо. Ведь не отстанет теперь, связи покойного папы–директора подключит, и конец. Но и в джунглях Анголы, и в знойных ущельях Кандагара опасность только обостряла тактический гений капитана.

— Слышь, полкан, — обратился он после похорон к Альберту Шмурло. — А в гробу–то вовсе не Мырдик лежит!

— А кто? — резонно удивился полковник.

— Дед Пихто! — уверенно отвечал капитан. — Ты на лапы его глядел? У этого жмура такие лапы, словно он всю жизнь в колхозе «Сорок лет без урожая» механизатором пропахал!

Глава 3

Виктор Панкратович Востромырдин разлепил глаза и сказал:

— Така барата сентукай?

— Люди Макухха гортоп бан Листоран убока! — ответили ему.

«Как они смеют разговаривать со мной в таком тоне?! — закипел возмущенный разум Виктора Панкратовича, но быстро охолонул: — Да что же я сам такие безответственные слова произношу? Ведь этак и на пленуме ляпнешь «сентукай» какой–нибудь — тогда пиши пропало…»

И тут мало–помалу до него дошел смысл как вопроса, так и ответа: — Куда я попал?

— Король Листорана в своей столице Макуххе!

Востромырдин приподнялся на локте и обозрел помещение. По сравнению с этим помещением Георгиевский зал в Кремле выглядел бы не лучше сельского клуба. Далеко вверх уходили стены из темно–зеленого гранита, пронизанного золотыми и серебряными прожилками. Вверху под куполом тихо мерцал опалесцирующий шар–светильник. Колонны из черного мрамора были испещрены загадочными знаками и рисунками, причем рисунки несли самое сомнительное содержание. Тут и там по стенам и колоннам вспыхивали драгоценные камни в особо крупных размерах.

Одна из стен была вся завешана разнообразным холодным оружием. Здесь были и мечи всех видов и размеров, и страшные кривые кинжалы, и разукрашенные щиты, и даже нечто вроде хоккейных клюшек с медными лезвиями вместо загребающей части. В стене напротив помещался огромный аквариум с круглым стеклом, за которым в фиолетовой жидкости, искусно подсвеченной снизу, плавала большая рыба вроде щуки, но пестрая и почему–то с ножом в зубах. Точно такая же рыба, только намного побольше и каменная, стояла на хвосте в глубине зала, как бы охраняя от посторонних посягательств находящийся у ее подножия трон из черного дерева, весьма неудобный на вид.

Сам Виктор Панкратович возлежал среди соболей и чернобурок на высоком ложе. Его нагое тело было заботливо укрыто холодной и колючей парчой. Над изголовьем склонился ласковый–ласковый старец. Половина бороды у него была выкрашена в зеленый цвет, и Востромырдин почему–то вспомнил слух о том, что всеми панками Москвы руководит какая–то старуха девяноста с лишним лет.

— Твое Величество, народ Листорана рад приветствовать своего законного владыку! — произнес не по–русски старец, но Востромырдин опять, к своему ужасу, все понял.

— Да вы знаете, с кем имеете дело! — возмутился Виктор Панкратович, словно королевского звания ему было мало. — Да я вас тут всех… — Его язык и губы складывались сами собой совершенно невероятным образом, издавая звуки, абсолютно чуждые русскому слуху.

Старец продолжал улыбаться.

— Не изволь гневаться, король, — сказал он. — Ты растерян, это ясно, но все будет хорошо. Ты вернулся домой.

Виктор Панкратович решил резко поставить старца на место и хотел потребовать называть его, как положено, на «вы», но язык не повернулся, видно, не было такой вежливой формы обращения у здешних жителей. В гневе Востромырдин произнес исконную простонародную формулировку из трех частей, и, о чудо, они прозвучали без всякого искажения. Тотчас светильник под куполом померк, пламя факелов заметалось, а со стены с лязгом сорвалось несколько мечей и щитов. Старец в испуге замахал руками:

— Не употребляй этих слов всуе! Будь осторожен, о повелитель! Это Митирогнозия Магика — искусство, незнакомое даже нашим древним мудрецам. Пощади свой народ, пощади нашу землю, ведь это и твоя земля!

«И правда, — подумал Востромырдин. — Смотри–ка ты, матюгнешься не по делу, и весь комплекс обрушиться может. Да что же это за старец такой — тыкает, как будто из секретариата ЦК! А, понял! Меня тайно перебросили в слаборазвитую страну, которая решила пойти по некапиталистическому пути развития. Это, наверное, Бразилия».

Почему Бразилия, он и сам не знал, но крепко уважал футболиста Пеле.

— Это у вас что — Бразилия? — спросил он на всякий случай.

— Что ты, государь! Верзилия далеко, за Страстным Морем, тамошний народ ходит на одной ноге и добывает птичий жемчуг. Их и за людей–то не считают. Нет, господин мой, ты по праву владеешь благородной землей Листорана, которая искони не знала власти чужеземных владык, никому не платила ни даней, ни податей, а напротив, сама стяжала в боях и походах несметные сокровища. Пределы наши обширны: от Дикого Океана до самых Толкучих Гор, а на юге нас от степей отделяют Рыхлые Воды. И вот уже тридцать лет злонравные кирибеи–кочевники не смеют тревожить наши рубежи. Да и западных соседей, тот же Аронакс, мы утихомирили.

— Я так понимаю, Листоран — государство третьего мира? — решил разведать геополитическую обстановку Востромырдин.

— Разве есть еще Миры кроме того, откуда мы тебя вернули? Нет, есть Мир и есть Замирье, а из всех земель Замирья важнейшей является покорный твоему слову Листоран.

«Ох и дикий народ! — подумал Виктор Панкратович. — До чего их колониальная экспансия США довела! Но наши тоже хороши: не предупредив, безо всяких… Хотя, может быть, так и задумано. Международному отделу виднее».

— Немедленно свяжи меня с советским посольством, — потребовал Востромырдин.

— Советским? Ты хотел сказать «Савейским», господин? Так Савею уже давным–давно захватили баратины, и она стонет под их ярмом. Но что нам до Савеи? Между нами и договора–то доброго не было, да и сама Савея — за день объедешь, у иного барона земли больше…

«Да, неплохо западная пропаганда тут поработала, — размышлял Востромырдин. — Надо же, мировую державу какие–то Буратины позорные захватили!»

— А России тоже, может, скажешь, нету? — ехидно поинтересовался он.

— Россия–то есть, господин, только я уже тебе говорил: Россия в Мире, а Листоран в Замирье…

— Хватит морочить голову! — вскричал Востромырдин. — Кто ты такой?

— Генеральный канцлер Листорана Калидор, восьмой этого имени в роду Калидоров Экзантийских, к твоим услугам, повелитель! Наш род служит листоранским королям на протяжении уже трехсот лет! — приосанился старец.

«Генеральный!» — только и понял бедный Востромырдин.

— Товарищ генеральный, — пролепетал он. — Я не знал… Меня не информировали… Ввели в заблуждение… Я прошу прощения за необдуманные слова…

— Какой я тебе товарищ? — удивился старец, и Виктор Панкратович похолодел. — Я твой верный подданный, а никакой не товарищ. У королей не бывает товарищей.

И в доказательство своих слов опустился на колени, целуя руку первого секретаря Краснодольского крайкома. Но Востромырдин в страхе вырвал руку и стал хлопать себя по груди, ища партбилет. Грудь была совершенно голая.

— А, государь, ты хватился своего талисмана! — сообразил старец. — Он в целости и сохранности. Сейчас тебе принесут одежду, а талисман зашит в камзол из баратинского бархата. О, мы знаем обычаи Мира!

И действительно, по невидимому знаку пригожие и скупо одетые девицы принесли целый ворох самых разнообразных незнакомых одеяний.

— Вставай, государь, они облекут тебя в королевский наряд! — подбадривал старец.

Виктор Панкратович сперва застеснялся наготы, но потом припомнил–таки одну закрытую баньку у тюменского коллеги (был, был грех! Кто без греха живет!) и осмелился. Девицы быстро и ловко натянули на могучие ляжки короля–коммуниста подштанники из нежнейшего розового полотна, надели такую же рубаху с открытым воротом, обещанный камзол отличного черного бархата (партбилет и вправду был зашит, как положено, слева), широкие шелковые шаровары, расшитые разноцветным бисером, намотали на ноги шелковые портянки и обули своего повелителя в высокие кожаные сапоги со шпорами. Сама Анжела Титовна удавилась бы из–за таких сапог, и не она одна. Потом девицы усадили Виктора Панкратовича на мягкий пуф и стали приводить в порядок его прическу. Внезапно одна из красавиц пронзительно взвизгнула, словно обожглась.

Прибежавший на визг канцлер поглядел на королевскую макушку и понял, в чем дело. Дело в том, что Виктор Панкратович начал лысеть резко и внезапно и поэтому, не привыкши к лысине, стеснялся ее. Приставленный к нему парикмахер посоветовал отращивать оставшиеся в живых волосы подлиннее и с их помощью скрывать лысину, закрепляя большой заколкой. Заколки Виктор Панкратович тоже стеснялся и, впервые выступая в таком виде по телевидению, строго предупредил руководство краевой студии, чтобы операторы эту заколку ни в котором разе во внимание своих объективов не брали. Но это же все равно что не думать про белого медведя. Проклятая заколка то и дело блестела в самых неподходящих местах доклада. Операторы же знали, что их не выгонят (других–то нет!), и хамски отговаривались: если, мол, кому не нравится, пусть выбирают нового секретаря, без заколки. Вот каким распущенным народом приходилось руководить!

— В Замирье не знают железа, — пояснил генеральный канцлер. — В Замирье не любят железа. Любого, кто принесет из Мира железный предмет, ждет казнь. Разумеется, на листоранских королей сей закон не распространяется, но все же, государь, выкинь ЭТО из головы!

Востромырдин, даром что король, подчинился. Канцлер шарахнулся от протянутой заколки, как молодой:

— Государь, брось ЭТО на пол!

Востромырдин снова послушался. Канцлер Калидор Экзантийский хлопнул в ладоши, и в зал вошли четверо громил с носилками. «Вот это исполнительская дисциплина!» — восхитился Виктор Панкратович. Один из громил бронзовыми щипцами осторожно поднял нестерпимую заколку и положил на носилки, после чего четверо силачей еле–еле подняли их и, кряхтя да ругаясь, потащили прочь. Правда, от местных выражений никаких разрушений не наблюдалось.

— Так вот почему нашу повозку еле сдвинули с места восемь лошадей! — объяснил канцлер, как видно, сам себе, потому что Виктор Панкратович не понял, о чем речь. — Впрочем, об этом никто не узнает, — продолжал канцлер. — В Листоране умеют хранить государственные тайны. Стражникам урежут языки и отправят на галеры, а служанку придется продать в гарем какого–нибудь степного князя. Согласись, государь, убивать их — непозволительное расточительство. Нынче каждый человек дорог: на невольничьем рынке в Карбонаре за мужчину дают семьдесят мигриков, а за красивую девушку — целых девяносто два!

— Не ценим мы людей, — вздохнул Востромырдин да вдруг опомнился: — Эй, у вас что — рабовладельческий строй? Так дело не пойдет! У нас этого не положено! Если надо пресечь утечку информации — пресекайте, но все должно быть в рамках!

— Значит, триста семьдесят два мигрика дихотому под хвост? — с тоской сказал канцлер. — И вовсе мы не рабовладельцы, о король, зря обижаешь. Нет уж, мы ученые, знаем, что от раба толку мало. Рабство нынче только у диких народов да еще степняков, вот мы им, дуракам, и продаем, кого не надо, а сами не держим — ни–ни!

— Ладно, действуй по обстоятельствам, — сказал Виктор Панкратович, а сам подумал: «Верно, нечего грубо вмешиваться в местные обычаи, не разобравшись… Да они что, всерьез меня собираются королем назначить? Без постановления?»

Мысль его лихорадочно заметалась по голове в поисках подходящих слов. Надо же и вести себя, и говорить по–королевски, если хочешь вовлечь эту отсталую страну в социалистический лагерь! Тщетно пытался он возродить в немалой памяти своей страницы соответствующих исторических романов, но вспоминалось только школьное: «Хорошо тебе, детинушка, что ответ держал ты по совести… Я велю палача одеть–нарядить… Я велю топор наточить–навострить…» Да еще фраза из популярного фильма про разведчиков: «Вы болван, Штюбинг!»

— Хорошо тебе, детинушка, — неожиданно сказал он вслух.

Канцлер вздрогнул, словно бы зная, что там дальше произошло с купцом Калашниковым.

— Тебе–то хорошо, — продолжал меж тем первый секретарь. — Ты у себя дома. А у меня, между прочим, кроме партийной организации, еще и семья есть. Жена, сын в Москве учится в международных отношениях…

— Государь, разве тебе не ведомо, что листоранские короли не обзаводятся семьями? Престол Под Рыбой С Ножом В Зубах не передается по наследству. Впрочем, если желаешь, мы можем, конечно, доставить их сюда, но твои предшественники обычно отказывались…

«Отдохнуть хоть без Анжелки и лоботряса, — подумал Виктор Панкратович. — А потом видно будет».

— Потом видно будет! — объявил он.

Калидор облегченно вздохнул: вероятно, подобное решение было ему не в новость.

— А вот как я объясню свое отсутствие на работе? — хитро прищурился Виктор Панкратович. Сейчас окаянный канцлер наконец расколется и скажет прямо, по–русски: «Потерпи, Витя, это задание партии».

Но канцлер сказал совсем другое:

— А зачем покойнику на работе присутствовать? Для Мира ты мертв, государь. Обратной дороги нет.

Востромырдин охнул и повалился на пол, где еще недавно лежала знаменитая на весь Краснодольский край заколка.

…Шло обычное заседание секретариата, куда Виктор Панкратович был вызван, скорее, для проформы. Он с удовольствием послушал, как вставляли фитиля тюменскому коллеге (между прочим, и за баньку тоже), повозмущался деятельностью идеологических диверсантов и положил себе наперед таковых в крае непременно обнаружить, порадовался солидному урожаю хлопковых у Рашидова. Он любил эти вызовы на Старую площадь, любил и одновременно боялся, а может, потому и любил, что боялся. Но чего уж он никак не ожидал, так это того, что в воздухе раздастся его собственная фамилия.

— Да–да, я к тебе обращаюсь, Виктор Панкратович!

И говорил–то не кто попало, а член Политбюро с 1918 года Мустафа Тарасович Раньше, проводивший это заседание. Востромырдин облился холодным потом, и ладно, что не чем похуже. А Мустафа Тарасович, несмотря на то, что еще Ленина видел, ловко покинул председательское место и направился через потрясенный зал прямо к нему:

— Затеял, понимаешь, строить у себя Музей восковых персон! Мастеров, понимаешь, у мадам Тюссо переманивает! Валюту тратит! Вот тебе валюта, сукин сын! Вот тебе фонды!

И вместо фондов и валюты сунул под нос Виктору Панкратовичу сухой старческий кукиш. Кукиш был весь в коричневых пятнышках и татуировках. И пахло от кукиша чем–то острым и резким…

— Слава Могуту, королевское величество очнулось! — сказал Мустафа Тарасович и убрал из–под носа Востромырдина вонючую тряпочку. Виктор Панкратович застонал. Это был стон облегчения, потому что заседание секретариата оказалось бредовым видением, но это был и стон страдальческий, поскольку пребывание в загадочном Замирье продолжалось. — Король просто–напросто голоден! — говорил канцлер Тарасович (да почему же Тарасович?). — Подкрепись, государь, а там уж и опять на отдых…

Виктор Панкратович открыл глаза. Перед глазами был стол под голубой скатертью, уходящий в бесконечность. Очумевший Востромырдин схватил первый попавшийся графин и начал пить прямо из горлышка.

— Сразу видно — царственные манеры! — похвалил канцлер.

Жидкость в графине слегка напоминала коньяк «Армения», но была намного лучше и крепче. Виктор Панкратович произвел еще один глубокий глоток и сделал столь же глубокий выдох облегчения, потому что под столом ему никто не наступал на ногу и не шипел в ухо слово «пьяница».

— Король пьет, король пьет! — закричало несколько голосов, и Виктор Панкратович, вторично присосавшийся к графину, едва не поперхнулся. Он не знал, что так принято кричать при всех дворах, и усмотрел в этой традиционной здравице осуждение: дескать, король, а пьет!

Он вернул графин на место и обвел глазами застолье. Тут и там на резных креслах сидели незнакомые люди — человек двадцать. Физиономии у всех были самые разбойничьи: грозно торчали крашенные зеленкой усы, сверкали великолепные крупные зубы, радостно блестели фиолетовые глаза. «Это мои придворные», — догадался Востромырдин.



— Хорошая примета, государь! — ликовал сидящий по правую руку канцлер Калидор. — Это означает, что царствование твое пройдет в пирах и праздниках! Слава Гортопу Тридцать Девятому — новому королю благословенного Листорана!

— Слава! Слава! Слава! — вскричали придворные, чокаясь крупнокалиберными кубками. Востромырдин закрыл глаза и откинулся на спинку трона.

— Закуси, государь! — Старец голой рукой протянул ему кусок жареного мяса весьма странного вида. В животе Виктора Панкратовича громко заговорило, но голод не тетка.

«Черти нерусские! — ругался про себя Востромырдин. — Кого это они зажарили? Очень вкусно. Впрочем, в Корее на приеме у Ким Ир Сена собачину есть заставляли…»

— А это блюдо вкушают только листоранские короли — икра птицы Шарах!

Востромырдин хотел было возразить, что птицы несут яйца, но махнул рукой. Икринки были крупные, словно картечь, и на блюде им не лежалось, подпрыгивали. Для храбрости Виктор Панкратович опять потянулся к заветному графинчику, но из горла позориться на этот раз не стал, налил, как все добрые люди, в кубок.

— Гортоп клюк! Гортоп клюк! Король пьет! — снова заорали придворные.

— Ваше здоровье, дорогие товарищи! — провозгласил Востромырдин. Канцлер открыл было рот объяснить, что придворный королю не товарищ, но такое обращение сотрапезникам явно понравилось, они загалдели еще сильнее. А вот икра птицы Шарах была так себе, и Виктор Панкратович проглотил несколько икринок единственно из вежливости. — Ваша правда, товарищи, я действительно несколько времени руководил гортопом, и у меня был порядок, — сказал король Виктор Панкратович. — Потом ВПШ, работа в аппарате…

Застолье притихло.

— Государь, — осмелился наконец канцлер. — Не говори ты заклинаний: неровен час, обратишь нас всех в круглей или османдеев…

— Верно, твое Величество, о делах еще наговоримся, — сказал Востромырдину сосед слева. Сложением он не уступал Виктору Панкратовичу, усы у него были самые большие и самые зеленые. — Я твой начальник стражи, великий герцог Тубарет Асрамический. Ни один волос не упал с головы листоранских королей под надежной охраной рода Тубаретов…

Виктор Панкратович машинально потрогал лысину. Лысины никакой не было — под рукой ощущался жесткий ежик волос.

— Зеркало! — приказал Виктор Панкратович.

Тотчас же служанки принесли нечто умопомрачительно голубое в яшмовой раме. Но все равно это было зеркало, и в нем отражался товарищ Востромырдин в малиновой, шитой золотом мантии, а на месте былого пустыря красовался зеленый гребень подобных пружинкам волос.

— Что это значит? — Самодержец листоранский устремил грозный взгляд на канцлера Калидора.

— А это значит, мирской волос вылезает, а наш, замирский, растет! Кровь, она себя всегда окажет, особенно когда листоранская! — гордо ответил канцлер. — Пока ты спал, мы тебе вымыли голову желчью двоеженца… — Голос его опустился — так страшен был взгляд владыки.

Хорошо тому живется,

Кто волосьями курчав:

Жизнь его всегда несется

Среди игрищ и забав!

То была знаменитая листоранская ксива — нечто вроде частушки. Первая строка в ксиве всегда сохраняла неизменность: «Хорошо тому живется…», а остальные три объясняли, кому хорошо живется и по какой причине. Худо–бедно сложить ксиву мог практически любой листоранец, а некоторые достигали в этой области подлинного мастерства. К сожалению, герцог Тубарет этим не отличался.

— А давай–ка, государь, выпьем, чтобы волосики лучше росли, — добавил герцог в прозе и проворно набуровил Востромырдину полный кубок давешнего коньяка. Первый секретарь машинально принял кубок и машинально же опорожнил. С последним глотком он забыл и о лысине, и о несолидном панковом гребне. Ему померещилось, что все это происходит на банкете после совещания первых секретарей Сибири и Дальнего Востока на берегу славного моря, священного Байкала. Слева от него сидит товарищ Хренов, справа — товарищ Членов, а товарищ Лопато посреди зала в голом виде изображает танец живота и других органов, и такая великолепная фигура у товарища Лопато, такая грудь, и совершенно никакой Анжелы Титовны рядом!

— Когда ты, Арефьич, бюст успел отрастить? — спрашивал король придворную танцовщицу, а она, не будучи товарищем Лопато, не знала, что и ответить.

Отменными были и мясо болотного варана, и яйца голубой косули, и салат из летучих грибов. То и дело радовались придворные тому, что король пьет, и пилось легко, а потом и запелось неплохо: пели и про Катюшу, и про Марусю — раз–два–три–калина, и про поход на кирибеев, и про амурные похождения Гортопа Седьмого, и про Стеньку с княжной, и про главное, ребята, сердцем не стареть, и про баратинского князя Екандрабабая, а после самой хорошей в Мире песни о том, как враги сожгли родную хату, многие пригорюнились: видно, и в Замирье беды хватало…

Но завершить застолье придворная камарилья решила все же на оптимистической ноте, и от этого Востромырдин даже слегка протрезвел — то была песня «В хоккей играют настоящие мужчины», правда, переиначенная на какой–то милитаристский лад.

Глава 4

В Мире между тем происходили всяческие события.

Во–первых, из Москвы примчалась новая комиссия: нынешний Генеральный самолично прочитал рапорт Шмурло, потому что вспомнил эту фамилию в связи с диссидентскими тараканами и воспринял сигнал со всей присущей ему серьезностью. Во–вторых, заседание Политбюро насчет кандидатуры первого секретаря Краснодольского крайкома продолжалось непрерывно трое суток! Особенную твердость при этом выказал Мустафа Тарасович Раньше, все остальные время от времени падали в обморок и попадали в реанимацию по старости. В конце концов постановили решить вопрос путем перестрелки личных охранников, и еще с полдня в коридорах ЦК гремели выстрелы, а мелкая сошка с ужасом отсиживалась в кабинетах и туалетах, но и там, случалось, настигала ее нечаянная пуля, так что все ковры и дорожки пришлось сменить и отправить в общежитие для вождей развивающихся стран. Но вот последний из оставшихся в живых телохранитель (а принадлежал он как раз Мустафе Тарасовичу) на карачках вошел в зал заседаний и скончался у ног своего повелителя, так что товарищ Раньше победил в честной борьбе и утвердил своего ставленника.

А комиссия в Краснодольске выкопала мнимого Виктора Панкратовича прямо из могилы, и врачи подтвердили, что у настоящего Востромырдина должен быть шрам от аппендицита и след татуировки «Витя + Наташа». Был проведен и следственный эксперимент, в ходе которого два крепких чекиста восемь раз вытаскивали полковника Шмурло (он был как раз востромырдинской комплекции) из окна квартиры Виктора Панкратовича и уронили его всего один раз из восьми.

Немедленно в народе родился слух, что Востромырдина подвергли принудительному оживлению путем японского иглоукалывания, чтобы строго спросить, куда подевалось полторы тонны платины в дисках, а Виктор Панкратович несколько раз успешно убегал от своих мучителей и теперь скрывается на далекой таежной заимке под личиной знатного охотника Морковкина. Самое удивительное, что слухам этим отчасти поверила даже комиссия, и был отправлен военный вертолет, чтобы ракетным залпом уничтожить подозрительную заимку, но назад машина не вернулась. Экипаж вертолета был заочно награжден званиями Героев, а живой и невредимый охотник Морковкин — орденом Дружбы народов за меткую стрельбу влет.

Полковнику Шмурло, к его вящему ужасу, приказали денно и нощно следить за Анжелой Титовной, которая так умело прикидывалась вдовой, что чуть было не ввела органы в преступное заблуждение. Шмурло почувствовал, что один не потянет, и выпросил себе на подмогу капитана Дерябу. Предполагалось, что Виктор Панкратович инсценировал самоубийство, чтобы убежать за границу, а то и прямо в Израиль, ведь национальность у детдомовских определяли на глазок. Анжела же Титовна в силу своих широких материальных запросов, несомненно, подначивала мужа, и теперь он должен выйти с ней на связь.

Но самой Анжеле Титовне до срока ни о чем не говорили, чтобы не спугнуть. «Неудобно ведь, мальчики, что вы сутками у меня торчите!» — говорила мадам Востромырдина побратимам. Побратимы же потребовали у начальства дополнительных денежных средств или два ящика коньяка натурой с целью замаскировать слежку под обычную оргию.

Оргия в самом своем разгаре была неожиданно прервана несчастным случаем в системе водоснабжения и канализации крайкомовского дома: прямо в квартире Востромырдиных взял и лопнул стояк. Тут уж какая оргия, какие афинские ночи.

— И чего ты, полкан, суетишься? — недоумевал Степан Деряба. — Я вот под Джелалабадом трое суток в подземном арыке, кяриз называется, в засаде просидел, и то ничего.

— Я не могу в антисанитарных условиях, — сухо сказал полковник Шмурло, натыкал номер на кнопочном телефоне и потребовал немедленно прислать лучших специалистов на ликвидацию прорыва.

— Мальчики, мальчики, сделайте что–нибудь! — надрывалась Анжела Титовна. По мужу небось так не убивалась.

— А ты молчи! — велел Деряба и добавил с плохими словами: — Тоже мне, веселая вдова…

Лучшими специалистами по стоякам, радиаторам и вентилям в Краснодольске считались слесаря–сантехники Сережа Рыло и Саня Гидролизный. На обоих у Шмурло собралось полно материала, так как слесаря были не простые, с высшим образованием и делом этим занимались исключительно в знак своей социальной невостребованности при тоталитарном режиме. Пролетариям было совершенно ни к чему знать подробности личной жизни начальства, поэтому Анжеле Титовне приказали сидеть и не вылазить, когда они заявятся.

Действительно, и часу не прошло, как на лестничной площадке зазвенели ангельские гласы: то ли Иоганн Себастьян Бах, то ли Карл Хайнц Штокхаузен, кантата «Пение отроков» для пяти магнитофонов. Видно, Рыло и Гидролизного выдернули среди ночи из какого–то веселого застолья. Шмурло метнулся в коридор и установил в ванной подслушивающее устройство (а то эти черти покусятся, по своему обыкновению, на востромырдинский одеколон «Тед Лапидус», который полковнику и самому пригодится) и только после этого отворил дверь.

Безмерно хмельные водопроводчики были в строгих темно–серых бельгийских костюмах, в белых сорочках и при галстуках. Просторные адидасовские сумки были битком набиты.

Шмурло в своей скромной южнокорейской трикушке вдруг почувствовал себя бедным родственником и для вящего самоутверждения ткнул Гидролизному под нос служебное удостоверение.

— Аз же сотворю вы ловцы человеков, — прочитал Гидролизный и неопределенно хмыкнул. Полковник испуганно заглянул в документ: неужто и вправду там такое написано?

— Каковы масштабы аварии? — мягко поинтересовался Рыло.

— Хреначит, как из «града», — пояснил обстановку капитан Деряба. — Давайте, воины, в темпе.

Шмурло тем временем быстро изготовил пару подписок о неразглашении и предложил их слесарям. Сережа и Саня расписались, но с большим трудом. Деряба шмонал сумки и удивленно присвистывал, разглядывая незнакомые роскошные никелированные инструменты.

Расписавшись и передохнув («Давай–давай, на том свете отдохнем!» — торопил Деряба), слесаря сняли свои прекрасные костюмы, рубашки и галстуки, аккуратно повесив все это хозяйство на складные плечики, убрали костюмы в стенной шкаф и только после этого облачились в ярко–оранжевые нейлоновые комбинезоны и высокие ботинки. Мало того, пьяные негодяи напялили на свои затуманенные головы защитные каски с фонариками и проверили, как работают прикрепленные на рукавах «уоки–токи».

Полковник потряс тоже не больно–то свежей головой.

— Вы чего, на пик Коммунизма собрались?

— Не станете же вы отрицать, что здесь тоже своего рода пик Коммунизма? — спросил Рыло, застегивая последнюю кнопку.

Шмурло обвел взглядом обстановку и в душе согласился.

— Только чтобы это свое… в комнаты не совали! — предупредил он Сережу, поглядел на него и подумал: «Рыло и есть».

Гидролизный демонстративно потянул носом и определил:

— Финский черничный ликер и горилка с перцем.

Посоветовав не забываться, полковник с капитаном вернулись в залу и стали подкрепляться именно этими жидкостями, предоставив слесарей их судьбе. Но ненадолго — передатчик у полковника вскорости заработал, отреагировав на одно из ключевых слов:

— А я настаиваю, уважаемый Александр Ипполитович, что менять следует всю систему!

— Полноте, друг мой, вполне можно ограничиться только вот этим коленом. Воистину, Сергей Теодорович, вы максималист буквально во всем!

Несколько минут слесаря молчали и только лязгали своими диковинными приспособлениями. Потом Рыло поинтересовался у Гидролизного какими–то пролегоменами и долго язвил, придравшись к пустячной оговорке в ответе Александра Ипполитовича. Гидролизный же в долгу не остался и покрыл напарника крепенькой цитаткой из Витгенштейна. Шмурло эта цитатка тоже повергла в глубокое замешательство, так что пришлось выпить еще горилки. Потом разговор слесарей сделался совсем скучным и непонятным, и охранители устоев чуть не закемарили на диванчике.

— Хм, удивительный оптический эффект, Сергей Теодорович! Нет, вы вот отсюда поглядите.

— И в самом деле… Жуткое зрелище — руку словно отсекли… А если вот так попробовать?

— Э, нет, ошибаетесь, так ничего не выйдет. Именно тут, и ни на сантиметр в сторону… О, и плечи проходят! Толкуй теперь о четвертом измерении… Не знаю, как вы, Сергей Теодорович, а я полон решимости идти до конца, каким бы этот конец ни был. Что мы, в сущности, теряем? Мудрый не ищет приключений, но и не отказывается от них…

— Помилуйте, Александр Ипполитович, нельзя же вот так сразу. Я уже не говорю о том, что мы связаны, если хотите, определенными обязательствами…

— Я, право, не узнаю вас, Сергей Теодорович. Только что вы утверждали, что следует сменить систему. Так чего ж вам боле? К тому же воду мы перекрыли, авария практически устранена… Не будем же мы сами шпаклевать и красить, посягая тем самым на несвойственные нам прерогативы?

— Вы совершенно правы, любезный Александр Ипполитович, и я — не без некоторого, сознаюсь, колебания — охотно последую за вами… Но каков феномен! Вы думаете, это сделано сознательно?

— Ну не крысы же начертали эти знаки… Кстати, чертовски похоже на древнеирландское огамическое письмо… Ох, мнится мне, что последний литр был явно лишним, а как вы полагаете, друг мой?

— Где–то да, но оставлять его на потребу Копченому с Манюней было бы, согласитесь, прямым расточительством.

— Да, пожалуй, мы уже вышли из возраста этаких гусарских жестов. И ради бога, не употребляйте этого ужасного актерского «где–то». Где–то, как–то… Вы бы еще сказали «по большому счету». Кстати, не почтить вниманием этот причудливый флакон было бы не меньшим расточительством…

При этих словах полковник с криком: «До дикалона добрались, волки!» — сорвался с дивана и побежал в ванную.

Одеколона точно не было. Зато не было и никаких слесарей. Профессиональные причиндалы их также исчезли, только сиротливо валялся в углу гаечный ключ — семнадцать на четырнадцать. Отковыренные плитки французского кафеля были сложены аккуратным столбиком, все трубы бесстыдно обнажены, мраморная ванна кощунственно осквернена промасленной ветошью.

Полковник вылетел из квартиры, помчался вниз и долго терзал за грудки дежурного милиционера, но тот клялся кавказским здоровьем мамы, что пройти–то слесаря прошли по предварительному звонку, да и кто Рыло с Гидролизным не знает, э? А вот назад они не возвращались, и ни о каком сне на посту не может идти речь, потому что минут пять назад он докладывал на центральный пульт…

Взбешенный Шмурло вернулся в квартиру, поднял Дерябу и Анжелу Титовну, которые только–только прикорнули, и обвинил мнимую вдову в сговоре и пособничестве. Анжела Титовна плакала хмельными слезами и уверяла, что у нее уже два года никого нет, кроме самих полковника и капитана.

— Да чего ты, полкан, суетишься? — снова удивился Степан Деряба. — У меня в Лобиту из–под носа сам Жозе Матанга ушел, и то ничего…

— Ничего, ничего… Ты так в капитанах и помрешь, а у меня представление скоро! Ты знаешь, сколько на этих оглоедах статей висит? Гидролизный к тому же подписант…

— Кто?

— Да ты, ать–два, не поймешь все равно. Обожди, они, может, где в квартире затаились…

Квартира была большая, в ней бы и рота диверсантов запросто могла бы замаскироваться. Шмурло и Деряба бесшумно, на цыпочках, с пистолетами в руках произвели тщательный осмотр квартиры, причем Деряба в каждую комнату врывался с криком и прыжком, покалечил немало мебели и безделушек. Когда Деряба брал одну из кладовок, оттуда полетело облако моли, доведшее Анжелу Титовну до натуральной истерики. Наконец в рабочем кабинете Виктора Панкратовича на Дерябу кто–то кинулся, но это оказался всего лишь полковник Шмурло, и отделался полковник, на свое счастье, единственно добрым синяком во всю физиономию.

Делать нечего, военные люди вернулись в исходный пункт, то есть в ванную. Ванная тоже была немалая, в ней можно было устраивать разные интересные развлечения.

— Не под ванной же они сидят, — резонно заметил Альберт Шмурло, смазывая черты своего лица противосинячной мазью «Гепарин».

— Это ты, полкан, верно угадал, — сказал Степан Деряба и стал делать шаги то взад, то вперед, то в сторону, словно фотограф в поисках нужного ракурса. — Верно ты, полкан, сказал… Не под ванной… На кой дьявол им под ванной сидеть, когда вот она — широкая дорога!

…Степан Деряба верил в чудеса с детства, прошедшего в деревне Большая Молябуха Верхнеландеховского района. Видывал он и домового, лакавшего молочко из черепка, и даже хотел его погладить, на что домовой строго заметил: «Не балуй, оголец!» Видывал и то, как бабка Семеновна оборачивается черной свиньей (не надо, бывает, бывает еще на местах!). А однажды углядел и вовсе непонятное дело. Степан–восьмиклассник сидел на пригорке у дороги с воображулистой председательской дочкой и пытался лазить куда не надо, а у колодца возьми и остановись легковой автомобиль «Москвич–401», в девичестве «Опель Кадет». Из «Опеля» из «Кадета» вылез представительный мужчина, лысый и в теле. Мужчина прикрепил к колодезному тросу собственное резиновое ведро, набрал воды, а потом отвинтил пробку бензобака и зафуговал все ведро туда. Да второе, да третье! После чего сел и поехал себе, и в двигателе ничего не стреляло, даже дым из выхлопной трубы не шел. Юный Степан бросил свои притязания и задумался так крепко, что подруга обиделась и ушла.

Боевая биография Дерябы тоже изобиловала чудесами, поскольку до сих пор его руки, ноги и голова были на месте вопреки совершенно очевидным обстоятельствам. Так мудрено ли, что именно его наметанный острый глаз сумел обнаружить то, что прежде открылось лишь умудренным философией взорам исчезнувших слесарей?

Поняв, в чем дело, полковник государственной безопасности Шмурло аж задохнулся от гнева: какая все–таки природа падла! Она ведь награждает своими ценными подарками кого попало! Не смотрит на чины и воинские звания, игнорирует и надзорные функции!

Правда, удивительные слесаря отправились в путь, экипированные надлежащим образом, а полковник Шмурло и капитан Деряба — как были, в тапочках Виктора Панкратовича. На Шмурло хоть тренировочный костюм, а Степан вообще в исподнем солдатском белье и при пистолете.

— Бежим назад! — завопил полковник Шмурло, да и кто бы на его месте не завопил: оба очутились как бы на балконе без перил, вернее, на бетонной плите, выходящей из скалы или чего–то подобного, и находился этот балкон на страшной, едва ли не космической высоте, и открывалась оттуда картина, какую не со всякого самолета увидишь, — чуть ли не целая страна с лесами, реками, квадратами полей, дорогами, городами, морями, степями! Не хватало только красных да синих стрелок, обозначавших действия наших либо вражеских войск.

Шмурло обернулся назад и увидел, что никакого прохода нет — сплошной серый гранит. Он схватил Дерябу за руку. Деряба что–то кричал, но из–за свиста ветра слышно было плохо. Наконец Шмурло разобрал:

— Вернуться, полкан, всегда успеем! А вот слесарей надо задержать: я, когда командиром заставы был, двоих урок на территории Ирана два километра преследовал, пристрелил и обратно приволок, и то ничего!

Говоря это, Деряба бесстрашно склонялся с площадки и высматривал хищным глазом что–то внизу. Раздались треск и глухой удар — это оторвалась от ремня кобура с пистолетом, пригревшаяся под мышкой у капитана. Удар был такой сильный, что отколол кусок бетонной плиты. Обломок за компанию с табельным оружием полетел вниз, причем кобура давала бетону сто очков вперед. И там же, внизу, полковник Шмурло рассмотрел две крохотные оранжевые пушинки.

— «Макар» чуть плечо не сломал! Там, что ли, магнит внизу? — кричал Деряба. — Но слесаря могут, а мы что, лысые? А ну, делай как я!

И с этими словами прыгнул в бездну.

Нехорошо стало полковнику, но оставаться одному на такой высоте было еще хуже, поэтому он крепко зажмурился и с криком «Ура!» шагнул вперед.

Но только в полете сообразил, что кричит вовсе не «Ура!», а какое–то другое, совсем незнакомое слово.

Глава 5

«Хорошо погуляли! — пришло в голову Виктору Панкратовичу в самый момент пробуждения. — Только вот где же и с кем? То ли в охотничьем домике в Заозерске? Или у Долгоногова? И кто же это со мной рядом лежит — неужели баба? Того и гляди, тесть–покойник узнает, вот неприятностей будет…»

И окончательно проснулся по причине нелепости последнего рассуждения. Хотя именно здесь, в Замирье, оповестить покойника было в принципе возможно.

Тело, лежавшее рядом с листоранским королем, располагало грудью, в которой величина тягалась с упругостью. Виктор Панкратович потерял нить своих и без того хилых рассуждений и залюбовался соседкой по ложу. Красоту ее не портили ни цвет волос, ни тончайшая татуировка на сомкнутых веках. Охваченный эстетическим интересом, Востромырдин взялся за край одеяла и потянул…

— А–а–а! — в страшном ужасе закричал первый секретарь.

Не было, правда, под одеялом ни чешуйчатого рыбьего хвоста, ни мохноногости с копытами, но все же анатомия жительницы Замирья отличалась от привычной ему существенно. Да, с этими дамами только добром надо, иначе… Видимо, как раз отсюда брали свое начало страшные австралийские и нганасанские мифы о женщинах, которые в процессе любви губили самых сильных и смелых охотников…

Виктор Панкратович бросил быстрый взгляд на собственный телесный низ. Там, по счастью, было все на месте. Он еще раз заорал на всякий случай, чтобы соседка проснулась. Она и проснулась, разинула глаза, все поняла, прикрылась, обхватила голову государя своего, товарища короля, обеими руками и стала ее ласкать и миловать, приговаривая при этом всякие лестные для мужского достоинства слова, да такие убедительные, что Востромырдин даже ненадолго поверил и еще раз бросил взгляд на предмет восхваления. Но все было по–прежнему, как при Анжеле. Наложница не растерялась и сказала такую малоприличную ксиву:

Хорошо тому живется,

Кто………………..

Он и………………

И………. найдет!

Виктор Панкратович несколько даже утешился, устыдился своего страха и припомнил всякие потешные прибаутки на данный предмет. И тут же пришел ему на ум зеленый гребень вместо лысины. Он велел снова принести зеркало, и наложница тут же добыла таковое из–под подушки.

Виктор Панкратович с удовольствием отметил, что вчерашний загул не оставил на лице никаких следов. Гребень стал еще гуще и кучерявее. Но что–то все же было не так. Да, что–то не так. Он еще вчера это заметил, но хмель не позволил сообразить. Что–то не то с лицом. Это не его лицо. Точнее, не то лицо, которое он привык видеть в зеркале. В чем же дело? А вот в чем. Это лицо с предвыборного плаката. Лицо с фотографии. Зеркала здесь не дают зеркального отображения, а показывают прямо все как есть.

Только сейчас, впервые за сутки, Виктор Панкратович Востромырдин осознал весь ужас своего положения и ситуации в целом. Он здесь один, он здесь настолько одинок, что последний зэк в штрафном изоляторе старинной краснодольской следственной тюрьмы счастливей его. И все же нет полной уверенности, что это не проверка на лояльность. Говорят, что в ЦК иногда устраивают подобные проверки, чтобы возвысить человека или уж погубить его до конца.

— Повелитель позволит мне еще раз превратить ящерку в дракона? — промурлыкала наложница.

— Нет! — решительно сказал Виктор Панкратович и велел подать умыться, одеться и прочее. «Вот так, потверже с ними надо, — подумал он. — Не спрашивать же, где тут у них умывальник. Может, и умывальника никакого нет…»

Умывальника и не было. Вместо умывальника четверо дюжих слуг в пестрых балахонах унесли его на руках к бассейну, наполненному дымящейся жидкостью. Жидкость была бордового цвета. «Это конец, растворят», — решил Востромырдин и стал вырываться, в результате чего все–таки вырвался и полетел в бассейн. Но там был не кипяток и не кислота. Странная жидкость, прохладная и покалывающая, даже не приняла его целиком, а удержала на поверхности. Утонуть в здешнем бассейне нельзя было и по самому пьяному делу. Разве что мордой вниз. Тут Виктор Панкратович со всей возможной объективностью понял, что спятил. И сидел он вчера не за шикарным банкетным столом, обнимаючи графьев и князьев, а в компании товарищей по несчастью хлобыстал искусно утаенный от санитаров клей БФ в туалете психиатрического дома на улице имени атомного академика Курчатова. То, что он видит, — это одно, а на самом деле все совсем не так.

«Нужно нарушить дисциплину, — решил он. — Сотворить что–нибудь такое, чтобы санитары меня побили, связали и поставили укол. Тогда, возможно, я приду в себя».

Как задумал, так и сделал: не успели слуги–санитары по знаку монаршей длани вытащить короля из бассейна, как Гортоп Тридцать Девятый изо всех сил (а силы были, и сноровка детдомовская припомнилась) треснул одного в пестром балахоне промежду глаз. Тот повалился кулем. Трое оставшихся сами пали в ноги Виктору Панкратовичу:

— Пощади, повелитель! Твой раб оказался неловок, он будет наказан!

Тем временем девицы начали вытирать короля махровыми полотенцами. Он вырвался, побежал в угол, где стояла огромная и очень дорогая на вид ваза, с трудом приподнял ее и грохнул об стенку.

— Я всегда говорил, что у короля отменный вкус, — послышался голос канцлера Калидора. — Какая дикость — поставить вазу эпохи Бам в умывальной! Сколько раз я на это указывал, так нет, надо обязательно государя огорчить…

Осколки вазы исчезли в мгновение ока.

«Тебе, что ли, врезать? — подумал король, обмотался в простыню и подошел к Калидору. Но перед ним все–таки был старик. — Еще профессор какой–нибудь, светило, Анжела из Москвы выписала… А мне прописан щадящий режим… И это не ваза была, а бутыль с хлоркой…»

Неожиданно для себя Виктор Панкратович положил руку на плечо старика.

— Тяжко мне, Калидорыч, — сказал он. — Не могу я так больше, сейчас на стенки начну кидаться.

— Все верно, — согласился канцлер. — Владыке Листорана и положено с утра пораньше выместить дурное настроение на никчемных людях и предметах, чтобы перейти к делам без гнева и пристрастия. Ведал бы ты, что твой предшественник попервости вытворял! — и залился счастливым смехом.

Виктор Панкратович не стал выяснять подробностей, наверняка постыдных, и велел покормить себя. Заодно и опохмелиться бы неплохо…

Тут Калидор со всей решительностью заявил, что здесь, конечно, знают про обычай обитателей Мира якобы «лечиться» по утрам, но совершенно его не приемлют и считают главной причиной отсталости Мира по сравнению с Замирьем.

— Оно и так, — неожиданно легко согласился Виктор Панкратович, тем более что и потребности особой не было: здешнее спиртное, казалось, не оставляло ни малейших последствий в голове и желудке.

Короля споро снарядили в нежнейшие шелковые одежды, и он впервые подумал о галстуке с отвращением…

Местная обслуга, должно быть, хорошенько запомнила, какие блюда повелитель поглощал с удовольствием, а какие с негодованием отвергал, поэтому прыгающей икры птицы Шарах не было и в помине. Подавали крепкий синий бульон с плававшими в нем аппетитными мясными ягодами, седло летучей мыши под серебристым соусом и пирожные, в которых что–то жужжало. «Устрица тоже вот пищит», — вспомнил Виктор Панкратович. В продолжение всего завтрака старый канцлер стоял за правым плечом, давал рекомендации, делал весьма тактичные замечания и подбадривал королевский аппетит. Даже озвученные пирожные были отменно хороши, их начинка продолжала жужжать и в желудке, чем немало, по словам канцлера, способствовала пищеварению. Запито все это было кисленьким компотом из корешков.

Устройству здешних отхожих мест король также изрядно подивился: таким оно было простым, остроумным и гигиеничным, но описывать его здесь не стоит, потому что какой–нибудь хитрый японец может прочитать, запатентовать и внедрить, а мы с вами, как всегда, останемся на бобах.

«Ишь ты, и бумаги не надо!» — восхитился Виктор Панкратович еще раз, покидая заведение.

На выходе его почтительно дожидался канцлер, не замедливший сказать такую ксиву:

Хорошо тому живется,

Кто на двор сходил с утра:

Он не злится, не дерется

И кричит: «Ура! Ура!»

Ксива неожиданно привела короля в игривое настроение, и он подумал, что неплохо бы вернуться в койку, перекинуться там с давешней невольницей парой добрых слов…

Но канцлер придал своему лицу выражение государственной важности и молвил:

— Настал час, повелитель, посвятить тебя в главные тайны Замирья. Нам следует подняться в Башню Лесного Озера.

С этими словами почтенный муж вытащил из кафтана мелок и непосредственно на узорной стене провел несколько линий, образовавших прямоугольник. Потом толкнул прямоугольник рукой, и часть стены, обозначенная мелом, подалась внутрь, образуя дверь. За дверью было темно.

— Прости, государь, но мне придется следовать впереди, — сказал канцлер и шагнул в проход.

После некоторого колебания Виктор Панкратович двинулся за ним.

— Осторожнее, государь!

В руках Калидора синим огнем загорелся кристалл и осветил уходящие далеко–далеко вниз ступени.

— Ты же говорил — подняться? — только и мог произнести Востромырдин.

— Так мы и поднимемся! — убедил канцлер, и они начали спуск. Лестница была довольно узкой. Справа ступени обрывались в бездонную тьму, не огражденную никакими перилами.

— Порядочки у вас, черти нерусские! — пожаловался Виктор Панкратович. В ответ канцлер посоветовал держаться за стенку, что показалось Востромырдину довольно дерзким. Но вслух он ничего не сказал, словно боясь нарушить царившую здесь тишину. Только время от времени раздавался громкий шлепающий звук, как будто гигантская капля срывалась с огромной сосульки и падала в неохватную лужу. И с каждым шагом тьма становилась все глубже, а воздух все плотнее. — Далеко еще? — спросил Виктор Панкратович. Канцлер ответил, но король ничего не понял, потому что мера была незнакомая и непонятно к чему относилась — то ли ко времени, то ли к пространству. Востромырдин покорно следовал за тощей фигуркой и действительно придерживался на всякий случай за стену.

«Посадят в подвале на цепь, как Жилина и Костылина, — думал король, — и потребуют от советского правительства выкуп или прекратить помощь слаборазвитым странам. А все из–за меня! Нажрался, дурак, седуксену на ночь, не спалось, видите ли! Нет чтобы пробежку во дворе сделать! Как же они меня вытащили? Куда мильтон смотрел?»

В этот момент что–то скользкое мазнуло Востромырдина по лицу. Он взвизгнул и сам же подивился, откуда в таком большом и сильном теле взялся столь позорный звук.

— Государь, это хлюпики летают, они безвредные, — успокоил канцлер. — Вот когда у них брачный сезон будет, тогда держись, а сейчас ничего.

— А они большие, эти хлюпики? — поинтересовался Виктор Панкратович, чтобы сказать хоть что–нибудь и тем смягчить позор недавнего визга.

— Кому как, — загадочно ответил канцлер.

Спуск был бесконечным, и в зыбком синем свете Виктору Панкратовичу удалось разглядеть и хлюпика (он был такой противный, что даже говорить не хочется), и слабо светящуюся красным, словно бы тлеющую паутину странной и непривычной конфигурации, и даже Каменного Внука, о котором канцлер затеял рассказывать длинную и неинтересную для Востромырдина легенду. «Первым делом оборудую лифт, — подумал первый секретарь и словно бы забыл про Жилина и Костылина. — Пусть эти санитары лебедку крутят, нечего им прохлаждаться…»

— …А как скушал, так тут же и окаменел! — закончил Калидор свое повествование про Каменного Внука. — Теперь же, государь, соблаговоли делать, как я!

Неожиданно справа возникла стена, а между стенами на высоте чуть больше человеческого роста был вмурован круглый металлический стержень наподобие турника. Канцлер прицепил светящийся кристалл на грудь, крепко ухватился за стержень обеими руками, подтянулся, сделал кувырок, обнажив белые тощие ноги, и пропал.

— Смелей, государь, смелей! — раздался ниоткуда его голос. — Только глаза закрой, а то ослепнешь…

Кувыркался Виктор Панкратович последний раз, пожалуй, в солдатах. Но так неловко было оставаться во тьме, что он безо всяких возражений нашарил трубу, зажмурился, крякнул, тоже подтянулся, превозмогая вес, и кое–как совершил кувырок.

Ничего вроде бы не изменилось, и Калидор с кристаллом снова шел впереди, только лестница пошла вверх, а пропасть оказалась с левой стороны. И, главное дело, Виктор Панкратович почувствовал в этих переменах некую логику.

Подниматься было не в пример тяжелее. «Уж тут–то могли бы насчет лифта распорядиться, — серчал Востромырдин. — Ладно хоть твари эти не летают, и вообще поуютней…»

А вскоре стало и вовсе хорошо. Виктор Панкратович, ведомый Калидором, оказался в круглой просторной башне. Сверху лился ровный неяркий свет. Король задрал голову. Башня высоко венчалась куполом из прозрачного материала, а над куполом, словно сквозь зеленый светофильтр, сияло солнце, нормальное солнце, а никакая не Макухха.

— Вот она, Башня Лесного Озера! — торжественно произнес канцлер. — Мы на самой границе твоего Мира, государь. Только не думай, что отсюда можно вернуться. От Мира нас отделяют несокрушимый листоранский хрусталь и толща воды. Впрочем, тебе все объяснят гораздо лучше моего…

Востромырдин огляделся. Стены башни были выложены из новенького или же свежеотшлифованного оранжевого кирпича. По кирпичам ползли вверх, по направлению к куполу, небольшие плоские золотистые жучки. Двигались жучки равномерно и даже образовывали при этом некий геометрический узор.

А посреди башни на каменном постаменте возвышалось изображение все той же щуковидной рыбы с ножом в зубах. Каждая чешуйка рыбы представляла собой бриллиант, соответствующим образом ограненный, глаза же были сделаны из большущих изумрудов. Жабры из чистого серебра, на всех зубах золотые коронки. Только нож подкачал. Размером он, правда, был с хороший меч, а рукоятка простая, блатная, набранная из разноцветной пластмассы.

— Сейчас, государь, — приговаривал канцлер, совершая какие–то непонятные приготовления. — Сейчас тебе возьмут и откроются сокровенные тайны. Вот только распишись здесь, они и откроются…

И протянул Виктору Панкратовичу свиток пергамента. Буквы на пергаменте походили, скорей, на знаки препинания и были разбросаны в беспорядке, но Востромырдин, к своему удивлению, сразу понял, что это стандартная расписка о неразглашении. Поэтому он без разговоров принял от Калидора черную палочку и украсил свиток своим автографом. Канцлер удовлетворенно крякнул, положил пергамент в стенную нишу и вынул из той же ниши два свертка ярко–красного шелка. Шелк он раскатал по полу, расположив полосы материи в виде буквы «Т». Потом вытащил из кармана горсть не то бобов, не то орехов и рассыпал их на шелке.

Тотчас же из–под купола донеслось хлопанье крыльев, и громадная — Виктор Панкратович даже метнулся в сторону — птица вроде пеликана или баклана грянула вниз. «Цып–цып–цып!» — соблазнял птицу канцлер своими бобами. Птица послушно поклевала, после чего у нее из перьев пошел бурый удушливый дым. Дым плотно окутал птицу, а когда развеялся, вместо баклана–пеликана оказался человек, и на вид он годился в деды даже старенькому Калидору. Длинный черный балахон патриарха украшали крошечные золотые черепа и косточки. Сплошь зеленая борода достигала колен. А лицо было мудрое и доброе — точь–в–точь как на портретах в крайкоме. Виктор Панкратович сразу же проникся доверием к бывшему пеликану или баклану, но выразил удивление, что столь почтенного человека держат на такой верхотуре и в перьях.

— А как иначе, государь? — возразил Калидор Экзантийский. — Разве в Мире не стерегут людей, владеющих важнейшими государственными тайнами? Даже если случится невероятное и в Башню Лесного Озера ворвутся враги, им достанется только безмозглая птица Шарах, причем самец, не могущий даже метать драгоценную икру… С тобой же поделится своими знаниями слава и гордость листоранской магии Эндустан Умудрившийся!

Эндустан Умудрившийся почтительно, но с достоинством поклонился королю, потом пригласил его проследовать к огромному столу возле стены, указал на большущее кресло, обитое чешуей, и сам сел в такое же, но после Виктора Панкратовича.

— А товарищ канцлер как же? — пожалел Востромырдин Калидора, стоящего поодаль.

— Есть вещи, о которых должно ведать лишь владыке Листорана, — глубоким басом сказал Эндустан. — Кроме того, Калидор склонен предпочитать вечным истинам сиюминутные интересы, как всякий государственный деятель…

— Тогда пусть в приемной посидит, — шепотом предложил Востромырдин. — Все–таки заслуженный человек.

— В этом нет нужды, — улыбнулся мудрец и щелкнул пальцами. Виктор Панкратович уже устал удивляться, но все равно разинул рот, когда уши канцлера отделились от головы и, соединившись между собой в страшную бабочку, полетели к столу.

Эндустан Умудрившийся аккуратно завернул чужие органы слуха в бархатную тряпочку, а хитрый канцлер живо приставил на место ушей ладони, так что Востромырдину пришлось погрозить кулаком. Калидора мудрец явно не жаловал — видимо, жизнь в птичьем обличье его не устраивала.

Для начала Эндустан задал королю несколько вопросов биографического характера, и Виктор Панкратович убедился, что ситуацией товарищ в общем владеет. Только тогда мудрец перешел к делу.

Честно говоря, примерно половины его речей Востромырдин просто–напросто не понял и пожалел, что заканчивал высшую партийную школу в Новосибирске, а не в Москве, — тогда–то наверняка понял бы все. Но переспрашивать и уточнять означало утратить авторитет.

Эндустан с ходу заявил, что никаких богов не существует, а если и существуют, так для простонародья. Нет и никогда не было ни листоранского бога Могуту, меняющего шаровары, как перчатки, ни осмеиваемых Топонима и Кветанции, нету верховного духа кирибеев Калям–Бубу, сотворившего свет из собственной поджелудочной железы; никогда не ходила по земле, орошая ее плодоносным молоком, Ваша — Мать всего сущего из верзильских преданий, а главный бог тетанийского пантеона Анжинер вовсе не побеждал ужасного морского дракона Матюшу, тем более что и сам дракон Матюша не настоящий дракон, а ядерная подводная лодка ВМС США «Си дрэгон», раздавленная глубинным давлением и выброшенная на побережье Тетании, и напрасно злонравные баратины утверждают, что белый свет помещается на реснице Полторакса, а порабощенные ими савейцы…

Виктор Панкратович слушал и согласно кивал. Он и сам как нельзя лучше развеивал религиозный дурман во вверенном ему крае и особенно люто гонял адвентистов седьмого дня, которых развелось видимо–невидимо. Одна семья даже укрылась от гнева Виктора Панкратовича в американском посольстве. Так что Востромырдин порадовался, что по месту нового назначения его встретило полное и всеобъемлющее торжество научного атеизма, но радость была недолгой.

На самом же деле, сказал Эндустан Умудрившийся, у истоков Мира и Замирья стоят не сомнительные вышеперечисленные боги, а подлинные Творцы — Шишел и Мышел. Откуда взялись сами Творцы, никто не знает, да и задумываться не стоит. Каждому из них мечталось сотворить свой собственный Мир, а материала было маловато. Долго–долго, в течение трех (а по некоторым источникам — и целых пяти) Вечностей собирали они космическую пыль, а собрав, смешали ее со своей кровью и сделали круглую лепешку. Когда лепешка засохла, Шишел и Мышел на двух ее сторонах устроили все сущее по своему разумению и заспорили, чья работа лучше. Чтобы разрешить спор, они поставили бывшую лепешку, а ныне диск, на ребро и сильно раскрутили на бесконечной поверхности Стола Вселенной. Когда раскрут кончится, диск упадет на одну из сторон и погибнут Мир либо Замирье. Победитель же даст проигравшему щелбана.

Виктор Панкратович попробовал возразить, что Земля — шар, и это неоднократно подтверждено наблюдениями советских и даже американских космонавтов. Кроме того, существует и веское доказательство в лице глобуса. Да, неожиданно согласился Эндустан, имеется и глобус Замирья, но это всего лишь математическая модель, принятая для удобства странствующих и путешествующих. Но, ведь если диск раскрутить как следует, он же будет казаться шаром, не так ли? Поэтому космонавты и видят шар. Правда, в силу некоторых особенностей небесной механики наблюдать они могут только поверхность своего Мира.

В Замирье же исследованиями космоса не занимаются, потому что и без того дел хватает. Только однажды предшественник Эндустана, Митродонт Сообразивший, сумел уговорить отважного барона Жулания Темофейского отправиться в промежзвездное путешествие внутри хрустального шара, придав ему для связи ванессу в маленьком хрустальном же шарике. С помощью сильных заклинаний волшебник поднял шар с бароном на высоту ста конных переходов, после чего заклинания на таком расстоянии утратили силу и барон вышел на орбиту. Прежде чем задохнуться, Жуланий успел увидеть очертания всех трех континентов Замирья, причем внезапно обострившееся зрение позволило ему даже разглядеть таможенные посты на листоранской границе и царящие там злоупотребления.

Возмущенный барон немедленно отправил вниз ванессу с докладом, и она благополучно приземлилась в заданном мудрецом районе. Поначалу ванесса докладывала все толком, а потом, по своему обыкновению, стала привирать и преувеличивать размеры взяток, получаемых таможенниками. Разгневанный Митродонт на полуслове отбросил пишущий стержень и грохнул кулаком по столу, призывая связную к объективности. От страха ванесса упала со стола и убилась. Тотчас же из ближайшего леса вышел страшный зверь дихотом и перекусил нервного мудреца ровно пополам, чем и положил конец здешней космической программе.

Таким образом, листоранцы узнали о том, как выглядит их с нами диск из космоса и какие мерзавцы угнездились в таможнях. Мерзавцев сурово покарали, а на конфискованные у них средства поставили памятник первому и единственному космонавту Замирья — из алюминия высокой чистоты. Так что если ванесса и преувеличивала, то не слишком. Существует, впрочем, предположение, что смельчак Жуланий вовсе не задохнулся, а совершил вынужденную посадку на поверхности Мира, где перебил своим смертоносным мечом всех динозавров. Но гипотеза эта возникла не в научных, а в рыцарских кругах, и веры ей мало…

Виктор Панкратович слушал всю эту ахинею с благоговейным ужасом. У него даже не повернулся язык заявить, что на самом деле СССР — родина космонавтики. «А не надо было на лекциях «Плейбой» листать, — терзался он. — Может, это все нам в закрытых материалах давали, а я прослушал». Из всех преподаваемых наук ему больше всего полюбилась политэкономия капитализма за свои четкие формулировки, особенно «деньги — товар — деньги–штрих». Правда, и тут были сомнения. «Откуда же деньги–штрих возьмутся, не пойду же я на барахолку торговать?» — думал он.

Между тем Эндустан перешел к описанию сходств и различий между Миром и Замирьем. В Мире господствовали точные науки, в Замирье они практически повсеместно были запрещены и даже преследовались по закону. «Мракобесы хреновы, — сказал себе Востромырдин, — феодалы долбаные». И точно, на континенте Северная Кабила, где располагался Листоран, царили исключительно феодальные порядки. «Значит, придется, минуя капитализм, одним решительным прыжком махнуть в царство свободы», — сообразил Виктор Панкратович.

Что происходило на двух других континентах — Южной Кабиле и Тетании, — толком никто не знал. Слухи, легенды, безответственные сплетни. Мореплавание в Замирье было чрезвычайно затруднено из–за каких–то рек с Рыхлой Водой, впадавших в Дикий Океан, а также невозможно было ориентироваться по звездам, которых тут сроду не видели. «Кстати, как раз ваш Мир нам звезды и застит!» — не преминул пожаловаться мудрец. В общем, получалось так, что даже Мир здешнему народу был более близок и знаком.

Да, как ни старались древние Творцы, Шишел и Мышел, разделить свои сферы влияния, связь между Миром и Замирьем существовала с незапамятных времен. Толщина диска, по позднейшим прикидкам Виктора Панкратовича, была километров двадцать, но далеко не везде. Известно, что вода дырочку найдет. Так, океаны обеих сторон соединялись между собой в нескольких местах (вот откуда американская подлодка–то взялась, ложный дракон!), промывала вода и сквозные пещеры. Существовало также несколько точек перехода, нарочито сделанных учеными то ли с той, то ли с этой стороны.

И с незапамятных же времен люди из Мира попадали в Замирье и наоборот. Тут–то и возникали мифы о богах и культурных героях. Нередко бывало так, что никчемный бродяга, каковы все жители Аронакса, желая утопиться и тем покончить свое позорное существование, выныривал где–нибудь в реке Тигр или Евфрат и основывал по недомыслию Вавилон или Ниневию.

Известен случай, когда некий певец, возлюбленная которого заблудилась в пещере, пошел ее искать, нашел в Замирье и даже пытался вывести, так что пришлось принять меры, зная присущую женщинам болтливость. Певца же уверили, что он сам во всем виноват, и отпустили домой, поскольку хорошие певцы везде редкость и везде малость тронутые.

Да и Листоран, согласно легенде, основал выходец из Мира — то ли Эмиль, то ли Эмелий. Этому Эмелию посчастливилось поймать ученую рыбу, сдуру выплывшую в Мир. Рыбе пришлось исполнять самые нелепые желания удачника. В конце концов рыба сообразила, что это непорядок, и переселила Эмелия с молодой женой знатного рода в Замирье, уверив его при том, что здесь–то как раз и находится искомое им Тридевятое Царство. Эмелий, натворив поначалу немало глупостей, все же сумел подчинить себе крошечную пограничную территорию, из которой впоследствии возник могучий Листоран. Жители его по свойственной им природной скромности стесняются такого происхождения и воздвигают памятники именно Рыбе, а не самому Эмелию, так как он прославился фантастической леностью, хотя и научил здешний народ катанию на печах.

Вероятно, в те же времена возник обычай воспитывать будущих владык Листорана в суровых условиях Мира. Подбирают их мудрецы по особым, лишь им ведомым признакам. Почему же для этой цели годятся только братья–близнецы и зачем надо губить одного из них, толком объяснить никто уже не может, но и нарушать исторически сложившиеся правила тоже никто не желает.

Континент Северная Кабила очертаниями своими частично накладывается на Европу, а частично на Африку. Как раз в точках перехода и возникали древние цивилизации. Но в Замирье знают о Мире гораздо больше, чем в Мире о Замирье, поскольку здешние жители с малых лет окружены магией и чародейством и ничему особенно не удивляются, разве что показать им фокус с магдебургскими полушариями: фокуснику хоть рот завяжи, хоть руки скрути, чтобы не волхвовал и волшебных пассов не делал, а кони разорвать эти полушария нипочем не могут! Мирские мудрецы тоже кое–что знают, но помалкивают, чтобы не прослыть безумцами. А в Замирье любой мальчишка может бодро рассказать о том, как при Фермопилах братья–маршалы Тимошенко и Березин наголову разбили непобедимого дотоле султана Саладина, о сокровищах древнего Агропрома и о том, как великий поэт Джамбул поразил в неравном поединке эрцгерцога Франца–Фердинанда, но и сам рухнул на снег, потому что из оврага в него выпустила отравленную стрелу Фанни Керн, которой он отказался посвятить педагогическую поэму Элиота «Мертвые души»…

«Да, неважно у вас разведочка–то работает! — порадовался Виктор Панкратович. — Все до кучи валят, не владеют информацией в полном объеме!»

Эндустан заметил его саркастическую усмешку и вдруг начал дословно цитировать целый абзац из ленинской работы «Как нам реорганизовать Рабкрин». Виктор Панкратович открыл было рот, но мудрец все испортил.

— Сервантес! — значительно сказал он и поднял палец.

«Хренантес! — мстительно подумал Востромырдин. — На тебя государство деньги тратило, а ты Митрофанушка!»

— Ты улыбаешься, государь, — укоризненно сказал Эндустан. — Да, я могу быть неточен, ибо знания мои несовершенны. Но ведь и в Мире сведения о нас весьма недостоверны. Взять хотя бы того носатого поэта из земли, похожей на сапог. Конечно, он выбрал не самую удачную точку перехода и не самого добросовестного проводника. Я понимаю, что тюремные подземелья Аронакса вовсе не приморский курорт, но все эти огненные реки, мороженые предатели… Где он такое видел? Общеизвестно, что предателей в Аронаксе вовсе не морозят, а без суда и следствия отправляют прямо на фарфалыгу… Нельзя же приносить здравый смысл в жертву поэтическому воображению!

— О чем это ты? — спросил Виктор Панкратович.

— О рукописи, которую мне любезно предоставил славнейший и ученейший муж Пико делла Мирандола. Ему иногда удавалось меня вызвать…

«Господи! — похолодел Востромырдин. — Вызвать, вызвать…» И тотчас же перед глазами его нарисовалась сцена из какого–то фильма ужасов: родная пятиконечная звезда, грубо намалеванная на каменном полу, и в центре, в пятиугольнике, появляется…

Взгляд мудреца был ледяным.

— Не вспоминай даже про себя об этом боге, государь, — сказал Эндустан. — Тем более что ты в него не веришь. Именно поэтому твоя бывшая страна — лучшее место для воспитания листоранских владык. Нам только короля–христианина не хватало!

И захохотал чудовищным басом, так что даже безухий канцлер вздрогнул.

— Есть предметы, которых даже нам с тобой лучше не касаться, — предупредил колдун возможные вопросы. — Так вот, мессир Мирандола познакомил меня с этим сочинением, и я убедился, что и самый гениальный выходец из Мира не в состоянии объективно описать Замирье и наоборот. Или вспомним рассказ про девочку, провалившуюся в нору… Я имею в виду эту детскую книжку…

— Буратино, что ли? — хрипло спросил Виктор Панкратович и тут же догадался: нет, не Буратино.

— Нет, не Буратино. Но там, впрочем, немало верного: и про гусеницу на грибе, и про кадриль… Только в нору она попала, преследуя отнюдь не кролика. Судя по описанию и манерам, это типичная беззубая тарара…

«Беззубой тарарой» дразнили в детдоме и самого Виктора Панкратовича, когда он возрастным порядком лишился молочных зубов, а гляди–ка — есть такая, оказывается!

А Эндустан Умудрившийся продолжал перечислять незнакомые Востромырдину имена и названия, и все–то у него выходили фантазеры либо злонамеренные брехуны.

— По слухам, лишь один из ваших сочинителей сумел довольно честно и подробно рассказать о Тетании, но наши собственные сведения об этом материке слишком туманны и противоречивы, чтобы делать какие–то выводы. Самое странное, что человек этот сам в Замирье не бывал и выуживал сведения о нем по крупицам из тысяч и тысяч томов, он даже ослеп… К счастью для обеих сторон, у нас и время–то течет по–разному: то согласно, а то как побежит–побежит! Да вот ты сам удостоверься!

С этими словами Эндустан начал крутить какую–то выходящую из стола рукоятку. По мере ее вращения башня стала как бы втягиваться в пол, а прозрачный купол, соответственно, приближаться. Виктор Панкратович понял, что башня вершиной своей и впрямь выходит в лесное озеро. То ли озеро было небольшое, то ли оптика тут давала такие искажения, но прямо над головой Востромырдина склонились голые ветви обыкновенных берез. «Рукой ведь подать, — подумал он. — Дам старику в лоб, разобью стекло и вынырну…»

Но ничего этого сделать он не успел, потому что в мгновение ока ветви взорвались и окутались зеленым пламенем — это пробились и раскрылись березовые листья. Какое–то время все было без изменений, потом листья начали стремительно желтеть и редеть, потом поверхность воды подернулась рябью, потом пошли белые мухи, потом воду заволокло сплошной зеленоватой пеленой, потом пелена потрескалась и пропала, а ветки вновь оделись зеленью…

«Зима–лето, зима–лето, — считал про себя Виктор Панкратович. — Вот меня уже в секретариат должны забрать… Вот я уже завотделом… Вот уже урна с прахом медленно приближается к Кремлевской стене, добрые люди кресла делят, а я тут торчу, как сыч на колу…»

И король даже застонал от бессильного отчаяния.

Мудрец, видно, понял его состояние и отпустил рукоятку. Она сама собой закрутилась в обратную сторону, и купол ушел куда положено.

…Бывает еще по недосмотру, что обитатели обеих сторон гостят друг у друга и некоторые даже состоят в кровном родстве, продолжал Эндустан. Обе Ойкумены связаны между собой и более таинственными узами. Например, если два человека лягут спать в одно время точно друг против друга на разных сторонах диска, они запросто могут поменяться снами, отчего и видится во сне всякая дрянь. Иногда менялись не только снами, но и местами. Такие бедняги попадали обычно на костер или в сумасшедший дом.

А подчас бывают происшествия и более трагические. Так, например, заурядная дискуссионная драка по поводу методов холодной обработки металла между листоранскими и аронакскими кузнецами, имевшая место на Красной неделе в трактире «Челюсть дихотома», повлекла за собой лиссабонское землетрясение; и наоборот, следствием октябрьского 1964 года Пленума ЦК КПСС явилась повальная эпидемия Ясной Холеры среди кирибеев–кочевников. Супружеская измена маркграфини Термидоры обернулась в Мире англо–бурской войной, а премьера чаплинского фильма «Золотая лихорадка» — катастрофическим наводнением в Баратинии.

Поэтому нечего и мечтать о том, чтобы установить между Миром и Замирьем регулярную связь — мало того, что асинхронность не позволит, так еще последствий не предугадаешь. В сущности, обе стороны земного диска враждебны друг другу, поскольку одной из них суждено погибнуть, а другой, согласно преданию, процвести…

«Так это выходит, что я предатель, изменник Родины, невозвращенец», — ужаснулся король. Нужно честно сказать, что желание не возвращаться у него однажды в жизни возникало — во время посещения мюнхенского варьете со стриптизом в составе дружественной делегации. А сейчас в государственной голове нечаянного монарха замелькали разные дельные мысли: опрокинуть это чертов диск с помощью направленных ядерных взрывов или путем поворота северных рек, чтобы самому погибнуть, но в песне смелых… призывом страстным…

Мысли эти настолько взволновали короля, что он покинул кресло и принялся ходить по залу взад–вперед — от канцлера к столу.

Эндустан снова угадал, в чем тут дело.

— Напрасно думаешь над этим, государь. Твой предшественник поначалу тоже убивался: финал кубка, финал кубка, вратаря какого–то все желал сменить, но потом смирился, приступил к монаршим обязанностям и возглавил несколько победоносных походов. Нипочем бы не выстоять нашей пехоте против конницы кирибеев, когда бы не придуманные им боевые клюшки, коими подсекали ноги вражеским лошадям. Ты же самой судьбой предназначен для власти, но таких ее вершин, как в Замирье, навряд ли бы достиг…

«И то верно, мне с этими волками не равняться», — грустно подумал Виктор Панкратович про свое бывшее начальство. И дерзкая дума осенила его внезапно: да кто они такие, чтобы мне, законному владыке Листорана, диктовать свои дурацкие указания? Да… Да во рту он их видал! (Виктор Панкратович уже и думать по–здешнему начал.) Да он сегодня же в ООН пошлет ноту протеста против ядерных взрывов, чтобы не тревожили священную листоранскую землю… Тут Востромырдин припомнил, что ООН, к сожалению, на той стороне. Ладно. Здесь можно начать новую жизнь. Никто не будет помыкать и шантажировать, не придется подписывать подсудные приказы и покрывать чужие грехи, с тревогой всматриваться в порядок подписей под некрологами… А с людьми он работать умеет. Он тут так все поставит, что соседи позавидуют. Он будет ездить по всему Замирью с дружественными визитами в открытом «ЗИЛе», охотиться на незнакомых зверей, любить лучших женщин, пить великолепные вина не с нужными людьми, а с кем душа пожелает, он будет прост и доступен для граждан…

— Так, так, государь! — похвалил колдун. — Верно, верно! Кто они тебе? Они тебя похоронили. Ты наш. Ты всегда был наш. Ты давно знал, что ты наш и непременно вернешься домой.

Так, так, думал Востромырдин. Верно, верно. То–то меня все с души воротило там жить: и то не так, и это не этак. Вот в чем все дело. Я там был все равно что по ошибке и никому ничего не должен…

Он продолжал маршировать взад–вперед. Потом остановился, чтобы провозгласить нечто важное, да осекся: до него дошло, что все это время по стенам двигались какие–то гибкие шланги, каждый из которых заканчивался прозрачной линзой. Линзы как бы следили за каждым шагом короля.

— Что это? — грозно спросил Востромырдин.

— Ах это… — пожал плечами Эндустан. — Это, надо тебе знать, самоцветы–охранники. Они отводят от августейшей особы любые злоумышления. Если на тебя, паче чаяния, бросится изменник с кинжалом, так тут же, на месте, и упадет, сраженный магическим лучом. Они, эти камни, во дворце повсюду, так что твоя жизнь вне всякой опасности…

«Чеши, чеши, старый черт! — злобно мыслил Виктор Панкратович. — А я–то уши развесил, тоже хорош гусь! Слушал этот бред, ладно, сам не ляпнул чего–нибудь, хотя он меня явно провоцировал… Конечно, это проверка: понаставили везде японских скрытых камер и ждут, что я склонюсь к измене! Наши небось сидят и хохочут надо мной в этих идиотских шароварах и сапогах! Не член ЦК, а Портос какой–то или король Махендра… Ох, а я же еще с этой шалавой переночевал… Теперь придется каждым шагом своим, всей жизнью доказывать, что не купился и не прельстился… Баба — вздор, простят, а вот если бы я что думал, ляпнул! Что же я сказать–то собирался, идиот? Это же шестьдесят четвертая! Жесток, жесток секретариат, да ведь с нами иначе и нельзя…»

— Ну вот что, — сказал он решительно. — По этому вопросу подготовить кратенький рефератик, страничек этак на двести, в трех экземплярах, и утром подать мне («Посиди, посиди, мымра ученая! Другой раз врать не будешь!»). Товарищу канцлеру вернуть уши немедленно! («С ним договориться можно, он мужик исполнительный. А этот, зараза, академик Сахаров нашелся!») А сам изволь обратно в перья и к себе, на насест! Распустились тут, едрена–зелена… Мы тоже в государственных тайнах кое–что понимаем!

Он чуть было не похвастался покойником тестем, но вовремя удержался. Эндустан Умудрившийся несколько офонарел от такой перемены, но покорно вернулся на посадочный знак, сгорбился, оперился и полетел на место постоянной дислокации. Уши канцлера совершенно самостоятельно вывернулись из бархата и снова, будто бабочка, устремились к хозяину.

— Ты суров, но справедлив, государь, — заметил обрадованный воссоединением канцлер. — Нельзя ученым людям потачку давать: сейчас на шею сядут и ножки свесят. Они, видишь ли, чародеи наши, от жизни у себя в башнях оторвались, ничего не соображают. Правильно ты его трактовал. Я даже рад, что ничего не слышал, у меня от его речей голова болит.

— И ведь даже икру, подлец, метать не может! — воскликнул Виктор Панкратович.

— Не может, государь! — засмеялся Калидор Экзантийский.

Очень довольные согласием, они покинули башню и проделали давешний путь над пропастью в подземелье. На этот раз большую часть дороги пришлось подниматься, но Виктор Панкратович, казалось, не замечал усталости. Только что он избежал великой опасности — он, почти полномочный представитель ЦК в этой дикой и варварской стране. Он вовремя среагировал, оперативно пресек вражескую пропаганду и агитацию. Теперь он все тут приведет в соответствие с директивами.

Плотно пообедав — или уже поужинав, — он велел гнать в шею всех развратных девиц, что и было с недоумением исполнено. Да, во всех королевских покоях были эти самые штуки, надо ухо держать востро. Канцлер Калидор быстро сообразил, что король желает всех поставить на место, и старался, чтобы его собственное место было как можно повыше. Потом Виктор Панкратович вызвал пред свои очи начальника стражи Тубарета Асрамического, своего вчерашнего собутыльника, и долго распекал его за тут же выдуманное нарушение формы одежды. Бравый усач тоже все понял и приуныл, пообещав усилить бдительность. Король в ходе выволочки неосторожно помянул по–русски Тубаретову матушку, отчего немедленно раскололась каменная столешница, а сам Тубарет втянул голову в могучие плечи, ожидая горшей участи, но государь сменил гнев на милость и даже хватил с ним на сон грядущий стопочку полюбившегося напитка, и Тубарет удивлялся, почему для этого надо прятаться за шторой.

Цели были ясны, задачи определены. Перед тем как удалиться в свою холостяцкую опочивальню, Виктор Панкратович призвал к себе придворного портного и долго объяснял ему, что такое галстук и как должны выглядеть три составные части костюма–тройки.

Глава 6

Внизу все оказалось не так, как виделось сверху: скала, с которой отважно прыгнули полковник и капитан, нависала над их головами и находилась по отношению к земле под углом градусов в сорок пять. Можно было разглядеть даже окаянный балкончик без перил.

— Как же мы не разбились? — спросил Шмурло.

Деряба пожал плечами.

— Не судьба, — объяснил он. — У вас в конторе что–нибудь про восходящие воздушные потоки слышали?

— А назад–то как? — не унимался Шмурло.

Вместо ответа Деряба подпрыгнул и замахал руками, надеясь взлететь. Потом повторил попытку.

— Система «ниппель», — сказал он, так и не полетев. — Я–то думал, как сюда, так и обратно.

— Думал, думал, — проворчал полковник. — Попали неведомо куда… без денег, без документов, без оружия…

— Да, «макара» — то жалко, — согласился Деряба. — Он, понимаешь, как гиря стал, чуть меня не утянул… Айда поищем, может, не расплющился. Ну, полкан, вернемся мы без слесарей — как объясняться будем? Мне–то все равно, а у тебя представление скоро. Ха, вот они, ихние ботиночки!

— Ты по–какому это говоришь? — тихо и с ужасом спросил полковник.

— Тум–тум? — не понял капитан.

— Зам тум–тум, кан потерянь? — спросил полковник.

Они поглядели друг на друга с недоверием, переходящим в ненависть. «Вот ты и открылся, гад!» — подумал Степан Деряба, а вслух сказал:

— Дун кан ортобех, сочара!

— Бим сочара! — парировал полковник и сделал шаг назад.

Деряба подумал и почесал белые кальсоны.

— Кулдык, — надумал он наконец. — Двисти тум — двисти дрюм. Рыло си Гидролизный ва–ва така утартан. Бабака, полкан! Калан десанта неа бултых!

— С тобой–то как раз и пропадешь, — ответил Шмурло на неведомом, но хорошо понятном языке. — Лезет, понимаешь, куда не просят.

— Ты бы спасибо сказал, что здесь не зима, — укорил Деряба. — В общем, решение было оперативное, но не до конца продуманное. Слесаря пьянее нас, и то пошли с полной боевой выкладкой. Кстати, следы–то!

На сером грунте, кое–где поросшем совершенно черной травой, тут и там виднелись рубчатые отпечатки роскошных слесарских ботинок.

— Осматривались, — определил Деряба. — Пора бы и нам сориентироваться на месте, заодно и «Макара» поискать.

Он поглядел на небо. Небо было серое — не затянутое тучами, а просто серое, низкое, какое бывает на Крайнем Севере и в районах, к нему приравненных. Посреди неба помещалось здешнее солнце, белое, как лампа дневного света.

— Макухха! — кивнул полковник на светило. — Стой, откуда мы этих слов нахватались?

— Жить захочешь — любой язык выучишь, — неопределенно отговорился капитан. — Гипноз какой–нибудь.

— Как же гипноз, когда мы никого подозрительного еще не видели? — не поверил Шмурло.

— И хорошо, что не видели, — сказал Деряба. — Мы с тобой, полкан, должно быть, зомби. Ты же всякие спецпроверки проходил? Проходил. Я тоже. Вот они нам этот язык в головы и вложили.

— Кто — они?

— Твое начальство, не мое. Да ты под ноги–то поглядывай, поглядывай!

Поглядывание под ноги дало–таки результат. Сам пистолет, правда, не нашли, зато нашли место, куда он упал. Упала же кобура с такой силой, что от нее в земле осталась только дырка соответствующей конфигурации. Деряба стал разгребать руками податливый грунт, но скоро убедился, что провалилось его личное оружие очень и очень глубоко. Капитан отряхнулся и пошабашил.

— Я и голыми руками управлюсь — мало не покажется. А мы пойдем по следам слесарей. Догонять на всякий случай не будем: мало ли на кого они напорются здесь, а мы остережемся. Они у нас будут и преследуемые, и боевое охранение разом.

— Степан, — жалобно простонал Шмурло. — Ты хоть отдаешь себе отчет, куда мы попали?

— А куда надо, туда и попали! — уверенно сказал Деряба. — Ты, полкан, белого света не видел. Много на земле странных мест, оглянешься — батюшки, не на Марс ли меня занесло, из самолета–то не видно, куда сбрасывают.

— Самолеты на Марс не летают, — с глубочайшей убежденностью заявил полковник.

— Так тебе и сказали, что летают! Летают, наверное, втихушку, базы там есть, опорные пункты… Вот попал я однажды — случайно, заметь, — на одну точку. Завязывают мне глаза медицинским бинтом…

Полковник Шмурло на всякий случай заткнул уши, чтобы не узнать лишней секретной информации, а когда разоткнул, Деряба уже закончил преступный свой рассказ:

— …и рожа вся зеленая, и вместо рук прутики. Вот так–то, а ты — Марс, Марс…

— Кулдык, — сказал Шмурло. — Ладно. Куда идти–то?

— Да они вроде вон в тот лесок направились. Не нравится мне этот лесок, мы в него сторожко пойдем: ты впереди, а я сбоку. Нехороший какой лесок — стволы белые, листья черные… И птицы не поют…

— Сейчас тебе соловьи с воробьями прилетят, — ядовито заметил Шмурло.

— А ты ножа не взял? — с надеждой спросил Деряба.

— Взял! — неожиданно согласился Шмурло, но показал вовсе не на нож, а на себя самого.

Деряба только развел руками.

На подходе к лесу Шмурло заартачился идти вперед, хотя под ногами была хорошо протоптанная дорожка.

— Чего боишься? Я же сбоку прикрывать буду, — уговаривал Деряба. — Слесаря тут спокойно прошли, а вот и колея! Да, тут телега ехала запряженная, копыта какие–то странные только… Что–то они тяжелое везли…

— Кто вез, слесаря, что ли?

— Нет, еще раньше. Ихние–то следы сверху, по копытам. Рыло с Гидролизным прошли, а ты…

Правда, назвать Шмурло боевым офицером у капитана язык не повернулся. Деряба наклонился и ребром ладони перебил ствол небольшого деревца.

— Смотри ты, теплое какое, почти горячее, — говорил он, очищая ствол от веток с черными листьями. Не темные были листья, а натурально черные, как будто вырезанные из черной бумаги для фотоматериалов. — Вот и стяжок готов! — Деряба помахал дубинкой в воздухе, разгоняя вероятного противника.

Полковник Шмурло тоже захотел вооружиться стяжком и сам затеялся рубить рукой деревце. Деряба похохатывал, потом ему это зрелище надоело, он отстранил полковника, сам все сделал и посоветовал спутнику во время боевых действий держаться от него, Дерябы, как можно подальше.

— Вот у нас в училище преподавал бывший японец, — рассказывал капитан. Но Шмурло снова заткнул уши: он не хотел слушать о тяжких телесных повреждениях, самым скромным из которых Деряба полагал перелом основания черепа.

Подпираясь стяжками, они двинулись по лесной дороге, причем капитан, как и обещал, двигался позади, в кустах вдоль обочины. Шагать в тапочках без задников было тяжело.

— Ничего, — утешал Деряба. — Кого встретим, того и разуем. Ты когда–нибудь в ичигах ходил? Курева ты, конечно, тоже не взял…

— Ты зато много взял, — резонно огрызнулся Шмурло. — И курево, и аптечку первой помощи… У слесарей–то в сумках, должно быть, все есть, они–то шли с заранее обдуманными намерениями…

— Поделятся, — бодро сказал Деряба. — Все же и они советские люди, хоть и с заскоками.

Впереди раздался треск. Деряба нагнал полковника и утянул его к себе в кусты. Оба замерли в ожидании.

На дорожке показалась какая–то темная масса, передвигавшаяся довольно шустро. Вскорости она поравнялась с героями. В сущности, это была обыкновенная пол–литровая бутылка, только очень большая, живая и на шести ногах. Тварюга тихо подвывала, словно и вправду ветер гудел в бутылочном горлышке. Сквозь бока просвечивали внутренности, так что зрелище было еще то. Пройдя чуть вперед по дорожке, чудовище замерло и стало разворачивать горлышко вправо, туда, где таились Шмурло и Деряба.

— Вон там у него глаза, — шептал капитан. — Бей по левому, а я по правому…

— А вон там у него зубы, — шепотом же отвечал Шмурло и как бы в доказательство застучал своими.

То ли оно их вынюхало, то ли услышало стук, только развернулось и потрюхало не спеша прямиком в кусты. Капитан и полковник отпрянули друг от друга, и кошмарная голова–горлышко оказалась как раз между ними. По бокам головы болтались на тоненьких стебельках глаза вроде коровьих.

Тощий Деряба не привлекал, и хищник попробовал вцепиться в живот полковнику. Но полковнику стало жаль живота своего, он закричал и обрушился всей тяжестью на голову, пригнув ее к самой земле. Хвостик у чудовища, на горе ему, был поросячий, хорошим хвостом оно бы их поубивало, так что Дерябе хватило и времени на раздумье, и места на размах. Никогда и никого в жизни капитан не бил так сильно. Стяжок разломился пополам, но и шея тварюги была перебита. Дрожь пробежала по огромному телу, лапы беспомощно разъехались, сгребая дерн, брюхо глухо стукнулось о землю.

Шмурло на всякий случай подержал еще голову, потом поднялся, отряхивая пыль и мусор с трико. Белая исподняя рубаха Дерябы насквозь промокла.

— Молодец, Алик, — хрипло сказал капитан. — Хорошо сработал. Не ожидал.

И тут Шмурло разрыдался. Всю жизнь, такую любимую и ценимую им, он проборолся с врагом воображаемым, им же самим и выдуманным, со всеми этими вежливыми болтунами, каменными баптистами, мнимыми подпольщиками и явными анекдотчиками, любой из которых мог противопоставить ему в лучшем случае презрительное молчание, всю жизнь он чувствовал, что за его, Шмурло, спиной стоит неодолимая сила, а теперь он ощутил себя совершенно беспомощным в этом черно–белом мире, полном, как оказалось, враждебной мощи, такой же страшной, как и та, которой он прослужил столько лет и дослужился аж до полковника.

Капитан устало опустился на бочковидную лапу тварюги.

— Закурить бы, — пожаловался он и почувствовал, как чудовищные мышцы мертвого зверя начинают обмякать. Деряба от греха подальше вскочил: не оживет ли?

Но бутылочное чудовище не ожило. В прозрачном брюхе у него громко заурчало и стало видно, как ходят ходуном, переплетаясь и лопаясь, кишки, подобные пожарным рукавам, как растворяется на глазах все еще пульсирующее сердце, как рассыпаются в прах толстые кости. Наконец тварь в последний раз дернулась, извергая из пасти мощный поток буро–зеленой жидкости, и стала хиреть и съеживаться, будто проколотый баллон.

— Это нам, полкан, повезло, — сказал капитан. — Другой раз не повезет. Без оружия нам хана. Отойдем–ка на всякий случай, вдруг эта дрянь ядовитая.

Они постояли в сторонке, и плечи полковника все еще содрогались от рыданий.

— Вот такая она, жизнь, и есть! — подвел итог всему капитан Деряба.

Глава 7

Товарищ заведующий международным отделом ЦК КПСС! Первый секретарь Листоранского краевого комитета партии Востромырдин Виктор Панкратович приступил к исполнению своих обязанностей!

Виктор Панкратович стоял навытяжку перед мнимым начальством и подробно рассказывал о том, как устроился на новом месте, какие многочисленные трудности встретил и как намеревается данные трудности преодолеть. «Плевать, — думал он. — Язык не отсохнет, шея не переломится, а блюсти себя никогда не помешает». Наконец–то на Гортопе Тридцать Девятом был более или менее нормальный костюм.

Проводя большую часть жизни на фоне черно–белой природы, жители Замирья, даже самые бедные, одевались подчеркнуто пестро, поэтому найти подходящий материал было нелегко. Попадалось, правда, что–то вроде черного коверкота, но канцлер уперся: «Государь, у нас в черное рядится только тот, кто на Синей неделе с тещей посчитаться решил, люди еще чего подумают…» Все остальные ткани были такие яркие, словно красили их не в феодальном Листоране, а в самой что ни на есть постиндустриальной Японии. В некрашеной же холстине щеголяли одни рабы да разбойники с больших дорог — так легче прятаться. Пришлось вызвать ткачей и красильщиков и долго–долго им объяснять, что нужен строгий темно–серый цвет. Красильщики с ткачами постарались, но задачу поняли не до конца: ихний темно–серый все равно получился вызывающе ярким, да еще с золотой нитью, образующей всякие легкомысленные узоры. Виктор Панкратович вздохнул и согласился: в конце концов, и национальным традициям дань, и приличие соблюдено.

Лацканы у пиджака вышли широченные, по моде пятидесятых годов, и по той же моде портной напихал в плечи такое количество ваты, что и без того монументальная фигура Востромырдина стала совсем квадратной. Брюки по своей ширине стремились к привычным здесь шароварам; к тому же испортили не одну их пару, пытаясь загладить складки: никаких утюгов в Листоране не знали и знать не хотели («Мыслимое ли дело, государь, такую тяжесть — да жене в руки? Лучше сразу в омут головой!»). Впрочем, жилет не вызывал никаких нареканий и затруднений — просто короткий камзол без рукавов, и все дела. Рубашка и галстук напоминали о курортном сезоне, но выглядели все–таки неплохо. Тяжело было с обувью: здешние сапожники еще не дошли до идеи левого и правого ботинка, тачали на некую абстрактную ногу вообще, а дальше сам разнашивай.

Решил тряхнуть стариной и лично король: проходя действительную службу в армии, он, как и многие, навострился мастерить всякие дембельские штучки из латуни. Конфисковав у одной из придворных дам брошь с эмалью подходящей расцветки, Виктор Панкратович, высунув язык от усердия, выпилил из нее некое подобие депутатского значка, коим украсил пиджак.

Некоторое время король сомневался, поймут ли в международном отделе его рапорт на чужом языке, но потом решил, что иначе его бы и не послали и должны еще теперь приплачивать за знание языка, так положено.

От костюма перешли к интерьеру. Задано уж было работы и краснодеревщикам, чтобы соорудили стол просторный, со множеством ящиков и без финтифлюшек, а то они сначала приволокли такое раззолоченное чудовище, за которым в Кремле договоры о дружбе и добрососедстве подписывают, а это попахивает личной нескромностью. Кресло сгодилось местное, только чехлом задрапировали, чтобы скрыть фаллическую символику. Краснодеревщики были ребята ушлые и сообразительные. Они даже выточили по эскизу Виктора Панкратовича несколько телефонов, да так умело, что у них и трубки поднимались, и диски вращались, а в некоторых так даже и голоса раздавались — правда, это было, увы, не московское руководство, а какая–то местная нечисть.

Над столом положено было висеть непременному портрету, и вот тут–то король принял муки–мученические. Он приказал искать повсюду живописца со справкой, что имеет право изображать вождей. Искали крепко, троих даже замучили совсем, домогаясь неведомой справки, так что пришлось вмешаться самому Виктору Панкратовичу и, не пожалев денег, выписать из–за границы гениального, судя по расценкам, мастера. Гениальный–то он был гениальный, но, подобно великому Эль Греко, страдал каким–то дефектом зрения, и Владимир Ильич, срисованный с партбилета, получился у него еще страшнее того, что красуется на Доме культуры шахтеров Ирша–Бородинского разреза. «Ладно, — махнул рукой Востромырдин. — В Улан–Баторе тоже стоит — чистый монгол. Может, они по телевизору и не разглядят, что глаза фиолетовые и без зрачков».

Со вторым портретом было еще тошнее, потому что на словах и в Мире–то зарубежному человеку невозможно толком объяснить, как выглядит Юрий Владимирович Андропов, если нет под рукой фотографии.

Виктор Панкратович призвал на подмогу канцлера и начальника стражи: разговаривать с представителями творческой интеллигенции ему всегда было нелегко, если под рукой не оказывалось Авнюкова или идеологини Чучеловой. Художник был худой, с безумными глазами, он то и дело доставал из–за пазухи золотой гребешок, расчесывал надвое синюю бороду, а потом прокладывал в голове прямой пробор, после чего извлекал из гребешка зазевавшихся насекомых и отпускал по–хорошему. Начальник стражи выразительно показывал мастеру кисти кинжал с кастетом, канцлеру же приходилось удерживать вояку, напоминая ему о затраченных на художника суммах.

— Ну вот ты представь, — говорил живописцу Востромырдин. — Он с четырнадцатого года. В партии с двадцати пяти лет. Окончил техникум водного транспорта…

— О–о–о! — завыл художник и со страшной быстротой стал изображать на картоне бушующее море.

— Он в очках, — продолжал между тем Виктор Панкратович. — В тридцать восьмом — сороковом годах — первый секретарь Ярославского обкома ВЛКСМ. Представляешь теперь?

Художник действительно был великолепный, с буйным воображением, как у Босха, но и он не мог себе представить, что в городе Ярославле существует обком комсомола.

— Экая же ты бестолочь, — огорчился Виктор Панкратович. — Вы, что ли, все, художники, такие? Или ты абстракцию рисуешь? Я вам сколько раз говорил — смелее изображайте трудовой подвиг нефтяников и гидростроителей, а вы что малюете? Опять голых баб?

Художник заискивающе улыбнулся, сделал несколько росчерков и протянул королю лист бумаги, на котором и вправду было ню.

— Потом он был вторым секретарем Петрозаводского горкома партии, потом в Карело–Финской ССР, а после его взяли в аппарат ЦК, соображаешь?

Художник быстро–быстро закивал, еще быстрее того заработал и представил Виктору Панкратовичу довольно странный рисунок: двуглавая змея с рогами изо всех сил давит человек пять, причем у каждого вместо пальцев ножи.

— Разве так выглядит аппарат? — укоризненно сказал король, а рисунок–то на всякий случай разорвал на мелкие клочки. Художник заплакал. — Обидчивые какие! — воскликнул Востромырдин. — Но слушай дальше. Взгляд у него строгий, да и понятно — сколько лет органы возглавлял…

Тубарет кашлянул.

— Мы тут все мужчины, государь, — пробасил он. — Да только слово это нехорошее, не при женщинах будь сказано. Ты не обижайся, так этикет требует: не нами заведено, не нами и кончится… Да чего там возглавлять? Бывает, конечно, что человек вместо головы этим местом думает, но это по молодости, а потом проходит…

— Ты на что намекаешь? — нахмурился король и объяснил, что представляют из себя органы государственной безопасности.

— А–а, так бы и сказал! — захохотал Тубарет и на радостях отвесил художнику добрую затрещину. — Ты про тайную стражу толкуешь! Точно, кличут их у нас этим словом, только они крепко обижаются: простолюдинам язык вырезают, да и приличному человеку напакостить могут… Мы ихнего начальника, графа Ливорверта, тебе еще не представили, он сейчас в Альбумине с ересью борется: там какие–то дураки до паровой машины додумались. Вот когда приедет…

— А когда приедет, — строго сказал король, — передайте ему, чтобы не смел подниматься над партией… Ну да я вам потом объясню.

— Так, так, повелитель, — закивал канцлер Калидор. — Я тебя все равно понял. Нет, мы ему много воли не даем — так, зарезать кого–нибудь…

— Так он, может, у вас и ленинские нормы нарушает? — забеспокоился Виктор Панкратович.

Канцлер и Тубарет удивились таким странным ограничениям, и король с тоской подумал, что дел тут — неподнятая целина, что придется начинать с самого начала, с самого детства на Волге или даже с дружбы великой и трогательной, плодом которой стал известный призрак, или еще раньше, с восстания Спартака (при том Востромырдину припомнился фильм «Клеопатра»), с происхождения семьи, религии и частной собственности, а под рукой ни литературы, ни пособий, ни квалифицированных лекторов…

Канцлер, как бы устыдясь незнания ленинских норм, перевел разговор на предыдущую тему:

— Ты бы не мучился с ним, пожалел себя, государь. На то есть особое средство, его как раз художники употребляют, оттого и странные такие. Это растение, закадычный корешок называется. Он его заложит за кадык и уснет, а во сне увидит Мир и, проснувшись, все в точности воспроизведет. Может, и этого твоего желанного узрит — не знаю, кто уж он тебе, что так переживаешь…

— Да? Переживаешь? Семидесятилетие его скоро, а у меня тут еще конь не валялся! Ни наглядности, ни отчетности… Ладно, пусть идет, корешок свой употребляет, но чтобы к…

А к какому сроку? Виктор Панкратович впервые задумался над вопросом летосчисления. Совпадает, не совпадает… У мусульман вроде вообще пятнадцатый век… Да что же я тут творю? До сих пор из дворца носу не казал, на местах не бываю, оперативных сводок не получаю…

— Как это понимать? — напустился Виктор Панкратович на канцлера. Тот забоялся, затряс полузеленой бородой, потом, когда король разъяснил причину своего недовольства, облегченно вздохнул.

— Так ты же, государь, и не требовал. На то у нас Неписаный Закон имеется.

И трижды хлопнул в ладоши. Не мешкая два силача принесли очень солидных размеров книгу в кожаном переплете с металлическими накладками. На переплете золотом вытеснен герб — все та же рыба с ножом в зубах. Плотные страницы были чисты.

Король вопросительно взглянул на канцлера.

Калидор кивнул:

— По страничке–то пальчиком, пальчиком води, твое Величество. Сперва справа налево, потом слева направо. Потом опять справа налево, потом опять слева направо. Пока не начитаешься вдоволь.

Виктор Панкратович хмыкнул, но послушался и стал водить по пергаменту пальцем, вроде как малограмотный. Под пальцем, точно, стали возникать значки, косые, кривые, но понятные. Король не без интереса прочитал о том, что барон Поромон Скетальский велел с утра пораньше выпороть старшего сына, осмелившегося прилюдно примерить отцовский студер, что в полдень у озера Тардык хуторянин Боля наблюдал схватку двух гавриков за сферы влияния (причем победил, как обычно, синенький, а розовенький околел да изошел дымом), что в городке Темофея странствующие актеры сманили уйти с собой жену, дочь и тещу местного мясника, что на базаре в Фелорете жвирцы шли по пять, а батули, наоборот, по десять, что…

В конце концов король замучился читать.

— Вы мне что подсунули? Не знаете, что материал надо систематизировать, выделить наиболее существенное? Что, самому некогда было заняться, Калидорыч? Или штатов не хватает? Я что, все это один читать должен?

— Именно, государь! Именно! Это же Неписаный Закон, в нем все написано, что за день в державе произошло и случилось, а держава наша немалая! Ежели этот Закон кто другой вместо короля возьмет, то, хоть весь палец исшоркай, ничего не прочтет… А как же? Тут и секретные сведения среди прочих попасться могут, чужой глаз ни к чему. Только законный владыка Листорана вправе знать, что делал намедни любой из его подданных, где что растет, кто помер или родился, откуда что взялось…

Виктор Панкратович глядел на канцлера тяжелым взглядом.

— Если кто из баронов умыслит худое, — торопливо расписывал достоинства книги канцлер, — то государь может преступный замысел упредить, злоумышленника же покарать… Все они тут, у тебя под рукой!

— А сколько времени понадобится, чтобы прочитать дневной отчет? — спросил король.

Калидор прикинул, загибая пальцы:

— Дней за десять, пожалуй, управишься. Если, конечно, отвар травы–неспалихи употреблять…

— А время–то тем временем дальше уйдет! Нельзя ли, чтобы только самое главное писалось да покороче? — А кто может наверняка сказать, что самое главное? — печально спросил Калидор. — Нет, Неписаный Закон листоранские короли завели давным–давно, как бы не сам Эмелий и завел, то есть у Рыбы выпросил по своему хотению…

— Дурак ваш Эмелий, — сказал король, подумал, потом добавил: — И не лечится.

— Не тревожься, государь. Ты и без Закона, своей мыслью все просквозишь! Сколько веков уж прошло, а ты с ходу догадался про Эмелия–то. А это ведь тайна!

— Тайна! — рассерчал Виктор Панкратович. — Тогда почему книга не прошнурована, не опечатана, выдается не под расписку? Знаешь, что за это полагается?

Канцлер задрожал.

Король крепко хлопнул рукой по книге:

— В общем, за халатное отношение к секретной документации ставлю тебе на вид.

Канцлер лихорадочно принялся ощупывать себя, явно ожидая каких–то зловещих перемен в организме после неслыханного королевского наказания. Внезапно его худые плечи сгорбились, словно бы под неподъемным грузом, фиолетовые глаза налились кровью, он застонал, закряхтел, из ушей заструился дым. Бедный старик опустился на четвереньки.

«Вот–те нате, — подумал Виктор Панкратович. — Сейчас превратится, чего доброго, в какого–нибудь гаврика, а мне нынче кадрами разбрасываться ни к чему — только–только начали вроде срабатываться… Да, тут со словами–то надо поосторожнее…»

— Но, принимая во внимание преклонный возраст и отличные производственные характеристики, — поспешно сказал король, — ранее наложенное взыскание снимается…

Калидор очень резво привстал и выпрямился.

— Благодарю тебя, милосердный владыка!

— А ты, Тубаретыч, — обратился король к начальнику стражи, — обеспечь надлежащее хранение, разработай систему допусков, а то ведь ты меня знаешь!

Начальник стражи согнулся в поклоне, соображая, как бы ему половчее устроить систему допусков.

— Первый отдел организовать надо, — подсказал Виктор Панкратович. — Посади туда ветерана ненадежнее, из старой гвардии — есть, поди, такие?

— Даже один участник битвы при Шершавой Заводи имеется! — похвастал Тубарет Асрамический.

— Вот видишь, а ты говоришь…

— Только, знаешь ли, государь, — сказал начальник стражи, — ветерану этому и доселе чудится, что славная битва не кончилась: рубит мебель, посуду бьет, слуг кусает. Мы его в особом помещении держим на цепи.

Виктор Панкратович задумался.

— А–а, тогда отставить. Беречь старика надо, мало у нас таких. Вы ему вот что, пенсию увеличьте…

Прямодушный Тубарет хотел было сказать, что упомянутый ветеран, даром что больной, после той битвы приволок в родовой замок полсотни возов добычи и ни в чем, кроме здравого рассудка, не нуждается, но Калидор подмигнул ему так, что начальник стражи все понял: пенсию эту делить им напополам.

— Мы, старые солдаты, не забудем твоей щедрости, государь! — провозгласил канцлер от чистого сердца.

— И вообще, товарищи, мы чем–то не тем занимаемся, — сказал Виктор Панкратович, обращаясь непосредственно к следящему кристаллу. — Какая–то шумиха, какая–то политическая трескотня… Поменьше слов, побольше настоящего дела. Вот нас тут трое — можем первичную организацию учредить. Разве вы не хотите стоять у ее истоков?

— Хотим, хотим! — обрадовались неизвестно чему Калидор и Тубарет. Оба подозревали, что истоки эти должны уходить непосредственно в королевскую казну.

— У нас особый случай, — продолжал наращивать темпы Востромырдин. — Придется мне самому вам рекомендации давать. Потом уж начнем к людям присматриваться, выбирать достойных, крепить свои ряды.

Виктор Панкратович увлекся, напряг все мышцы памяти и, как по писаному, начал излагать статью «Авторитет коммуниста» из соответствующего словаря–справочника:

— Человек вступил в партию. Что в этот день изменилось в его жизни? Вроде бы ничего особенного не произошло. Завтра, как всегда, включит он свой станок, сядет за руль автомашины или спустится в забой. Займется своим привычным…

— Погоди, государь, — дерзнул Тубарет. — Прости своего верного слугу, но чтобы я, великий герцог, спускался в забой, где одни презренные преступники искупают тяжким трудом свои грехи? За что, государь?

— Да это так, для порядка, — шепотом пояснил Виктор Панкратович. — Какой такой забой, сам понимаешь. Лучше, конечно, когда из самой гущи, но ведь у нас особый случай. И Владимир Ильич из дворян, и Феликс Эдмундович, так что ты не смущайся и не сомневайся. Ну так вот, существуют истины, не требующие доказательств. Одна из таких истин в том, что авторитет коммуниста в коллективе — это хоть никем и не писанная, но тем не менее самая надежная характеристика его деловых и политических качеств, идейной убежденности, моральных принципов. И конечно же, такой авторитет достигается не высотой занимаемого поста и не красивыми речами. На страницах нашего календаря рассказывается…

Фиолетовые глаза канцлера и Тубарета замутились и посоловели. Королевские речи обволакивали их сознание незримой плотной пеленой. А Виктор Панкратович разошелся не на шутку:

— Последовательность и целеустремленность в мыслях и поступках, высокая идейная убежденность, внимание к людям, обостренное чувство нового, единство слова и дела — по этим качествам узнавали и узнают партийца в народе. И смело идут за ним на подвиг в труде, как шли на ратный подвиг в годы суровых испытаний!

Канцлер потряс головой:

— Так ты новый рыцарский орден желаешь учредить, государь? Их у нас, правду сказать, хватает: орден Желтого Ромба, орден Любителей, орден Боевой Клюшки… Но они себе много воли берут, от налогов бегают, устраивают самочинные походы, и в правилах у них тоже так записано: вина помногу не пить, мирные дома не зорить, рыцарское слово твердо, что меч листоранский, и всякое такое. Но сам понимаешь — и пьют, и жителей обижают, и с врагом запросто могут стакнуться… Хм, а ты верно придумал. Такой орден собрать, чтобы все прочие поприжал!

— Это у вас неправильные ордена, незаконные, — сказал Виктор Панкратович. — С феодальным уклоном. Придется их распустить. А пока суд да дело, соберем–ка мы пленум по сельскому хозяйству. Продовольственную–то программу надо выполнять или нет?

Канцлер и начальник стражи вздохнули, переглянулись и сказали, что конечно надо.

Глава 8

— Пойдем, пойдем отсюда, — тянул капитана за рукав Шмурло. — А то другие появятся.

— Обожди, дело есть, — сказал Деряба. Он вернулся к порожней шкуре, задрал бутылочную голову зверя и обломком дубинки, который все еще оставался у него в руке, стал выковыривать из пасти огромные клиновидные зубы. Одним из зубов он чиркнул по деревяшке. — Да ими бриться можно! — восхитился капитан. — Надо же, чего в природе не бывает: воздушный шарик с зубами!

Не переставая восторгаться достоинствами покойного чудовища при жизни, Деряба закончил выемку зубов, аккуратно сложил их в кучку и, выбрав самый большой, склонился над шкурой, как бы прикидывая.

— Ты что, жрать это будешь? — испугался Шмурло, вытиравший рукавом зареванное лицо.

— Да нет, плащ–палатки выкраиваю. Кто знает, сколько придется здесь куковать, пока наши прилетят.

— Так ведь воняет!

— Ты, полкан, вони настоящей не слышал…

— Болван! — заорал Шмурло. — Какие тебе тут наши прилетят, откуда они возьмутся? Откуда они знают, где мы находимся? Никто нам не поможет! Это из–за тебя, идиота, мы сюда вляпались! Это же не наша страна! Это вообще никакая не страна! Так не бывает! Ты слышал, Гидролизный про четвертое измерение говорил?

— Гидролизный много чего наговорит.

— А ты знаешь, что и у нас, и в Штатах ведутся закрытые работы по четвертому… — И полковник государственной безопасности заткнул сам себе рот кулаком.

— Да знаю, — неожиданно сказал Деряба и продолжал орудовать острым зубом. — Мне Булумба про это рассказывал.

— Что за Булумба?

— Колдун ангольский, на реке Кванга живет, десять жен у него. Хороший мужик, жаль только, не по нашу сторону баррикад работает, Матанге помогает. Как его орелики в рейд пойдут — кругом сушь. Как мы бандитов начнем гонять — так ливень. Вот такой Булумба. Мы его дважды в хижине сжигали, а он уходил. Должно быть, здесь как раз и отсиживался. Я ведь почему тогда, в ванной, сюда ломанулся? Думаешь, из–за слесарей твоих? Нет, я подумал: а не сюда ли Булумба от меня уходил? Бог даст, прищучу я его здесь, возьму на цугундер… Ну–ка примерь!

И кинул в полковника кусок шкуры с прорезями. Шмурло, содрогаясь от омерзения, примерил. Было как раз. Полковник скоренько снял шкуру и перекинул через руку.

— Вот видишь, даже капюшончик вышел, — укоризненно сказал Деряба. — И вообще, полкан, мало ли куда Родина человека послать может?

Полковник забылся и вслух сказал, куда она может. Тотчас будто вихрь прошумел в кронах деревьев, затрещали ветки, Деряба вскочил, держа зуб острием к себе.

Но ничего больше не произошло.

— Ну–ка еще раз! — попросил Деряба.

Шмурло повторил. И снова зашумело, загудело в вершинах, дрогнула земля, посыпались сверху какие–то шишки, твердые и тяжелые.

Деряба попробовал шишку на вкус и скривился.

— Так что с язычком тут надо поосторожнее, — постановил он. — И на это Булумба намекал.

Шмурло фыркнул.

— Чудно, — сказал он. — Все остальные слова у нас по–нерусски выходят, а это — пожалуйста…

— Так, а из этого кусочка еще и сидор добрый выйдет, не в руках же эти бритвы таскать.

И действительно, вскоре были уже готовы и вторая плащ–палатка, и заплечный мешок. Потом Деряба выломил новую лесинку, а на конец ее примотал кожаным ремнем самый большой клык. Закончив работу, капитан взмахнул копьем, завыл и заулюлюкал.

— Сам ты Булумба и есть! — сказал Шмурло.

— Да, кое–что можем, — согласился Деряба. — Эй, давай–ка двигаться поскорее. Я только сейчас подумал: вдруг эта зверюга наших ребят порвала?

— Каких это наших? — возмутился Шмурло.

— А Рыло с Гидролизным.

— Да что ты про них знаешь? Ты знаешь, что Рыло в американское посольство хотел пролезть? А Гидролизный «Хронику текущих событий» распространял, только не попался, гадюка, ни разу.

— Я, конечно, понимаю, что для тебя эта пропастина своя, потому что она слопает и косточек не оставит, — сказал Деряба. — Одно ведомство.

— Ну ты!

— Вот и ну. Пошли.

И они пошли. Шмурло зачем–то шарил своей дубинкой перед собой, словно слепой. Лес делался гуще, деревья выше, а дорога словно бы уже. Ни одной живой души больше не попадалось. Только вдалеке кто–то орал дурным голосом, но вроде бы не человек.

Деряба у себя в кустах двигался совершенно бесшумно. Говорить было не о чем, возвращаться некуда.

— Жрать охота, — подал голос Деряба.

Полковник горестно вздохнул и достал из кармана тренировочной куртки швейцарскую шоколадку — стащил у Анжелы, чтобы порадовать жену. Деряба отломил два квадратика, один дал полковнику, а остальной шоколад завернул и спрятал в мешок.

— А то ты горазд, — пояснил он.

Через некоторое время на дороге снова что–то затемнело, но никаких звуков не было. Капитан вылез из кустов и прошел вперед.

Перед ними лежала точно такая же шкура недавно побежденного зверя.

— Заблудились, по кругу ходим! — ахнул Шмурло.

— Ну да! — сказал Деряба. — Ту–то я всю испластал, а эта целехонька. Гляди, да тут наши орудовали!

Он поднял с травы флакон из–под рокового одеколона «Тед Лапидус», потом внимательно осмотрел все вокруг.

— Они, они это. Рыло с Гидролизным. Она, бедненькая, на них выскочила, а они ей в шары одеколоном фурыкнули. Тварь нежная — много ли ей надо. А остатний одеколон, надо полагать, употребили — выпьем, други, на крови! Вот и бычки, и шкурки от колбасы — подкреплялись, закусывали.

Все поименованные предметы капитан подобрал и отправил туда же, в мешок.

— Неужели одеколоном? — спросил Шмурло.

— А сам не видишь? Сумки ихние вот тут стояли, инструмент схватить бы не успели, а одеколон как раз об это время решили уговорить… Жаль, огоньку у нас нет, покурили бы… Ладно, не пропадать же добру.

С этими словами Деряба начал мудровать и над новой шкурой. Теперь дело пошло быстрее, он выкроил четыре куска в размер банного полотенца и несколько ремней.

— В тапочках–то не находишься, — сказал он и обернул свои два куска вокруг ног наподобие портянок, да еще стянул ремнями.

С такой работой Шмурло и сам справился.

— Как все равно хиппари какие, — жаловался он при этом.

Тронулись дальше. Один раз через просеку с шумом перелетела какая–то яркая красно–желтая птица. Потом перекатилось что–то вроде футбольного мяча. Потом Шмурло метнулся в сторону от обыкновенного куста — ему померещилось, что ветки как–то хищно скрючены.

— Вот же гадина, — рассуждал про чудовище капитан. — Не хочет себя на мясо сдавать. Зато шкура крепкая, если такую кислоту выдержала…

Деряба еще долго предрекал убиенным зверюгам большое народно–хозяйственное значение, но тут обнаружилось, что дорога резко уходит вниз, а сами они остановились на высоком берегу реки. Следы слесарей и телеги тянулись к воде. Река была не очень широкая, метров двести. Спускаться было круто, и Шмурло, хотел не хотел, побежал. Деряба за ним.

— С ходу форсировать будем? — спросил Шмурло, отдышавшись внизу.

— А вдруг эти наши бутылочки как раз в воде и водятся? — сказал капитан.

— Дай–ка я напьюсь, — решил Шмурло.

— Стой! — закричал Деряба. — Кто знает, что это за река. Вдруг пронесет или что похуже…

Берег был покрыт серым песком пополам с серой же галькой. Деряба выбрал камешек поплоше, размахнулся и пустил по воде, желая испечь несколько блинов. Камень ударился об воду и без звука ушел вниз.

— Рука отвыкла, — оправдался капитан, взял еще камешек и повторил попытку с тем же результатом. Потом разозлился и спровадил таким манером в реку с полкубометра гальки, но ни один из камней так ни разу и не отскочил от поверхности. Шмурло наблюдал за Дерябиными занятиями с тупым равнодушием.

Утомленный капитан вернулся на берег и уселся рядом.

— Нехорошая вода, и цвет неприятный, — сказал он. — Мне в нее даже палец неохота совать, не говоря о прочем. Придется делать плот.

— А как же слесаря? Следы–то туда ведут!

— Ты лучше спроси: а как же телега? Она, что ли, по дну прокатилась? Должно быть, ее плот ждал или понтон какой. Пошли хворост собирать. Обернем сушняк плащ–палатками и форсируем…

Той же дорогой они поднялись на береговую кручу. В стороне от дороги на открытой площадке было разложено кострище. Угли еще дымились.

— Вот, — сказал Деряба. — Точно, тут они переправу ждали. Странно только, что не внизу костер жгли — тут место открытое, неуютное… Погоди–ка, что это такое?

Шмурло поглядел в указанном направлении. На противоположном берегу был такой же самый лес, а за лесом, кажется, виднелись и поля. А в точности напротив кострища стояло могучее одинокое дерево, и на вершине его было что–то вроде огромного гнезда.

— А, так это сигнальные костры, — догадался Степан. — Как у запорожцев. Может местный народ всполошить… Ох, что же это я? Огонь же!

Капитан быстро набрал под ногами сухих веточек, встал на четвереньки над углями и раздул крохотный костерок.

— Следи за огнем, полкан, а я стану плоты ладить. Потом покурим слесарские бычки.

Нигде бы не пропал капитан Деряба.

Светило почему–то упорно продолжало стоять в зените. Деряба в лесу трещал сучьями и давал незнакомым растениям краткие, но выразительные характеристики. Шмурло апатично подбрасывал в огонь всякую горючую мелочь и с ужасом думал, что они сдуру и спьяну попали на какой–то сверхсекретный полигон или в зараженную радиацией местность и теперь первый же патруль может запросто ликвидировать их на месте в целях неразглашения. А зверюга эта — мутант, какая–нибудь гигантская помесь мышки с лягушкой. Он тоже кое–что повидал, полковник–то, а больше того слыхал, и слухи эти были совсем неутешительные. И есть хотелось. Сразу же пошли на ум всякие хорошие вещи, которые обламывались охране, в частности молочный поросенок. Пребывавший несколько лет назад в Краснодольске Мустафа Тарасович изволили от этого поросенка отъесть одну только заднюю ножку, а остальное списал и смолотил в одиночку сам Шмурло. Он даже косточки съел, потому что они были мягкие–мягкие.

От умозрительной гастрономии его отвлек зов Дерябы. Капитан был уже внизу, у реки, и звал его, наверное, покурить. Полковник подбросил в костер побольше топлива и живой ногой сбежал вниз.

На Дерябе не было лица.

— Где же твой плот? — спросил Шмурло.

— Там, — показал на реку Деряба. — Шкуру еле–еле успел вытащить. Вот, гляди.

Он поднял с песка толстый травяной стебель, высохший добела, и бросил в воду. Стебель мгновенно пошел на дно, даже круги не разбежались.

— Я сперва подумал, что это шкура много воды впитывает, — сказал Деряба. — Вытащил ее, а она сухая. Вся вода с нее мигом скатилась. Это не простая вода.

— Тяжелая? — предположил полковник.

— Да нет, скорее, легкая. Ну–ка, доставай этот… Ну, смазанный, проверенный электроникой. Давай, давай, я знаю, ты вечно с собой таскаешь…

Это было правдой. В кармашке плавок у Альберта Шмурло всегда имелись средства индивидуальной бактериологической защиты — неизвестно ведь, где казака ночь застанет. Он залез в недра трико и вытащил пестрый пакетик. На пакетике был изображен яростный тигр.

— Ишь ты, усатый! — полюбовался картинкой Деряба. Он разорвал пакетик, достал из него резиновое изделие, надул до упора и перевязал вытащенной из рубахи ниткой.

— Ты чего, плыть на нем собрался?

— А вот увидим. — И Деряба осторожно положил резиновую колбасу недалеко от берега. Изделие даже малой секундочки не покачалось на волнах — взяло и провалилось в воду, будто его не воздухом надули, а залили свинцом.

— Гондон истратил, — укоризненно сказал полковник, и тут до него дошел смысл происшедшего. Ладно, в прошлый раз можно было все свалить на воздушные потоки, но вода — она и на Марсе вода, когда надо, кипит, когда положено, замерзает…

— Вот это укрепрайон! — сказал Деряба. — Только с воздуха взять можно. Тут и танк по дну не пройдет — эта водичка в самую малую щель просочится. Только почему она вся в землю не уходит, вот вопрос.

Он достал из мешка вычурный флакон из–под «Лапидуса» и бережно, стараясь не слишком мочить пальцы, погрузил в реку. Флакон моментально наполнился. Капитан самым тщательным образом закрутил пробку.

— На анализ, — объяснил он. — Если, конечно, живы будем.

Он перевернул флакон, и вода с такой же легкостью вылетела из него и бесследно впиталась в песок.

— Подождут, значит, с анализом, — решил Деряба. — Не в руках же его всю дорогу нести.

Они вернулись на крутояр, покурили бычки и съели еще по квадратику шоколада.

— Говорили дураку: учи химию, учи химию, — казнился капитан. — Нет, одно только знаю — зарин–зоман, иприт–люизит, кожно–венерического воздействия. Но ведь как–то они через реку переправились — и слесаря наши, и эти, на телеге. Можно, конечно, при известной тренировке ее пронырнуть — я до шести минут терпеть могу. Но ведь эта зараза моментом в легкие пройдет…

Не думать вслух Деряба мог только в бою.

— А зачем нам на тот берег? — подал наконец голос и полковник.

— Да затем, что там люди живут, — сказал Деряба. — Значит, прокормимся. Во–первых, здесь перевоз, и дорога–то — вон она, дальше пошла. Можно, конечно, пойти вверх или вниз по реке, но тут уж больно нехорошо. Да и не река это, а канал какой–то. Вот так же моего шурина свояк в одной закрытке жил, пошел рыбачить. А от завода вот такой же канал идет. Утром возвращается мимо канала. Дай, думает, умоюсь. Умылся. Домой пришел, глянул в зеркало — с лица всю рожу как корова языком слизнула. Химия потому что!

И на минуту замолк в знак уважения к этой науке. Воспользовавшись паузой, полковник заявил:

— Есть охота. Пить охота.

— Нельзя пить — вода насквозь пройдет.

Полковник вздохнул и откинулся на спину. Дерябе хорошо, он терплючий. Солнце стояло на том же самом месте. И тихо–тихо было.

Шмурло решил, что спит, а во сне видит, как на плечо Дерябе опустилась красно–зеленая бабочка больших размеров. И капитан с ней разговаривает, как с доброй. Шмурло засмеялся и вдруг заткнулся, поняв, что это не сон.

— Степа, а Степа, — сказал он. — Вот ты и до чертей уже допился…

— Ну, спасибо, красавица, — сказал Деряба, поднялся и пошел в лес. Бабочка продолжала сидеть на плече. Полковник пытался сообразить, кто же из них на самом деле допился. Соображалось разморенным мозгам плохо. Деряба вернулся без бабочки, держа за ботву крупный корнеплод, похожий на репу. — Горячая, как чугунок с углями, — объяснил он и, прихватив корнеплод краями плаща, треснул его об колено. Корнеплод распался на две дымящиеся половинки. — Иди жрать, полкан.

Шмурло подполз к нему, принял свою половинку. Перед ним была как бы миска с густым горячим борщом. Полковник незаметно для себя уничтожил борщ и закусил корочками, а только потом спросил:

— Это что за насекомое было?

— Не насекомое, а женщина маленькая, — отвечал Деряба с набитым ртом. — Называется ванесса. Она специально через Рыхлую Воду перелетела, когда нас увидела. Подходящее название — Рыхлая Вода…

— Она лилипутка, что ли?

— Сам ты лилипут. Сказано тебе — ванесса. Маленькая. А которого мы убили, то зубастый голяк. Такого она мне про эту тварь порассказала… В общем, одобрила наши действия. Только, говорит, они ночью стаей придут…

— А как через реку перебраться, она не говорила? — понадеялся Шмурло.

— Я, конечно, спросил. А она ответила: если судьба вам, то перейдете, а если не перейдете, то, значит, не судьба была, схавают нас зубастые голяки…

Полковник содрогнулся, представив, как он будет перевариваться внутри этой ходячей бутылки.

— Утопиться дешевле, — решил он. — Хоть воды похлебать перед смертью… Нет, нет! Капитан Деряба! Приказываю вам… — И тут на полковника снова нашла истерика. Деряба плюнул и пошел наломать сушняка для костра, да побольше. Он решил так просто не съедаться.

«Они хотят меня съесть, — думал про зубастых голяков полковник и рыдал. — Меня, которого так любит целый ряд женщин! Меня, который продолжает дело Феликса Эдмундовича, Рихарда Зорге, а также неуловимого товарища Ваупшасова! О, какую страшную, внесудебную ответственность должна понести природа, допустившая появление подобного существа, посягающего на самое святое…»

Все вокруг как–то неуловимо изменилось.

— Солнце заходит, — объявил неутомимый Деряба, притащив очередную охапку хвороста.

Только вот заходило оно еще быстрее, чем даже в славном городе–курорте Трихополе, и скоро стало совсем темно, и на небе не наблюдалось даже самой паршивой звездочки. Костер разгорелся как следует, но он вырывал из тьмы лишь небольшую площадку, за пределами которой творилось неведомо что. В лесу раздавались треск, чмоканье и хлюпанье. Шмурло уже пережег в себе страх и только крепче сжимал в руках свою дубинку, надеясь перед смертью убить хоть одного голяка.

— Я вот что надумал, — сказал Деряба. — Если мы в огонь бросим кусок шкуры, она завоняет и отпугнет этих друзей.

— Ну да, — сказал Шмурло. — Или как раз приманит.

— Это уж как повезет. — И Деряба острым зубом отрезал добрый шмат от своего плаща.

Завоняло действительно нестерпимо, только движение в лесу стало еще сильнее, послышались знакомые уже зазывания голяков. Полковник и капитан встали на узкой полоске между огнем и обрывом, держа оружие наготове.

Раздался нежный звон, и по ту сторону костра прямо из земли стал подниматься зеркальный диск. Деряба и Шмурло отскочили в стороны, потому что жар стал совсем нетерпимым.

Костер отразился в диске, и сверкающий огненный луч–дорожка пересек реку и остановился у подножия такого же диска–зеркала, появившегося из–под земли на том берегу. Вой голяков стал громче — они приближались.

— Сделай что–нибудь, Степа! — простонал полковник.

Деряба подскочил к огненной дорожке, потыкал в нее дубинкой, потрогал рукой — холодная.

— Не бойся, полкан, бежим! — Капитан толкнул упирающегося Шмурло на дорожку и помчался за ним. Через несколько секунд они были на другом берегу.

— Смотри! — крикнул Деряба и показал на покинутый берег. — Они тоже за нами мылятся!

Действительно, там толклись расплывчатые силуэты, горели глаза, сверкали зубы. Наконец первый из голяков попробовал встать на огненную дорожку. Она сильно прогнулась, но выдержала.

— Придумай что–нибудь, Степа! — взмолился Шмурло.

Деряба подбежал к здешнему зеркалу и попытался повалить его на землю. Не тут–то было. Капитан качнул его в сторону — тоже без результата. Тогда Деряба встал перед диском и широко распахнул полы своего плаща, закрыв почти всю отражающую поверхность. Дорожка побледнела, порвалась, голяк завыл и провалился на дно. Остальные толклись на берегу, не рискуя повторить подвиг своего товарища. Шмурло догадался снять плащ и завесить им зеркало.

— Вот так и держи! — обрадовался Деряба. — А я с собой уголек не забыл, сейчас и тут костерок разведу, только в стороне…

Шмурло стоически держал оборону перед зеркалом до тех пор, пока хворост на том берегу не прогорел совсем.

— Придумано ловко, — хвалил Деряба устроителей огненного моста. — Вот почему кострище такое большое — они же тут и на транспорте переезжают. Зеркало, должно быть, поднимается при соответствующей температуре, а на этой стороне — автоматически…

— Нет, — сказал Шмурло. — Костер мы долго жгли, и оно что–то не поднималось.

— Значит, когда солнце зашло, фотоэлемент сработал. Переправа ведь только ночью может действовать…

— Нет, — сказал Шмурло. — Зеркало поднялось, когда ты шкуру в огонь бросил.

— И такое тут может быть… Эге, полкан, а ведь слесаря–то до нас переправились, значит, прошлой ночью! Значит, мы от них на сутки когда–то успели отстать!

— Ну и черт с ними, догоним.

— Верно, — сказал Деряба и добавил:

Хорошо тому живется,

Кто на этом берегу:

Съесть его не удается

Ни начальству, ни врагу!

— Это еще что такое? — спросил Шмурло.

— Как что? — удивился Деряба. — Ксива, конечно.

Глава 9

Очень мало документальных свидетельств осталось о подготовке первого на листоранской земле пленума. Правда, вел тогда хронику известный летописец Абрмот Привыкший, чей манускрипт впоследствии ни с того ни с сего обнаружился в Краснодольской краевой библиотеке среди приговоренных к списанию газет и журналов. Вот что он сообщил:

«…Услыхав это, король гораздо опечалился и промолвил, говоря:

— Не по нраву мне, что земля наша велика и обильна, а пленумов в ней нету.

И плачет король.

И подошел к королю его мудрый советник Калидор Экзантийский и так сказал:

— Не печалуйся, государь! Вели баронам твоим верным собраться в нашей столице Макуххе, образовав тем самым искомый заветный пленум.

И велит король:

— Верные мои бароны! Извольте собраться в нашей священной столице Макуххе, тем самым верность свою выказав и желанный пленум образовав!

И с этими словами разослал во все области Листорана гонцов с королевскими грамотами. Всякий барон, получив грамоту, целовал ее и к сердцу прижимал, и, нимало не медля, со свитою поспешил весьма быстро».

На самом деле все было совсем не так. Поначалу Виктор Панкратович пожелал познакомиться с состоянием сельского хозяйства во вверенной ему стране. И состояние это было куда как необычным.

Листоран, как и все Замирье, не знал времен года, и поэтому понятия «посевная» и «уборочная» теряли тут всякий смысл. Плоды земные произрастали в полном беспорядке, обеспечивая практически всех жителей не только обильным, но даже и горячим питанием. Черные листья, поглощая солнечную энергию, передавали ее вниз, к корням, где плоды наливались полезными веществами и одновременно как бы варились и жарились. А что не съедали, так и пропадало в земле, удобрив ее для будущего урожая. Так что листоранский крестьянин вкалывать–то вкалывал, но труды его были равномерно распределены по времени. По мнению Виктора Панкратовича, это пахло кулацкой вольницей, если не чем похуже.

Еще меньше ему понравилось, что за произрастание плодов и злаков земных здесь отвечают не солидные, кадровые товарищи, а некие сомнительные существа мелкого пошиба и с крылышками. Существа эти давали работникам сельского хозяйства какие–то безответственные, антинаучные рекомендации, и рекомендаций этих никто не пытался оспорить или хотя бы систематизировать в виде самой передовой агронауки. Мало того, здесь не имели ни малейшего представления даже о безотвальной пахоте!

— Достукаетесь вы с вашими ванессами до того, что придется хлеб в Канаде покупать! — пригрозил король.

Насчет верности листоранских баронов тоже неправда. Бароны эти столицу Макухху, по правде сказать, и в грош не ставили, и управлять ими можно было только посредством весьма запутанных, изощренных интриг, в которых генеральный канцлер Калидор вполне преуспел. Но и он представить себе не мог, как собрать этих длинноусых своевольников в одночасье без того, чтобы они не учинили драки, скандала или откровенного бунта. Впрямую заявить об этом королю он стыдился: государь еще не был готов узнать, что не является абсолютным монархом. Калидор крутил, финтил, говорил о больших расстояниях и дорожных трудностях, хотя дороги в Листоране содержались в большом порядке — в отличие от Краснодольского края. Грозить баронам карами за неявку было бессмысленно, просить по–доброму — зазорно.

Но Виктор Панкратович и сам догадался, что народ на местах распустился и забыл о всякой дисциплине.

— Ты вот что напиши, — приказал он Калидору. — Который барон не приедет, он у меня ПАРТБИЛЕТ НА СТОЛ ПОЛОЖИТ!

Канцлер уже знал, что такое партбилет, и усомнился:

— Поможет ли, государь?

— До сих пор помогало, — сказал Виктор Панкратович. — Только чтобы знатные люди приезжали, с авторитетом!

— Как же не знатные, — сказал Калидор, — когда барон Потрикейн, например, уже о претензиях на Пухлые Леса открыто заявляет! А барон Литяга с Кусачих Прудов один против пятерых выходит и разит без всякого оружия, одним только перегаром. Раман из Саратора — мастер слагать обидные ксивы, да такие сильные, что у противника меч из рук валится и понос бывает. У самых Рыхлых Вод живет маркграф Миканор, Соитьями Славный…

— Чем–чем славный?

Канцлер объяснил чем.

— Вот мы твоему Миканору показательную персоналку и устроим, чтобы другим неповадно было! — решил Виктор Панкратович, и канцлер снова подивился королевской прозорливости: заступников у маркграфа было немного, рогами же он наделил большое количество баронов.

И совсем уже обалдел почтенный Калидор, когда в столицу один за другим потянулись гордые и самолюбивые провинциальные аристократы.

Листоранские бароны попортили немало крови королям и сами от них претерпели изрядно. Неудачливых мятежников сажали на кол, бросали в Рыхлые Воды, ослепляли, холостили, женили на диких степнячках с теми же последствиями, прибивали на Доску позора, но такого, чтобы за ослушание ПАРТБИЛЕТ НА СТОЛ ПОЛОЖИТЬ, — в истории еще не бывало. Разумеется, каждый храбрился: мол, неизвестно еще, кто что куда положит, но каждый вспоминал, что давненько не был при дворе, не покупал заморских товаров, не гонял по городу королевских стражников и вообще негоже благородному человеку сидеть букою в замке. Жены, чуя недоброе, заливались слезами и хватались за стремена.

И такая пропасть баронов с челядью хлынула в столицу, что недостало мест в гостиницах и постоялых дворах! Виктор Панкратович велел выселять вон заезжих купцов и лиц определенной национальности. Что он имел в виду, городские власти не поняли и гнали на всякий случай всех.

Кто никогда не видел столицу Листорана, тот ее навряд ли и увидит, а слова бессильны. Недаром этот город и жизнедающее светило носят одно и то же имя славное — Макухха. Тут каждый кирпичик, любая черепичинка разрисованы умелой рукой, всякая булыжина мостовой покрыта своим узором и ни в одном квартале не найдешь двух похожих домов. Нет площади без фонтана, а вода в фонтанах не простая, полезная. Наособицу здесь устроены кабаки, трактиры и прочие увеселительные заведения — у них нет крепкого фундамента и подвешены они к соседним домам на кованых цепях. Если начнется вдруг какая драка, трактир заходит ходуном в воздухе, городская стража тотчас увидит и пресечет. Да и махать мечом в качающемся доме несподручно. И еще много в Макуххе такого, чего не увидишь в другой столице.

А новый король еще добавил диковинок. Поперек улиц натянули красные полотнища, исписанные непонятными словами. То есть понятными, но не совсем. А иногда и совсем непонятными. Виктор Панкратович вспотел, составляя тексты лозунгов и приветствий, и даже обмишурился, скрестив два лозунга, отчего возник транспарант «Могильщик — оружие пролетариата». Местные мастера прощальной лопаты всерьез задумались над своей участью, пока им не разъяснили, что это такое заклинание, направленное к укреплению их жизни и здоровья. А из–за лозунга «Великая Октябрьская социалистическая революция — важнейшее событие XX века» один мудрец тут же тронулся умом.

Но листоранские бароны, как известно, гордятся и бравируют своей неграмотностью, так что наглядная агитация им была нипочем. Титановые подковы их боевых коней высекали из мостовой снопы искр. По левую и правую руки от барона Литяги с Кусачих Прудов ехали двое оруженосцев, поддерживая на бархатных подушечках концы баронских усов, чтобы страшнее было. Держать усы было трудно, потому что Литяга вертел туда–сюда головой, дивуясь огромным изображениям совершенно незнакомых ему людей со странными прическами и в нелепой одежде; он велел поберечь лошадей и надеть им шоры на глаза, чтобы не шарахались от членов Политбюро. Востромырдин, на свое счастье, вспомнил, как составляется словесный портрет преступника, и согнанные со всей страны живописцы постарались уж как смогли. Жители домов, чьи окна оказались загорожены раскрашенной холстиной, втихомолку крамольничали. Женщины проглядели все глаза, ища среди прибывающих вожделенного маркграфа Миканора.

У входа во дворец королевская стража организовала регистрацию участников пленума. До гостей никак не доходило само понятие очереди, они чуть что хватались за мечи и наотрез отказывались сдавать оружие: «Знаем мы ваших Гортопов, тут моего прадеда на ядовитую подушку посадили!»

Генеральный канцлер был мрачен — ох, не дело собирать эту публику до кучи, ох, не подвели бы кристаллы, ох, государь, тебя–то, может, и не посмеют тронуть, а мне–то каково? Да и Виктор Панкратович без всякого удовольствия разглядывал тех, кому предстояло составить костяк листоранской партийной организации, потому что некоторые лица слишком уж отдаленно напоминали человеческие («Это с южных границ, государь, они свой род от Щетинистой Жабы ведут, а ты еще степняцких князей не видел!»). Тут и там, везде поспевая, мельтешил начальник тайной стражи граф Ливорверт, он то и дело заговорщицки подмигивал Виктору Панкратовичу: ничего, мол, государь, образуется! И делал возле самой шеи большим пальцем странные движения.

Заседание было решено провести в пиршественном зале. Огромный камин государь велел вычистить, побелить изнутри да еще пробить проход в королевские покои. Прямо в камин поставили длинный стол, покрытый красной скатертью, и два десятка стульев для президиума. Несколько поодаль соорудили трибуну, причем в ее изготовлении Виктор Панкратович принимал самое деятельное участие. Листоранский герб — Рыбу С Ножом В Зубах — он приказал обрамить золотыми колосьями, и вышло очень красиво. Со стен были сняты драгоценные гобелены, изображавшие прекрасных женщин и неистово любящих их героев древности. Вместо гобеленов там и сям развесили графики и диаграммы, составленные также Востромырдиным. Графики и диаграммы были созданы больше для блезиру и ничего особенного не отражали, так как Виктор Панкратович крепко надеялся на низкую разрешающую способность коварных телекамер.

Исполнители королевских приказов не слишком–то задумывались над их смыслом, видя во всем некую всемогущую магию. Да так оно, в сущности, и было.

Для участников совещания король хотел было заказать соответствующее количество кресел, но Калидор так заохал и застонал, что Виктор Панкратович решил — чуток партийной скромности баронам не помешает, а казенную копейку можно и поберечь. Ограничились двумя рядами длиннющих лавок, да потяжелее, чтобы даже барон Литяга не смог такую скамейку в разрушительных целях поднять.

Сверху, над камином, повесили огромное полотно–плакат, изображавшее могучего кузнеца с молотом и полногрудую крестьянку с серпом. Заграничный безумный маэстро поработал на совесть, хотя рисовать людей труда было и не в здешней традиции. Кузнец и крестьянка попирали толстыми ногами земные параллели и меридианы в районе Северного полюса, а на страже их завоеваний стоял листоранский гвардеец в полном облачении, с боевой клюшкой наперевес. Изобразить революционных солдата и матроса маэстро так и не потянул. Бароны не только не разоружились, они и латы не пожелали снять, поэтому вхождение актива в зал сопровождалось лязгом и грохотом. Сразу же возникли стычки из–за мест, засвистели мечи, и герцог Тубарет в мирных целях организовал жеребьевку, что заняло не менее трех часов.

Виктор Панкратович наблюдал за залом в специальный глазок и страшно волновался. Поймут ли эти люди, выросшие в дикости, невежестве и феодальных предрассудках, стоящие перед ними задачи? Вон ведь у них рожи какие! Но чем дольше наблюдал, тем больше успокаивался. Если этих баронов побрить, причесать и приодеть, будет актив как актив. Тот длинный, в черных латах, со знаменем за спиной — вылитый директор завода немагнитных изделий. А этот, если бы не третий глаз во лбу, — ни дать ни взять комсомольский бог Марат Удаков. Что делать, других кадров нет, и на укрепление никого не присылают — сами виноваты.

Наконец все расселись, и спрятанный за ширмой оркестр грянул «Будет людям счастье, счастье на века» — единственную мелодию, которую листоранские музыканты сумели перенять с голоса Виктора Панкратовича. Востромырдин поправил галстук, перекрестился (отчего по стене кабинета пробежала трещина), поежился и вышел в камин.

Сколь ни были дерзки и наглы бароны, они встретили своего владыку восторженным ревом, заглушившим даже музыку. Виктор Панкратович щедро улыбнулся и помахал пленуму рукой. Это вызвало новый взрыв энтузиазма. «Темный народ, но ведь нашенский», — подумал король, дожидаясь тишины.

— Дорогие товарищи! — начал он. Бароны обезумели от восторга, громко лупили друг друга бронированными кулаками по панцирям, свистели и хохотали. Ради этих двух простых слов они сейчас готовы были отказаться от большинства ленных прав и привилегий, пойти с королем в самый дальний и бессмысленный поход, сровнять с землей злокозненный Аронакс, еще разок проучить степняков. Да что степняков! Свистни сейчас Виктор Панкратович, они бы сели на лодки и плоты и поплыли покорять загадочную Тетанию!

Услышав же о том, что речь пойдет всего лишь о низменных урожаях, намолотах на круг и закромах государства, слушатели несколько приуныли, но первый пункт повестки утвердили единогласно. С такой же легкостью прошел вопрос о создании в королевстве первичной партийной организации — никто ничего не понял. Зато третий пункт — персональное дело маркграфа Миканора — ознаменовался громовым гулом одобрения. Многие из участников пленума схватились руками за рога, коими наградил их обольстительный маркграф. Они прямо с мест начали вносить предложения касательно примерного наказания Миканора. Самым человечным из этих предложений было запереть мерзавца в клетку с парой брачующихся хлюпиков и посмотреть, кто кого. К сожалению, среди делегатов означенного маркграфа не оказалось.

В конце концов мстительная фантазия иссякла, и Виктор Панкратович смог продолжить:

— Предлагаю избрать в президиум прежде всего наших ветеранов, тех, кто стоял у истоков листоранской партийной организации, товарищей Экзантийского и Асрамического!

Зал поворчал, но согласился. Зато когда король начал зачитывать список остальных членов президиума, дело снова дошло до драки и поножовщины. Королевская стража беспомощно топталась у стен, не решаясь вмешаться. Виктор Панкратович вопросительно взглянул на Калидора. Тот кивнул, опустив крашеную бороду на новенький галстук, надетый под кружевной воротник. Тогда Виктор Панкратович разинул рот и понес баронов со всей родней по кочкам. Они с канцлером загодя предусмотрели такой вариант и удалили из зала все хрупкие предметы. И правильно сделали, потому что по потолку прокатился гром, посыпалась каменная щебенка.

Бароны испуганно притихли. Таких слов им слышать не доводилось, но слухи о страшной Митирогнозии Магике доходили и до их медвежьих углов. Ко взаимному удовольствию, было решено троих сидящих в президиуме оставить, а избрать зато почетный президиум в составе членов Политбюро. Имена были сплошь незнакомые и возражений не вызывали, только суеверный гигант Литяга поинтересовался, добрые ли это духи. Виктор Панкратович заверил, что добрее не бывает, и дал слово канцлеру Калидору.

Слово канцлера было кратким и доходчивым, так как он предпочел ограничиться ксивой:

Хорошо тому живется,

Кто к нам в партию вступил:

В дело общее внесется

Личный вклад по мере сил!

Бароны сообразили, что речь идет о каких–то налогах, платить которых они не собирались ни при какой погоде, и недовольно загудели. Дело несколько поправил герцог Тубарет своим не менее кратким выступлением:

Хорошо тому живется,

Кто получит партбилет:

Он наестся и напьется,

Так как вечером — банкет!

Это дело баронам понравилось. Слагать ксиву насчет членских взносов Виктор Панкратович до поры не стал, чтобы не отпугнуть неокрепшие кадры.

По его сигналу слуги вкатили в зал тачки с партбилетами и стали оделять документами присутствующих. Заготовили билетов по образцу востромырдинского (и на его, кстати, имя) великое множество, и это также было весьма дальновидно, так как жадные феодалы хватали по нескольку штук. Виктор Панкратович удовлетворенно улыбнулся, представив, как странствующие парторги привозят огромные мешки со взносами. Только строптивый и ехидный Раман из Саратора выкрикнул с места:

Хорошо тому живется,

Кто не вступит никуда:

На ногах не остается

Ни малейшего следа!

Виктор Панкратович нахмурился, поманил пальцем графа Ливорверта: видишь, товарищ недопонимает? Допоймет в свое время, успокоил граф, и Востромырдин взял слово. Слово было долгим, потому что такой важный вопрос, как Продовольственная программа, в одну ксиву не уложить.

— Индустриализация сельского хозяйства, — начал Виктор Панкратович, — ведет к значительному расширению и укреплению его производственных связей с промышленностью. На этой основе в ряде отраслей происходит комбинирование сельскохозяйственного и промышленного производства, организуются предприятия и объединения аграрно–промышленного типа. Эти предприятия концентрируют весь процесс получения готового продукта от начала и до конца — от выращивания растений и животных до отгрузки товара в торговую сеть. Сама по себе идея аграрно–промышленного кооперирования не нова — первые комбинаты такого типа создавались у нас в стране в начале тридцатых годов…

Бароны зашушукались, припоминая, когда же такое было и в какую такую сеть придется теперь загонять скотину.

— Однако недостаточный уровень производительных сил не позволил тогда решить эту задачу полностью, — продолжал Гортоп Тридцать Девятый. — Но идея кооперирования была в принципе верной… Товарищи, товарищи, не отвлекайтесь!

Думаете, легко было королю составлять доклад без единого референта, только при помощи гипнотизера, который сумел оживить в памяти владыки все слышанные им когда–либо речи?

Первым сломался грозный барон Литяга. Голова его опустилась на бронированную грудь, усы выскользнули из специальных держалок на плечах и уныло свисли до полу.

— …скажем, созданное на базе девяти плодоовощных институтов–совхозов, четырех консервных заводов, плодоовощторга и объединения «Консервплодоовощ»…

Сидевший за Литягой барон ткнулся рогами в Литягину кирасу и произвел звонкий, заливистый храп. Но богатырь даже не шелохнулся.

— Наиболее интересные формы приняло аграрно–промышленное кооперирование в Молдавии…

Но и эти формы не увлекли слушателей. Лишь трехглазый двойник Марата Удакова вслух заметил, что не худо бы эту Молдавию взять на меч, если там так интересно.

— Процесс создания аграрно–промышленных комплексов отнюдь не сводится к простому слиянию совхозов и консервных либо винодельческих заводов…

— А мы–то думали, сольем — и все дела! — снова подал голос Раман Сараторский. Большая часть актива уже погрузилась в сон плотно и основательно. Король свирепо зыркнул на графа–особиста. Тот почему–то сиял и показывал государю большой палец.

Канцлер Калидор притворно прикрыл глаза и делал вид, что тоже придавил, а герцог Тубарет, напротив, вставил между век щепочки, чтобы не смыкались.

— Аграрно–промышленное кооперирование — верный путь дальнейшего развития сельского хозяйства, его интенсификации. Оно вскрывает и ставит на службу огромные резервы как промышленности, так и сельского хозяйства. Теперь, товарищи, рассмотрим состояние дел непосредственно у нас, в Листоранском крае…

Но рассматривать было уже не с кем, только Раман из Саратора не поддался и хитро поглядывал на короля, готовый высказать практически любую гадость. Виктор Панкратович содрогнулся от негодования и совсем уже было решил еще разок прибегнуть к Митирогнозии, но тут в камин вбежал испуганный слуга и доложил, что один из деревянных телефонов в королевском кабинете трезвонит как оглашенный. Востромырдин дал знак Калидору следовать за ним в кабинет.

Действительно, самый большой красный телефон, без диска, с гербом, аж подпрыгивал на полированной столешнице. Виктор Панкратович сорвал трубку и согнулся.

— Востромырдин на связи!

В трубке раздался наглый голос:

— Какой такой Востромырдин? Это «Исламстройдеталь»? Мне Демоницкого Рудольфа Тулубеевича!

— Номер надо правильно набирать! — рявкнул Виктор Панкратович и с грохотом бросил трубку. Потом рухнул в кресло и обхватил голову руками, поняв, что натворил. Ведь это же был пароль! Да пусть и не пароль, а ошибка в соединении — все равно надо было воспользоваться возможностью выйти на Мир и дать о себе знать. Король застонал. Телефон безмолвствовал. Напрасно Виктор Панкратович крутил его, вертел и даже треснул об стол. Потом вспомнил, что за ним присматривают телекамеры, и выказал на лице почтительное ожидание. Сволочи бароны! Попробовали бы они на правдашнем пленуме так демонстративно и организованно кемарить! Вон как заливаются на сорок четыре колена, а некоторые даже кричат во сне, да так жалобно…

— Не ходи, государь, — неожиданно сказал Калидор и положил королю руку на плечо, не давая подняться. — Там и без тебя управятся. Я–то видел, каких трудов стоило тебе навеять на эту банду заговорщиков Смертный Сон. Остальное довершит тайная стража. Не уйдет ни один. Мы с графом разгадали твой высокий замысел. Враг повержен подобно троцкистам и бухаринцам, о которых ты нам столько рассказывал. В Листоране должен быть только один хозяин…

Виктор Панкратович оттолкнул старика, вскочил и выбежал в зал. Тошнотворный запах беды стоял в воздухе. Среди опрокинутых лавок лежали, сверкая окровавленными доспехами, те, кто только что представлял собой цвет листоранского дворянства. Между закованными в металл телами бродили люди в черном, добивая раненых какими–то жуткими двузубыми вилами — в глаза. Кровь подтекала к ботинкам короля.

— Вот и все, повелитель, — ласково сказал граф Ливорверт, вытирая галстуком широкий нож. — Не один твой предшественник мечтал об этом дне. С первой победой тебя, король…

Виктор Панкратович закрыл глаза и начал блевать.

Глава 10

Дорога все шла лесом, но уже стали попадаться явные признаки человеческого жилья: огороженные жердями поляны, на которых произрастали всякие вкусные вещи, тележное колесо — треснувшее, но искусно вырезанное из цельного куска, а потом дорогу пересекла, позванивая колокольчиком, какая–то скотина, по своим тактико–техническим данным вплотную приближавшаяся к корове. И наконец, навстречу полковнику с капитаном вышла древняя старушка, проводящая поиск пропавшей скотины. Старушка похвалила военнослужащих за бравый вид, горячо поздравила со славной победой над зубастым голяком и сказала, что всего три дня тому назад встретила на этой же дороге двух весьма прекрасных принцев, отягощенных, по всей видимости, военной добычей. Принцы говорили с ней, как с благородной дамой, и даже угостили конфетой, после чего двинулись дальше, распевая песню, да такую душевную, что деревья ходили ходуном и выворачивались с корнями.

Деряба и Шмурло не менее вежливо попрощались со старушкой и только потом сообразили, что она ведь была первым встретившимся здесь человеком и ее по такому случаю следовало допросить с пристрастием и, может быть, даже с нарушением ленинских норм.

Победители голяка положили себе, что уж следующего–то «языка» они не упустят, не пальцем деланные! Но следующим, к сожалению, оказался совершенно пьяный детина, почивавший на обочине. Детину трясли, били по щекам, ставили на ноги, но он упорно возвращался в прежнее покойное положение. Зато там же, на обочине, удалось обрести десятка полтора окурков от сигарет «Мальборо» и три пластмассовых стаканчика одноразового пользования. Из этого неопровержимо следовало, что набирался детина не один, а под компетентным руководством Рыло и Гидролизного. «Сколько же он здесь валяется?» — удивился Деряба и подумал, что со временем тут нечисто.

Шмурло и Деряба присели рядом с пьяным телом и задымили, прикурив от выдернутой травинки. Внезапно Деряба встрепенулся и потащил полковника с обочины в кусты. Через минуту и Шмурло услышал конский топот. Из–за поворота выехал всадник в черных с золотом доспехах. На верхушке причудливого шлема трепетал небольшой флажок. Длинным копьем всадник пошевелил детину, но быстро убедился в тщете своих усилий.

— Мир, дружба! Мир, дружба! — вышел из кустов, повинуясь тонкому Дерябиному плану, полковник Шмурло.

— А, очень хорошо! — обрадовался полковнику госбезопасности рыцарь. — Ну–ка, хамская морда, ступай впереди коня и возглашай поминутно: «Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!»

— Товарищ военнослужащий, мы здесь с дружественными намерениями… — начал было Шмурло.

— Ну какой я тебе, псу, товарищ? — весело спросил рыцарь. Голос был молодой, слегка приглушенный металлом шлема. — Я ведь тебя, бродягу безродного, на службу к себе принимаю.

— А какой оклад денежного содержания положишь? — поинтересовался Деряба, неведомо когда и как очутившийся на другой стороне дороги.

— Прекрасно! — вскричал рыцарь. — Вас двое! Значит, сможете возглашать непрерывно, как и указано… Что же касается жалованья, то не довольно ли и той награды, что я сохраню презренные ваши жизни?

— Вот козел! — обиделся Деряба и прыгнул. Бывший японец мог гордиться своим учеником, потому что удар Дерябиной пятки, именуемый «чугуна–гиря», пришелся всаднику в голову. Тот покачнулся, но в седле усидел, молниеносно отбросил в сторону длинное и неудобное копье и выхватил из–за спины зазубренный меч. Лезвие разрезало воздух над головой капитана, который немедленно прыгнул вторично, нанеся в грудь рыцаря смертельный удар «ваши–мамаши». Так повторилось несколько раз. Плащ Дерябы покрылся многочисленными порезами, а доспехи всадника — вмятинами. Стратегическое равновесие попытался нарушить полковник Шмурло, коварно подкравшийся к рыцарю сзади, чтобы огреть его поперек спины своим посохом. Но рыцарский конь так наподдал полковнику копытом, что тот отлетел в сторону и улегся рядышком с детиной.

Наконец Деряба устал прыгать и пинать рыцаря, а тот замучился махать мечом. Несколько мгновений оба не двигались, потом всадник махнул свободной рукой и отправил меч обратно за спину. Деряба отступил на несколько шагов назад, показывая, что прыгать более не собирается. Тогда всадник снял шлем и обнажил прекрасную кудрявую голову.

— Твое счастье, что не напоролся ты на старого барона Литягу, — сказал красавец. — Я же, увы, лишь соитьями славен, а не боевыми искусствами.

— Чем славен? — не понял Деряба, повторив вопрос далекого Виктора Панкратовича.

Рыцарь сделал жест, не оставляющий сомнений. Капитан расхохотался и немедленно поведал гусарский анекдот на эту тему. Маркграф Миканор не остался в долгу.

К тому времени, как очнуться полковнику Шмурло от удара копытом, оба противника уже казались давними друзьями. Маркграф рассказал, что королевский указ обязывает его, Миканора, держать слуг, провозглашающих его появление во всех населенных пунктах страны Листоран, чтобы добрые люди, знатные и простые, успели запереть и попрятать своих жен, дочерей и других родственниц от греха подальше. Королевские указы здесь не больно–то уважают, а этот почти все бароны восприняли с удовольствием и требуют неукоснительного его исполнения. Миканор с воодушевлением повествовал о том, как женщины своими слабыми кулачками вышибают толстенные двери и рвут цепи, стремясь в маркграфовы объятия. В доказательство он протянул Дерябе шлем, чтобы тот смог как следует рассмотреть изображение на флажке, и Деряба убедился: все точно как у Петра Великого. «На меня даже латы обыкновенные не налазят!» — хвастал Миканор. Деряба между делом осторожно выспрашивал нового знакомца о здешнем общественном устройстве и вооруженных силах. Миканор отвечал охотно, но все время сбивался на свои немалые достижения. Потом он по–хорошему попросил капитана с полковником все–таки поработать на него, покричать в деревнях и поселках во исполнение королевского указа, потому что его собственные слуги давным–давно разбежались, — нормальная семейная жизнь вблизи маркграфа была невозможна.

Наконец сговорились о жалованье и ударили по рукам. Маркграф добавил, кстати, что неделю назад вот так же предложил поступить к нему на службу двум странным безлошадным рыцарям, но те наотрез отказались и в утешение починили Миканору старые латы, отчего те стали лучше новых. «Неделю?» — изумился Деряба, но уточнять не стал. Шмурло стонал и кряхтел, хотя дешево отделался. «У нас давно отучились в спину–то бить», — простодушно говорил маркграф.

Нужно было двигаться дальше. Деряба спросил, можно ли бросить вот так спящего детину, не случится ли тому какого худа, не съедят ли его голяки. Рыцарь ответствовал, что по эту сторону Рыхлой Воды голяки не водятся. Что же касается детины, то он лежит вот так, при дороге, с самого маркграфова детства и просыпается только в том случае, когда по дороге проходят или проезжают люди с выпивкой; обычай велит непременно остановиться и чуток попировать с детиной, а то пути не будет.

— А–а, значит, у тебя ничего нет? — разочарованно сказал Деряба.

— Ну как же нет? — обиделся рыцарь и достал из седельной сумки добрую флягу.

— Отчего же он не проснулся?

— Так на фляге–то «вода» написано, он и не чует. — Миканор отвинтил крышку. Детина немедленно встрепенулся, вскочил и подбежал с пластмассовым стаканчиком. Маркграф, не говоря ни слова, налил ему. Детина выпил и вернулся на свое постоянное место. Отхлебнули как следует из фляги и Деряба с полковником. — Хороший у него стаканчик, маленький, — похвалил детину маркграф и отер уста. — А то он одно время ведерко к руке цепью приковал — вот разорение–то было…

Несмотря на красоту и успехи по женской части, Миканор, Соитьями Славный, был явно скуп. Да и откуда взяться широте души, когда бабы сами бросаются.

Вино оказалось веселое, шлось веселее. Деряба и Шмурло даже стали тренироваться, кричать маркграфский лозунг, добавляя к нему элементы народного словотворчества, отчего конь Миканора то и дело становился на дыбки, сам же польщенный всадник заходился счастливым смехом. Деряба заметил, что королевский указ — самая настоящая реклама и за нее следовало бы приплачивать королю. За доброй беседой время шло быстро, а никакого населенного пункта до сих пор не попадалось. Поэтому стали подыскивать поляну для ночлега.

Спешиться для маркграфа было целой проблемой. Он выбрал дерево с крепкой ветвью на подходящей высоте, ухватился за нее руками и подтянулся. Конь по инерции сделал пару шагов и остановился. Маркграф спрыгнул. Из конского седла торчал тонкий металлический стержень, соединявшийся, как видно, с латами. Миканор осмотрел конские копыта и нашел, что левая задняя подкова держится на честном слове. На речь же Дерябы, что коня следует напоить и накормить, только махнул рукой.

Наскоро поужинали съедобными корешками, причем маркграф привередничал и говорил, что надергали, мол, разной дряни, словно малые дети, и что добрые люди этого вовсе не едят. Явилась заветная фляжка, спутники еще посмеялись, поболтали и пожелали друг другу доброй ночи.

Ночью, правда, случилось незначительное происшествие.

Деряба подождал, пока маркграф захрапит как следует, вылез из–под плаща, укрыл им присмотренное еще дотемна бревно и тихонько пополз к рыцарю, сжимая в кулаке острый зуб голяка. Миканор лежал неподвижно, только отблески догорающего костра играли на полированном металле панциря.

Деряба метнулся вперед, откинул левой рукой забрало и погрузил смертоносную кость внутрь шлема. Зуб голяка хрустнул и сломался. Головы в шлеме не было. В латах вообще никого не было — маркграф Миканор, Соитьями Славный, с проклятиями пытался освободить меч, застрявший в бревне, которое подменяло собой Дерябу.

Коварные хитрецы посмотрели друг на друга с нескрываемым уважением и только руками развели. На Миканоре тоже было что–то вроде солдатского исподнего, и они походили сейчас на двух казарменных шутников, подложивших друг дружке под простыню металлическую щетку для зачистки контактов.

А в целом ночь прошла спокойно.

Утром Миканор навязал своим спутникам в качестве завтрака уж какой–то совсем особый корешок, коему он был якобы обязан своими достоинствами. Корешок и вправду был хорош, вроде горячей сардельки. Маркграф еще раз поцокал сокрушенно языком, осмотрев подкову, потом загремел латами, водружая их на седло. Шмурло и Деряба, отойдя в сторону, наблюдали за его действиями. Когда в седле образовался пустой всадник без головы, Миканор, нахлобучив шлем, проворно вскарабкался на дерево, примерился и, словно бы складываясь в воздухе, рухнул вниз. Ноги его непостижимым образом проскользнули в кирасу через отверстие для шеи. Да что ноги! И место их произрастания, и хваленое хозяйство, и крепкая грудь, и широкие плечи — словом, все тело маркграфа моментально заполнило латы, только защитные пластины шлема лязгнули о наплечники.

— Да уж, сорок пять секунд — подъем! — восхищенно сказал Деряба, потом поинтересовался: — А если в степи придется, тогда как?

— В степи — другой разговор, — важно ответил рыцарь. — В степи как раз все наоборот делаешь и слово совсем другое говоришь… В степи, знаешь, степнячки… — И сладко зажмурился.

Деряба, не желая чувствовать себя посрамленным, с места выполнил тройное сальто через голову, и они тронулись в дальнейший путь.

Вскоре им встретилось стадо голов на сорок, руководствуемое малолетним пастушком. Пастушок был пацан и пацан, он вежливо склонялся в поясном поклоне перед конным, зато коровы… Уж такие это были коровы, что полковник Шмурло еще долго все оглядывался.

— Деревня близко, — определил маркграф. — Так что вы, друзья, начинайте.

Деряба набрал побольше воздуху.

— Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!

Потом тот же текст провозгласил полковник, и дело пошло попеременке.

Труды их не пропали даром: едва лишь за поворотом показалась первая изба, как послышались сдержанный, суровый мужской плач и басовитые причитания. Навстречу конно–пешей группе поспешал пожилой крестьянин в полосатых оранжево–зеленых штанах и высокой меховой шапке, на которой болталась какая–то медаль.

— Здравствуй, твое сиятельство, а вот не изволишь ли откушать и выпить с дороги, а жены и девы наши все как одна ушли на ярмарку…

— Вот незадача, — сказал маркграф и подмигнул Дерябе. Потом ухватился за крышу ближайшей хижины и покинул седло. — Врет староста, — сказал он спутникам. — Какая нынче ярмарка, когда птица Шарах еще не выла?

Тут он вспомнил насчет подковы и потребовал кузнеца.

Староста смущенно потупился и почесал ручищей щетинистый лоб.

— Не изволь гневаться, только наш кузнец, в столице по королевскому указу побывав, как бы умом решился: закрылся в кузне с подмастерьями и кует там счастия ключи.

— Чего кует? — удивился Миканор.

— Счастия ключи. Для воров, должно быть. Король им там какую–то волшебную песню пропел, вот он и кует. И вообще теперь в деревне он главный, а не я…

— Вздор какой, — сказал маркграф. — Разве мало кузнецам почета и без того?

Староста только руками развел шестипалыми. Миканор велел подать себе бочку горячей воды для мытья, причем желал мыться непременно на улице, а староста дерзко доказывал, что в помещении куда удобнее и ветерком не ознобит. Но маркграф настаивал, пришлось сделать по его.

Покуда рыцарь омывал усталые члены свои, староста по–свойски объяснил Шмурло и Дерябе, что живут здесь люди беззащитные, так как барон ихний, по слухам, сгинул в Макуххе наряду с другими, иначе он ни за что не позволил бы порочному маркграфу полоскаться на глазах всей деревни.

— Мне–то что, — говорил староста. — Я своих троих дочек запихал в погреб, а двери еще телегой подпер. Я за людей сердцем болею, хотя от маркграфа этого дети, надо сказать, бывают крепкие и удачливые, но нельзя же так–то… Вон, гляди, гляди, как глаза–то сверкают!

И верно, за окнами, за дверными щелями то и дело вспыхивали любопытствующие огоньки.

Вернулся из бочки маркграф и немедленно стал допытываться у старосты, нет ли поблизости странствующих торговцев рабами. Староста отвечал, что нет и давно не было, а есть зато трактир, где сиятельного гостя и спутников его угостят как полагается и предоставят удобный ночлег в отдельном помещении. Миканор все никак не торопился завернуться в принесенную махровую простыню, повергая мужчин в бессильную зависть. Староста под видом почтительной заботы помог ему, отчего глаза, горящие по щелям, изрядно потускнели.

Трактир был чистый и просторный, в него набилось много деревенского люда, поскольку маркграф прибыл без войска и можно было не опасаться, что погонят в шею. Женщин в трактир, разумеется, не допустили, хотя визгу было много. Крестьяне восхищались плащами из шкуры голяка; потом один из них, бритоголовый крепыш, покопался в бороде и поднес к глазам Дерябы палец с небольшим насекомым — точной копией побежденного чудовища.

— У нас–то они вон какие, — объяснил он. — А там, за Рыхлой Водой, конечно, ему лучше не попадаться, — и казнил букашку между ногтями.

Наиболее бдительные стали требовать от Дерябы и Шмурло сведений о том, кто они такие и откуда. Маркграф горячо уверял, что оба ходят у него в пажах с раннего детства, но назвать имена затруднился и заорал, что негоже простолюдинам лезть в господские дела. Пришлось представиться самим, а Шмурло присовокупил, что оба они — советские специалисты, прибывшие работать по контракту с дружественным правительством Листорана, и всякому, кто их обидит, придется очень плохо на международном уровне. — Тогда ясно, — сказал бритоголовый. — Вы вроде тех, что в прошлом году через деревню проходили, брагу скоропостижную научили нас делать… Точно, вашей они породы, вот и ноздри такие же…

— Стоп! — встрепенулся Шмурло. — Это государственные преступники! Только почему же в прошлом году? Мы же от них едва на полдня отстали!

— Вы, может, и на полдня, — сказал бритоголовый, — а у нас они были в прошлом году. Но люди они не простые. Вот Итап их провожал самолично…

Человек, назвавшийся Итапом, охотно рассказал, как сердечно попрощался с Рыло и Гидролизным за околицей, и было вот что: чем дальше уходили крамольные слесаря, тем выше ростом они казались, и кабы не пошла дорога под уклон, то доросли бы и до самого неба. Деряба и Шмурло переглянулись. Мозги их отупели от постоянного удивления.

— А какого характера разговоры они тут вели? — спросил Шмурло.

— Характеры у них хорошие, всем бы такие, — ответил бритоголовый. Он был мужик как мужик, только посередине черепа у него находилось застекленное отверстие, в глубине которого мигал в такт словам лиловый огонек. — Наш барон хотел было их повесить, но они сами кого хочешь повесят. Барон видит, что деваться некуда, и открыл винные погреба… Ну, тут вы нам не поверите, сколько выпито было… Старики говорят, что и не люди это вовсе, а…

— Отчего же? — перебил Шмурло. — Этому–то как раз поверим, человеку доверять надо, таков наш девиз. Так о чем они говорили с бароном, к чему последнего склоняли?

Но тут подали еду. Деряба подумал: «Если простой народ так питается, что же у начальства на столах?»

Маркграф ел жадно да так много, словно с голодного острова приехал. И запивал все ведрами воды. Деряба забеспокоился, не станет ли худо новоявленному другу, и шепнул об этом бритоголовому.

— Вы люди пришлые, не знаете, — сказал тот. — Он же за себя и за коня ест. У баронов наших, видишь ли, кони особые, они даже и не кони совсем, они для баронов все равно что лишние ноги…

— Понятно, — сказал Деряба и схватился за голову.

— Только нынче остались кони без всадников, — продолжал бритоголовый. — Их и в хозяйство не употребишь, и на мясо не пустишь — это же все равно что человечину есть… Говорят, в Макуххе все баронские кони так и стояли в королевских конюшнях, покуда все не околели. Они же такие, что без хозяина двинуться не могут…

— Где же хозяева? — спросил Деряба.

Бритоголовый хотел было ответить, но тут все посетители трактира, словно истосковавшись по свежему слушателю, наперебой принялись рассказывать о страшных событиях в столице, начавшихся при новом короле.

Глава 11

Люди в Макуххе по–разному оценивали резню, организованную во дворце. Многие говорили, что дать окорот баронам надо было давно, но не до такой же степени! Купцы и лавочники откровенно радовались, что не придется больше платить пошлину на баронских землях, и славили решительность Виктора Панкратовича.

Из уст в уста передавался слух о том, как известный Раман из Саратора успел–таки, пользуясь своей знаменитой ксивой, расстроить желудки бросившихся на него убийц и уйти с конем безвредно, чтобы и дальше сочинять клеветнические песни и баллады.

Сам король долго пребывал в угнетенных чувствах, но потом решил, что мертвых все равно не воротишь, а с феодальной раздробленностью надо кончать.

«Правда, могут сказать, что я пошел на поводу у местнических настроений, — рассуждал Виктор Панкратович. — Зато в нерешительности и оппортунизме не обвинят. Верно, не надо было мне в зал выходить… Бр–р! Но храпеть на пленарном заседании — это, знаете ли, прямой вызов. Кстати, Ливорверта этого надо бы бросить куда–нибудь на низовку, с глаз подальше — мужик опасный и самостоятельный».

Виктор Панкратович посоветовался с герцогом Тубаретом насчет графа, и Тубарет заверил, что никаких проблем с графом вовсе не предвидится. И верно, вечером того же дня герцог торжествующе швырнул голову Ливорверта прямо на королевский письменный стол.

Хорошо тому живется,

Кто лишился головы:

И не естся, и не пьется,

И не ходится, увы!

И Виктор Панкратович, к удивлению своему, обнаружил, что вид отрубленной головы вовсе не вызывает у него отрицательных эмоций и стрессового состояния. Востромырдин распорядился издать указ, согласно которому граф объявлялся главой баронского заговора, инспирированного западными спецслужбами. Страшась неизбежного в таких случаях разоблачения, негодяй уничтожил своих сообщников как опасных свидетелей, но король без труда разгадал его коварство и подверг высшей мере социальной защиты. Канцлер Калидор окончательно уверился, что новый повелитель — воистину государственный муж и Листорану неслыханно повезло. Правда, со смертью графа оборвались и все связи с листоранскими разведчиками в сопредельных государствах, но тогда король об этом вовсе не думал.

К тому же стали приходить тревожные сообщения с мест. Оставшиеся без баронов крестьяне кое–где стали подниматься с оружием. Одни желали отомстить узурпатору за доброго хозяина, другие — расправиться с родней хозяина злого, чтобы и духу баронского не осталось.

— Необходимо поддержать товарищей повстанцев, — сказал король. — Деньгами, оружием, военными советниками.

— Но, государь, — попробовал возразить Калидор, — это же наши крестьяне! Их усмирить надобно.

— Узко мыслишь, товарищ Калидоров! — рассмеялся король. — Помнишь, что я тебе про Остров Свободы рассказывал на последнем едином политдне? Мы должны повсеместно поддерживать национально–освободительное движение, проявлять поистине братскую солидарность со всеми борющимися массами. В этом, и только в этом, наша сила. Возьмем, к примеру, товарища Луиса Эмилио Рекабаррена, деятеля коммунистического и рабочего движения Латинской Америки…

До сих пор все поступки и решения короля вели к лучшему, и Калидор, поборов сомнения, отдал соответствующие распоряжения.

Канцлер вообще выказал себя, несмотря на преклонный возраст, чрезвычайно гибким государственным деятелем, лишенным не только совести, но и других предрассудков и предубеждений. Программные задачи партии схватывал он, казалось, на лету, текущий мимо него момент понимал неизменно правильно, а главное — быстро овладел основами партийного строительства, начав возводить разорительный для казны собственный дворец за городом. Специально для своего повелителя он предложил ввести в число общенародных праздников и День работника престола, чем вызвал у Виктора Панкратовича самые теплые чувства. Да и то сказать, старик Калидор канцлерствовал уже при третьем короле и всегда был незаменим.

Предшественником Востромырдина на троне был тренер по хоккею с шайбой из города Кушки, чрезвычайно страдавший из–за отсутствия льда в Замирье. От него остались только упоминавшиеся уже боевые клюшки и боевой клич «Шайбу! Шайбу!», приводивший в ужас агрессивных соседей. А до тренера Листораном правил тишайший рязанский краевед, которого вытащили из «столыпинского» вагона, следовавшего на Колыму, — тот вообще всего боялся и ничему не перечил, но внес, правда, огромный вклад в здешнюю географическую науку.

Несколько смутило абсолютиста Калидора королевское заигрывание с кузнецами. Зачем было отрывать их от дела, организовывать всякие слеты, форумы, школы передового опыта? Что это за Счастия Ключи и Щит Родины? Кузнецы и без того слишком много о себе понимают, а тут еще король внушает им, что они эти… гегемоны…

«Мне бы таких старичков в аппарат побольше — я бы наделал делов!» — думал про соратника Виктор Панкратович.

Удивительное дело, но Востромырдин совершенно не испытывал ностальгии, свойственной, как известно, даже распоследней белоэмигрантской сволочи. «Видно, я и впрямь здешний кадр, — решил король. — Может, я и ЦК теперь неподотчетен и пользуюсь правом экстерриториальности?» Но испытывать судьбу не хотелось: вдруг да этот Калидор никакой не Калидор, а крупный советский разведчик Судоплатов? Сделаешь неверный шаг — тебя и ткнут ядовитым зонтиком куда следует…

Поэтому перед предполагаемыми телекамерами был Виктор Панкратович необыкновенно лоялен, да и звонков по деревянным телефонам можно было ожидать в любую минуту. Пришлось посадить в приемную секретаршу.

— Да пострашнее найдите, — распорядился Виктор Панкратович. — Чтобы аморалку не приписали.

Приказ был выполнен столь буквально, что, войдя в собственную приемную, король потом трое суток заикался, а зеленый гребень на голове поседел.

— Ты чего, государь? — искренне изумлялся Калидор. — Это же обыкновенная степная хопуга. Она поумнее иного человека бывает. А что зубы шевелятся, так ведь и она жить хочет.

В большое замешательство пришел великий герцог Тубарет, на радостях назначенный главнокомандующим. Войско в Листоране состояло в основном из баронских дружин и собиралось в случае войны, а теперь поди собери! Слабо его утешали и рассказы короля про Чапаева и маршала Жукова.

— Где же мы столько народу на убой наберем? — сокрушался полководец. — Мы же не кирибеи какие–нибудь — по сотне детей в шалаше у каждого! Листоранцы никогда числом не брали, а только выучкой…

— Учиться военному делу настоящим образом! — напомнил король известный завет.

— У кого — у Литяги покойного? — горевал Тубарет. — Конницы теперь нет, пехоты нет…

— Хочешь мира — проводи политику мира, борись за эту политику! — сказал король другой завет.

— Легко сказать — борись! Разве ты не знаешь, что после смерти рыцаря не только что конь никуда не годится, но и оружие его, и доспехи в прах рассыпаются?

— Оружием нам помогут, — уверенно сказал Виктор Панкратович. — Палестинцам помогают, а нам тем более помогут.

— Железным оружием?

Виктор Панкратович прикусил язык. В самом деле, поди докажи в международном отделе, что оружие здесь нужно специальное, из дюраля или титана! А титановый меч, поди, дороже «калашникова» обойдется…

По образованию Виктор Панкратович считался металлургом, и очень его смущало, что кузнецы в Замирье вовсе не машут молотами и даже не разводят огня, а приговаривают только секретные заклинания да строят пальцами разные хитрые фигуры, в результате чего из куска руды мало–помалу возникает добрый клинок. Но ведь сколько времени на это уйдет!

— Так, — сказал король. — Кто у нас враг номер один?

— Ты же знаешь, государь, что Аронакс.

— Хорошо, — сказал Виктор Панкратович. — А кто там у них королем?

— Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга!

— Ладно, — сказал Виктор Панкратович. — А нет ли за этим королем каких–нибудь странностей?

Непрост, непрост был Востромырдин! Разве мыслимо, чтобы его одного сюда забросили?

— Странностей у него, государь, — отвечал герцог Тубарет, — что икринок у птицы Шарах. Ливорверт–покойник все про него доподлинно знал. Во–первых, поперек себя шире, хотя и не ест почти ничего — боится, что отравят. Пьет, правда, за семерых, но с умом. На охоте требует, чтобы дичь ему загодя к деревьям привязывали, вот до чего ленив. Стреляет худо, меча поднять вовсе не может. На совете двух слов связать не умеет — на бумажке ему особый холуй пишет, ты не поверишь! Ксивы простой путем не сложит! А еще он, государь, стыдно сказать…

И Тубарет поведал своему королю о наиболее странной, на взгляд листоранца, привычке вражеского владыки.

— Весь народ в Аронаксе дивится, откуда такой выродок только и взялся! — закончил доклад герцог.

«Я зато знаю, откуда взялся! — возликовал про себя Виктор Панкратович. — Откуда надо, оттуда и взялся! Это же натуральный Семен Пантелеевич! То–то его в крематории сожгли, чтобы тела никто не видел! Вот он, значит, где, Семен–то Пантелеевич… Да, и медведей ему к дереву привязывали, и остальное сходится… Вот оно как у них… Аронакс ведь тут самая большая страна — как раз его уровень. И связь с Москвой у него непременно есть. И оружие есть. И он для меня здесь — наивысшая инстанция со всеми вытекающими…»

Виктор Панкратович приказал вызвать канцлера.

— Вот что, товарищи дорогие, — сказал он. — Интересы внешней политики государства настоятельно требуют заключения с Аронаксом договора о дружбе, сотрудничестве и взаимном добрососедстве…

Соратники ахнули:

— Такого сроду не было! Какой такой договор — в Аронаксе мать родную из–за пирога со жвирцами зарезали, отца родного кочевникам на мясо продали! Они сапоги–то и те на голову натянуть норовят…

— Это все предрассудки, — сказал король. — Вы что, простой вещи понять не можете? В Аронаксе–то вышестоящая партийная организация!

Канцлер укоризненно покачал головой:

— Народ нас не поймет, государь.

— Да? Формулировок нахватался? А Варшавский Договор с кем заключать будем? С баратинами?

Канцлер все понял и подмигнул Тубарету:

— Ну, если Варшавский — другое дело. Давно этот Аронакс пора прибрать к рукам…

— Тихо ты! Прибирало нашлось! Кто Семен Пантелеевич — и кто я! Вот когда переведут меня в Аронакс, тогда и поговорим. А пока следует субординацию соблюдать…

— Мудрости твоей, государь, постигнуть нам не дано, — грустно сказал Калидор. — Но все будет по твоему слову, ибо провижу скорую и славную победу…

— В каком состоянии королевская казна? — впервые поинтересовался Виктор Панкратович.

Канцлер покраснел и назвал цифру — с поправкой на собственное строительство.

— Сколько же это в рублях будет? — мучительно размышлял вслух король. — Все равно придется по максимуму платить, я все–таки не уборщица…

Он долго делал на бумажке соответствующие подсчеты и наконец подал ее канцлеру.

— Данную сумму, — торжественно сказал он, — следует незамедлительно отправить королю Аронакса Семену Пантелеевичу Скопидару Пятнадцатому…

— Грызи его хопуга, — машинально добавил Тубарет.

— Данную сумму? — не поверил канцлер. — То есть дань? Никогда и никому Листоран не платил дани, а уж тем более аронакским Скопидарам. Напротив того, они нам каждый год отступного платят, чтобы не обижали…

— Товарищи, товарищи, — сказал король. — Вы с Уставом знакомились? Вот и выполняйте.

— Срам какой, позор! — выкрикнул герцог.

«А вдруг это не Семен Пантелеевич? — подумал король. — Здесь ведь тоже сволочей хватает. Да нет, конечно Семен Пантелеевич, больше некому…»

— Срам — партвзносы утаивать! — рявкнул он. Тут, кстати, пришлось волей–неволей растолковать соратникам, что такое партвзносы и на какие хорошие дела они обычно тратятся.

— Знал бы, сроду заявления не подавал, — ворчал герцог вполголоса. — Да еще на парткомиссии стыда хватил — что да что делал до семнадцатого года… Что делал, что делал… Что молодой герцог до семнадцатого года делает? За служанками бегает, вот что…

— Больно много воли берешь, товарищ герцог, — назидательно сказал Востромырдин. — Вот сам взносы и повезешь.

Тубарет запротестовал, что, мол, не дело оставлять войско без головы в такое тревожное время, но тут прибежал слуга с криком:

— Государь! К телефону!

В приемной страхолюдная секретарша–хопуга уже басила в трубку:

— А как тебя зовут, мальчик? Сережа? А ты вкусный?

Стараясь не глядеть на образину, Виктор Панкратович вырвал трубку:

— Востромырдин слушает!

— Дяденька! — раздался детский голос. — А где Баба–яга? Ты ее убил?

— Убил, убил, — успокоил ребенка король. — Папа дома?

— Нет, папа на Марсе, я как раз в центр управления полетов звоню… А это не Центр? Тогда извините…

— Стой! Не вешай трубку! — взмолился Востромырдин. — Ну, мама дома? А дедушка? Дедушка у тебя коммунист?

— Дедушка у меня губернатор, — похвастался далекий Сережа.

Глава 12

Есть пила «Дружба», а есть и пила «Любовь», и она куда страшнее, ибо первая уязвляет дерево, вторая же — самое сердце человеческое.

Наевшись, напившись и наслушавшись новостей в трактире, маркграф Миканор, Соитьями Славный, со своими спутниками расположились ночевать в сарае, по–простому, на соломе. Миканор и Деряба дали друг другу на сон грядущий крепкое слово, что не станут предпринимать ночью никаких диверсий, потому что и без того от мужиков можно теперь ожидать всякого. Деряба от нечего делать принялся подначивать маркграфа: дескать, не обломится ему тут ничего, поскольку даже староста запер своих дочерей в погреб.

— Погреб — это пустяки, — сказал маркграф и мечтательно потянулся всеми косточками и хрящиками. — Всяко запирали. И на семь замков, и за бронзовой дверью.

С этими словами он добыл из переметной сумы струнный инструмент и перебрал тонкими пальцами по грифу.

— О! — оживился Деряба. — «Нейтральную полосу» знаешь?

Но маркграфу эта песня была незнакома, как, впрочем, и все остальные, предложенные капитаном. Вместо этого он тоненько–тоненько затянул:

Хорошо тому живется,

Кто красавицей любим:

Даже в Мир она пробьется,

Устремляяся за ним!

Ноты из инструмента вылетали тоже довольно противные.

— Нормальный голос, — похвалил Деряба. — Типа Валерия Леонтьева.

Маркграф спел еще несколько ксив такого же любострастного содержания, и Деряба почувствовал, как что–то шевелится. Шевелилось непосредственно под ним, под соломой, под землей. Капитан вскочил и в слабом сиянии зеленой свечи увидел, что из соломы торчит чья–то рука.

— Я же говорил, — пожал плечами маркграф и еще сильнее ударил по струнам.

К руке присоединилась другая; солома полетела в стороны, и над земляным полом показалась чумазая, но симпатичная рожица, а потом и ее хозяйка в целом.

— Подруги есть? — по привычке спросил проснувшийся от шума Шмурло. Первая из дочерей старосты уже обнимала перепачканными в земле руками поющего маркграфа, а две другие выбирались из подкопа. Сестрица отпихивала их от Миканора ногами, и бедные девушки были вынуждены удовольствоваться капитаном и полковником, найдя, что они тоже ничего себе на крайний случай.

— И вот так всю жизнь, — объявил маркграф, увлекаемый своей избранницей за дощатую перегородку. Но и там сиятельный повеса не оставил своих музыкальных упражнений. Голос его, равно как и содержание песен, оказал на военнослужащих и их случайных подруг необыкновенное и желаемое воздействие.

Подобно Виктору Панкратовичу, Шмурло и Деряба смогли лично убедиться, что женщину в Замирье можно уговорить только добром, что и было сделано и по мере сил повторено.

Песня не кончалась.

— До сих пор голосит, идол, — пожаловался утомленный Шмурло, но как раз тут песня и смолкла. Подруга Дерябы стала щипать капитана и уговаривать его хотя бы посмотреть одним глазком на прославленные действия маркграфа. Деряба долго ворчал, потом сдался, пробил мизинцем дырку в доске и посмотрел.

— Струна лопнула, новую натягивает, — объяснил он своей старостиной дочке и щелкнул ее по носику.

…Путь от деревни до деревни был неблизкий. Приходилось ночевать и в лесу, и в поле. Один раз среди бела дня на маленький отряд налетели вовсе уж нехорошие существа с человеческими туловищами и головами, но при стрекозиных крыльях и шести шипастых лапах. Особенно страшными были их лица — совсем как у людей, только глаза огромные и бессмысленные. Атакуя, твари издавали низкое гудение. Маркграф прикрывался сверху мечом, а Деряба колол своим страшным копьем. Шмурло сперва боялся, но потом тоже приладился бить нападавших дубиной по всем местам. Три зверя подыхали на дороге, остальные с воем умчались прочь.

— Странно, — сказал маркграф. — Что это они прямо на тракте охотятся? Осмелели или от голода?

Деряба сказал, что спросит у своей ванессы, когда она в очередной раз прилетит. Малютка почему–то привязалась к капитану и за дорогу уже несколько раз выручала всю группу, указывая родники и самые вкусные растения.

В следующей деревне их встретили холодно и накормили весьма скудно.

— Самим жрать нечего. Эх, как мы десять–то лет назад бродячих святых–то встречали!

Разумеется, речь шла о Рыле с Гидролизным. Шмурло заикнулся было, что это никакие не святые, но мужики так на него глянули, что полковник госбезопасности заткнулся.

Деревня была малолюдной, баронский замок давно разорили и разграбили повстанцы. Подковать маркграфского коня было снова некому: здешний кузнец тоже ковал–ковал Счастия Ключи, а потом его опять вызвали в столицу ковать какой–то особый щит. Правда, кузнец до столицы не дошел…

— Мы бы и вас повесили, — чистосердечно говорил здешний староста, — да из–за этого красавца нам бабы потом никакого житья не дадут…

Маркграф этим нисколько не смущался и спрашивал, нет ли здесь неподалеку работорговцев. «Дались ему эти работорговцы?» — удивлялся Деряба.

— Да нужны для одного дела, — отмахивался маркграф, но и ему было не по себе. — Что же мы так долго шли? Ведь до темофейских баронов всего–то полдня ходу было, — объяснял он. — А баронесса и того быстрей прибегала…

Здешние женщины не подвели: напихали маркграфу в переметные сумы вина и лакомств — лесные корешки путешественникам изрядно надоели.

До третьей деревни и третьего замка добирались они, судя по часам полковника, две недели. Маркграф уже окончательно отказался что–либо понимать, а капитан с полковником и не пытались. Объяснения ванессы Дерябу не устраивали.

Замок состоял из одной–единственной башни, зато очень большой и высокой. Вокруг не было ни стен, ни крепостного рва.

— Литягам стены ни к чему, — пояснил Миканор. — Но это их замок, точно, я сколько раз во–он в то окошко лазил, только тут, похоже, давно уже не живут…

Но маленько–то жили: несколько оборванцев напали на путников у входа в башню, хотя поживиться у них было вроде бы и нечем. Оборванцы размахивали дубинками до тех пор, пока Деряба не показал на одном из них чрезвычайно секретный, даже в Японии мало кому известный удар «генкий–кацура», и оборванец выжил исключительно чудом. Оборванцы сдались и попросили поесть.

Накормленные из милости разбойнички рассказали, что поселились возле башни сразу же после Большой Голодухи, когда вся округа вымерла. Только это давным–давно было, при Гортопе Тридцать Девятом. Король сей вдруг распорядился враз выкопать из земли все дары ее и сложить их в большие амбары, чтобы потом на телегах и с песнями везти в столицу. Ослушаться крестьяне не посмели, поскольку из столицы были присланы на этот счет особые отряды. Во главе же каждого отряда стоял свой, деревенский кузнец, а кузнецы в сельском хозяйстве сроду ничего не понимали, хотя старались.

Разумеется, все выкопанное и собранное в три дня сгнило в амбарах, а все съедобные растения в лесах тоже от страха перед грядущим голодом повырвали и поели. Тут голод и грянул. Кузнецов, конечно, повесили, изготовлять оружие стало некому, чем немедленно и воспользовался коварный король Аронакса Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга.

— Мы же их всегда били! — вскричал маркграф.

— Так наш король им первый дань придумал платить, вот они и обнаглели. Это сразу после Баронской Погибели случилось, — сказал разбойничек. — Я и сам, надо вам знать, баронет, только ничего о тогдашней жизни не помню.

Маркграф побледнел.

— Понятно, — сказал он наконец. — Значит, опять пришлось Эндустану время раскрутить…

— Ну–ка, ну–ка, — оживился Деряба. — Я тут и сам замечаю, что со временем ерунда какая–то получается.

Маркграф, поминутно ссылаясь на свою малую ученость («Сами понимаете, мне ведь с младых ногтей ни минуточки покою не было»), объяснил, что в трудную минуту Верховный Маг Листорана может ради спасения любезного отечества прибегнуть к крайнему средству: раскрутить как следует время, чтобы сорвать все планы злокозненного врага.

— Гончарный круг видели? Примерно так и у нас. Середка вращается еле–еле, а края так и мелькают, так и мелькают! В Макуххе, может, всего–то неделя прошла, а в провинциях уже и дети состарились. Но бывает и хуже…

И Миканор рассказал, что во время приснопамятного похода на Снегопур листоранское войско двигалось вперед так скоро и неодолимо, что время за ним не поспевало и сам маркграф, воротившись со славой (его выдающиеся способности помогли пехоте форсировать крепостной ров), застал в замке собственного деда бесштанным маркграфенком, но потом местные маги наладили все как надо…

Шмурло удивлялся тому, с какой легкостью воспринимает маркграф такие важные политические события.

Деряба предложил переночевать в замке, но оборванцы во главе с сомнительным баронетом наотрез отказались: башня могучего Литяги и при жизни–то пользовалась весьма дурной репутацией, а теперь туда и вовсе соваться не стоит. В башне зачастую пропадали люди, а некоторые пропали совсем. По ночам оттуда раздаются несвойственные добрым листоранцам звуки и такие же песни на незнакомых языках.

— Ерунда собачья, — подытожил Деряба и крепким пинком распахнул тяжеленные двери, ведущие в башню. Ванесса осталась сидеть у него на плече, и людям стало неудобно бояться, они двинулись следом.

Внутри, ко всеобщему удивлению, было светло, поскольку верхняя смотровая площадка была, оказывается, сделана из какого–то прозрачного материала и, несмотря на многолетнюю грязь и пыль, солнечные лучи все же проникали сюда. Под ногами расстилались серые от пыли ковры с длинным ворсом, от пола до потолка по стенам вилась спиралью деревянная галерея, на которой размещались дощатые пристройки и комнатки. Ворс на коврах давно истлел, и каждый шаг отпечатывался в нем, словно в снегу. Маркграф сразу же начал чихать и выбежал наружу. Он не успел как следует прочихаться, когда капитан позвал его назад.

— А ты ртом дыши, — посоветовал он. — Вот, погляди–ка сюда, узнаешь?

Гобелен, висевший над камином, был свеж и ярок, словно новенький. Ни одной пылинки на него не село. Изображены на нем были два великана в ярко–оранжевой одежде и таких же касках. Лица великанов были исполнены достоинства и покоя. Между ними на небольшом троне сидел крепкий мужчина с патологически длинными усами. Великаны положили свои громадные ладони ему на голову, как бы благословляя. В свободных от благословения руках один из гигантов держал прозрачную бутылку с прозрачным же содержимым, другой — дымящуюся сигарету.

— Узнаешь? — спросил Деряба.

Маркграф благоговейно снял шлем.

— Это же творцы всего сущего — божественные братья Шишел и Мышел! — воскликнул он. — А вот первый барон Литяга тут совершенно не к делу изображен. Самозванец! Ведь все же знают, что не ему, а нашему родоначальнику Шишел и Мышел предложили стать третьим, потому что род Миканоров наиболее знатен в Листоране…

— Это Рыло и Гидролизный, которые тебе латы чинили! — сказал Деряба.

Миканор застыл с разинутым ртом.

— И в самом деле, — произнес он наконец. — Горе мне, как же я сразу не догадался, что это не просто бродяги! Сказано же в священных книгах, что Шишел и Мышел непременно пройдут по Замирью, устремляясь к началу времен…

— Накрылось наше преследование, — заключил Шмурло. — Теперь начальство по головке не погладит…

— Да не в том дело, — досадливо отмахнулся маркграф. — Я вот у них денег попросить не догадался — такая досада! Есть у братьев такая щербатая монетка, с которой сколько сдачи ни сдавай — все мало будет! Тогда бы мне и вас не пришлось… — Тут Миканор прикусил язык и огляделся.

— Что не пришлось? — насторожился Деряба.

— Да нанимать не пришлось, — нашелся маркграф. — Я бы тогда от всех рогоносцев честь честью откупился и все сызнова начал!

Хорошо тому живется,

Кто всей суммой овладел:

Совершить ему придется,

Ой, немало славных дел!

Деряба все еще не расставался с мыслью переночевать в башне. С этой целью он мобилизовал трясущихся от страха оборванцев во главе с баронетом на уборку помещения.

Уборка заняла почти целый день, поскольку в башне все было такое ветхое и хрупкое, что на галерею, например, даже и не пытались подняться — источенные червем ступени крошились под ногами, и все это хозяйство могло запросто рухнуть на голову.

Деряба надзирал за уборкой, а Шмурло мелькал тут и там, вербуя среди оборванцев агентуру. Оборванцы были жадные, кругом перед всеми виноватые и на вербовку шли охотно, удивляясь лишь присваиваемым псевдонимам — Иванов, Аптекарь, Караганда…

Оперативная деятельность полковника была прервана криком Дерябы:

— Гляди–ка, газета!

В самом деле, расчищая камин от золы, один из оборванцев обнаружил обгоревший кусок пергамента.

— Так она самодельная, — обиделся капитан, разглядев все как следует. — А на вид вроде как настоящая… Да, это не фотографии, а рисунки… Полкан, гляди, это же Мырдик наш тут с кем–то обнимается!

Шмурло подошел и взял у товарища пергамент.

— «Листоранская правда», — прочитал он заголовок и даже не удивился своему неожиданному умению. К сожалению, датировку номера он так и не смог определить, но Виктора Панкратовича на рисунке узнал сразу. Первый секретарь Краснодольского крайкома в плохо сшитом костюме и ботинках со шпорами обнимал и целовал какого–то на редкость неприятного типа, пузатого и волосатого, обряженного в белую хламиду.

Подпись под рисунком гласила: «Его Величество дорогой товарищ король Гортоп Тридцать Девятый приветствует на листоранской земле руководителя дружественного племени кирибеев, перекочевавшего в Листоран с визитом доброй воли.

Фото А. Мусаэльяна и В. Песова».

Маркграф заглянул через плечо полковника и разразился проклятиями:

— Так он, оказывается, еще и кочевников на нашу голову призвал. Изменник!

— Не забывайся, гражданин Миканор! — осадил его Шмурло. — А то ведь мы тоже кое–что припомнить можем! Дочка–то старосты — она небось несовершеннолетняя?

И продолжил чтение вслух:

— «Желанным гостем на прилавках Макуххи стала брошюра товарища В. П. Востромырдина «Листоранское ускорение», посвященная проблемам индустриализации края. Глубокий анализ, подлинно комплексный подход ко всем вопросам, с которыми приходится сталкиваться краевой партийной организации, отличают эту работу. Коммунисты края давно знают Виктора Панкратовича как убежденного ленинца, последовательного проводника решений Центрального Комитета, крупного партийного руководителя, лидера и застрельщика всех новых дел, чуткого и отзывчивого старшего товарища, подлинного короля партийного строительства. Чтения брошюры «Листоранское ускорение» состоятся во всех трудовых коллективах столицы и на местах.

Ю. Жуков, политический обозреватель».

Капитан Деряба давно уже отупел от чудес, виденных по дороге, от всех этих голяков и человекоподобных насекомых, от рассказов привязавшейся ванессы, от третьих глаз и пятых ног, от съедобных веток и ядовитых камней, от кипящих озер и сквернословящих птиц, от великанских следов ботинок, которые оставляли за собой чудесные слесаря, от мыслящего тростника, от синих младенцев с длинными клыками, от ночных завываний и подземных шорохов — от всего такого чужого, опасного и непонятного. Ему бы впору обрадоваться, услышав такие знакомые словосочетания и обороты, но в голове билась одна–единственная мысль: «Ну вот, и сюда уже добрались…»

А Шмурло продолжал:

— «Когда развеялся религиозный дурман.

Долгие годы в Кировском районе Макуххи стоял и действовал храм так называемого бога Могуту. Долгие годы его сотрудникам удавалось морочить головы населению, извлекая из этого немалую прибыль. Наконец терпение наиболее сознательных трудящихся истощилось, и они сигнализировали в Королевский Комитет по делам религий и культов о том, что в этом храме под видом богослужений ведется неприкрытая религиозная пропаганда. Решением Королевского Совета депутатов трудящихся оплот мракобесия был закрыт, а окопавшиеся там ставленники темных сил направлены на стройки народного хозяйства. Сейчас бывший храм готов гостеприимно распахнуть двери урожаю нынешнего года. Рабкор Вэ Овчаренко.

Собаке — собачья смерть.

Сотрудники листоранского комитета государственной безопасности установили, что главнокомандующий великий герцог Тубарет Асрамический в течение долгого времени получал…» Эх, черт, дальше сгорело! Значит, действует здесь комитет, значит, нам туда как раз и надо!

— Ай да Мырдик! — сказал Деряба. — Вот развернулся! Надо же! Придется и впрямь в столицу двигать.

— Что ты, Степан! — испугался маркграф, Соитьями Славный. — Это же очень старая летопись, там же сейчас… Эй, что нынче из столицы слышно?

— Ничего не слышно, — отозвался баронет, — говорят даже, что никакой столицы вовсе нет и короля нет, да и королевства тоже. Там сейчас территория Аронакса, а здешними землями даже кирибеи побрезговали. Разве что забредут когда работорговцы какие–нибудь…

— Ага! — возрадовался маркграф и, отведя баронета в сторонку, стал с ним шептаться.

— Ух ты! — восхитился и Шмурло, но совсем по другому поводу. — Тут и стихи есть, народное творчество лауреата Госпремии… «Былина о партии» называется…

Наша партия — не шаляй–валяй,

Наша партия — не хухры–мухры.

Наша партия — сила страшная,

Сила страшная, страшно сильная,

Страшно сильная и могучая.

Она за руку возьмет — ручка вон,

Она за ногу возьмет — ножка вон,

Она за…

Но дальнейшие действия партии по изъятию конечностей пожрал, увы, огонь. Поэтому полковник перевернул лист.

— «Вести с полей.

Продолжается поездка государственного канцлера товарища Калидора по местам боевой и трудовой славы. Кукой–макой встретили его труженики Снегопурья, вставшие на трудовую вахту под девизом «70–летию Ю. В. Андропова — 70 ударных смен». Жвирцы в этом году уродились крепкие да ядреные — это сказались результаты правильной агрохимической политики на селе, провозглашенной на запомнившемся многим до самой смерти пленуме по сельскому хозяйству, решительно покончившем с феодальным землевладением и произволом так называемых ванесс, на поверку оказавшихся настоящими вредителями, наносящими непоправимый ущерб озимым, яровым и паровой зяби. Применение на полях инсектицидов вызвало массовый выход из леса недобитых дихотомов, все еще находящихся под влиянием вековых предрассудков. Но сельчане не унывают, и никакие потери не заставят их уже свернуть с избранного пути. Вэ Кожемяко».

— А вместе с Мырдиком у нас никто из журналистов не пропадал? — спросил Деряба. Ванесса у него на плече рыдала от страшных древних новостей.

— Вроде никто, — пожал плечами Шмурло. — Да и зачем? Такого добра везде хватает. А вообще правильно ребята излагают, без экивоков и аллюзий. Тут и фельетончик есть — маркграфа, между прочим, критикуют… «Принуждал к сожительству, используя служебное право первой ночи…»

— Где? — набежал чуткий маркграф.

— Да вот, любуйся — «Дон–Жуан из Миканоровки», только конец оборван…

Миканор, Соитьями Славный, с трудом шевеля губами, стал разбирать написанное.

— Клевета, — решил он наконец. — Напраслина. Пусть бы сперва измерили, а потом уж писали. И насчет принуждения вранье, вы же сами видели…

— Видели, видели, — с удовольствием вспомнил Шмурло. — Так что веди нас в столицу — мы там тебе с опровержением поможем…

— Да какая столица! — в отчаянии вскричал маркграф. — Вам же говорят, что там нынче пустое место! Нет больше могучего Листорана!

И зарыдал — видно, не одна любовь была у него на уме.

Шмурло аккуратно свернул «Листоранскую правду» и спрятал ее за пазуху — пригодится.

Пока не стемнело, полазили по башне в надежде найти что–нибудь полезное. Самой полезной находкой, пожалуй, было сильно выдержанное вино, а одежда вся истлела, кроме кожаных камзолов да таких же коротких штанов.

Решили помыться и постираться колодезной водой, причем Деряба снова подшучивал над маркграфом и даже вспомнил частушку, которой его научили кубинские соратники в Анголе.

Частушка безжалостно высмеивала окопавшихся в штате Флорида контрреволюционеров:

Возле города Майами

«Контрас» мерились носами,

Но длиннее завсегда

У Фиделя борода!

Вином угостили и оборванцев, которые взамен накопали в лесу корешков на закуску. Оборванцы жаловались, что корешков становится все меньше, поскольку ванесс почти всех истребили ядом и растения остались без присмотра. Сопровождавшая Дерябу прекрасная бабочка немедленно снялась с плеча и полетела хлопотать о природе.

— Хорошая девка, — сказал капитан вслед ванессе. — Я ее, пожалуй, с собой заберу. Выйду в отставку, женюсь, заведу огород, а она у нас главным агрономом будет…

Шмурло вздохнул: слишком уж много знал капитан Деряба, чтобы ему вот так спокойно в отставку уйти.

— На ванессе, что ли, женишься? — спросил маркграф.

— Извращенец, — ответил Деряба. — Я с одной девушкой давно переписываюсь. Певица Лариса Толстоедова — знаешь?

— Знаю, — сказал Миканор, надевавший кожаные штаны.

Деряба уронил свежепостиранную рубаху в пыль.

— Знаю, — подтвердил маркграф. — Очень мы с ней неплохо время провели в Новом Афоне… Ой, что это я плету? У меня в голове все перепуталось…

Деряба, возобновив левой рукой стирку, правой взял Миканора за душу и принялся ее вытряхивать. Сообразительный Шмурло сразу же приступил к допросу, в ходе которого выяснилось, что ненасытный маркграф, когда ему надоедали местные красавицы, делал, оказывается, вылазки в Мир, причем как раз через знаменитую Новоафонскую пещеру. Вылазки свои он подгадывал к курортному сезону, раздевал обычно какого–нибудь пьяного и покорял сердца в его костюме. Женщины наши его крепко уважали и называли Гивико, а что это такое, он, маркграф, и до сих пор не знает, зато знает массу ласковых русских и грузинских слов. Обнаружилось даже, что у них со Шмурлом имеется масса общих знакомых — и Клавдия Гуговна, и Ксюша Оберемок, и Натэла Никитична, не говоря уже об Анжеле Титовне…

— То–то она нас все время каким–то Гивико попрекала! — скрипнул зубами Деряба. — А это вот кто был! Собирайся, сволочь! Хватит нам тут ошиваться!

Но на землю резко пали сумерки, и пришлось развести костер у входа в башню. Решили все же ночевать на воздухе, не рисковать — сматеришься спросонок, тебя и накроет какой–нибудь трухлявой балкой. Оборванцы страшно обиделись, что зря занимались уборкой, ведь они никогда не служили в той же армии, что Деряба. Ворча, они тоже сгрудились вокруг костра, только баронет куда–то подевался.

— Не навел бы кого на нас, — заметил Деряба.

— Да я его это… На разведку отправил, — успокоил маркграф. — Девочки какие–нибудь, то–се…

— Девочки? — с сомнением спросил Деряба, но Миканор уже откупоривал бочонок с вином. Пили из дорогих резных кубков — их тоже решили прихватить с собой. Из леса доносился писк ванессы, дававшей наставления задичавшим травинкам. Девочки все не шли. Оборванцы ругательски ругали окаянного Гортопа Тридцать Девятого за разорение, хотя и признавали, что при нем был порядок.

Шмурло и маркграф состязались, перечисляя на память все рестораны от Трихополя до Сухуми. Деряба молчал: ему страшно хотелось домой, а здешние приключения не казались уже ни забавными, ни привлекательными. Потом он на всякий случай спросил про ангольского колдуна Булумбу — не видели ли здесь такого маленького, черненького, в побрякушках?

Маркграф как раз дошел уже непосредственно до ресторана «Апсны» и сбился.

— Ты, Степан, должно быть, про Черного Карлика говоришь, его к ночи поминать не надо. Когда Шишел и Мышел возводили земной диск, этот Карлик им всяко пакостил, да и до сих пор не унялся. Только у тебя ведь копье из зуба голяка, он к нам подойти побоится.

Деряба обхватил голову руками. Вот наслесарили–то Рыло с Гидролизным!

— Полкан, а с Востромырдиным–то как?

— Плевать мне теперь на Востромырдина, — сказал Шмурло. — Я и так не с пустыми руками вернусь. Пока ты со своей насекомой лясы точил, я тут целую агентурную сеть зарядил по деревням — вот они, расписки–то! Миканор у нас резидент, ему ежегодная путевка на август в санаторий КГБ полагается. Давай–ка, маркграф, звездочки обмоем!

— Путевка — это хорошо, — сказал Миканор. — Иначе никаких денег не хватит — комнату снимать, да и менты все время привязываются…

— Ничего, лейтенант, ты на ментов–то — тьфу! — сказал Шмурло. — Мы ментов–то нынче вот так взяли! — И показал с помощью кулака, как именно чекисты взяли нынче ментов.

Наконец выпили по последней и повалились спать, беспечно доверив оборванцам нести стражу. Шмурло согревал своим телом драгоценные расписки, завернутые в «Листоранскую правду», и думал, как и зачем попал он в эту историю, не зря ли проваландался неизвестно где столько времени, не определят ли его вербовочную деятельность как самоуправство. Но будь что будет, лишь бы ноги унести отсюда!

Капитан же уснул сразу и во сне увидел и себя самого, и полковника, и маркграфа, и слесарей, и Востромырдина, и залитый кровью зал, и горящую цистерну на железнодорожных путях, и каких–то бородатых людей с автоматами — все они находились на огромной белой плоскости, и ползла эта плоскость вместе с ними куда–то вверх, в гору, и раздавался оглушительный треск, и склонялось над ними некое гигантское незнакомое лицо с сигаретой во рту, и как раз от этого лица вроде бы и зависело, быть ли ему, Дерябе, живу или пропасть навсегда в дебрях страшного Замирья, а великанья физиономия ухмылялась и подмигивала — ничего, мол, капитан, прорвешься!

Что же касается свежеиспеченного лейтенанта Миканора, Соитьями Славного, то он в эту ночь вообще не сомкнул глаз, но это вовсе не значило, что баронет привел девочек.

Глава 13

Темнело. Анжела Титовна, измученная таинственными событиями и странными допросами, допила остатний фужер экспортного полтавского шампанского «Хома Брют» и взяла с полки первую попавшуюся книгу. На наше с вами счастье, это оказался увенчанный лауреатством роман главного писателя страны Егора Марковича Мокеичева «Идущему кверху». Через несколько минут она обо всем забыла, всецело захваченная волшебным вымыслом…

«Темнело. На город невидимой волной спускались синие сумерки. Из–за стройного квартала многоэтажных домов экспериментальной серии показалась полная луна. Именно в такую лунную ночь первый секретарь краевого комитета КПСС Алексей Иванович Воронов шел по пустырю, отделявшему новый микрорайон от промышленной части города, где высились возведенные по воле партии такие промышленные гиганты, как завод наличников и фабрика мелкой монеты.

В лужах, по которым шел Алексей Иванович, находил свое отражение высокий, горбоносый, стройный еще мужчина с тщательно выбритым лицом. Навстречу ему показалась седая голова. Это был директор комбината искусственных изделий Авдей Фомич Убиенных, кряжистый, волосатый крепыш с веснушками на широкой спине.

— Здравствуйте, Алексей Иванович, — сказал директор. — Труженики края не ошиблись, остановив свой выбор на вас. В вашем лице сочетаются энергия молодости и зрелый опыт повседневной работы. Вас отличает особое умение видеть все самое передовое и в то же время с принципиальной прямотой отстаивать наработанные годами традиции.

— Здравствуйте и вы, Авдей Фомич, — ответил Воронов. — Недаром по всем предприятиям отрасли идет о вас добрая слава опытного хозяйственника, умелого экономиста, убежденного новатора. О признании ваших заслуг говорит хотя бы тот факт, что вот уже много лет краевая партийная организация выбирает вас в состав своего бюро.

— Вчера в вечерний период времени я пытался связаться с вами по телефону, Алексей Иванович, — сказал Убиенных. — Но, видимо, где–то недотянули, недоработали наши связисты. Придется с них на бюро, как говорится, стружку снять.

Воронов посмеялся шутке директора и с хитринкой в хрипловатом голосе сказал:

— Связисты здесь ни при чем, дорогой Авдей Фомич. Просто я отдал свой квартирный телефон тому, кто больше в нем нуждался, — ветерану войны и труда Константину Петровичу Зарубину. Помнишь ли ты 22 июня 1941 года, Авдей Фомич? Именно в этот день свыше ста девятнадцати немецко–фашистских дивизий вероломно пересекли наши священные рубежи. Но уроки озера Хасан и Халхин–Гола не прошли даром. Все новые и новые когорты поднимались от Тигра до Евфрата. Зарвавшиеся гитлеровские молодчики были вынуждены облить труп своего бесноватого фюрера бензином, чтобы растворить его в синильной кислоте. Я принимал участие в Параде Победы, стоя на ящике из–под снарядов, — взрослых не хватало…

— Трудно переоценить роль Верховного Главнокомандующего в достижении морально–политического облика советского народа, — деликатно заметил Авдей Фомич. — Но что вы делаете здесь в такое позднее время суток и без охраны?

— Своих охранников, лейтенантов Козлова и Сафронова, я тоже отдал туда, где они нужнее, — в общежитие камвольно–суконного комбината. По душе пришлись швеям–мотористкам рослые, плечистые парни в штатском, с военной выправкой и вправкой. Они переходят из комнаты в комнату, проверяя, все ли у девчат на месте. Задорный смех льется из окон общежития, обдавая теплой волной случайных прохожих. А я тайком от супруги разносил свою пятнадцатую зарплату наиболее низкооплачиваемым категориям трудящихся.

— Отчего же тайком? — нахмурился Авдей Фомич. — Неужели же Анастасия Петровна стала бы возражать? Разве такой помним мы Настю–комсомолку, любимицу всех ответственных работников города, края, да и самого Центра?

— Нет, не такой, Авдей Фомич, не такой. Да она попросту увязалась бы за мной — постирать, приготовить в рабочих семьях, повозиться с крепкими бутузами. Только ведь сами знаете, — голос первого секретаря вздрогнул, — сколько сил она отдает вечернему ленинскому университету миллионов…

— Да–а, — понимающе вздохнул Убиенных. — Я вот тоже относил свой спецзаказ на продукты работнице термического отделения Варваре Бородун, многодетной матери–одиночке. Представляете, Алексей Иванович, пятнадцать детей — и все от разных национальностей! Можно сказать, весь Союз в миниатюре. — Директор невольно покраснел. — Поставил коробку у двери, позвонил — и вниз по лестнице, как постреленок…

— А все же верное решение мы приняли — отказаться от персональных машин, — сказал Воронов. — Теперь на них ездят их подлинные хозяева — люди труда. И для здоровья полезно — я уже забыл, когда в последний раз стоял в очереди на прием к участковому врачу в районной поликлинике, оснащенной по нашей последней инициативе. От ходьбы на свежем воздухе тканевые мышцы организма приобретают дополнительное значение, расширяется сфера деятельности дыхательных органов, совершенствуется перистальтика желудочно–кишечного тракта.

— Удается победить даже невралгические боли, отступает и опоясывающий нас лишай, — с законной гордостью заметил директор комбината.

Они оба помолчали.

— Ну, до завтра, Авдей Фомич, — сказал наконец Воронов.

— А завтра на бюро будем Игошина разбирать. Завел, понимаешь, моду — вступать в развратные действия с лицами! Он у нас простым выговором не отделается, обязательно с занесением. И ты выступи, врежь ему по–нашему, по–большевистски! Только помни: Игошин для партии не потерянный человек, нам такие позарез нужны!

— Да, не будем рубить с плеча. Семь раз отмерь — один ответ! До завтра, Алексей Иванович! — Уверенная фигура директора еще долго скрывалась в сумерках.

…В тесной прихожей Воронов встретил младшего сына Сергея, улетавшего на стажировку в Швейцарию с молодой женой Еленой, дочерью коллеги из соседней области. Таможенные формальности удалось преодолеть быстро.

— Совсем взрослый стал, Серега! — восхищенно сказал Воронов и потрепал сына по фиолетовому гребню на макушке.

Звякнули заклепки, значки и медали на кожаной безрукавке.

— Как говорится, из одного металла льют… Скоро мы таким, как вы, все бразды вручим, — пошутил он.

— А что? И примем, не испугаемся! — шуткой на шутку ответил сын.

— Не забудь передать привет директору «Нойцюрихербанка» доктору Дриттенрайху, большому другу нашей страны, не раз беседовавшему с Надеждой Константиновной. Да ты хоть с матерью–то попрощайся!

Наконец самолет с сыном и снохой превратился в серебристую точку над океаном.

— Вот и разлетелись все мои воронята, — вздохнула Анастасия Петровна. — Вася в Штатах, Алена в Париже, а теперь вот и Сереженькин черед наступил… Не зря ведь говорится, что материнское сердце — вещун… Знала же я, что так и будет, когда за тебя замуж выходила…

Она заплакала, не скрывая нахлынувших слез. На ее все еще нестарой шее гордо сидела красавица голова. Алексей Иванович обнял жену уверенной рукой и невольно подумал: «Годы проходят, а мои чувства к Анастасии по–прежнему свежи и крепки. Должно быть, так уж устроены мы, коммунисты».

Анастасия Петровна сразу же увлекла его в спальню.

— Это изделие выдающихся мастеров арабского мира, изготовленное под бомбами израильских агрессоров, — указала она на кровать, занимавшую добрую половину спальни. — Ты же знаешь, любимый, что даже незначительная перестановка мебели способна придать любовным играм дополнительную окраску. Усиливается приток крови, учащаются дыхание и сердцебиение. Наши годы — это далеко не старость. Вы еще долго можете наслаждаться всей гармонией полноты личной жизни.

— Да, — невольно согласился Алексей Иванович. — И знаешь, какое совпадение? Сегодня то же самое, почти слово в слово, говорила мне наша новая заведующая идеологическим отделом Ирина Прокопьевна Пинкова, когда я внезапно распорядился заменить венские стулья на финские. Видно, и впрямь наши женщины меняются, желая встать вровень со своими зарубежными товарками.

…Уже позже, укладываясь по стародавней, комсомольской еще, привычке поверх жены, Алексей Иванович невольно сказал:

— Настя, ты помнишь моего предшественника на посту первого секретаря краевого комитета партии, который пятнал звание коммуниста с танцовщиками в балете? Партия нашла ему дело по душе, доверив Большой театр…

— Правильно ты говоришь, Алеша, — ответила Анастасия Петровна, размашисто поднимая тяжелые, нестарые еще бедра. — Только ты не такой — ты волевой, целеустремленный, не скованный стереотипами в партийной работе… Светало.»

«Все про меня… Про нас с Виктором», — думала, засыпая, Анжела Титовна. Светало.

Глава 14

Одна женщина по радио все время поет: «О, если б никогда я вновь не просыпалась!», и она совершенно права. Зачем и просыпаться, коли тебя связали по рукам и ногам совершенно незаметным и предательским способом, да так ловко, что даже Деряба не проснулся. А когда проснулся да дернулся, было уже поздно. Он попробовал порвать путы напряжением мышц и чуть не заорал, так сделалось больно.

— Да, — сказал маркграф, охорашиваясь. Зеркальце он пристроил на сучке дерева. — Не повезло вам, уважаемые. Я в башне полазил и, на свое счастье, паука–термидона словил, он вас во сне и запутал. Так что лучше не дергайтесь, паутина у него такая — без рук, без ног останетесь и товарный вид потеряете…

Деряба хотел было высказать маркграфу все, что у него по этому поводу быстренько накипело на сердце, но не смог: Миканор и рты им со Шмурлом позаклеивал какой–то липучкой. А паутина и впрямь была особенной: при малейшем растяжении она раскалялась докрасна, словно нихромовая проволока под напряжением.

— Я так подумал, — продолжал не спеша злонравный красавец. — Жалованье мне из ваших органов еще когда–то будет, а есть, пить и прочее сейчас надо: конь от бескормицы уже с ног валится. Тут мне баронет как раз подсказал, что поблизости странствующий работорговец обретается, я за ним баронета и послал всего за пять процентов. Да еще и паучок–термидон подвернулся — одно к одному. Служили вы мне хорошо и верно, только сам посуди, как же мне вас в рабство не продать, когда у вас никаких документов нет? С документами, понятное дело, вас никто не купит, а так — с дорогой душой. Из тебя, Степан, добрый телохранитель получится, а полковника, скорей всего, охолостят…

Тут и Шмурло замычал, задергался. Вокруг головы маркграфа летала возмущенная ванесса, тоненько орала, а Миканор только отмахивался, памятуя о страшном заступнике и мстителе. Шмурло яростно подмигивал капитану до тех пор, пока Деряба не догадался, что это азбука имени Морзе.

«Товарищ капитан! — сигнализировал полковник. — Приказываю вам немедленно принять меры к нашему освобождению!»

«Ты этого козла вербовал, тебе и отвечать», — отмигался Деряба.

— А за козла отвечать будешь, — заметил, не оборачиваясь, маркграф.

Некоторое время Шмурло беспорядочно хлопал веками, потом решился:

«Убей меня, Степа. Это приказ. Я знаю не так уж много, но под пытками могу рассказать практически все».

«Больно здесь нужны ваши тайны».

«Ах, уже и «ваши»?»

Чтобы утешить и развеселить полковника, Деряба стал то левым, то правым глазом рассказывать о том, как в Анголе попал в руки повстанцев. Его тогда посадили в термитник, решив, что советскому человеку самое место там, где безраздельно господствует принцип коллективного труда. Но термитник был такой большой, а самих термитов такая пропасть, что вскоре мышцы век у Дерябы устали и заболели и осталось неясно, как отважный капитан сумел выкрутиться из такой сложной ситуации.

Воспользовавшись этим, Шмурло начал промигивать свое политическое завещание. Сейчас, в этом совершенно чуждом окружении, даже распоследний диссидент — да что диссидент, даже агент ЦРУ казался ему самым близким и родным человеком по сравнению с жестокими существами, населявшими Замирье. Поэтому Шмурло велел капитану, буде тот останется в живых и вернется домой, тайно извиниться от его имени перед поднадзорным академиком за тараканов и прочие пакости, явно покаяться перед супругой за Анжелу Титовну и другие сотворенные прелюбы и сообщить через враждебные радиостанции всем людям доброй воли, что… Но тут и полковник замучился и смежил усталые веки, так и не устроившись окончательно в перебежчики.

Зверина маркграф томил их голодом и жаждой, но его ведь тоже можно понять: попробуй–ка разлепи рты этим гаврикам! Тотчас же в воздухе повиснет такая густая Митирогнозия Магика, что не только самого маркграфа придавит рухнувшей башней, но и моря выйдут из берегов, а с гор спустятся дикие племена…

Ванесса залезла Дерябе прямо в ухо и нашептывала слова напрасного утешения, а он даже тряхнуть головой не мог, чтобы избавиться от щекотки.

Между тем маркграф закончил ухаживать за лицом и выслушивал доклад запыхавшегося баронета, который вернулся неведомо откуда. Едва лишь баронет доложился, Миканор, Соитьями Славный, собрал пальцы правой руки в заурядную оскорбительную фигуру и представил эту фигуру под нос баронету. Это ему вместо пяти процентов, мстительно догадался Деряба. Оборванцы сидели кружком и довольно скалились, что в рабство продадут не их, показывали Дерябе зеленые языки.

Вдали послышались глухие удары. Оборванцы посерьезнели. Миканор приказал им взгромоздить себя на коня. Затрещали заросли, удары приближались. Деряба–то полагал, что сейчас к подножию башни из леска выедет какой–нибудь караван, но все было гораздо хуже…

Дети у нас хорошо знают, что если будешь не спать и вообще нарушать дисциплину, то придет бабай с большим мешком и заберет, хотя самого бабая никто не видел. А вот он тебе и бабай! Метра четыре ростом, в клетчатом балахоне до пят и с клетчатым же мешком. На голове бабая рогатый шлем, нос длинный и острый, глаза круглые и без зрачков. Волосы на бороде в палец толщиной, их всего–то десятка три. Лапы сплошные, словно бы он в варежках. В мешке что–то шевелится. Именно так выглядит странствующий работорговец в Замирье, отсюда–то и пошли легенды про бабая.

Деряба задрожал, напрягся, но вовремя вспомнил о проклятой паутине. Шмурло, кажется, потерял сознание. Бабай поставил мешок на землю, подошел к связанным и стал их измерять вдоль и поперек. Обмерами он, как видно, остался недоволен, потому что принялся выговаривать маркграфу за преувеличения и приписки. Голос у него был такой низкий, что временами проваливался в инфразвук.

— А ты думал, тебе за двести монет Шишела с Мышелом продадут? — ехидно парировал маркграф.

Великан возражал, говорил, что за карликов нынче много не выручишь. Они долго и бесстыдно торговались, маркграф рассказывал о многочисленных победах Дерябы над зубастыми голяками и о том, что Шмурло до тысячи не скажу, но до трехсот считать умеет. От обиды полковник даже пришел в себя.

Наконец приступили к расчету. Каждую монету Миканор пробовал на зуб, безжалостно отвергая фальшивые. Рядом с конем подпрыгивал баронет, надеясь все же получить хоть часть комиссионных за посредничество. Благородный рыцарь в порыве великодушия заявил, что фальшивые он может забрать себе, если бабай позволит. Ванесса активно вмешивалась в торг, убеждала в чем–то бабая, а тот дул на нее, отгоняя.

Работорговец с сожалением опустил потощавший кошелек за пазуху, взял мешок и направился к пленникам. Каждый его шаг болью отзывался в кишках Дерябы.

…К ванессе, сопровождавшей капитана, полковник Шмурло относился с иронией и даже какой–то брезгливостью — баба не баба, муха не муха, и чего это Степан не пошлет ее куда подальше. И вот эта не баба и не муха улучила момент, примерилась и спланировала к земле — как раз под тяжелый, шипами подкованный сапог великана.

Оборванцы в ужасе закричали. Маркграф, не считая, смахнул монеты в переметную суму, дал коню шпоры и помчался по дороге. Бабай поднял провинившуюся ногу и застыл, бессмысленно разглядывая раздавленное существо, а потом тоскливо завыл, не в силах сдвинуться с места. Мешок он бросил, и мешок тоже поспешно пополз по земле в сторону.

Без всякого шума и треска из зарослей вышел страшный зверь дихотом. Больше всего зверь напоминал ручные ножницы по металлу, положенные плашмя. Передние лапы у него были коротенькие и близко поставленные, а длиннющие задние он расставлял и сближал, отчего страшные лезвия плоской морды постоянно находились в движении. Глаз у дихотома не было вовсе, но и без этого чудовище прекрасно знало, где находится нечаянный погубитель ванессы. Похоже, что у зверюги было одно–единственное чувство — чувство справедливости. Дихотом между делом поддал как следует хвостом подлецу баронету, так что маркграф вовремя ретировался.

Странствующий работорговец даже не пытался бежать или защищаться. Круглые глаза его затянулись матовой пленкой, толстые пупырчатые губы шевелились, шепча напрасные заклинания, безжалостные руки умоляюще сложились перед могучей грудью. Дихотом остановился, прикинул, где у бабая середина, плоская морда метнулась вперед, клацнули половинки челюстей.

Какое–то время перекушенный ровно пополам странствующий работорговец был жив, он еще разевал рот и даже пытался взмахнуть руками, но попытка эта привела лишь к тому, что верхняя половина тела соскользнула с нижней и шумно ударилась о землю.

Нижняя же часть постояла, подумала, а потом ноги подогнулись…

«Сейчас нас заест за компанию», — совершенно спокойно подумал Деряба, когда чудовище приблизилось к нему. Но дихотом повернул голову на девяносто градусов, наклонил шею и очень аккуратно разрезал пленившую капитана паутину. Из пасти зверя ничем страшным не пахло: ножницы и ножницы. Шмурлом зверь заниматься не стал, повернулся и прежним бесшумным манером скрылся в лесу, наподдав напоследок хвостом очнувшемуся от первой затрещины баронету.

Забыв разлепить рот, Деряба кинулся к погибшей ванессе. Славненькая фея была расплющена в лепешку. Капитан держал ее на ладони и не слышал ни яростного мычания полковника, ни столь же яростных оправданий баронета. Бедняга, стремясь загладить свое преступное посредничество, освободил полковника и тут же получил от него в лоб.

— Бежим Миканора догонять! — закричал Шмурло, освободив губы от липучки. Деряба не обращал на него никакого внимания, он подошел к ближайшему дереву, выгреб из–под корней несколько горстей земли и опустил ванессу в ямку. Он хотел соорудить над могилкой крестик, но веточки упорно не желали складываться.

Деряба сорвал с губ липкий листок и сказал:

— Одна эта пигалица тут и была человек.

…Маркграфа они догнали к вечеру, догадавшись срезать добрый кусок пути напрямик, через холмы. Проклятый баболюб сидел на бережку ручья и пересчитывал монеты. Грузный Шмурло держал маркграфа за ноги, а Деряба размеренно и не слишком сильно колотил камнем по шлему. Разумеется, Миканор искренне каялся и обещал, что при первой же оказии проведет своих верных слуг и друзей в Мир, как и было договорено. Шмурло поэтому внимательно следил, чтобы Деряба не замучил маркграфа до смерти.

Мало–помалу Миканор, Соитьями Славный, из блестящего рыцаря и кавалера превратился в обыкновенного недобитка. Недобиток маркграф внутри своих сильно помятых доспехов искренне полагал, что бьют его вовсе не за предательство, а за прошлую связь с Анжелой Титовной, — других причин обижаться он в жизни не знал и знать не хотел. Собственно же факт продажи спутников и почти друзей в рабство он считал вполне законным и добавил, что и в дальнейшем намерен поступать таким же образом.

Так оно и получилось. Шли они по разоренной и сильно обезлюдевшей земле, провиант можно было достать только за большие деньги или насилием, но крестьяне были настроены столь воинственно, что даже Деряба не решался применять свои японские штучки. Жизнь человеческая здесь ничего не стоила, чем и пользовались странствующие работорговцы.

Правда, таких амбалов, как недавно перекушенный, больше не попадалось, и связывал маркграф Дерябу и полковника только для виду, так что через несколько минут они успешно освобождались из рабского мешка; Миканор же от покупателя никаких претензий не принимал — сам виноват, не углядел. Деньги тратили по–братски, хотя выручали немного. Шмурло пытался набить цену, выдавая себя с капитаном за крупных советских геологов–академиков, но на работорговцев это не производило ни малейшего впечатления. Поэтому акты купли–продажи совершали при каждом удобном случае и с кем попало, жестоко обманывая не только клетчатых негодяев, но и доверчивых тружеников села. Можно даже сказать, что на какое–то время Шмурло и Деряба сделались в этой местности разменной монетой.

На много километров вокруг леса стояли обугленные. Во время войны всякую живность поистребили, выкапывать горячие корешки стало некому, температура плодородного слоя почвы повышалась, и в конце концов наружу вылетали языки пламени.

Ночевали в заброшенных домах, терзаемые одичавшей домашней нечистью, а то и прямо у дороги — чем дальше, тем сильнее она зарастала.

Маркграф, даром что на коне, даже и не пытался больше убегать: одному здесь было не выжить. Как–то ночью в лесном распадке их едва не приковал навсегда Твердый Туман; а на следующее утро на дорогу из засады внезапно выскочили трое верховых кочевников. Тут штрафник маркграф отличился и даже частично реабилитировал себя. Третий кочевник, истекая кровью, все же ушел, но, видно, до своих не доехал, потому что погони не было или кочевники просто боялись леса. Зато вражеские лошади — почти нормальные, не как у Миканора, — капитану с полковником очень даже пригодились, так как путь до Ущелья Быкадоров был неблизкий и много чего еще приключилось по дороге. Шмурло значительно похудел, возмужал и окреп. Он даже подумывал по возвращении уйти с идеологической работы на оперативную — после схватки один на один с беззубой тарарой вражеские диверсанты были ему нипочем.

Капитан же Деряба, напротив, чувствовал себя бесконечно усталым после бесконечных войн и сильно жалел, что не накопил как следует денег на свой домик в теплом краю.

— Это не беда, — шепотом утешал его Шмурло. — Если мы и вправду выберемся в Новом Афоне, мы этого хлыща самого пастухам за хорошие деньги продадим как бича — документов–то у него нет. Там такие дела в порядке вещей, национальный обычай. Будет овец пасти да про нас помалкивать — овчарки у них знаешь какие?

На привале у печально знаменитого в Листоране озера Сомовар полковник подхватил неизвестную науке болезнь и начал отходить под наблюдением взявшего на себя медицинские функции Миканора. Незадолго перед кончиной он приподнялся на локте, простер руку вперед и сказал:

— Какой великий артист умирает! Не забудь, Пифагор, что мы должны Асклепию черного петуха. Больше света! Ихь штербе. Отстаивайте же Севастополь! Направление атаки — высота Огурец и отдельно стоящее дерево…

Эти бессвязные речи до такой степени запутали самое Смерть, что она плюнула и в беспорядке отступила на заранее приготовленные позиции, оставив Шмурло в покое. Правда, маркграф утверждал, что спасли полкана примененные им, Миканором, целебные розги из копченого дерева — старинное народное средство.

Сразу же за озером начались кошмарные Толкучие Горы.

Образующие их светло–серые скалы постоянно находились в движении, с пронзительным скрежетом терлись друг о друга, крошась в легкую пыль, забивавшую глотки. То тут, то там начинали бить родники с бурой горячей водой, но воду эту нельзя было пить ни людям, ни лошадям. Лошадей вели в поводу, удачно проскальзывая между зубцами гигантских каменных шестеренок, да одну из трофейных лошадей все–таки не уберегли, пришлось прирезать, на каковое зрелище маркграф, составлявший со своим конем почти единое целое, глядел с нескрываемым ужасом.

Деряба шел молчком, даже не пытался подбадривать спутников рассказами об Анголе и Афгане, где было еще хуже, — и ничего, потому что на самом деле там было все–таки лучше. В какой–то момент несокрушимый капитан даже опустился на ходящий ходуном камень и заявил, что надо помирать, а померев, немедля очутишься в своем родном Мире, поскольку Мир и Замирье являются друг для друга Тем Светом.

Маркграф взвалил Дерябу на спину своего коня и повез дальше. Да, говорил маркграф, когда–то, в старые времена, люди действительно так и думали, но думали исключительно в силу своей глупости и неразвитости, и довольно странно ему, Миканору, Соитьями Славному, слышать от доблестного воина Дерябы такие детские рассуждения. В конце концов капитан устыдился своей слабости и пошел ногами, потому что нужно было успеть до темноты — в Толкучих Горах не ночуют. Да это, собственно, и не горы, а челюсти громадного окаменевшего древнего чудовища; двигаться же они продолжают исключительно по привычке.

Шмурло, обманувший Смерть, держался орлом и соколом. Он решительно запретил Дерябе именовать себя «полканом» и велел обращаться по всей форме. Капитан до такого позора не опустился, но «полкана» попридерживал.

Зато маркграф чистосердечно считал, что именно так Шмурло и зовут; имя же «Альберт» отказывался употреблять совершенно: разве можно такого хорошего человека навеличивать Альбертом, ведь Альбертами–то у нас, знаешь, кого кличут? То–то же!

Все–таки удалось миновать опасное место до того, как Макухха упала за горизонт.

— Дальше–то пустяки остались! — ликовал маркграф у ночного костра. — Пройдем сначала Колючую Тундру, потом Благовонные Топи — там придется с гавриками повоевать, но они сейчас маленькие. Потом деревни пойдут, одна за одной, продадим кое–что, потом опять начнутся горы, но уже простые, а нам туда как раз и надо…

Капитан и полковник так никогда и не узнали, сколько им довелось странствовать и по каким именно местам. Деряба, например, готов был поклясться, что через Толкучие Горы пришлось пройти еще разок («Сусанин хренов!»). Снова чьи–то разинутые пасти, липкие щупальца, мешки работорговцев, проедание и пропивание выручки; какие–то женщины слетались на маркграфа, ставшего, оказывается, легендой и даже персонажем здешних кукольных театров (Миканор был страшно возмущен грубым натурализмом куклы); черный заброшенный колодец, из которого Деряба пытался добыть воды, но вместо этого оставил половину уха («Ты зачем туда сунулся, там же одни ухоеды живут!»)…

Кончилось все как–то неожиданно: вся троица смывала у ручья с одежды и доспехов бурую кровь очередного хищника, когда из кустов вышел прямой как палка старец с музыкальным инструментом. (Свою арфу маркграф, кстати, бросил у оборванцев.) Старец представился благородным Раманом из Саратора и высказал предположение, что маркграф, очевидно, является одним из многочисленных потомков Славного Соитьями маркграфа Миканора. Миканор ответил, что сам собой он и является, а Раман из Саратора — его ровесник и, можно сказать, друг, поскольку не женат, а не та развалина, которая надоедает здесь порядочным людям. Старец мерзко прищурился и сказал ксиву, которой полковник с капитаном, на свое счастье, не расслышали, а Миканор расслышал очень хорошо и едва успел юркнуть в кусты. Из кустов он долго извинялся перед старцем и говорил, что теперь–то в достоверности его слов не сомневается.

Когда действие ксивы кончилось, маркграф покинул свое убежище и представил старцу спутников.

— Все как по книгам полагается, — кивнул старец. — Говорили Шишел и Мышел, что пойдут следом за ними другие, но не догонят. Значит, вам дорога в Ущелье Быкадоров. Я же смиренно направлюсь в другую сторону, к Рыхлой Воде — молодеть. Говорят, там у одного крестьянина исправная ветровая молотилка сохранилась. Только как же вы через пещеру–то пройдете — там уже много лет лежит король Гортоп Тридцать Девятый, превращенный в чудовищного огригата, и никому ходу не дает.

— Сказки говоришь, дедушка Раман, — рассмеялся Миканор. — Ведь всем известно, что огригатов еще сам Эмелий при помощи Рыбы С Ножом В Зубах истребил…

— Какой я тебе дедушка! — рассвирепел старец.

— Ладно, ладно, младой наследник Саратора, — поспешно поправился маркграф, но на всякий случай отошел поближе к кустам.

— Да я, если хотите, вам песню про это спою, — предложил старик. — Только деньги вперед, и еще там слов много незнакомых будет, но из песни слова не выкинешь…

И наладил свой инструмент, гонорар же запросил вполне скромный и доступный.

Глава 15

Баллада о королевском посланнике

Король велит найти гонца,

Чтоб скор на ногу был,

Чтоб крепче матери–отца

Он партию любил.

Явился рыцарь тет–а–тет

Верхом и на коне.

На нем нарядный партбилет

И звезды на броне.

«Тебе я золото даю,

Алмазы, серебро, о!

Ты только грамоту мою

Свези в Политбюро, о!

Когда на грамоту падет

Казенная печать, о!

Тотчас на помощь к нам придет

Бесчисленная рать, о!

И вероломного врага,

Что осадил наш град, о!

Она поднимет на рога

Из установок «Град», о!»

Ответил рыцарь: «Ей–же–ей,

Готов я всякий час

Исполнить партии своей

И лично твой приказ.

Увидишь сам, что заплачу

Добром я за добро:

На дне морском я отыщу

Твое Политбюро!»

Проездил рыцарь двести лет,

Объехал двести стран

И наконец привез ответ

В родимый Листоран.

Король встречает храбреца

С лицом светлей зари,

И восклицает он с крыльца:

«Ну, как там, говори!»

«О, я проездил двести лет,

Объехал двести стран.

Привез я партии привет

В родимый Листоран.

Стоптал я ровно сорок пар

Испанских сапогов

И радиоактивный пар

Оставил от врагов!

Сумел я расщепить мечом

У атома ядро.

Раздался взрыв, большой причем,

Но где ж Политбюро?

Я обращался к мудрецам,

Что разумом востры,

А те в ответ: «Ищи–ка сам

Свои Политбюры!»

Я отличился и в стрельбе,

И в классовой борьбе:

Вот череп Троцкого тебе

С отверстием во лбе!

Блатной в меня вонзал перо,

Боксер ломал ребро,

Но я, прищурившись хитро,

Искал Политбюро!

Я побывал в пылу страстей

На свадьбе Фигаро:

Вдруг среди членов у гостей

Есть член Политбюро?

Но я напрасно танцевал

Фокстрот и болеро

Никто из них не указал

Пути к Политбюро.

На дирижабле я летал

И маялся в метро.

Куда угодно попадал

Но не в Политбюро!

Я одевался в крепдешин,

И в бархат, и в шевро…

Был результат всегда один:

Нема Политбюро!

Я опускался в кабаки,

Заглядывал в бистро.

Буржуи там и кулаки,

А не Политбюро.

Я хохотал, как Арлекин,

И плакал, как Пьеро.

Куда ни кинь, повсюду — клин,

А не Политбюро.

Я покорил Бардо Брижит

И Мэрилин Монро,

Но в их объятьях не лежит

Тропа в Политбюро…

Я всю добычу в казино

Поставил на «зеро»,

Но не нашел там все равно

Пути в Политбюро.

И обыскал я не одно

Помойное ведро,

Но находил там только дно,

А не Политбюро.

Но наконец мой конь устал

И кончилась земля,

И я тогда постоем стал

Под стенами Кремля.

В воскресный день с сестрой моей

(Откуда и взялась?)

Я знал: народа и вождей

Нерасторжима связь.

Мой конь от ужаса дрожит

Ведь там уж много дней

Мертвец таинственный лежит,

Что всех живых живей.

Вдруг распахнулся темный зал

И выглянул мертвец.

«Прекрасно, батенька, — сказал,

Явились наконец».

И взял он грамоту твою

Рукой из синих жил

И резолюцию свою

Немедля наложил.

Товарищ государь король,

Вот номер, вот печать,

А вот — ты сам прочесть изволь

Решенье: «Расстрелять»».

С тех пор король окаменел

И с грамотой в руках

Обходит свой земной удел,

Врагам внушая страх.

Глава 16

— Нормальная песня, — похвалил Деряба, когда эхо старческого козлетона затерялось в скалах. — Типа Розенбаума.

— С чужого голоса старичок поет, — заметил Шмурло. — И содержание типично аполитичное. Ты, дед, с такими песнями, видно, давно нары не давил. А у нас ведь строго на спецзонах, в больничке не прокантуешься…

Стало слышно, как старичок закипает. — Кончай, полкан, — строго сказал Деряба. — Не цепляйся к ветерану. Ты же, отец, обещал спеть, как наш товарищ Востромырдин в чудовище перекинулся, я так понял…

— А я разве не спел? — искренне изумился старый молодой барон Сараторский.

— И близко не было.

— Странно, — сказал старичок. — А! Я, должно быть, еще полтораста куплетов пропустил, это бывает. А король наш, точно, решением Магического Пятиугольника был превращен в гигантского огригата и охраняет в этом ущелье один из проходов в Мир. Так что вам туда ходить не советую.

После чего бард и менестрель самым сердечным образом распрощался с новыми приятелями и со старым знакомым, споро собрал дорожный мешок, пересчитал выручку за концерт и бодро потопал в гору, напевая нечто лирическое.

Деряба обвел взглядом спутников.

— Ну что, рискнем?

Маркграф пожал плечами:

— Огригат славен тем, что уничтожает все живое…

— Вот ты первым и пойдешь, — постановил капитан.

…Ущелью, казалось, конца не будет, и тропа все время уходила вниз. Всякая растительность пропала, лошадям было негде травинку перехватить. Камешки из–под копыт беззвучно падали в бездну. Маркграф то и дело озирался с запоздалым намерением дезертировать. Деряба подбадривал его цитатами из боевых и дисциплинарных уставов. Над головами то и дело пролетали скверные существа. Полоска неба над головами становилась все уже.

— Вот он… — прошептал наконец Миканор.

Бывший первый секретарь Краснодольского крайкома и бывший король плавал в обширном водоеме на дне ущелья. Длиной он был метров сорок. Шмурло попробовал пересчитать щупальца и сбился. Та же история повторилась и с глазами. Глаза были повсюду, даже на хвосте. Кони заржали. Шмурло сложил ладони рупором.

— Виктор Панкратович! — Полковник перекричал ржание. — Ты нас узнаешь? Мы тебе привет от Анжелы Титовны привезли!

Упоминание о законной супруге привело монстра в бешенство. Он жутко заколотил хвостом по воде и выбросил в сторону кричавшего все ближайшие щупальца. Но не достал.

Странники поспешно отступили на солидное расстояние.

— По–хорошему не понимает, будем кончать, — сурово решил судьбу крупного руководителя Деряба.

— Ему бы, по совести, девушку в жертву принести, — сказал маркграф и вздохнул: девушка самому бы сгодилась.

— Поднимемся наверх и камнями забьем, — продолжал развивать военную науку Деряба.

— Правильно, устроим обвал и проход сами себе засыплем — ну ты додумался! — сказал полковник, а маркграф согласно кивнул.

Потом обмозговали идею отравить чудовище чем–нибудь, но никакого яда, кроме сволочной сущности маркграфа, под рукой не оказалось, а маркграф дорогу знает… Да и привыкли уже к нему как–то…

Деряба то и дело выглядывал из–за утеса, проверяя политико–моральное состояние гада. Гад хватал совершенно несъедобные камни и бревна щупальцами и отправлял в пасть. Странники тоже от нечего делать доели последний припас. Миканор и Шмурло прикорнули спина к спине, капитан же продолжал наблюдения. В конце концов монстр прекратил всякую активную деятельность и стал колода колодой.

И вот когда Деряба потерял уже всякую надежду и твердо решил вернуться назад, чтобы поднять какое–нибудь национально–освободительное движение, с головой гада что–то произошло. Самый здоровенный глаз на темечке с булькающим звуком поднялся вверх, как танковый люк. Из люка показался сильно обросший человек в каком–то тряпье. Человек подошел к самому краю туши и справил малую нужду.

Деряба бесшумно, таясь в глубокой тени, проскользнул вдоль берега поближе. Косматый спрыгнул в воду — там ему было по колено — и выбрел на сушу, после чего стал выполнять целый комплекс физических упражнений, считая самому себе вслух.

Выпрямиться после очередного приседания он не успел — капитан прыгнул ему на спину и поверг.

— Ты–то нам, гад, и нужен! — воскликнул Деряба, отвыкший от субординации до последней степени, поскольку поверженный, несмотря на бороду, оказался Виктором Панкратовичем Востромырдиным. На шум прибежали остальные. Виктор Панкратович узнал земляков и пришел в неописуемый ужас, восторг и замешательство, отчего и закричал по–болгарски:

— Добре дошли, братушки!

Но, вглядевшись в суровые лица, чисто выбритые зубом голяка, добавил шепотом:

— Нихт шиссен! Их бин дойче…

Тут он сообразил, что это не просто земляки, а как раз люди, отвечавшие в свое время за его охрану, и прибыли они не просто так.

— Здравствуйте, Степан Егорович и Альберт Петрович. Я всегда знал, что Родина меня не оставит. Я буду ходатайствовать о досрочном присвоении вам очередных воинских званий… Да что званий! По Герою схлопочете!

Будущие Герои хранили жестокое молчание.

— В древних исторических хрониках зафиксировано мое безупречное поведение на высоком посту, доверенном мне партией и правительством… Вот, поглядите!

С этими словами бывший легендарный король вытащил из лохмотьев партийный билет. Шмурло резко выхватил документ из рук бывшего подопечного и подошел к его изучению самым внимательным образом.

— Нехорошо получается, Виктор Панкратович, — сказал он, последовательно изучив каждую страницу. — Уплата членских взносов в особо крупных размерах — за это у нас по головке не погладят…

— Не пойду! — заголосил вдруг Востромырдин. — Вот тут, на месте, расстреливайте, убивайте — не пойду!

— И в самом деле, — встрял маркграф. — Зачем это мы его с собой потащим? Чтобы от нас девушки шарахались?

— Хватит звенеть! — распорядился Деряба. — Виктор Панкратович, чем же ты в этой глуши кормишься?

Востромырдин смутился, хотя глаза его вспыхнули хищным блеском и тотчас же погасли.

— Да так… Питаемся помаленьку…

— Вот и накормил бы земляков.

…Внутри огригата было и темновато, и сыровато, но вполне уютно. Некоторые внутренние органы чудовища Виктор Панкратович приспособил в качестве мебели — неприятно, конечно, да зато мягко. А какой стол он накрыл нежданным гостям! («Дураку понятно — взятки берет, — определил Шмурло. — Потому что место удобное».)

Деряба не понял и спросил:

— Тебе что, и сюда пайку привозят?

Вместо ответа Востромырдин махнул неопределенно рукой. Он уже сообразил, что полковник и капитан здесь не при исполнении. А когда ему представили маркграфа, даже обрадовался:

— Так вот ты какой! Орел! Правильно я тогда на пленуме за тебя заступился — ведь эти сволочи бароны исключения требовали! А я им внушил: нельзя так с человеком, с ходу, не разобравшись…

Маркграф смущался, благодарил незнамо за что. Наконец наелись и напились, и Шмурло, скверно улыбаясь, обратился к королю:

— Я весь внимание, гражданин Востромырдин…

Виктор Панкратович побагровел, и в тот же миг прямо из сводчатой стены помещения свистнула струйка жидкости, ожегшая щеку полковника госбезопасности. Тот взвизгнул.

— Желудочный сок, — пояснил Востромырдин. — Растворю, к чертовой матери, и переварю. Я огригат или нет?

Было слышно, как оскорбленное чудовище в гневе колотит хвостом. После неловкой паузы сообразительный маркграф предложил выпить мировую. Хвост успокоился.

— И чего вы за мной увязались? — демократично спросил Виктор Панкратович.

Деряба рассказал про слесарей, которые в здешних условиях постепенно переродились в мифологические фигуры.

— Что бы вам пораньше прийти, — огорчился король. — Я бы вас на антирелигиозную пропаганду задействовал. Вы бы этих так называемых богов разоблачили как пьянь и рвань!

Посмеялись над незадачливыми слесарями, рассказали о победах над зубастым голяком и другими противниками, о том, как вели непримиримую борьбу с рабовладельцами, и о прочем. Виктор Панкратович слушал с нескрываемым интересом, поскольку весь отпущенный ему судьбой срок правления просидел во дворце и представления не имел о том, чем живут простые люди. Мало–помалу он и сам развязал язычок.

Период первоначальных успехов и достижений на листоранском престоле он освещал, может быть, даже слишком подробно. Истребление баронов было представлено как вспышка справедливого народного гнева. Перейдя же к разделу самокритики, Востромырдин приуныл и сделался косноязычен.

Продовольственный кризис в Листоране, по его словам, был вызван неблагоприятными погодными условиями, хотя полковник и капитан за время своих странствий убедились, что погода в Замирье все время одна и та же. Немалую роль в провалах отвел Виктор Панкратович своему генеральному канцлеру, впавшему на старости лет в детскую болезнь левизны и от нее же скончавшемуся на плахе. А потом…

Потом королевской гвардии пришлось жечь на дворцовой площади партийные архивы. Скопидар Пятнадцатый все–таки оказался не Семеном Пантелеевичем, как мнилось, а заурядным коварным феодалом. Его войска вторглись в пределы Листорана, грабя и разоряя. Тогда Востромырдин после безуспешных попыток связаться с Москвой (в искаженном виде эти попытки нашли отражение в известной балладе, а на самом деле возле Кремля действительно задержали нескольких сумасшедших, пытавшихся пробраться внутрь) решил прибегнуть к союзнической помощи кирибеев–кочевников: он подозревал, что во главе их стоит отошедший от дел в Мире товарищ Юмжагийн Цеденбал. Но и кочевники оказались подлецами, они стакнулись с Аронаксом и поделили промежду собой земли.

О приговоре листоранских магов Востромырдин говорил совсем уже темно и вяло: «Возникло мнение… с целью сохранения руководящих кадров от избиения… для усиления и укрепления авторитета…» В общем, по его, выходило, что превращение короля в зверя–огригата вовсе и не наказание, а то ли повышение, то ли почетная загранкомандировка. Поначалу Виктор Панкратович в шкуре дракона чувствовал себя неловко, но понемногу его клетки, рассеянные по гигантскому телу, сумели консолидироваться и снова сложиться в прежнем порядке. Востромырдин сумел задействовать на себя руководящие и направляющие функции организма, и теперь без него огригат — всего лишь несколько тонн мяса…

Тут король расцвел и стал живописать, как хорошо живется огригату под новым руководством, насколько повысились хватательные свойства щупалец и острота зубов, скольких рыцарей, витязей и богатырей он сумел поставить на место. «Броню только так перевариваем!» — хвастался он. Виктор Панкратович, по его словам, добровольно взвалил на себя серьезную общественную нагрузку — охранять проход в Мир, а то развелось много желающих не разделять с родным Листораном временных трудностей. Всякие попытки всучить взятку огригат Востромырдин строго пресекает, взяткодателей же отправляет в желудок на спецобработку…

Шмурло заметил, что проход, насколько известно, ведет в Новоафонскую пещеру, следовательно, фактически Виктор Панкратович несет службу по охране государственных границ СССР, пограничные же войска подчиняются Комитету государственной безопасности, полковником которого как раз Шмурло и является, следовательно…

— Ничего не следовательно, не наглей, полкан! — закричал Деряба. — И так на морде белое пятно на всю жизнь останется. Не вяжись к человеку…

Тогда Шмурло предложил считать Востромырдина представителем местного населения, помогающего пограничникам, и по этому поводу выпили и спели старинную песню про коричневую пуговку, которая валялась на дороге.

Потом к застолью присоединилась какая–то непонятная, но жутковатая личность.

— Это секретарша моя, степная хопуга, — пояснил Виктор Панкратович. — Не побоялась злых языков, пошла за мной, как жены декабристов. Понятно, не Софи Лорен, но все–таки живая душа…

Хопуга сразу же стала оказывать самые выразительные знаки внимания красавцу Миканору, и на этой почве даже вспыхнула было драка, и пришлось снова пить мировую.

— …А то шел бы с нами, Виктор Панкратович, — уговаривал Деряба наутро, когда проспались и опохмелились.

— Нет, ребята, — сказал Виктор Панкратович. — Вы уж там от меня поклонитесь родной земле. Ведь в этом огригате жить можно практически вечно. Он знаете какой старый? Должно быть, еще Ивана Грозного помнит.

На самом деле чудовище было гораздо старше, просто Иван Грозный был древнейший из государственных деятелей, ведомых Востромырдину.

— Да и потом, как еще в ЦК на мою работу посмотрят, — продолжал Востромырдин. — Вдруг там новая линия вышла… Так что вы, ребята, помалкивайте, а то в дурдом угодите…

Маркграфу Миканору тяжело было расставаться с любимым конем, но король–огригат обещал за животиной присмотреть.

Шмурло вздыхал и охал: он, оказывается, устроился на ночлег в печень, а там было полно камней.

— Забирайтесь на хребет, я вас маленько подвезу, — предложил Виктор Панкратович и полез обратно в организм.

И в самом деле, сберегли километра два. Потом стало совсем темно, пришлось зажечь факелы — Востромырдин любезно предоставил для освещения собственный нутряной жир.

Огригат тяжело развернулся и пополз назад, помахав на прощание хвостом.

— Не сожрал, — облегченно выдохнул Шмурло.

— Да все люди, в общем–то, нормальные, — сказал Деряба. — Это жизнь у нас сволочная.

Дальше шли без приключений, только зябко было. Мало–помалу в разговорах перешли на русский. При этом выяснилось, что у маркграфа чудовищный кавказский акцент и весьма ограниченный запас слов, более всего подходящий для обольщения курортниц.

Наконец Деряба обернулся и погрозил оставшемуся позади Замирью кулаком.

— Мы еще вернемся! — устрашающе пообещал он, а потом подумал и добавил: — Хотя зачем?

Потом маркграф налетел в темноте на кабель и заорал, что здесь полно змей. Они уже были в освоенной части пещеры. Но светильники не горели и экскурсантов, к счастью, не оказалось. По мосткам шлось веселее. Потом, чертыхаясь, побрели по шпалам железной дороги, ведущей на поверхность.

Наверху света тоже не было, не было даже сторожа, а то Шмурло на всякий случай разработал легенду о заблудившихся пьяных туристах, благо перегар был натуральный.

Входные двери пришлось взломать. Они оказались на невысокой каменной площадке. Стояла густая южная ночь — хорошо, что факелы не бросили. Света в поселке Новый Афон не было, внизу стоял обгоревший остов «Икаруса». Внизу, у моря, поднималось зарево, что–то горело. Где–то вдалеке тарахтели автоматные очереди.

— Куда–то мы не туда пришли, — сказал Деряба.

— Туда, туда, — уверил Миканор. — Вот влево немножко подвинемся — там хорошая женщина живет. Библиотекарь. Наташа зовут…

— Подруги есть? — с надеждой спросил Шмурло.

Март 1992 г.

Там, где нас нет

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Дорогой товарищ король. Там, где нас нет. Чугунный всадник

Рекомендуется сервировать стол одинаковыми приборами и посудой однообразного фасона и расцветок.

Книга о вкусной и здоровой пище

Вороны в тот день летели по небу не простые, а красные.

Примета была самая дурная, да что с того: давненько уж не бывало в Многоборье добрых знамений. Если у кого в печи убегала из горшка каша, то непременно в сторону устья, к убытку; кошки даже в жару спали, спрятав голову под живот, – к морозам; вышедший ночью во двор по нужде обязательно видел молодой месяц с левой стороны. У многих чесалась левая же ладонь, предвещая новые налоги. Мыши в домах до того обнаглели, что садились за стол вместе с хозяевами и нетерпеливо стучали ложками. Повадился ходить со двора во двор крепкий таракан Атлантий – он безжалостно пенял людям, что не сметают крошек на пол, и возразить ему было нечего. В разгар зимы корова родила теленка, доподлинно похожего на бондаря Глузда. Бондаря, конечно, поучили до смерти так не делать, да что толку бить по хвостам?

Время от времени выходили из боров недобитые отшельники–неклюды, приговаривали так: вот, не слушались нас, то ли еще будет, захотели себе начальной власти, терпите нынче и не вякайте.

И не вякали: сами виноваты, крикнув себе князя.

Князь Жупел родился не от благородных пращуров, а вышел непосредственно из грязи. Дело было летом, как раз напротив постоялого двора старого Быни. Там посреди дороги вечно держалась лужа – ни у кого не доходили руки завалить ее песком и щебнем. И в некоторый день что–то в луже оживилось, забулькало, а потом начало и пошевеливаться. На беду, в эти дни по дороге никто не промчался на коне сломя голову. «Шевелюга обыкновенная», – решил старый Быня, и нет бы ему шурануть пару раз вилами в грязь, так он еще лужу–то огородил веревкой и привязал к ней красные лоскутки.

Через какое–то время стало понятно, что это не просто шевелюга, коли можно различить у нее руки, ноги и даже голову. То и дело по луже пробегала мелкая рябь. К постоялому двору, обычно безлюдному, начал подтягиваться народ. Кое–кто утверждал, что это ночью чужой проезжий пьяный свалился с телеги, а теперь вот мучается. Решено было поднести несчастному ковшик браги. Но подноситель и сам пил непробудную чашу, руки и ноги его не слушались, брага пролилась прямо в лужу. Зашипело и забулькало живее прежнего – должно быть, от дрожжей, – тело обозначилось крупней и лучше, в голове даже прорезались глазки. Глазки были небольшие, зато близко посаженные, белесые, с тоненьким черным и продольным зрачком. Было еще, оставалось время навести порядок все теми же вилами, но всем хотелось поглядеть, что будет дальше.

Дальше тело засучило конечностями и попробовало подняться. Пособлять ему никто не стал, страшась замараться. Тело заскрипело зубами и погрозило всем пальцем. «Соображает!» – обрадовались люди. Распахнулся большущий рот, оттуда раздались ругательные слова, да такие грозные, что росли, мнилось, прямо из зубов. Слов этих здесь раньше не слыхивали.

Тело встало на корточки, все облепленное черной грязью и мелкой зеленой ряской, и выбрело из лужи, по дороге перекусив ограждающую веревку. Народ посторонился, доброхоты слетали к колодцу и окатили грязного студеной водой. Он задрожал, но показывал руками – давай, мол, еще. Когда грязь и ряска сошли, из–под них показался небольшой человек в золоченых одеждах.

Голова у него была совсем круглая, уши топориком, нос морковкой, брови домиком, а каковы глаза и рот, все уже увидели. Волос на голове водилось немного, зато вокруг лба, висков и потылицы поднимались острые костяные выросты.

– Да ты кто будешь? – спросил старый Быня.

– На же – не признали! – обиделся выходец из грязи. – Вы глаза–то бесстыжие протрите! Я же ваш прирожденный князь, грозный Жупел Кипучая Сера!

Укрепляя его правду, в воздухе и впрямь завоняло.

В Многоборье никаких князей не знавали и в худшие времена – от иных земель было оно отделено, как всякому понятно из названия, множеством непроходимых боров. Дань, правда, иногда платили каким–то чужим князьям, хотя, может, это вовсе никакие не сборщики дани приезжали, а свои же разбойники Кот и Дрозд, только переодетые и умытые. Но ведь жили как–то, неохотно слушаясь стариков и лесных неклюдов…

– А на голове почему рога? – привязались люди.

– Сами вы рога! Это княжеская корона!

Потрогали корону пальцами – твердая, и с головы ее ничем не собьешь, разве что голову снести, пока не поздно.

– А вы не верили… – усмехнулся князь Жупел Кипучая Сера.

Многоборцы стали переглядываться, перешептываться. Не может ведь человек, хотя бы и с рогами, ни с того ни с сего объявить себя князем! Раньше ведь никто до такого не додумался, да и с какой радости?

Старый Быня, видя смятение, пригласил пройти к нему и заесть, запить это дело. Споры продолжались и за столом. Брага призвала к жизни целую кучу народной мудрости. Одни говорили, что крепка рать воеводою, а тюрьма – огородою, другие – что без матки пропадут и детки, третьи – что без столбов и забор не стоит, четвертые – что без запевалы и песня не поется, пятые – что без перевясла и веник рассыпается, шестые – что тому виднее, у кого нос длиннее, седьмые – что без князя земля – вдова, восьмые – что князь – батька, земля – матка. Тут, правда, встряли девятые и десятые: дескать, князь – не огонь, а близ него опалишься, и вообще от власти одни напасти.

Да только кто их слушать будет, девятых–то с десятыми!

Тут, за столом, Жупел и начал княжить над Многоборьем – сперва незаметно, потихоньку, а потом и в полный разворот, так что стало тошно даже непривередливым кикиморам, а бесстрашные по причине размеров и глупости братья–великаны Валигора, Валидуб и Валидол, когда им рассказывали о деяниях князеньки, покрывались пупырышками величиной с голову младенца.

…Позже на этом самом постоялом дворе один приблудившийся мудрец–шатун выслушал повесть о чудесном обретении князя из зацветшей лужи, задумался и объявил, что, мол, таков, в сущности, генезис любой власти. За это незнакомое, противное уму и слуху слово его стали было бить, но ошиблись и просто напоили.

Жупел, прослышав от мгновенно расплодившихся ябедников про мудреца–шатуна, разгневался и приказал считать, что это сам Громовник, пролетая над Многоборьем, изронил свое живоносное семя в лоно Матери – Сырой Земли, отчего она и понесла на радость людям. Старики засомневались: зачем бы такому почтенному богу тешить себя в небе на сухую руку, когда ему рада любая туча? Но старики как–то быстро перемерли, а князь велел сложить про себя в народе песню с такими словами:

Мы видали все на свете, Кроме нашего вождя, Ибо знают даже дети, Что вождя видать нельзя!

И далее в том же духе. С этой песней многоборцы стали ходить в походы на соседей. А соседей было множество:

и проворные стрекачи;

и осмотрительные сандвичи, носившие щит не только на груди, но и на спине;

и неутомимые толкачи; и говорливые спичи;

и суровые завучи;

и вечно простуженные сморкачи;

и разгульные спотыкачи;

и сильно грамотные светочи;

и пламенные кумачи;

и гораздые лечить скотину ветврачи;

и гордые головане;

и твердые чурбане;

и расчетливые чистогане;

и веселые бонвиване;

и трудолюбивые котловане;

и рудознатцы–колчедане;

и рыболовы–лабардане;

и огородники–баклажане;

и разбойные жигане;

и рассудительные старикане;

и малочисленные однополчане;

и строгие столбцы;

и разнеженные шлепанцы;

и бесчестные разведенцы;

и обстоятельные порученцы;

и хрупкие мизинцы;

и коварные жгутиконосцы;

и, наконец, шустрые мегагерцы!

Много их было, а ведь всех многоборцы при новом вожде примяли, примучили, принудили. Потому что князь Жупел первым придумал военные хитрости:

нападать без объявления брани, жечь дома и целые города вместе с обитателями, резать сонного врага на ночлеге… «Гляди–ка, так и вправду ловчее воевать!» – радовались поначалу многоборцы. Они думали, что это какое–то новое колдовство. А потом стали тяготиться и сомневаться в содеянном.

Но Жупел уже не больно в них нуждался – было на что нанять пришлых бойцов, и они не замедлили явиться со всех концов света. Послужить у Кипучей Серы считалось даже за доблесть. Он стал уже поговаривать о дальних походах – в Наглию, в Бонжурию, в Неспанию, в Дискобар, а там, глядишь, и в Кромешные Страны…

Но сперва он решил жениться. Супругу же взял не в подчиненных землях, а в заморском Грильбаре сосватал дочь старого царя Барбоза – прекрасную Апсурду. То есть это она сама звала себя прекрасной, потому что никто не решался сказать ей всю правду про ее рябое личико. Апсурда приловчилась травить ядом непочтительных, даже и ближнюю родню. Князь Жупел на всякий случай ел из ее тарелки и пил из ее кубка – и то, бывало, живот прихватывало. До чего дошло – даже зеркала боялись отразить ее в подлинном виде, угодливо изгибались и лепили, как могли, красавицу. А когда стала она мужней женой, Жупел сообразил, что рога у него на голове выросли как бы в задаток…

Но все равно они жили вроде голубков. Апсурда как раз и придумала наречь самую большую многоборскую деревню Столенградом – как будто у других князей города не стольные!

Дружину князь принужден был уважать и пировать с ней за одним столом. Стол был длинный – иные из княжеских доброхотов уверяли, что три версты. Три не три, но челядь валилась с ног, обнося богатырей питьем и едой.

Что уж в этот день праздновал князь Жупел – установить не получится. Убили, поди, кого–нибудь – вот и праздник. Обычное застолье, сытое и пьяное, с песнями про князя и плясками про княгиню, с прочими развлечениями.

Одно развлечение было самое главное и любимое. Его уже давно придумал княжеский старший похабник Фуфлей, и Жупел Кипучая Сера весьма одобрил, а уж как княгинюшка радовалась! А ведь проста была забава, немудряща, проще игры в стукалку. И тратиться на нее не надо было.

Вот она вся: одному из дружинников вместо полагающейся серебряной ложки подавалась деревянная.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В холодном сумраке покоя,

Где окружили стол скамьи,

Веселье встречу я какое

В разгуле витязей семьи?

Велимир Хлебников

Есть с дерева считалось превеликим оскорблением для того, кто привык иметь дело с железом и железом же добывать золото. Оскорбленному оставалось в поединке отвоевать серебряную ложку у кого–нибудь из товарищей, либо наложить на себя руки от сраму, либо…

Князь довольно улыбался и старался разглядеть обиженного подслеповатыми глазами сквозь изумрудную линзу. Линза эта в свое время принадлежала самому царю Навуходоносору, и вавилонский затейник завещал ее тому, кто превзойдет его в пороках и злодействах. Награда сквозь века нашла достойного без всяких затруднений.

Вот и липовая ложка нашла молодого Жихаря.

«Поделом», – шептались иные, а многие боялись, что детина вызовет на бой именно его. А если не выберет, стерпит, то из дружинников пойдет прямо в позорные подметалы…

Княгиня тоже улыбалась. На случай, если богатырь проглотит оскорбление и воспользуется ложкой, она ее три дня вымачивала в яде семибатюшной гадюки.

Жихарь неуклюже поднялся с лавки на своем дальнем конце. У него еще борода как следует не выросла. Детина взял ложку двумя пальцами и оглядел самым внимательным образом. Потом наклонился и достал из–за голенища другую ложку – тяжелую, золотую, почти с ковшик – и показал ее всему собранию, подняв за стебель. По стеблю вились причудливые узоры, на черпале были вырезаны колдовские руны. Принадлежать сопляку такая чудесная ложка не могла, наверняка где–нибудь взял в бою, а скорее всего – украл, но не то беда, что украл, а то, что осмелился не подарить владыке своему.

– Вот чем добрые–то люди хлебают! – провозгласил Жихарь. Князь рассмотрел золотую ложку и позеленел, как его изумруд: ложка была побогаче княжеской, да Жупел и не поднял бы такую. – А деревянной – сам жри! – крикнул Жихарь и метнул липовое орудие через весь стол.

Стол был, конечно, не три версты. Легкая ложка не пролетела бы такую долгую меру. А тут Жихаревых сил хватило в самый раз.

Ядовитая деревяшка, гудя и завывая в воздухе, пролетела над братинами с вином, над жареными лебедями и печеными поросятами, над могучими осетрами и палевой стерлядью, над горами черной икры, над заморскими бананами и родной квашеной капустой, над великанскими пышными пирогами двадцати двух видов и родов, над мисками с моченой брусникой, над редькою в меду, над варенными в пиве раками, над студнем говяжьим, над студнем свиным, над студнем куриным (длинный, длинный был стол, чего уж там!), над жареной бараниной с гречневой кашей, над карасями в сметане, над отварными телячьими ножками, над гусями, затаившими в себе яблоки, над киселем из пареной калины, над стогами зеленого лука, над печатными пряниками, над кашей из сладкого сорочинского пшена, над солеными огурцами, чей рассол дожидался завтрашнего утра, над щами, борщами и ухой, над вареными языками, над томленой печенкой…

Но тут стол все–таки кончился и начался грозный князь Жупел Кипучая Сера.

Летящий снаряд угодил ему черпалом прямо в лоб.

Эх, зря пожалел богатырь метнуть золотую ложку, та наверняка сумела бы развалить Жупелу голову, а дружинники хвастались бы потом, что на столе у них сегодня были княжьи мозги.

Лоб у князя был хоть и невысокий, но очень твердый, и липа не сдюжила, раскололась как раз на две половинки. Обе они были немедленно похищены на память ближайшими сподвижниками Жупела. Князь в это время потерял сознание.

Жихарь недобро оглядел приостановившийся пир, сел обратно на лавку и в наступившей тишине принялся золотой ложкой шумно хлебать тройную уху.

Первыми, на свою голову, опомнились особые ненавистники Жихаря – Заломай и Завид. Они вскочили и затеяли крутить товарищу руки, причем Завид больше старался насчет золотой диковины. Зато ему и досталось больше, чем напарнику: улетел без памяти в угол и пропустил всю гулянку.

К чести дружины надо сказать, что большая и лучшая ее часть в пленении преступника пока не участвовала, но желающих все равно хватило. Щедро обливаясь кровью и метко плюясь друг в друга выбитыми зубами, верные соратники все же совладали свалить Жихаря под лавку и этой же самой лавкой придавить к полу. Сверху на лавку уселись человек пятнадцать, и на рожах их тотчас же выразилась законная гордость.

Жихарь чуть полежал, собрался с силами, подтянул ладони к груди и выжал над собой лавку со всеми устроившимися. Потом подтянул и ноги (драгоценная ложка была уже за голенищем), страшно крякнул и, напрягая спину, вскочил, продолжая удерживать лавку. Мало того, он вытолкнул ее над головой и стал, перелагая из руки в руку, раскручивать. Как заведено по законам природы, сперва полетели крайние, а потом и все остальные. Двое последних устремились вместе с лавкой над застольем в сторону все того же князя, но не долетели, грохнулись, поломав и столешницу, и не уберегшегося жареного осетра.

Князь очнулся и встал. Его и без того лишаистое лицо все пошло красными пятнами – то ли от гнева и стыда, то ли от яда, пропитавшего липовую ложку.

Снова залегла тишина.

– Кто сказал «позор Многоборья»? – прошипел Жупел.

Вслух, конечно, никто этого не говорил, но, когда много людей думают враз одно и то же, получается все равно что вслух.

– Взять его! – пожелал князь.

Виновато и злобно косясь друг на друга, еще несколько дружинников бросились к оскорбителю, среди них и старший похабник князя Фуфлей. На полу вышел целый курган из тел или, вернее сказать, вулкан, потому что из вершины внезапно взметнулась золотисто–рыжая голова Жихаря.

– Ты смотри – сироту всякий норовит обидеть! – невнятно пожалобился он неизвестно кому и снова скрылся, предварительно выплюнув на пол чье–то неосторожное ухо.

Княгиня Апсурда, трепеща, надзирала за схваткой и указывала, по каким местам следует бить поганца. Князь Жупел с великим сожалением гладил треснувший изумруд.

Только старый мудрый варяг Нурдаль Кожаный Мешок никуда не лез, а молчком сгребал все со стола в припасенный как раз для такого случая кожаный мешок.

Ломти осетрины летели туда заодно со ржаными ковригами и заливались калиновым киселем: суровый воин Севера не без оснований полагал, что в брюхе им все равно суждено соединиться. На застольный грабеж никто не обращал внимания.

Наконец князь, визжа и ругаясь, бросил в схватку и тех, кто до сих пор воздерживался. Жихарь вздрогнул, увидев, как идут к нему, бледнея и краснея, самые верные и надежные приятели, и сил у него сразу поубавилось.

Княгиня Апсурда вытащила спрятанный промежду грудей отравленный кинжальчик и, щурясь, стала целиться. На мгновение перед ней мелькнула красная рубаха Жихаря; кинжальчик помчался на убой, но вопреки ожиданиям княгини вонзился пониже спины мерзопакостному Фуфлею. Яд был такой крепкий, что Фуфлей мигом посинел, распух и больше не жил.

– Поддайся, Жихарь! – уговаривали боевые друзья. – Все равно сегодня помирать!

– Лучше вы сегодня, а я завтра! – сопел Жихарь.

Но сколько ни сопел, а скрутили его – сперва кожаными ремнями, а для верности и цепями.

У замучившейся дружины не хватило даже сил дотащить пленника до князя, пришлось грозному Жупелу самому вставать и ковылять на недлинных ножках.

– А вот и суд мой праведный идет! – обрадовал он всех утончившимся от пережитого голосом.

Воины разошлись вдоль стен, стыдясь глядеть друг на друга. Только старый мудрый варяг Нурдаль Кожаный Мешок жалобно глядел на все еще обильное застолье – в мешок больше ничего не лезло.

– Говори, дубина, кто надоумил тебя оскорбить княжеское величие? – пристал Жупел к богатырю.

Жихарь подумал, сощурил и без того заплывший глаз.

– Да княгиня твоя, – сказал он. – Изведи да изведи постылого – зудила, зудила каждую ноченьку…

– Врешь, – сказал князь, ибо доподлинно знал, что как раз Жихарь–то княгиней брезговал.

– Врешь, – зашипела и княгиня. – Какой ему суд, когда и так все понятно?

– Верно, – сказал Жупел. – Все и так все видели. Словом, за то, что зарезал он лучшего друга, нашего достойного Фуфлея, подлым отравленным ножом, бросить Жихаря прямо в Бессудную Яму на острые осиновые колья!

– Слава! Слава! – одиноко вскричал очнувшийся Завид. Остальные недовольно молчали. Недовольна была и княгиня Апсурда – она недавно выдумала новую отраву, настой бородавок на крысином молоке, и хотела ее на ком–нибудь опробовать. Потом подумала и решила распустить слух, что молодой воин и вправду был казнен за преступную любовь к повелительнице: может быть, какой–нибудь дурак и поверит. И песню сложит.

…Столенград был обнесен высоким частоколом, и на каждой его тычине насажена человеческая голова. Это, по замыслу князя Жупела, должно на деле показать всем добрым людям силу и мощь Многоборья и связь его с иными народами. Тут были воины всех соседних племен, да и отдаленных хватало.

Далеко не все эти головы были отсечены в честном бою. Говорили, что князь Жупел рассылает по отдаленным землям особых людей, которые попросту выкупают это добро у могильщиков. Да и заморские купцы, приезжая в Многоборье по своим делам, хорошо знали, что будет от владыки всякая помощь и поддержка, если поклониться ему чьей–нибудь головой, желательно редкого вида: чернокожей и толстогубой или, наоборот, желтой и узкоглазой. Почетных и желанных гостей князь усердно водил вокруг страшной смердящей ограды и долго, с отягчающими подробностями рассказывал, где и при каких обстоятельствах заполучил он каждую голову, о нечеловеческой доблести и бешеном сопротивлении бывших головоносцев. При этом Жупел сильно махал руками, пока не уставал. Если же гость–невежа указывал, что вот эта голова, несомненно, женская, князь нимало не терялся и повествовал о свирепых богатырках Бабьей Земли Окаянии, которые в бою стоят десятерых мужиков.

Но голове Жихаря не суждено было украсить собой мертвую городьбу: что за честь держать тут своего же подданного! Поэтому его с великим трудом выволокли через княжий двор на самую вершину горы Чернухи, к Бессудной Яме.

Никто во всем княжестве не знал, что находится на дне этой самой Ямы.

Считалось, что туда вбиты острые осиновые колья; да только кто бы лазил их туда вбивать? Раньше случалось, что подпившие дружинники, поспорив, пытались спуститься в мрачный провал на веревке, но обратно не вылез ни один, а сама же веревка неизменно оказывалась пережженной.

– Не мы тебя, Жихарь, ведем – судьба тащит! – оправдывались дружинники.

– Я вас из–под земли достану! – грозился Жихарь. И могучие бородачи ежились: несмотря на зеленые лета, слава у Жихаря была самая дурная. Много всякого он успел натворить и в бою, и в пиру, и в девичьих светелках.

– Прости, друг! – приговаривали соратники, и многие при этом исходили честными слезами.

На краю Ямы, возле деревянного кумира Владыки Проппа, остановились, чтобы подождать коротконогого князя. Кумир был вырезан грубовато, но умело:

всякий враз признал бы высокий лоб, добрый взгляд, аккуратные усы и крошечную бородку. Очи Владыки обведены были двумя кружками – без них, верили, он плохо будет видеть. Поклоняться Проппу стали еще в незапамятные времена, такие незапамятные, что никто и не помнил, что это за Пропп такой и зачем ему следует поклоняться. Много чего знали про Белбога и Чернобога, про Громовика и Мокрую Мокриду, да и про Отсекающую Тени рассказывали немало лишнего; некоторые самолично видели издалека Мироеда, а вот насчет Проппа никто ничего определенного сказать не мог, у него даже жрецов своих не было. Знали только, что жил он на свете семь с половиной десятков лет и установил все законы, по которым идут дела в мире. Законов тоже никто не помнил, хотя исполнялись они неукоснительно.

Жихарь взглянул в лицо идолу, вздохнул:

– И ты такой же! Я ли тебе не жертвовал – и новеллы сказывал, и устареллы!

Пропп ничего не ответил, только вздохнул в ответ и, казалось, хотел бы развести деревянными руками, да были они вытесаны заодно с туловищем и ничего не вышло.

Тут и князь приковылял, а уж за ним, шатаясь под тяжестью вкусного груза, старый варяг.

Жихарь с отвращением принимал объятия и поцелуи прежних друзей, и так детину при этом корежило и воротило, что два сыромятных ремня порвались, да и цепь стала подозрительно потрескивать.

– Нечего рассусоливать, бросайте! – велел князь.

Рыдая в голос, богатыри раскачали Жихаря и метнули в черную бездну как раз в тот миг, как расскочиться цепи. Паскудный Завид стоял несколько поодаль и, трепеща от радости, разглядывал украденную все–таки золотую ложку. Но недолго пришлось ему любоваться: поросшая сивым волосом ручища Нурдаля Кожаного Мешка вырвала добычу из дрожащих лапок.

– Я первый взял! – возмутился Завид. Не говоря ни слова, варяг ударил Завида в лоб, подошел к Яме, склонился, подержал драгоценную добычу двумя пальцами, потом разжал их.

– Ни себе, ни людям! – завозмущались воины.

Нурдаль нехорошо оглядел их всех, считая князя, решительно поднял свой кожаный мешок и отправил его вслед за Жихарем и ложкой.

– Ты бы еще коня его туда скинул, – только и сказал князь. Никто не хотел связываться с Нурдалем Кожаным Мешком, даже сам Жупел Кипящая Сера. Старый варяг первым пришел наниматься в дружину, лучше всех знал воинское дело, боевые обряды и обычаи. Вот и сейчас получилось, что Нурдаль, хоть и не полностью, исполнил долг перед похороненным заживо бойцом.

Тут и остальные усовестились, окружили Яму, обняли друг друга за плечи и завели погребальную песню:

На красной заре

В Кромешной Стране

Летели три ворона,

Ревели в три голоса:

«Ты судьба, ты судьба,

Ты прискорбная вдова!

Мы не бедные люди – 

У нас медные клювы,

Мы не как остальные – 

У нас перья стальные,

А заместо глаз Красны уголья у нас.

Маемся смолоду

От лютого голоду.

Мы твои дети,

Куда нам летети?»

Отвечала судьба,

Прискорбная вдова:

«Я вас, дети, возлюблю,

До отвала накормлю:

За земным за краем,

За синим Дунаем

На высоком холме

В золоченой броне

Тело белое лежит,

Никуда не убежит,

Вас дожидает,

Глаз не закрывает.

Ему не на что глядеть,

Ему незачем терпеть,

Ему не о чем тужить,

Ему хватит жить…»

Так примета насчет красных воронов и сбылась.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

А еще один не известный, но заслуживающий полного доверия автор повествует о том, как Рыцаря Феба в некоем замке заманили в ловушку; пол под ним провалился, и он полетел в глубокую яму, и там, в этом подземелье, ему, связанному по рукам и ногам, поставили клистир из ледяной воды с песком, отчего он чуть не отправился на тот свет. И несдобровать бы бедному нашему рыцарю, когда бы в этой великой беде ему не помог некий кудесник, верный его друг.

Сервантес

Жихарь слышал, что в смертную минуту перед человеком проходит вся его жизнь, вся как есть, с мельчайшими подробностями, и надеялся, что успеет припомнить начальную свою пору, и родителей своих, и настоящее имя, потому что памятная его жизнь была коротенькая и непутевая, а Бессудная Яма весьма глубока, и хватит ли ему обычных воспоминаний, чтобы долететь до дна, не станет ли скучно и тоскливо по дороге, не завоет ли он в голос, к вящему удовольствию князя Жупела? Орать было стыдно, молчать тяжко. Никаких картин из жизни перед глазами не наблюдалось, а была сплошная чернота. Время растянулось, словно медовая капля, падающая из ковша, ничего не происходило, и богатырь напугался: что, если смерть такая вот и есть – все понимаешь, а сделать ничего не можешь?

Тут он спиной ощутил какое–то встречное движение, легкие уколы, услышал тихое потрескивание, и вот со всех сторон охватила его колючая и душная шуба, и стал ожидать он последнего страшного удара заостренных кольев, но так и не дождался. Тут уже не время замедлилось, а падение, скоро оно совсем прекратилось, и молодца даже подбросило невысоко кверху, а потом гора сухого сена окончательно приняла его.

«Ты смотри – даже колья в яме нельзя оставить без присмотру!» – подумал Жихарь, и тут его с великой силой ударило по спине. Жихарь схватился за ушибленное место, потом, к своему удивлению, нащупал знакомые изгибы золотой ложки.

– Я вам покидаюсь, собачьи дети! – заорал он и вовремя сообразил увернуться – на его место тяжко рухнуло чье–то тело. «Должно быть, Фуфлея–покойника бросили, – решил Жихарь. – Теперь людям и вправду велят говорить, что я его зарезал ядовитым ножом – срам какой…»

Пошарил руками, и оказалось, что у чаемого Фуфлея нет ни рук, ни ног, ни самой головы и вообще это не Фуфлей, а кожаный мешок, от которого вкусно пахло вареным, печеным и даже хмельным.

«Зря старый варяг снеди кинул – дольше буду мучиться», – пригорюнился богатырь, но, как всегда после опасности, в животе забурчало, он развязал мешок, взял прямо сверху жареного гуся и как–то незаметно для себя обглодал до последней косточки. Жить стало лучше, жить стало веселее. Надо было как–то устраиваться, а там, глядишь, и выбираться. Над головой голубел кружок неба. Да и мрачная песня дружинников ласкала ухо – на своих поминках побывать всякому лестно.

На всякий случай Жихарь издал несколько пронзительных смертных стонов, громко пожаловался на остроту кольев и соседство многочисленных мертвых тел и разных чудовищ. Конечно, проверить вряд ли кто осмелится, но если князю заблажит…

Потом темнота надоела богатырю, да и верные товарищи наверху разошлись. «За стол, поди, вернулись, поминать будут», – позавидовал Жихарь и ласково погладил варяжий мешок. По бульканью он определил деревянную флягу с пивом, достал и приложился, поминая себя добрым словом. Питье надо беречь, вовремя вспомнил он. Пора бы и оглядеться.

Жихарь вытащил из–под себя пучок сена, скрутил его особым образом, зажал между ладоней и стал сильно тереть. Такое не всякому по плечу, но молодой воин долго этой хитрости учился у Кота и Дрозда в глухом лесу. Мало–помалу сухая трава затлела, а потом и пламя показалось. Жихарь скатился на землю – было довольно высоко – и удивился: кто же это заготовил тут такую пропасть сена и зачем? Никаких мертвых тел и тем более чудовищ поблизости не валялось.

Яма была внизу просторная, богатырь принялся ходить туда и сюда, внимательно следя, не колыхнется ли пламя. Ходить пришлось долго, то и дело возвращаясь к стогу за новой долей сена. Сверху ведь его свалить не могли, значит, как–то по–другому доставили. Огонь и дым устремлялись вверх, но наконец потянулись и в сторону. Жихарь пошел, куда тянуло, и наткнулся на решетку. Решетка закрывала не какой–нибудь собачий лаз, а добрую дверь.

Жихарь покрутил в руке сорванный замок и сдвинул решетку. Из прохода сильно тянуло холодом.

Сперва он хотел на прощание поджечь стог – дым пойдет вверх, то–то будет там страхов и пересудов! Огненного змея заподозрят! Яма – она и есть Яма, недаром у далеких предков в жаркой стране за Зимними Горами бог смерти так прямо и звался: Яма… Да князь Жупел со страху убежит к тестю в Грильбар!

Но потом подумал: а как не убежит? А как случится новому бедолаге сюда лететь? Жихарь сплел толстый жгут сена, воткнул его в стенную трещину и зажег. Потом, не торопясь, разложил щедрые дары скопидомного варяга и честно поделил пополам, оставив долю грядущему бедолаге. Может, князь с княгинею прямо сегодня сюда еще кого–нибудь ввергнут? Залез обратно на стог и взбил сено, чтобы мягче было падать. И сверху заметил, что колья тут все же были, но кто–то их выдернул и рядком поставил к стене – добрый десяток.

Богатырь скользнул вниз, выбрал пару кольев: один для факела, другой для драки. Обрывком железной цепи подпоясался – тоже пригодится. Все было готово к походу в неведомую тьму.

Все, да не все. Ведь, если заметят слабый дымок, если Жупел что учует, он же спровадит сюда всю дружину – добивать преступного обидчика. А они увидят ход и кинутся в погоню. Придется погодить.

Колдовать как следует Жихарь, конечно, не умел, но кое–чего нахватался у тех же Кота и Дрозда. Разбойники без чар не живут. Он наковырял глины из стены и с сожалением размочил ее пивом. Из глины он как попало вылепил человечка, стараясь, чтобы тот походил на него самого, но человечек все равно получился страхолюдным. Указательным пальцем лепила проколупал в глиняной головке разинутый рот. Потом прокусил до крови мизинец и смочил кровью лоскуток, не пожалев нарядной рубахи. Лоскуток он воткнул болванчику в грудь, где полагается быть сердцу, слегка полюбовался на свое творение и подсадил его на верхушку стога.

Болванчик, не чинясь, начал отрабатывать свою недолгую жизнь: из дырки во рту полились наверх жалобные сетования и причитания, перемежающиеся проклятиями вероломным друзьям. Выражался глиняный при этом столь забористо, что многие хулительные слова не были знакомы и самому Жихарю.

Голос, конечно, был мертвый и противный, но чего и ждать от человека, пронзенного осиновыми кольями?

– Не заткнется ведь, пока не засохнет! – похвалил Жихарь сам себя и тронулся в путь.

Коридор был просторный, не пришлось даже нагибаться. Может, предки многоборцев его выкопали в свое время на случай осады, а потом забыли, хотя вряд ли: уж такой храбрец, каков Жупел Кипучая Сера, знал бы наверняка.

Значит, не старые люди рыли; во–первых, за столько лет тут бы все давно обрушилось и осыпалось, а во–вторых, разве под силу человеку проложить такой ровный и круглый ход? Словно огромный земляной червь его проделал, вон и бороздки на стенах…

Искать его теперь никто не будет, а если и увидят, посчитают за умруна: или за ходячего мертвеца, или за живого покойника, или, чего доброго, за бойкий труп примут. Потому что после смерти человеку, если он не желает спокойно в земле отдыхать, только в этих трех видах обретаться и можно. Ходячий мертвец людям без толку и даже опасен, потому что его под землей научили сосать кровь; живой покойник неприятен, поскольку приходит по ночам и вещает самую горькую правду, а кому она нужна; бойкий же труп обязан указывать людям клады, а они, увы, не во всякой местности зарыты.

Людей, конечно, не грех попугать лишний раз, чтобы не возомнили о себе лишку, только пугателей и без Жихаря хватает. Молодому бойцу редко приходилось сталкиваться с Замогильным Людом, но воспоминания остались самые поганые… Надо было в сене–то порыться, найти сухую полынь, траву окаянную, бесколенную, на всякий случай – умруны ее не терпят…

Можно, выйдя на свет, податься на север и сказать, что послал его старый Нурдаль Кожаный Мешок, и мешком в доказательство потрясти, только ведь и там не мед – зря, что ли, варяг поперся в такую даль искать службы у лютого князя?

Можно податься и на юг – там, за страшной высоты горами, после той самой битвы, в которой погибли чуть ли не все люди на свете, снова поднимаются из руин древние державы, и умелому воину всегда найдется дело, только ведь жарко у них, и сидеть придется, не по–людски скрестив ноги, и на пупок свой пялиться, словно в нем есть что–то хорошее.

Если же пойти на юго–восток, непременно уткнешься лбом в бесконечную стену из обожженного кирпича, охраняющую Чайную Землю. Перелезть через эту стену – полдела, только что за ней? Раскосые насельцы этой земли ловки драться без оружия, но против доброго кулака не дюжат. Скучно. В один час ложатся, в один час встают, детей зачинают по указу…

А на западе, за чернолесьем, по берегам теплых морей, живет люд богатый и гордый, все прочие племена почитающий дикими и подвластными. Вот туда бы двинуться, обломать им рога.

Но для начала неплохо бы просто выйти из–под земли на белый свет, но ход, как на беду, ведет все ниже и ниже…

Плохо горит осина, а все равно Жихарь разглядел впереди пару зеленых огоньков. Не в добрый час помянул он про Замогильный Люд. И что удивительно: пламени эти глазки вовсе не отражают, сами по себе светятся, словно гнилушки. Кто же это будет из троих возможных?

Жихарь остановился и подождал, пока умрун подойдет ближе. Нет, это не бойкий труп: у того из носу текут бесконечные сопли, и если утереть их чистым наговорным платком, тут он тебе в благодарность покажет клад. И не живой покойник, а то бы еще издали начал перечислять пронзительным голосом многочисленные Жихаревы грехи и преступления, пока не застыдил бы до смерти. Стало быть, ходячий мертвец–кровопивец.

Жихарь переложил факел в левую руку, а правой крепко взял осиновый кол острием вперед. Умрун был недавний, ядреный, на нем еще одежда не успела истлеть; вот оружия не было и не могло быть, к счастью или к сожалению.

Волосы белые, а лицо молодое и даже румяное, борода отросла до пояса, ногтей под землей тоже никто не стрижет.

Мертвец и сам остановился и улыбнулся. Зубы у него были уже нечеловеческие, длинные и широкие, и непонятно даже, как они в этом рту помещались. Зубы располагались в два ряда и ходили ходуном – слева–направо, справа–налево.

Такому хорошо грызть решетки и кандалы.

Жихарь сделал легкий выпад колом. Ходячий мертвец отпрянул к противоположной вогнутой стенке и как–то ловко принял телом ее изгиб.

– Не любишь, – заключил Жихарь, взял и ткнул колом повеселее и чуть вбок.

Умрун скользнул по стенке в сторону – туда, откуда пришел Жихарь. – Иди–иди, – велел воин. – Все равно тебе там ничего не обломится. Нынче умрунов кормить не велено – живым не хватает…

Мертвец стремительно нырнул головой вперед, норовя перекусить кол, но Жихарь вовремя спохватился и треснул его колом по зубам, основательно их проредив. Умрун взвыл и отпрянул.

– Не любишь, – повторил богатырь и продвинулся вдоль стенки вперед. Потом замахнулся факелом. – Во, и огоньку не любишь? Так иди с миром.

Жихарь знал, что ходячего мертвеца нужно, хоть расшибись, держать на расстоянии. Он втянул живот, цепь–запояска ослабла и скользнула в подставленную руку с колом. Эх, нет у человека третьей–то руки, не нарастил!

Зеленые глазки замогильного молодца внимательно подстерегали всякое неверное движение, но не дождались. Точным броском цепь легла поперек прохода, отделив мертвое от живого непреодолимой для умруна преградой.

– А железа–то сильнее всего не любишь, – сказал Жихарь. – Ну и ступай прочь, видишь, я не добыча.

Мертвец согласно кивнул, повернулся и пошел себе дальше, к Бессудной Яме – должно быть, случалось находить тем пропитание.

Осиновый кол влетел умруну в спину как раз против сердца. Ключом брызнула едко пахнущая кровь. Мертвец вскинул руки и обернулся. Зеленые глаза гасли, выразив укоризну.

– Ну, извини, – сказал Жихарь. – Бой по правилам – только для живых. Не оставлять же тебя за спиной – люди узнают, станут дураком дразнить…

Мертвец рухнул мордой вниз. Кол в спине дрожал. Жихарь подумал–подумал, да и выдернул оружие: мало ли кто встретится впереди. Хотя, по всем правилам, кол полагается оставить в ране, чтобы не зажила, так то по правилам…

Умрун в последний раз содрогнулся и сдох. Только выбитые зубы подпрыгивали на полу, стремясь к человеку, но железная цепь не пускала. Богатырь подобрал цепь, зубы растоптал в прах коваными сапогами, привел себя в порядок и пошел дальше, а на ходу рассуждал вслух, что в спину, конечно, бить нехорошо, но для умрунов сойдет.

Удаляясь, он нет–нет да оглядывался. Но все было тихо. Богатырь ругательски ругал себя, что вовремя не вспомнил про цепь, а потом сообразил: все правильно сделал, иначе бы не разошлись. Ход вел все вниз да вниз, и это было скверно. Наконец Жихарь воткнул совсем уже коротенький факел в стену, снял мешок, сел и еще подкрепился, мысленно попрекнув Кожаный Мешок за то, что валил со стола все подряд, без выбора. Однако стало полегче. Только и второй кол пришлось зажечь от остатков первого. Вся надежда теперь была на цепь да на золотую ложку в случае ближнего боя.

Между тем глина, в которой проложен был ход, сменилась гранитом, и стало совсем уж непонятно, кто мог продолбить себе дорогу в твердом камне.

Никаких следов живого присутствия видно не было, напрасно Жихарь искал по стенам зарубки или надписи. Замогильный Люд тоже не мог построить такое диво, им из земли выкопаться – и то радость.

«Э, да уж не к Господину ли Земляное Брюхо я на обед поспешаю? – опасливо подумал Жихарь. – Он ведь всякую дрянь ест, даже людей…»

Видеть Господина Земляное Брюхо вот уж точно никто не видел, а слышали многие, особенно рудокопы, как он там у себя ворчит, кашляет, жалуется невыносимым голосом на голод и холод, распевает дикие песни, чавкает, набредя на пласт жирной съедобной глины, устраивает постирушки, отчего штольни заливает водой, хрустит, разгрызая кости древних чудовищ, а когда надумает выколотить из этих костей мозг, то земля трясется, ходы обрушиваются и рудокопы пополам с землей летят к Господину Земляное Брюхо в это самое брюхо. Справиться с ним способны только горные карлы, да и то не справиться, а отогнать, выкрикивая нарочито обидное слово, и слово это для человеческого языка никак не произносимо.

Тут Жихарю почудилось, что он и сам слышит где–то глубоко под собой невнятные стенания и пение.

«Поймал, должно быть, гулящего умруна или моим попользовался, – сообразил богатырь. – Сейчас переварит, и начнет у него брюхо земляное пучить, распирать. Земля задрожит, и камень не удержится – тут мне и конец».

Для храбрости герой замахал перед собой факелом и даже запел подходящую к случаю песню, древнюю и жалостную, про то, как погиб в бою единственный у матери сын, а много лет спустя заехал в ту деревню странствующий чародей и стал показывать за деньги живые картинки на белом полотне и как мать увидела сына, размахивающего мечом, и как она потом убивалась…

Дальше ходу не было.

Прямо перед Жихарем весь проход занимала чья–то мохнатая задница с тоненьким хвостом. Шерсть была грубая, густая, отливала рыжим. Хвост то и дело молотил по стенам и потолку.

«Не понос, так золотуха, – печально подумал дружинник. – Надо же, напоролся на Индрика–зверя!»

Зверя Индрика тоже мало кто видел, а тем более живого. Ведь известно, что всю жизнь он проводит под землей, умело прокладывая себе ходы, а когда вылезет на белый свет, то сразу же и окаменеет. Поэтому Индрик показывается наружу только темной ночью, а если днем – то лишь когда соберется умирать, наскучив долгим веком. Вот каменных Индриков многие видели на крутых обрывистых берегах северных рек. Северяне зовут Индрика по–своему – Большая Земляная Мышь, хотя от мыши, пожалуй, у него только хвостик и есть.

Жихарь еще подумал, слазил в заспинный мешок, сжевал чуть не половину осетра и принял решение. Сперва он попробовал стегать Индрика цепью, но зверь не обращал на порку никакого внимания и продолжал беспорядочно отмахиваться хвостом.

«От меня так просто не отмахнешься!» – похвалил себя за сообразительность Жихарь и сунул факел прямо в шерсть. Повалил удушливый черный дым, и богатырь чуть не задохнулся, покамест до чудовища дошло, что сзади творится неладное. Хвост бешено замолотил по стенам, так что Жихарь еле сумел схватить его и намотать на руку. Впереди что–то, заухало и заскрежетало, и туша начала двигаться вперед – сперва еле–еле, а потом все быстрее и быстрее. Жихарь перешел на бег, стараясь не тянуть за хвост (кто его знает, чем оно кончится!), потом хвост все же натянулся, вырываясь из руки, по стенам вдоль прохода полетела каменная крошка. Пришлось бросить факел и вцепиться в хвост обеими руками. Переставлять ноги тоже стало некогда, Жихарь скользил на пятках по каменному полу и радовался, что обул на пир не нарядные красные сапоги с высокими каблуками, а грубые подкованные бахилы.

Да он и не мог явиться на пир в красных сапогах, поскольку пропил их накануне.

Индрик несся все быстрее. Из–под сапог летели искры – сталь на подковках была отменная. Дышать из–за дыма и каменной пыли было невозможно. Богатырь чихал и плакал, все крепче цепляясь за хвост.

– А и славненький же хвостик, жиловатенький, – приговаривал он на всякий случай сквозь кашель переделанное на скорую руку заклинание. – Не износится наш хвостик, не истреплется…

(Он едва успевал замечать, что мимо них пролетают какие–то другие ходы и пещеры, а в некоторых даже виднеются вроде человеческие фигуры. Фигуры махали руками, то ли угрожая герою, то ли приветствуя беспримерное его деяние.)

Тут огонь добрался до какого–то уж такого чувствительного Индрикова места, что зверь прибавил ходу, подковки и подошвы под Жихарем сгорели, черед был за ступнями богатыря, но внезапно все кончилось, и Жихарь со всего маху врезался в пылающую тушу. От удара он отлетел назад, хлопая опаленными ресницами.

– Приехали, – только и молвил герой, выпуская из рук разом обмякший хвост.

– До сих пор я только лошадей загонял…

Печально догорели последние завитки шерсти, и Жихарь оказался в полной темноте. Да не такой уж полной: между холкой чудовища и потолком была скудная полоска света. Жихарь по хвосту, как по веревке, поднялся на спину. Индрик был еще теплый, но подозрительно быстро остывал.

«Рыло высунул наружу, каменеет, скотина!» – сообразил герой. На раздумья времени не было. Он спрыгнул на пол и что было сил уперся левым плечом в копченый зад Индрика. Упираясь, он поминал Белбога, Мироеда, Проппа и хитроумного Дыр–Танана. С ними и толкать было сподручнее. «Окаменеет весь, тогда совсем с места не сдвину!» – страшился Жихарь, а как подумал о том, что придется возвращаться по этому бесконечному ходу, то и дело натыкаясь во мраке на всяческую нежить, то нашел у себя ровно столько силы, что сумел протолкнуть тяжелевшую с каждым мигом тушу на два шага. Потом посмотрел вверх и успокоился: «Живот поджать – пролезу!»

Правда, пролез, только мешок пришлось снять и тащить за собой. И хорошо, что протискивался с трудом, а то бы с разгона вылетел и свалился прямо в реку: по вековечной привычке Индрик–зверь вылез на белый свет как раз посередине речного обрыва. Окаменевшая шерсть ломалась под пальцами. Голова Индрика была вывернута и смотрела в небо. Громадные полукруглые бивни, числом четыре, иступились, истерлись о гранит. Вот как, значит, он под землей ходит: вращает башкой, словно шея у него без костей, а бивни выгрызают дорогу в земле и камне…

На речном берегу лежали круглые серые валуны – на них–то и мог упасть богатырь. Пришлось осторожно спуститься по отвесному склону, цепляясь за малые трещины, щели, корни и стрижиные гнезда.

Оказавшись внизу, Жихарь задрал голову и посмотрел на каменного Индрика.

– Загубил я тебя, брат, – сказал он. – Если бы не я, ты бы еще тыщу лет землю буравил…

Услышав его, каменный зверь подался вперед. Жихарь отбежал подальше, к самой воде. Индрик, словно получив сзади хорошего пинка, вылетел из прохода, грохнулся вниз и снова обдал Жихаря каменными осколками. Только бивни остались целы.

А из пещеры на обрыве высунулась голова на длинной шее. Голова вроде бы человеческая, только очень большая, а шеи такой, конечно, у людей никогда не бывает. Голова клацнула зубами в воздухе и дико завопила, зажмурившись:

не терпела, видно, солнца, хоть и на закате.

– Вот и третья смерть меня миновала, – подытожил Жихарь.

Ослепшая голова продолжала раскачиваться над берегом. Богатырь подбросил камень получше и очень метко бросил. Чуть не выбил глаз, но хитрая голова схватила камень на лету зубами и схрумкала. Жихарь приглядел еще один камень, лучше прежнего, но голова не стала его дожидаться, поспешно втянулась в обрыв.

– Вот так–то лучше, – заметил Жихарь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Витязь

Этот холод окаянный,

Дикий вой русалки пьяной,

Всюду визг и суматоха,

Оставаться стало плохо?

Велимир Хлебников

Если долго–долго смотреть на полный месяц, можно разглядеть там целых двух человек в довольно интересном положении. Один поднял другого на вилы и задумался: брякнуть оземь или еще так подержать? Жители Чайной Земли, впрочем, усматривают там только жабу и зайца, но это, скорее всего, от узости взгляда.

Кто эти двое – в точности не известно, хоть некоторые и утверждают, что родные братья, чего–то там не поделившие. Таким образом, боги постоянно напоминают людям, какие они, человеки, сволочи: двое всего останутся, и то между собой передерутся. А на другой стороне, говорят, зрелище еще похлеще, только его до поры видеть не положено…

Так раздумывал Жихарь, уставившись на упомянутое прискорбное изображение, причем двойное: вода в реке текла ровно и спокойно, там и месяц отражался, и все прочие ночные светила, даже беспокойная бродячая звезда Зугель, которая в небе ходит не просто так, а носит вокруг себя кольцо, и разглядеть его может только самый зоркий человек на свете. Многие кичливо вызывались потягаться за это высокое звание при дворах сильных мира сего:

расписывали, какие узоры на этом кольце, какие тайные знаки выдолблены, да только зря. Те, кому положено, знают, что кольцо самое простое, каменное и вовсе даже не целое, а из отдельных кусочков. Дерзнувших же похвастать необыкновенной зоркостью и простого–то зрения лишают.

При полном месяце человеку ночевать под голым небом негоже. Всякая нечисть и нежить, которая и белым днем не очень прячется, в такую ночь распоясывается окончательно, не ставит ни во что ни охранительный чеснок, ни окаянную травку полынь. Она, пожалуй, и через железную цепь осмелится перешагнуть. Вон как мавки–то в реке плещутся, скоро полезут на берег чесать зеленые свои кудри и просить Жихаря позычить им для этого дела свой гребешок. Гребешок у него за тем же голенищем, что и ложка, но он пока еще не золотой, а все равно жалко. Если дать его наглым и мокрым девкам, они расчешутся и вернутся в реку с миром, а гребень придется выбросить, иначе потом облысеешь. Если же не дать, пожадничать, тут такое начнется…

Мавки вообще–то красивые, такие красивые, какими при жизни сроду не были.

Иные страхолюдины как раз для этого и топятся. Только красота эта обманная.

Бывает, снаружи дом весь покрыт резьбой, а внутри грязь, пыль, плесень. Так и мавка. Повернется к тебе спиной, и увидишь позеленевшие без воздуха легкие, небьющееся сердце, сопревшие кишки – такая гадость! Находчивый парень от мавок, правда, может отшутиться, только на это вся и надежда.

Костра Жихарь разводить не стал: уж лучше померзнуть, чем снова попасть Жупелу в лапы. Но когда потянет с реки туман, то за ним могут поползти и все как есть лихорадки: и Трясея, и Огнея, и Ледея, и Гнетея, и Грудея, и Глухея, и Ломея, и Пухнея, и Желтея, и Корчея, и Глядея, и самая страшная – Огнеястра–Невея. Против двенадцати сестричек имеется крепкое, надежное заклинание: помянуть Белого Аспирина да Горького Трациклина, только это тому помогает, у кого и так здоровье хорошее.

Может вылезти погреться под светлым месяцем и сам царь Водяник. Царского в нем только борода, а так просто большая лягушка. Тот любит донимать людей вопросами: «Что у нас без умолку? Что у нас безответно? Что у нас без кореньев? Что у нас чаще рощ? Что у нас выше лесу? Что у нас краше свету?

Семь без четырех, да три улетело – сколько всего?» Ответы известны даже малым детям.

А самого его следует осаживать такой загадкой: «Птица без голоса в гнезде из волоса, сама села, а яйца наружу – кто такой?» Водяник устроен не как человек и нипочем не догадается, от обиды навяжет на шею камень и в очередной раз утопится, ему не привыкать.

Прогнать всех этих речных обитателей можно очень даже просто и недорого, если окажется под рукой обыкновенный козел. Козла они не любят, да ведь и людям он не больно приятен. На всякий случай козла можно вылепить из глины, только духу в нем необходимого не будет…

Но никто не лез на берег, не пускал из воды шумных пузырей, а мавку по плеску не отличишь от сома или налима. Жихарь задумался, загляделся на светлый диск, который покачивался на воде… Покачивался, покачивался, да вдруг и сдвинулся со своего места, словно лист кувшинки с оборванным стеблем, и поплыл, поплыл по речному стрежню, пока не скрылся за поворотом…

Жихарь помотал головой, поглядел на небо. Все было на месте – и месяц, и звезды. Звезды отражались и в реке, а вот месяц куда–то подевался. Жихарь затаил дыхание и на всякий случай взял в руку камень. Ничего не происходило. Потом на воде появилось светлое пятнышко, стало потихоньку расти, расти и наконец достигло положенного размера. Жихарь облегченно вздохнул и положил камень на место. Но в этот самый миг отражение снова оторвалось от своей невидимой основы и устремилось вслед за предыдущим вниз по течению, в те края, где Месяц называют Луной…

Да, место он выбрал самое дурное. Хотя кто выбрал–то? Зверь Индрик! Значит, будут не мавки, не лихорадки и не царь Водяник, а будет нечто вовсе скверное. Вверх по обрыву в темноте карабкаться не станешь, да и куда?

Обратно в Столенград? Верно говорят, что возвращаться – плохая примета: сей же час голову отрубят.

Вода уже теплая, и не раз случалось Жихарю переплывать широкие реки, только не в ночь полного месяца. В воде он сделается слаб и беззащитен, и, может статься, очередной желтый круг, сорвавшись с предназначенного места, перережет ему шею или грудь…

Правда, если опорожнить кожаный мешок и покрепче его перевязать, можно плыть и на нем. Но тогда придется волей–неволей доесть все припасы, а плавать на полное брюхо умные люди не советуют.

«Никто меня еще пальцем не тронул, а я уже все страхи перебрал, – укорил себя Жихарь. – Сам ведь хвастался гулящим девкам, что царю Водянику бороду оборвал, и речную тину в доказательство показывал. Вот и нахвастался».

Руки как–то незаметно для него потянулись к мешку, достали оттуда здоровенный печатный пряник и несколько каленых яиц. Созревающие луны продолжали скользить по реке одна за другой, но уже было не так страшно.

«Знать бы, куда они днем–то денутся – пропадут или станут дальше плыть, к Соленому Морю?» – задумался детина. На всякий случай решил о виденном никому не рассказывать, чтобы не засмеяли. Потом вспомнил, что рассказывать никому не придется, и загрустил. Грусть незаметно перешла в дрему, и ласковый голос над ним запел колыбельную, только напев стал как–то странно меняться, а голос опускаться все ниже и ниже, и знакомые слова превратились в чужие, рычащие и скрежещущие, и начали попадаться среди них полузабытые и давно заклятые имена истлевших идолов и околевших чудовищ, и от упоминаний этих застыла кровь…

«Варяги плывут, – сообразил во сне Жихарь. – Только вот почему они ночью плывут, не дурное ли задумали? Видно, все же придется наверх корячиться, предупреждать людей…»

Он открыл глаза, пришел в себя и понял, что поет один–единственный человек, и никакой лодки с драконьей головой на воде нет, хотя что–то и чернеется…

Детина вскочил и отбежал под самый обрыв, надеясь, что не заметят.

Неведомый певец плыл посередине реки, озаряемый бледными лучами, плыл он, стоя на стволе вывороченного с корнем дерева. Дивно, при этом он вовсе не перебирал ногами, чтобы удержаться, – ведь на круглом–то не очень поплаваешь. В руке певец держал не то посох, не то шест, которым он вроде бы и отталкивался, но этого никак не могло быть – на стрежне самая глубина.

«Водяник», – подумал сперва Жихарь, а зря: певец нимало не походил на речного царя. Был это высокий и прямой человек в длиннополом плаще, и плащ бился и развевался, хотя даже малого ветерка не веяло, да и двигалось бревно не скорее, чем вода. Потом стало видно, что развевается не только плащ, но и седые кудри, и длинная борода.

Тут Жихарь признал и напев: жуткое додревнее заклинание, поднимавшее мертвецов из земли, но не всех подряд, а только проклятых, заклейменных, голодных и рабов, с тем чтобы они разрушили до основания весь мир, а затем…

«Замолчи, сдурел ты! – хотел, но не посмел крикнуть богатырь. – И так они спокойно не лежат, чего их будоражить?»

Тут страшная песня сменилась громовым хохотом и необыкновенная лодка остановилась в воде как раз напротив того места, где таился отважный дружинник.

– Чего скрючился, плыви ко мне! – приказал певец, словно знакомому.

«Хуже не будет», – мгновенно решил Жихарь, но все–таки полюбопытствовал:

– А ты кто?

– Неклюд Беломор! – гордо ответил человек и как бы в доказательство помахал посохом над головой.

Жихарь похолодел, хотя, казалось, холодеть было уже некуда. Знаменитый волхв и чародей, звездослов и звездозаконник лет сто уже считался умершим, как и братец его, Черномор, и юному богатырю не раз случалось во время походов видеть его могилу в самых неподходящих местах. Грозного неклюда боялись и уважали во всех землях, а восточные люди почтительно величали его «Беломор–ханал», что означало «простирающий свою силу от моря до моря». По рассказам стариков, неклюд отличался большой чародейской силой и непредсказуемым нравом: за одно и то же мог и щедро одарить, и руки поотрывать. Другие волхвы и кудесники его боялись и все время норовили погубить, да вот, оказывается, не преуспели…

– Сапоги скидывай, все равно подметки до дыр протерлись! – распоряжался у себя на воде Беломор.

«Откуда бы ему знать?» – удивился Жихарь, но сапоги все же снял, набил камнями и зашвырнул подальше от берега – пусть уж никаких следов не останется. Но вот с ополовиненным мешком расставаться никак не хотелось, тем более что пришлось туда спрятать и пресловутую ложку, и охранительную цепь.

В воде было теплей, чем на воздухе. Жихарь сделал несколько шагов, потом сообразил и прошел вдоль берега вверх по течению, чтобы снесло как раз к Неклюдовой ладье. Мешок за спиной нисколько не мешал, случалось лезть в – реку и в боевом облачении.

Жихарь плыл не спеша, берег силы, погружаясь в воду с макушкой, без плеска, фырка и прочего шума: пусть дед видит, с кем имеет дело. Наконец рука пловца ухватилась за толстый корень.

– Не опрокинуть бы тебя, отец! – предупредил Жихарь.

– Лезь, не бойся.

И в самом деле, когда тяжеленький богатырь вскарабкался на комель, толстый конец дерева даже не огруз в воду, да и весь ствол не шелохнулся, будто это был добрый боевой корабль с хорошей осадкой.

Жихарь все–таки воздержался разгуливать по стволу, пристроился тут же, между двумя корнями. Неклюд Беломор стоял к нему спиной и молчал.

– Что же ты ветки–то не обрубил – быстрей бы плылось? – сказал наконец детина, чтобы хоть что–то сказать.

– Потому и не обрубил – спешить надо! – воскликнул неклюд, взмахнул посохом и заголосил.

«То ли у него волосы и борода сами шевелятся?» – недоумевал Жихарь. Песня была другая, скорая и складная. И в лад напеву стали подниматься из воды и опускаться необрубленные ветви, словно весла. Да что ветви! Корни за спиной у Жихаря зашевелились! Он в испуге оглянулся. За комлем оставался глубокий пенный след. Весь ствол сотрясала мелкая–мелкая дрожь. Летели брызги. Скоро скала, пробитая бедным Индриком, осталась позади. Жихарь крепко вцепился в кору и ждал, что вот–вот улетит назад. Неклюд же Беломор по–прежнему держался прямо и ровно, только плащ его и волосы почему–то перестали развеваться, хотя как раз теперь–то и стал ударять воздух в лицо, а верхушка ствола даже начала подниматься из воды.

Тут река затеялась делать поворот.

– Не спи на руле! – приказал Неклюд. Песня меж тем продолжалась, словно у старика было два горла.

– А где руль?

– В ручищах у тебя! – не оглядываясь, ответил дед.

И правда, пальцы Жихаря сжимали ровную плашку. Он еле успел сообразить, что к чему, и еле успел сделать необходимое, иначе ствол с разгону вылетел бы на пологий берег.

«На Индрике ездил, на сосновом стволе качусь, – подумал Жихарь. – Еще бы на птице Ногай полетать!»

– Тяжел ты для Ногай–птицы! – рассмеялся Беломор.

Жихарь с тревогой ощупал голову: нету ли в ней какой лишней дырки, если старик все мысли слышит?

Неклюд Беломор на эту думку никак не отозвался, продолжая глядеть вперед, ловко огрел посохом какого–то речного жителя, по любопытству высунувшегося из воды.

Стало светать. Сосна, летевшая по воде, спугнула рыбаков, наладившихся на ранний лов, только рубахи мелькнули. Остальные в редких селениях по берегам еще спали. От воды начал подниматься туман, но и на туман у неклюда нашлась песенная управа – впереди все было чисто, белая пелена возникала уже вдогонку, за спиной. Побледнел и сгинул месяц. Жихарь затылком услышал, что восходит солнце. Неклюд Беломор забеспокоился и стал посохом подбадривать утомившуюся сосну. Пологий левый берег начал ползти вверх, воздвигаться сперва холмами, а потом и скалами, как противоположный. Впереди послышался шум. Берега медленно, но неуклонно сближались,

– Пороги! – закричал Жихарь, только голоса своего он уже не услышал. Детина переложил руль вправо, чтобы пристать к берегу в обычном месте, где все приставали и волокли легкие суденышки волоком. Неклюд обернулся, погрозил кулаком и показал, что надо держать прямо, на самую стремнину. «Все–таки я в Яме напоролся на колья и умер, – решил богатырь. – А неклюд еще того давнее преставился и теперь везет меня к себе в Навье Царство, в Костяные Леса».

Река перед порогом стала совсем узкой. Вода ревела немилосердно. Неклюд Беломор взял посох в зубы и принялся выделывать руками всякие знаки.

Что было потом, Жихарь не мог толком вспомнить. Сосна зависла между двух камней над водопадом. Водяные брызги замерли в воздухе, и ошалевший от страха Жихарь взял повисшую капельку двумя пальцами. Она не растекалась, оставалась прежней и на ощупь была мягкая, точно хлебный катышек.

Сосна, казалось, застыла на месте – но нет, все–таки двигалась, тихо–тихо, как больная. Жихарь опустил руку вниз, но пена не смочила руки, она была упругой, вроде пленки на киселе. Комель сосны, где пристроился молодой беглец, поднимался вверх. Только сейчас детина заметил, что наступила тишина. Древесный ствол вошел в струю водопада и встал в ней почти отвесно.

Жихарь откинулся на спину и развел руки назад, цепляясь за ствол; руль он удерживал между колен, только это все равно уже не имело значения.

Неклюд Беломор не изменил положения, как стоял, так и стоял, не падал, словно вбитый костыль, глядел туда, где прямо под ним и перед ним кипела вода.

Ствол по водопадной струе кое–как добрался до нижнего уреза воды и стал погружаться в бело–зеленое месиво.

– Воздуху глотни и рот покрепче запри! – посоветовал дед.

Тугая белая вода понемногу подступила к горлу, дошла наконец и до ноздрей.

Жихарь попробовал фыркнуть, выдохнуть – не получилось. Он закрыл глаза.

Вода была холодная, но не мокрая. К счастью, воздуха в широкой груди хватило надолго, и, когда сосна, неторопливо вынырнув, заняла прежнее положение, Жихарь смог сделать выдох и вдох.

Тотчас же загудело, заревело за спиной, и сосна полетела на открытую воду.

Жихарь сел прямо и потрогал себя. Голова была совершенно сухая.

– Не спи на руле! – гаркнул неклюд. – Правь на остров!

Сроду не слышал Жихарь, чтобы ниже порогов быть какому–то острову, однако же вот он: маленький, лесистый, нарядный, как по заказу слепленный.

Жихарь умело шевельнул рулем, и сосна, совсем было собравшаяся вылететь в быструю протоку, выскочила на остров, бороздя обломленными ветвями песок.

Жихарь с великим облегчением соскользнул со ствола и стал приседать, разминая ноги.

– Помоги сосне вылезти из воды, – распорядился неклюд.

Богатырь выпрямился.

– Отец, – сказал он, собрав всю скупо отпущенную ему природой кротость. – Отец, может, я тебе задолжал чего?

– А как же! – обрадовался Беломор. – Как же не задолжал! Ты ведь живой остался!

– Тому сено виной, – с достоинством сказал Жихарь. – Куча сена, да слабый замок, да старый Нурдаль, да Индрик–зверь…

– Что ты думаешь, трава сама в яме выросла, скосилась и в копну сползлась?

Замок сам себе дужку перегрыз? Старый разбойник по доброй воле с мешком расстался? А зверя Индрика соловьиная песня разбудила?

– Сказать–то может любой… – не сдавался Жихарь.

– Вот как! Тогда ступай, плыви на берег, отправляйся на все четыре стороны!

Жихарь хмыкнул, повернулся и вошел в реку по колено. До берега было совсем недалеко. Но из воды высунулись по локоть чьи–то громадные зеленые руки и гулко заплескали в ладоши. Вода закипела, перед богатырем замелькали склизкие чешуйчатые тела, засверкали белесые немигающие глаза, защелкали черные зазубренные клешни, зашлепал по воде длинный хвост с шипами на конце. Жихарь поспешно вышел на сушу, приладился к стволу и стал тащить его, кряхтя, стеная и ворча насчет того, что сироту нынче всякий норовит обидеть.

– Ну, хватит с нее, – сказал неклюд. – Дальше сама пойдет. А ты ступай за мной.

И двинулся напролом через заросли тальника. Вернее сказать, это Жихарь последовал за ним напролом, поскольку перед волшебным дедом кусты почтительно расступались, а богатыря старались хлестнуть побольнее.

Избушка, пристроившаяся за тальником под сенью высоченных сосен, непонятно как вымахавших до такой величины на столь малой земле, была довольно убогая. «Не пышно живешь», – с некоторым удовлетворением подумал Жихарь.

Над порогом была прибита железная подкова величиной с тележное колесо – о копыте, для нее предназначенном, и думать было боязно. Жихарь переступил порог вслед за неклюдом. Подкова над его головой тревожно дернулась.

– Чует, что ты не с простым сердцем идешь, – заметил Беломор. – Она уже не одному лиходею башку проломила.

Жихарь поежился и ежился потом еще очень долго: внутри избушка была куда больше, чем снаружи, просторней княжеского амбара, длиннее княжеской конюшни. Со стен свисали пучки трав, связки лука, перца и чеснока. К потолочным балкам подвешены были чучела странных зверей, из которых Жихарь мог узнать (и то по чужим рассказам) только крокодила, василиска и Чудо В Перьях. Василиск вовсе был как живой, даже глаза горели пронзительно. Хоть и не каменил его мертвый взгляд, все равно двигаться не хотелось. А по соседству с василиском уж не человек ли висел?

Завершалась изба большущей беленой печью с двумя устьями: в одном, как положено, виднелись горшки и чугунки, возле другого стояла на столе странной формы посуда, совершенно прозрачная и немыслимо тонкая на вид.

Никогда бы не поверил Жихарь, что из простого стекла можно сотворить такое.

– Садись, завтракать будем, – указал дед на лавку. Не желая прослыть нахлебником, Жихарь снял мешок и высыпал на стол все, что там оставалось, включая цепь и золотую ложку. Цепь и ложку хозяин отложил в сторону, а остальное месиво брезгливо смахнул в поганую кадушку. Кадушка, тяжело переваливаясь, направилась к выходу. Жихарь с большим уважением глядел ей вслед. – Жрете что попало, а потом болеете! – сказал Беломор про княжеское угощение.

Собственный его стол был бедный, если не сказать – скудный: тертая редька с квасом, огурцы, лук, еще какая–то толченая трава, ржаные лепешки и обширная миска меду. Жихарь шарил по избе глазами: не висит ли где чей окорок?

– Ты, видно, отец, без хозяйки обходишься, – заявил он вместо «спасиба».

– На здоровье, сынок, – отозвался неклюд. – Кто мою хозяйку увидит, тот трех дней не проживет.

– Неужели сама?.. – Вымолвить имя Жихарь не посмел. Дед печально кивнул. – Бывает, – важно сказал Жихарь.

– Что бывает? – взвился Беломор. – Что бывает? Знаешь, каких трудов мне стоило тебя выкупить? Да если бы ты сто лет подряд за жемчугом нырял – и то бы не расплатился!

– Жаден князь без меры, – кивнул Жихарь.

– Какой князь? При чем тут князь? Ты что, сущеглупый, не понимаешь, у кого я тебя выкупил? Рожу–то не строй! Ты про книгу «Немая Строка» слыхал? А про Коркиса–Боркиса?

Богатырь побледнел. Мед из недонесенной до рта золотой ложки капал ему на штаны.

– То–то, что слыхал! Теперь слушай и покоряйся. Нынче ты мой со всеми потрохами.

Жихарь совладал с собой, поймал очередную золотистую каплю пальцем и облизал его.

– Думаю я, отец, раз ты меня великой ценой выкупил, значит, я тебе больше нужен, чем ты мне, – и спокойно потащил ложку в рот.

– И кто тебя только взлелеял… – вздохнул Беломор.

– Сирота я, – вздохнул в ответ и Жихарь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Много дней спорили мастера о том, как заставить колесо вращаться само по себе.

Вилар де Оннекур

«…И стали они подвигать каменную плиту в указанное место, и подвигали весьма сильно, и гораздо замучились, и начали вопить, говоря:

– Вот, понимаешь, подвигаем мы эту плиту уже три дня и три ночи, она же пока не сдвинулась и на воробьиный скок. Горе нам, ибо не тянем мы эту плиту во исполнение воли Светоначальника, и велит он нас обломить, и некому нам помочь, так как нет никого на земле, кроме нас и Пославшего нас подальше.

Услышал Мироед, что кто–то гундит, и выехал к людям из норы на лыжах, и стал смущать их, говоря:

– Вот, понимаешь, упираетесь, а пользы нет. Возьму и помогу вам во имя свое. Согласны ли Колесу поклониться и Рычаг применить?

Приступили они к нему и рекли:

– Ей, начальник, ты наш отец, а мы твои чада, понял? Тела наши иссохли, плита же ни с места, словно каменная. Колесу твоему поклонимся и Рычаг умело применим, хоть и не ведаем, кто да что они такие, понял?

И вынул Мироед из бездонного своего загашника Колесо, и показал, как оно получается, и снова спросил:

– Согласны ли вы, чтобы всякое дело в мире шло, как это Колесо катится и вращается? И возрадовались они, и возгалдели:

– Ей, начальник, согласны мы на Колесе твоем катиться хотя бы даже до конца времен, понял?

И культяпый Мироед возрадовался, ибо знал, что у кольца нет конца, и Рычаг даровал просто, в придачу.

И встал обратно на лыжи, и уехал к себе в нору.

Они же, ликуя, покатили плиту в указанное место, и скоро там были, и остановились, чая награды от Пославшего их подальше.

И явился Светоначальник на Толстомясой Птице в облаке мрака, и поволок на них весь гнев свой, восклицая:

– Вот, понимаешь, я послал вас подальше исполнять волю мою, вы же, силы свои щадя, поддались на искус культяпого Мироеда!

Люди же объяли себя большим страхом и отвечали:

– Ей, начальник, мы о том ничего не ведали по своей простоте и до всего своей головой и ногами дошли, понял?

И запечалился Светоначальник, ибо впервые услышал от них вместо прямой правды кривую враку, и прорек, говоря:

– Вот, понимаешь, отныне все в мире пойдет по кругу да по кривой, я же мнил привести вас к Сиянию своему путем прямым и кратким. Горе вам, племя ленивое и стремное! С этого часа не дождаться вам Пятого времени года:

придет за весной лето, за летом осень, за осенью же снова будет вам зима, ибо не оправдали вы высокого доверия моего, козлы похотливые и волки позорные! Мало того, по прошествии лет снова сотворю я вас из чего попало и снова пошлю подальше за каменной плитой, и опять соблазнит вас Мироед проклятым Колесом, и многажды, многажды это повторится, пока не родится среди вас тот, кто все превозможет…»

Жихарь слышал эту притчу и раньше сто раз – правда, все в ней было совсем не так. Чтобы не выказать себя невеждой, он сплюнул на пол, растер босой пяткой и сказал:

– Ну и что?

Старый Беломор скрипнул молодыми зубами.

– Ты хоть что–нибудь, стыда ради, понял?

– Чего ж не понять? Дело житейское, случай жизненный. Вот только зря он козлами обзывался, за такие слова можно и по шее… И не люблю я этого нового слога: «прорек», «вопросил»… Можно же по–старому, по–простому…

Беломор долго вздыхал, потом решил:

– Ладно. Давай по–другому. Нравится тебе этот мир?

– Чего уж хорошего! – возмутился богатырь. – Ни за что бросают в яму, потом кормят травой, и то не досыта…

– Вот и надо в нем все исправить! – вскричал кудесник, и глаза его засветились, что у кота. – Давно, давно пора! Ой, давно! Давным–давно! И древние книги о том твердят, возьмем хотя бы Коркиса–Боркиса того же, «Доктрину циклов»…

Тут он и в самом деле вытащил на стол небольшую книгу, весьма ветхую. Буквы в ней были мелкие, но такие ровные, что нынешним писцам нипочем так не смочь.

– «…За бесконечный период число вероятных сочетаний будет исчерпано и Вселенная повторится, – горячился старец. – Ты вновь выйдешь из чрева, вновь окрепнет твоя кость, вновь в твои, те же руки попадет та же самая страница, и ты вновь все переживешь, вплоть до своей немыслимой смерти…»

«К чему лишку смерть поминать? Шары бы повылазили у твоего Коркиса–Боркиса, – затосковал Жихарь. – И у тебя заодно. И страницы твоей мне даром не надо, потому что надо мне вот что…»

– Отец, а не найдется ли маленько хмельного? – робко и жалобно вякнул он.

– Мудрость веков надлежит постигать на свежую голову, – огрызнулся Беломор.

– Так, теперь обратимся к более свежим источникам. Вот что гласит Аркан Четырнадцатый: «Люди думают, что все вечно встречается, что одно проистекает из прошлого, а другое – из будущего и что время – это множество кругов, вращающихся в разные стороны. Пойми эту тайну и научись различать встречные течения в радужной струе настоящего».

«Жаль, у нас на столе никаких течений, никаких струй», – вздохнул богатырь, а вслух сказал:

– Отец, а когда пьяный мед подолгу стоит, он ведь и прокиснуть может!

Беломор намека не понял, да и не услышал, он не на шутку разошелся, книги сами летели к нему в руки и раскрывались в надлежащих местах. Мудрые слова были Жихарю в основном знакомы – каждое по отдельности, а собранные купно, причиняли голове нестерпимую боль.

– Познай главную тайну! – вскричал старец, и Жихарь навострил уши: «С этого бы и начинал! Чего людей мучать?»

А Беломор продолжал:

– «Мы не знаем, какое сокровище мы ищем: то, которое зарыто нашими предками, или то, которое будет зарыто нашими потомками», – так гласит Аркан Девятый…

– Да хоть сто девятый, – сказал Жихарь. – Да хоть аркан, хоть петелька.

Какая разница? Если зарыли люди – значит, надо вырыть…

– И–эх, ничего–то ты не понял, – простонал Беломор. – Вот из–за таких–то нам и суждено вечно бродить по кругу, будто слепая лошадь на крупорушке…

– Так у тебя и крупорушка есть? – обрадовался Жихарь. – Давай кашки заварим, пока печка теплая! Ладно кашки–то на ночь глядя поесть, кишки веселятся…

– Бревно ты, бревно и есть, – чуть не заплакал Беломор. – Я же тебе о судьбах Подвселенной толкую! А ты про кашку да про брюхо свое! Неужели тебе ничего в мире не чудно и не удивительно?

Богатырь прикинул.

– Да меня, отец, всего–то две вещи и удивляют на всем белом свете. – И показал два пальца, чтобы мудрец не сбился со счета. – Первое – это почему на небе горят частые звездочки. А второе – отчего я такой добрый и терпеливый при моей–то тяжелой жизни? Другой бы на моем месте давно всех убил, один остался…

– Глумись, глумись над Категорическим Императивом, – сказал кудесник. – Доглумишься…

– Да я и духа с таким именем не знаю! – отрекся Жихарь, подумав: «Язык наш – враг, а рот – губитель!» И сделал, уж постарался, лицо глупое–глупое, так что даже глаза из голубых стали пустые и прозрачные.

Беломор поглядел в эту пустоту с последней надеждой, потом похоронил ее там и махнул рукой.

– Вижу, что у тебя в уме закостенело все от бездумья! Не обойтись нам нынче без Мозголомной Браги – только наутро уж не плачь!

«Как славно тупорогим–то прикинуться – непременно все, что желается, получишь!» – похвалил себя Жихарь.

Мозголомная Брага жила в прозрачном сосуде и была такая крепкая, что даже ужас. Она не то что из живота – прямо изо рта бросилась в голову и стала кидаться там из стороны в сторону, ломая умственные подпорки и укрепы.

Каждое слово, изреченное Беломором, она тут же подхватывала и укладывала, словно кирпичик, на нужное место.

Жихарь не стерпел и согласился на все сразу.

– Поломаем Колесо Кармы! – рычал он. – Заплещем Змею Мировому все бельма Полуденной Росой! И пасть порвем! И время выпрямим! Эх, всех убью, один останусь!

– Вот и молодец, вот и умница, – приговаривал старик.

Ободренный похвалой, богатырь наклонился к Беломору и таинственным образом спросил:

– Дедушка, да ты знаешь ли, кто я? И, не дождавшись ответа, отправился врать. Тут и Беломору настал черед охать, ахать и дивиться. В самых страшных и ложных местах своего рассказа Жихарь даже хватал кудесника за плечо – не грохнулся бы старый с лавки от испуга.

– Ножки, говоришь, были по колено в серебре, а ручки по локоть в золоте? – не верил Беломор.

– Ага, а во лбу – светлый месяц, по затылку же – ясные звезды!

– И куда же оно все делось?

– Злые люди ободрали, – заныл Жихарь. – Сироту всякий норовит обидеть…

– Тебя обидишь, – хмыкнул старец.

– Дедушка, – не унимался Жихарь. – А где же мой народ, родня–то моя вся где?

– А не было – ты их сам себе придумал.

– Нет, не придумал! Нет, не придумал! Я проверял – все соседи на месте, даже партизане, а моего племени нет, чужие люди кругом живут…

– Вот видишь. – Беломор решил обратить Жихаревы домыслы себе на пользу. – Это ОНИ у тебя все отняли!

И во гневе указал долгим пальцем в самый темный угол избы.

– Кто? – Жихарь грозно уставился в обвиненное место, ища обрести там своих грозных обидчиков и немедля покарать. Но в углу было темно и пусто, трепетал один клочок набитой пылью паутины, а сам паук, должно быть, давным–давно подался отсюда, где ловить ему было решительно нечего.

– Культяпый Мироед всех съел! – объявил старец.

– Как же так? – растерялся Жихарь. – Такая большая была земля… Как это в песне–то поется… А, хоть три года скачи, ни до какого царства не доскачешь… А народу–то, народу!

– Вот Мироед с вашего края прикусывать и начал, – сказал Беломор. – Скоро и до всего остального доберется… Но ты ведь ему воспрепятствуешь, так?

– Истинно так! Истинно так! – подхватил Жихарь и начал воевать тут же, не покидая избы. Заговорили горшки, замелькали ухваты. Чучела под потолком от страха сбились в кучу.

– А ну, стой! – заорал старец, видя разор. – Ко мне, сюда, о Косорот, Косогор, Филиал, Преднизолон!

Протрезветь богатырь не протрезвел, но слегка очухался: «Нашел кого призывать на ночь глядя!»

Беломор достал кусок мела и быстро, не глядя, начертал на столешнице замысловатую фигуру на пять углов. Белые линии засветились, между ними восстали ниоткуда маленькие, но очень противные существа, пучеглазые и скалозубые.

Богатырь решительно полез под стол с твердым намерением не даваться живым.

– Успокойся, дурачок глупенький, – сказал кудесник и выволок Жихаря обратно на лавку. – Наперед помни: пугаться таких не следует, они плоские, живут на две мерки, знают лишь длину и ширину, а о высоте и не помышляют и даже нас с тобой не видят…

– Мы–то их видим! – закрывался руками Жихарь.

– Это уж проекция такая, – развел руками старец.

Гадкие создания шипели, плевались и выкрикивали непонятные, но скверные слова.

– Станешь много пить, они всегда появятся! – предупредил Беломор и рукавом стер начертанное. Поганцы, обиженно визжа, вернулись в плоскую свою вотчину.

Жихарь перевел дух, наполнил самовольно кружку, выпил и словно нырнул в нее, в пустую.

…Утром–то он как следует понял, отчего брага звалась мозголомной. Но лечиться привычным способом кудесник не разрешил, а велел вместо того обежать остров ровно сто и один раз. И потом каждое утро заставлял бегать, а после этого купаться в росе. Последнее считалось занятием красных девушек, чтобы стать еще краше. «Ничего, ничего, пригожесть в дороге не лишняя, – утверждал Беломор. – Красивому многие дороги открыты». Что это за дороги, куда они должны вести, богатырь так толком и не мог вспомнить, а старик только загадочно улыбался и ничего не объяснял.

Жихарь спросил, надо ли по дороге взывать к богам, а если надо, то к каким именно.

– Взывай, хуже не будет, – сказал волхв. – Но сильно на них не надейся, время их выходит, будут только под ногами путаться…

– Вот, к примеру, отец, Проппу–то надо жертвовать или не надо?

Беломор растолковал, что вот Проппу–то как раз жертвовать очень даже полезно, только не нужен ему ни ягненок, ни цыпленок, ни ароматные воскурения, а ничем ты ему так не угодишь, как сядешь у подножия кумира и расскажешь какую–нибудь сказку – новеллу или устареллу.

– Только смотри, – предупредил старец. – Пропп любит, чтобы все сказки были на один лад.

– Так, может, ему одно и то же излагать?

– Нет, так нельзя, не полагается.

– Так ведь и люди же не на один образец!

– Люди, конечно, разные – и лицом, и статью, и возрастом. А вот скелеты у них примерно одинаковые. Так и тут. Мясо разное, а костяк схожий – понял?

Жихарь глубоко вздохнул – про мясо–то не поминать бы! От дедовых травок и корешков он совсем было окочурился, но как–то притерпелся, потерял жирок, и все.

– А уж если такую устареллу вспомнишь, какой он не знает, – продолжал Беломор, – то он тут же обрадуется и поможет!

– А тебе помогал? – сощурился Жихарь.

– Бывало. Как ты думаешь, когда я родился?

Жихарь подумал, загибая пальцы. Выходило много.

– Время Бусово? – неуверенно предположил он.

– Нет, во время Бусово я уже змеям головы отщелкивал, – похвалился старец.

– К слову сказать, возьмем тех же змеев – огненных и прочих. Откуда они берутся, когда им, по всем правилам, полагается каменеть в земле? Век их давно ушел, так давно, что тогда и людей не водилось на свете. А вурдалаков подымем? Ведь они получались, когда человек еще себя от зверя отличить не мог.

– Мы гоняли однажды такого…

– Страшно было?

– Не то слово…

– Это ты еще в вурдалачью деревню не попадал! А волоты–великаны откуда берутся, чем живут? Он же должен все живое вокруг себя приесть и с голоду помереть, если по науке. Значит, куда–то они уходят, подкрепляются. Значит, мало того, что время ходит по кругу, так оно еще и не по порядку идет. Это как худая крыша в избе – сперва по капле, по капле, а потом как хлынет… А вот когда ты до Полуденной Росы дойдешь…

– Как дойдешь? Богатырю положено ездить верхом!

– С конями у меня пока плохо, – сухо сказал старец.

Вскоре оказалось, что плохо у него не только с конями.

Беломор провел богатыря в особую клеть, где, по мнению старца, хранилось оружие и доспехи, а по мнению Жихаря – ржавый хлам.

– Смазывать же надо! – ревел Жихарь, пачкая руки в грохочущем железе.

– Я больше на Масляное Слово понадеялся, – впервые смутился Беломор. – Кроме того, все доброе уже разобрали…

Жихарь поднялся и худо на него глянул.

– Слушай, отец, – проникновенно сказал он. – Ты сколько человек народу уже в эту дорожку наладил, а? Ты же меня на верную погибель посылаешь!

– Может, и на погибель, – не сморгнул старец. – Только смерти никому не миновать, а твою я уже однажды отсрочил. Что же касается других, так ведь и сеятель одного зерна в борозду не бросает.

Еще пару дней богатырь приводил в порядок снаряжение – выдерживал в масле, чистил, шлифовал, точил, из двух кольчуг кое–как сладил одну, много мучился с мечом и самострелом. Меч был ненадежный, для рукастого воина короткий.

Жихарь тщательно прощелкал его ногтем и услышал ближе к рукояти явную раковину. Должно быть, нерадивый кузнец выбросил скверную работу с глаз подальше, а дедушка Беломор, конечно, обрадовался и подобрал.

Жихарь даже стал иногда покрикивать на хозяина – то принеси да это приготовь. Богатырские капризы Беломор переносил с необыкновенным терпением; однажды только, не прикладая рук, поднял его на воздух и несколько раз там перевернул.

Доспехи были безнадежно малы. «Раньше и народ помельче водился», – отговаривался старец. Взамен же взялся обучить Жихаря неотразимому удару мечом.

Богатырь и до того был из первых поединщиков в дружине, знал всякие приемы – и «щелчок с довеском», и «на здоровьице», и «как свиньи спят», и «громовой поцелуй», требовавший огромной силы, и «поминай как звали», и даже редкий по сложности и смертоубийственности «стой там – иди сюда». Но все они не шли ни в какое сравнение с тем, что показал дед Беломор. А всего–то повернул Жихареву руку каким–то совсем не годящимся в бою образом, так никто сроду и меч–то не держал, и правый бок остается открытым, а вот поди ж ты, как ни крути – нет спасения от этого удара.

Жихарь сначала не поверил, снова изготовил из глины болвана в свой рост, внушил ему этот прием и вооружил палкой. Немало синяков на груди наставил ему болван, так что с досады Жихарь перестал его поливать водой и разломал на куски. Волхв подивился волшебному умению богатыря, дал несколько полезных советов.

Жихарь не уставал напоминать ему про коня. Беломор кряхтел, жался, потом согласился. Откуда эта животина взялась на острове, богатырь понять не мог.

Должно быть, висела на балке среди прочих страховидных чучел, а дед снял ее и размочил живой водой, не иначе. Смущала и масть коня – не гнедая, не вороная, не каурая, не соловая. У хорошего яичного желтка бывает такой цвет, с отливом в красное.

– Ты вот тоже рыжий, – успокаивал волхв.

– Хребтина переломится, – не соглашался Жихарь.

– Выдержит, – утверждал дед. – Все равно я так понимаю, что тебе на нем недолго ездить, это путь пеший…

– Люди станут смеяться, – не сдавался богатырь.

– А ты вспомни, что ответил отважный муж древности Дыр–Танан, когда стал над ним пошучивать пособник коварного Координала!

– А! «Смеется над конем тот, кто не осмеливается смеяться над его хозяином!» – показал память Жихарь.

– Вот видишь. И на худших одрах, витязи катались, и ничего, и вошли в новеллы и устареллы так, что колом не вышибешь…

Жихарь пригорюнился и погладил коня. Тот хрипло заржал.

– Так и назову его – Ржавый!

Вечером Беломор отступил от обычных своих правил и устроил ужин со свежим белым хлебом, гречневой кашей и бараниной – откуда что и взялось.

Беломор взял у витязя из рук золотую ложку, долго разбирал начертанные руны, шевелил губами…

– Есть охота, – напомнил Жихарь. Дед вернул ложку, потом сказал:

– Береги ее, не прогуляй. Не знаю для чего, только она тебе крепко пригодится.

Тут за ушами у вечно голодного Жихаря затрещало. Когда наконец последний треск затих в потолочных балках, он спросил:

– Отчего же ты, премудрый старец, нас тут таких несколько не собрал и враз, дружиной не отправил?

– А оттого, сынок, – ответил дед, – что моя затея не всем по нраву, особенно волшебникам и чародеям. Когда поток времени замутнен, в нем легче рыбка ловится.

– А ты честный, значит, – кивнул Жихарь.

– А я, значит, честный, – подтвердил Беломор. Он еще наговорил о высоких и благих целях Жихаревого похода, только без Мозголомной Браги все опять было непонятно. – Ладно, ума по дороге доберешь, – махнул рукой волхв. – А одного спутника я тебе все же дам, с ним не соскучишься!

И старый Беломор корявым пальцем правой руки начал водить по ладони левой, словно бы объяснял ребенку, как сорока–ворона кашу варила, поминал злодейские силы: «О Агропром, Педикулез, Райсобес!»

У порога послышалось легкое постукивание: цок–цок–цок! Так хорошие люди не ходят!

Жихарь обернулся. К столу подходил здоровенный, ростом с собаку, петух.

Глаза у него были с вишню, такие же черные с кровинкой и блестящие, перья красно–золотые с искрой, причем искорки бегали туда–сюда, как живые, а лапы такие крепкие, мохнатые и когтистые, что запросто этот кочет мог бы заполевать лису или зайца, если бы захотелось ему кровавой пищи. Гордо посаженную голову венчал алый гребень, зубчатый, словно княжеская корона, алая же борода разделена надвое, по обычаю бывалых варягов.

– Да, понаряднее коня Ржавого… – протянул Жихарь. – Э, погоди, что же я за витязь буду – с петухом–то? Того и гляди, что курощупом начнут величать.

Лучше бы верного пса вот с такой башкой!

И показал обеими руками, какая именно голова у предполагаемой собаки его бы устроила.

– Вот сразу и видно, как ты глуп, – сказал Беломор. – Пес, конечно, хорош, спору нет, а только возьмет Мироед невзрачную сучонку и пустит по вашей дороге – и ищи его свищи! Птица же не человек и не собака, нипочем не продаст. Будет он твоим сторожем, способным поворачиваться в ту сторону, откуда врагу прийти. Своим пением он отгонит нечистую силу: та подумает, что рассвет уже, да и сгинет. Только после неурочного пения всегда дождь идет, уж такое неудобство потерпишь. Есть у петуха и еще одно достоинство.

Хочется тебе, к примеру, передать поклон своему князю?

– Еще как хочется!

– Тогда прикажи ему: снеси, мол, Будимир – а его как раз Будимиром звать, – снеси, мол, Будимир, мой поклон князю Жупелу и княгине Апсурде. Он и снесет. И к утру князь на погорелое будет собирать по миру.

– Так он что… Красный Петух, что ли? Тот самый?

– Самый тот. Ну что, хочешь его проверить? Жихарь размечтался, как будут гореть князь с княгинею, какие у них при этом глупые сделаются личики, а потом и совсем сморщатся… Стало противно.

– Ладно, – сказал он. – Перед дальней дорогой нечего животину зазря томить.

Вернусь, тогда и посчитаюсь с князем. К тому же петух не сокол, не горазд летать…

– Уж так–таки и не сокол?

– Вестимо: курица не пти…

Петух Будимир злобно скрипнул клювом.

– А вот пойдем–ка наружу, там и поглядишь…

Вслед за обидчивым петухом они покинули избу. На дворе стояла глубокая темная ночь, даже звезды попрятались за тучами. Старец произнес короткое непонятное слово: «Пуск!»

Петух, громко хлопая крыльями, взлетел с места и оказался над избой, словно облако искр вылетело из печной трубы. Птица сделала несколько кругов над поляной и круто пошла вверх. Восхищенный Жихарь сунул два пальца в рот и заливисто засвистел. Дед Беломор двинул его посохом по затылку.

– Не свисти – денег не будет!

– Их и так не предвидится… – затосковал Жихарь.

Петух, вдоволь накрасовавшись, тяжело рухнул вниз. Богатырь даже ожидал, что он, ударившись о землю, обернется добрым молодцем или чем похуже. Но Будимир остался самим собой. Только вот запах от него исходил какой–то вкусный…

– Он у тебя что – жареный? – страшным шепотом спросил Жихарь.

Даже в непроглядной тьме было видно, как Беломор улыбается. А самому витязю стало не до смеха: петух незаметно подобрался сзади и что было сил долбанул его клювом, куда достал.

– Вот теперь вы с ним породнились, – сказал в утешение старец. – Теперь он тебя не покинет.

Почесывая ударенное и уклюнутое, Жихарь вернулся в избу. Оказалось, что со стола уже кто–то все убрал.

– Ты ложись и спи, – приказал хозяин, – а я буду тебе объяснять, что к чему.

– Во сне? – усомнился Жихарь.

– Во сне. Во сне за одну ночь в голову человеку столько можно запихать, что и за год учения не постигнешь. Пусть душа ночку полетает, постранствует, а когда вернется, обретет в пустой твоей башке целый кладезь премудрости – вот уж, поди, удивится! Да, еще запомни: чужой сон увидеть – не к добру…

Но герой уже храпел, и показывали ему сон отнюдь не чужой: будто сидит Жихарь на самой крыше княжеского терема, оседлав выступающее резное украшение – князек, и пилит он этот князек острой–преострой пилой. Это само по себе неплохо и предвещает худое хозяину терема, только сидит Жихарь на князьке лицом к дому и пилит перед собой. А снизу неведомый человек кричит:

«Остерегись, Жихарка, грохнешься!» – «Проходи своей дорогой! – сопит богатырь. И с последним движением пилы летит вниз, в мягкую пыль, и спрашивает у того неведомого человека неистовым голосом: – Да ты колдун, что ли?»

– Не колдун, а волхв! – сердито ответил Беломор. Оказывается, орал Жихарь не во сне, а на самом деле. – Разница такая же, как между князем и сельским старостой!

Жихарь осторожно потряс головой. Обещанного прибавления в уме не наблюдалось, все как было.

– Не торопись, пусть рассосется, – понял его сомнения дед.

Солнце стояло уже довольно высоко. Петух Будимир при свете дня уже не выглядел таким красавцем, но все равно был хоть куда. Глядя на коня Ржавого, богатырь только вздыхал. Ржавый был нагружен столь основательно, что для всадника, мнилось, уже не было ни сил, ни места. Заботливый дед навьючил на Ржавого и мешок с припасами, и торбу овса.

Кольчуга, собранная из двух, все равно была коротка. Когда Жихарь натягивал ее поверх белой полотняной рубахи и ватной стеганки, проржавевшие звенья крошились и сыпались. Закрывала кольчуга только низ живота, а положено ей свисать до колен. Ноги же пришлось защитить, как заведено у степных коровьих пастухов, широкими лентами из толстой сыромятной кожи. Кажется, пустяк, но страшен с ней толико прямой удар, если чуть под углом – убережет.

Вот сапоги были ничего, исправные и по ноге, разношенные. Жихарь призадумался над судьбой их бывшего владельца, но Беломор упредил все вопросы:

– Да мои, мои, не сомневайся. Я в них еще под Илион–город ходил воевать.

Позвал меня туда Ахила, Муравейный князь. Эх, столько лет протоптались под стенами, столько народу положили. И какой был народ – про любого песню складывай! Взяли город хитростью, в которой побратим мой Улисс не уступал самому додревнему Дыр–Танану… А из–за чего все затеяли – стыдно и сказать, и вспомнить…

Беломор сплюнул и тем покончил с воспоминаниями младости.

Жихарь с неудовольствием пристегнул к поясу негодный клинок. Вот самострел был неплох, его можно было заряжать прямо в седле, уперев в луку. Хозяин предложил смазать стрелы страшным старинным ядом, но богатырь не дал: в недобрый час и сам оцарапаешься.

Все свои боевые надежды воин возлагал на кистень. Кистень на востоке зовется буздыганом, на западе – моргенштерном, а тут, посередке, как раз кистенем. Жихарь изготовил его собственноручно. Древко вырезал из крепкой дубовой ветки. В круглый торец загнал железный пробой, предварительно продев в него конец той, княжеской, цепи – пригодилась еще раз. Концы пробоя, вышедшие из древка, тщательно загнул вверх и забил, да еще обмотал это место для верности куском полосового железа. Примерился для замаха и укоротил цепь. В последнее звено продел еще один пробой, разогнув его концы в стороны. Вырыл в глине круглую ямку, старательно разгладил ее изнутри.

Потом воткнул в глину десятка два толстых чугунных осколков – это у деда Беломора еще давно тому назад простым водяным паром разорвало котел. Что–то там дед мастерил, но вышла промашка. Конец цепи опустил в ямку. Выпросил у хозяина свинца, которым тот запечатывал в сосудах всякую пакость. Растопил свинец в котелке и вылил в ямку, а когда свинец остыл, рывком поднял готовое оружие, покрутил ежастый шарик над головой и остался доволен: таким запросто можно проломить башку хотя бы медведю. Можно и товарищу, и себе самому, если неумело обращаться. А рукоятку, чтобы не скользила в руке, обернул куском шершавой шкуры, тайно повредив одно из чучел.

Шлем с острым еловцем на конце никак не желал налезать на голову. Пришлось малость приплюснуть, пожертвовав красотой. Жертвовать же буйными кудрями не хотелось. Жихарь гладко зачесал их к затылку и собрал в рыжий беличий хвостик, а хвостик пропустил между краями шлема и кольчужной сеткой, прикрывавшей затылок. Получилась двойная защита, поскольку волосы, даром что тоненькие, в пучке могут пустить вражеский удар скользом.

Щит был простой, легкий: дубовая доска обтянута кожей да сверху наклеено несколько железных блях. У ополченцев такие щиты в ходу, а дружиннику он неприличен.

Жихарь в очередной раз вздохнул, засунул за голенище гребешок и драгоценную ложку и, жалея Ржавого, осторожно полез в седло. Ржавый, к его удивлению, даже не присел. «Он, верно, только с виду хлипкий, а внутри у него такое творится!» – подумал Жихарь. Потом тихонько подъехал к берегу и опасливо глянул в воду. Не было там, в воде, никакого первого щеголя на весь Столенград, не было и опасного в бою молодца, а был простой мужик–ковыряло, напяливший выброшенные добрыми воинами доспехи, чтобы потешить на праздник односельчан.

Тут дело несколько поправил Будимир. Жихарь еще не успел подумать, куда его пристроить – на плечо или за спину, – а уж красавец петух без команды взлетел к нему прямо на шлем и смертельной хваткой вцепился в его гладкую поверхность. Жихарь помотал головой, норовя согнать наглую птицу, но Будимир держался твердо, словно его выковали заодно со шлемом.

– А что? – сказал Жихарь. – Нарядно, а главное дело – ни у кого больше нету подобного султана!

– Не на свадьбу едешь, – сварливо сказал Беломор. Чувствовал, наверное, вину, что не смог по–людски снарядить парня.

– Отец, а чему же ты меня обучил во сне? – спросил Жихарь. – Как не знал я ничего, так ничего и не знаю…

– Так задумано, – ответил старец. – Всю мою науку ты будешь вспоминать в надлежащее время.

После чего приподнялся в воздухе, обнял всадника и зашмыгал толстым носом.

– Не доживу, не дождусь, – приговаривал он.

– Дождешься, отец, – пообещал Жихарь. – Ты же хитрый.

«А я хитрей», – подумал он и, легонько стиснув коня коленями, направил его в тихую и безопасную на этот раз протоку.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вiн кинувся на мене, кусаючись i дряпаючись, поки я, приловчившись, вдарив його обома ногами в груди.

О.Соболь и В.Шпаков

Видно, петух Будимир действовал на речную нечисть не хуже козла: никто из воды не выглядывал, не угрожал, не манил. А плестись вдоль берега пришлось долго – ехать прямо не пускали скалы.

«И почему я пологий–то берег не выбрал?» – удивлялся себе Жихарь. Здесь, на узкой песчаной полоске, любой недоносок мог сверху зашибить его камнем, а потом спуститься и обобрать покалеченного.

– Давай–ка поживее! – хлопнул он Ржавого по крупу и добавил для порядка: – Волчья ты сыть!

Ржавый затрюхал повеселее. Солнце встало в зенит, навалилась жара.

«Будет тебе Полуденная Роса! – приговаривал Жихарь в уме. – Или я дурак, не знаю, что никакой росы в полдень не бывает? Тыщу лет живешь и на тыщу вперед смотришь, а того не понимаешь, что никуда, не знаю куда, я не поеду.

Чего я там не видел? Разве что то, не зная что? Мне бы до людского жилья добраться, до первого постоялого двора. Там я этот поганый меч первому же невежде продам за булатный, а деньги проем и пропью. И дедово серебро пропью. И сапоги. Да я и золотую ложку не пощажу!» – ярился он, измучившись островным постом. Вчерашнее угощение только растравило богатырское брюхо.

Поэтому возле первого же распадка, где в реку впадал ручей, он спешился, подкрепился хлебом и повел коня по ручью, хотя идти было трудно. Но уж больно не хотелось двигаться вдоль берега.

В каждом ручье, как известно, водится свой небольшой водяной, и его–то уж с виду нипочем не отличить от простой лягушки, разве что сам скажет. Тут стала одолевать мошкара, и петух Будимир выказал себя с самой лучшей стороны. Он бойко махал крыльями, отгоняя гнус и выхватывая слепней из воздуха, – оберегал человека и коня. А те взмокли.

Не час и не два прошло, прежде чем поднялись они из распадка на ровное место. Здесь через ручей перекинули полусгнивший уже мосточек, и, следовательно, была дорога, точней, широкая тропа. Возле дороги стоял деревянный кумир Проппа, краска на нем вся облезла и выгорела.

Вместо того чтобы рассказать полагающуюся сказку, новеллу или устареллу, Жихарь мстительно прошипел:

– Обойдесся! – и вскочил в седло.

Лес по бокам становился все реже и реже, пока не сменился травянистым лугом. Пора была уже сенокосная, но тут, видно, на этот счет еще не почесались. Только возле самой дороги валялась маленькая, на дитя рассчитанная коса.

Просто так косу никто не бросит – железо дорогое. Видно, зажиточный был хозяин, если позволил себе выковать нарочитое орудие для наследника, или сам он карла? Коса лежала не так чтобы давно, едва успела покрыться желтоватым налетом. По дороге, должно быть, давно никто не проезжал, иначе обязательно подобрали бы. Рука у Жихаря была длинная, он достал косу, не покидая седла, – пригодится.

Как он и ожидал, впереди показалась деревня, окруженная невысоким земляным валом. Ворота заперты. Никаких дозорных не было, никаких мальчишек, что выпрашивают приворотные гостинцы.

Ленивый Жихарь поддел засов концом меча и сдвинул в сторону. Ворота, завизжав, разъехались внутрь. Тишина. Жихарь постучал рукой по шлему, и Будимир понял: вытянул шею и закукарекал, мысля получить ответ от здешних петухов. Но те то ли помалкивали, то ли вовсе не жили.

Жихарь ехал вдоль улицы. Дома стояли крепкие, целые, неразоренные. Возле иных сушились на кольях сети. Богатырь тронул одну рукой – пересохшая бечева сломалась.

«Зараза!» – похолодел Жихарь. Он осторожно отворил мечом ставню ближайшей избы и заглянул. Там было пусто, на столе стояли кринки и миски с засохшей едой. А так полный порядок, и непохоже, чтобы люди взяли и снялись с насиженного места в страхе перед мором или нашествием. Во дворах стояли телеги, на стенах сараев висела конская упряжь. Ни одной живой души – ни цыпленка, ни собаки, ни кошки…

Самое большое строение было постоялым двором – об этом говорил висевший над крыльцом треснувший кувшин. Горячий воздух переливался над трубой.

«Хоть кто–то живой», – подумал Жихарь и слез с коня. Дверь была распахнута настежь, тянуло песней на незнакомом языке. Да какой там язык – так, тоскливо мычал кто–то.

– Здоровы были, хозяева! – объявил себя богатырь.

За длинным, крепким и пустым столом в горнице сидели двое. Можно было бы назвать их красавцами, кабы не плоские круглые глаза вроде совиных.

Иссиня–черные бороды были тщательно заплетены в косички, волосы тоже торчали во все стороны завитыми пучками. Одета парочка была в просторные балахоны из зеленого шелка.

– У–у–у! – Они поднялись, и оказалось, что каждый вдвое выше и шире незваного гостя.

– Хлеб да соль, – растерялся Жихарь. Один из близнецов (а были они как раз таковы) показал на совершенно пустой стол и покрутил пальцем у виска.

– Проходи, коли пришел, – сказал другой. Слова он произносил медленно, с трудом, как будто отвык разговаривать. Первый захохотал, и у гостя отлегло от сердца: смеется – значит, не мертвяк. – Что бы тебе завтра прийти, – продолжал другой. – Мы бы тебя так уж накормили…

– Опомнись, – сказал первый. – Кто завтра явится, того уж и накормим.

И опять захохотал. Жихарь внимательно оглядел себя: не расстегнуты ли штаны, не болтается ли где какая завязка.

– Тогда я вас угощу, – радушно сказал он, доставая из мешка краюху хлеба.

Один из близнецов вышел из–за стола и прошлепал босыми ногами к двери, поглядел на Ржавого с Будимиром и вроде бы остался доволен. «Вернулся, извлек из–за печки кусок пергамента и письменные принадлежности.

– А, вы дорожное мыто собираете! – догадался Жихарь.

– Да, и мыто, и жарено, и парено… С этими словами оставшийся за столом близнец брезгливо смахнул краюху со стола.

– Князья такого не едят! – объявил он.

– А вы, что ли, князья?

– Мы такие князья, что тебе и не снилось, – сказал один.

– Мы Гога и Магога, – добавил другой и застрочил пером.

Жихарь подобрал с пола хлеб, обмахнул его рукавом, поцеловал и спрятал в мешок. Может, кистень сходить взять?

– Гога и Магога, – сказал он, – водились в прежние года, и то их потом Македонский под гору загнал.

– Все верно, – сказал один, скорее всего, Гога. – Пришлось нам временно отступить. Только недавно узнали мы, что твой Македонский надулся вина со снегом, застудил пузо и помер. Мы тоже кое–что соображаем.

– А за что же он вас гонял?

– Македонский–то? – оторвался от писанины Магога. – Конечно, за правду.

– За нее, матку нашу, – подтвердил Гога.

– Мы его в глаза мужеложцем именовали, – уточнил Магога.

Все трое залились смехом.

«Отчаянные ребята, вроде меня, – радовался Жихарь. – Вот бы мне их сманить в попутчики – с такими не пропадешь…»

– А переночевать у вас можно? – спросил он, отсмеявшись. – Дело–то к вечеру…

– Нет, переночевать уже не получится, не дотерпим мы до завтра, – сказал Гога. – Понимаешь, у нас эта деревня вся кончилась, дочиста – хоть шаром кати. Так что пошли на кухню.

От гнева у Жихаря даже хвостик на затылке встал дыбом.

– Вы что думаете, я стряпать буду? Я, богатырь?

– Что ты, что ты! – замахал руками Гога. – Богатыри сами никогда не стряпают!

– Вот иных богатырей самих, бывает, стряпают, – поднял голову Магога. – Нам ведь для людей ничего не жалко, даже самих людей. Зато завтра путник приедет – будет чем угостить!

С этими словами он развернул пергамент перед Жихарем. Жихарь буквы–то знал, а в слова их складывать всегда ленился. Но тут то ли страх помог, то ли дедовы ночные уроки сказались, да и написано было крупно:

СИВО ДНЯ ТРИ БЛЮДА

шшы с добрава моладца

канина пиченая

питух жариный

– А завтрашнего путника угостим – значит, и на послезавтра пустые не будем!

– хвастал Магога. – И послепослезавтра, и на пятый день. А как же!

Заведение закрывать нельзя, кушать–то все хотят…

Гога крепко схватил богатыря сзади за руки. Жихарь пнул сапогом назад и вверх, вырвался, кинулся к стенке и достал меч.

– Только подойдите! – сказал он. – Кишки выпущу, намотаю на поганое мотовило… И добавил растерянно:

– Всех убью, один останусь…

– А вот меч убери, – посоветовал Гога и пошел на него, широко расставив руки. – Ибо сказано, что не дано нам погибнуть от руки человеческой…

Македонский не управился же…

От души прокляв косорукого Македонского, Жихарь зажмурился и сделал свой неотразимый выпад. Меч брякнул и переломился у самой рукояти: то ли под зеленым балахоном были на Гоге латы, то ли сам Гога был не из людской плоти.

Магога между тем спокойно сидел за столом и украшал пергамент затейливой рамочкой.

Да, кистень остался притороченным к седлу, при богатыре был только недлинный нож. Но и от ножа толку не было – Гога лишь посмеивался, гоняя гостя из угла в угол.

– Ты бы лучше не бегал, – убеждал он. – А то невкусный станешь…

– В уксусе отмокнет, – не глядя, отозвался Магога. – Если ты, подлец, уксус не выпил…

– Как можно! – опустил руки Гога. Жихарь пырнул его ножом прямо в брюхо, но и брюхо было твердое. – Хватит, поиграли, – заключил Гога.

Жихарь, не соображая, что творит, метнулся от него к противоположной стене, с разгону добежал до половины, оттолкнулся ногами и полетел головой вперед. Заостренное навершие шлема вонзилось Гоге в грудь как раз напротив сердца.

Гога охнул, остановился и, причитая, начал крутиться по горнице. Жихарь торчал у него из груди, словно кривой нож–складень. Чуть голова не оторвалась, но вовремя лопнул ремень–подбородник. Оба рухнули одновременно.

Шлем остался торчать в Гогиной груди.

– Сколько можно возиться! – возмутился Магога, поднял башку и увидел кончающегося братца. Магога опрокинул стул и бросился к Жихарю. Жихарь побежал к двери, Магога за ним. Жихарь спрыгнул с крыльца, слыша за собой тяжкое шлепанье.

Конь Ржавый испуганно всхрапнул и метнулся в сторону. Огромный кулак ударил богатыря в спину, он рванулся лицом вниз и сомлел, словно княжеская дочь, чтобы не слышать, как его будут резать, свежевать и пихать в печку. Все это он уже проходил в детстве, но тогда была всего лишь старая ведьма…

…Из тьмы его вывел радостный крик Будимира. Жихарь открыл глаза и увидел траву. Он подрыгал ногами и руками – все было на месте, только спина болела. Жихарь сел и замотал простоволосой головой.

Вовсе никакой не кулак треснул его по хребту. Это была башка великана Магоги. Жихарь взял вражескую конечность за волосы и поднял. Магога еще успел показать ему язык, да тот так высунутым и остался.

Богатырь поглядел на крыльцо. На ступеньках валялось бывшей головой вниз тело Магоги, и крови в этом теле было столько, что конь Ржавый с отвращением поднимал копыта, сторонясь растекающейся лужи.

Жихарь глянул выше. На навесе крыльца сидел петух Будимир, держа в когтях косу. Коса была красной.

Ни Гога, ни Магога не погибли от человеческой руки, ведь нельзя назвать рукой голову в шлеме, и Петуха с человеком не спутаешь.

Жихарь долго сидел, где упал, все еще не веря в спасение. «Не уважил Проппа, дубина, вот и влип! – казнил он себя. – Только как же я с петушком–то теперь рассчитаюсь?»

Он тяжело поднялся и вернулся в избу, захватив на всякий случай кистень. Но Гога не подавал признаков жизни. Жихарь выдернул шлем из груди – теперь она была мягкая, человеческая. Вытер шлем полой зеленого балахона, яростно пнул обломки меча–подлеца. Потом по–хозяйски прошел на кухню.

Покойные князья пренебрегали не только хлебом, но и крупой. Жихарь нагреб полное решето гречки и вынес на улицу. Будимир тотчас, не выпуская своей маленькой косы из лап, слетел вниз и весело стал клевать. Жихарь еще сходил на кухню, нашел ячменя для Ржавого. Самому есть отчего–то расхотелось.

«У них ведь и оружие должно быть», – думал он, шаря по ларям и кладовкам.

Но попадались только тяжелые мясницкие ножи разных очертаний и назначений.

Их и в руки–то брать было противно.

Жихарь поставил на место опрокинутый стол. В глиняном пузырьке оставалось еще немного чернил. Жихарь поднял перо и, поражаясь новому умению, начертил на оборотной стороне пергамента несколько строк. Подождал, пока чернила просохнут. С омерзением взял кухонный нож и отсек голову Гоге. Кровь из людоеда уже почти вся вытекла.

Жихарь вынес голову во двор к самому тыну и насадил на кол – все–таки сказалась служба у князя Жупела. Рядом пристроил голову Магоги, а под ними прикрепил пергамент с надписью:

ЭТО БЫЛИ ГОГА И МАГОГА. ОНИ БОЛЬШЕ НЕ БУДУТ.

В небе загорались первые звезды. Жихарь схватил обезглавленного Магогу за ноги и кое–как затащил в избу, положив рядом с братиком. Долго смотрел, не стоит ли чего прихватить с собой, и решил, что не стоит. Потом спохватился и полез под печку.

– Выходи, дедушка, не надо здесь жить… Но под печкой молчали. Жихарь нашарил в пыли что–то мягкое и вытянул наружу. Домовой был мертв. Жихарь ласково погладил мохнатое тельце, тронул мозолистые лапки.

– Еще и глаза ему выкололи, скоты, – сказал он и вышел с домовым на руках прочь. Уже почти стемнело. Жихарь положил замученного старого малыша под изгородь. – Посвети нам, Будимир, – попросил он и подсадил отяжелевшего от крупы кочета на крышу. Потом отвязал коня.

Петух зашипел, захлопал крыльями, раздувая бегающие по перьям искры. Сухая дранка скоро занялась, весь двор осветился. Через мгновение пламя стояло столбом, и в этом столбе метался, катался, купался красный петух.

Жихарь вырезал ножом пласт дерна, углубил ямку, положил в нее домового, закрыл пластом и заровнял могилку.

– Следи, чтобы другие избы не тронуло! – предупредил он Будимира. Отважный петух послушно покинул сразу осевшее пламя и принялся склевывать самые бойкие искры на лету.

Ночевал Жихарь в телеге, набросав туда прошлогоднего сена. Долго не мог заснуть, глядел на пожарище.

А когда отгорело, со стороны людоедского подворья послышались плач и причитания. Это другие домовые, дворовые, банники и овинники отпевали своего товарища.

Будимир не стал тревожить их своим кукареканьем, пропустил первую побудку.

Они поскорбели и разошлись по своим дворам и домам, чтобы дожидаться старых хозяев или новых жильцов.

Скверно было на душе – то ли из–за домового, то ли еще из–за чего.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ваша светлость, я покойный дофин!

Марк Твен

Солнце не торопилось вставать над выморочной деревней, и если бы не заголосил все–таки благородный Будимир, то запросто могло бы так и застрять за лесами и горами на вечные веки. Жихарь протер глаза, поднялся и спрыгнул с телеги. Хорошо, что в колодец проклятые братцы не набросали чего попало, удалось и коня напоить, и самому умыться до пояса. Вытереться, кроме рукава, было нечем, а брать полотенце в любой пустой избе не лежала душа:

пусть все остается как есть. Пришел черед и отвергнутой людоедами краюхи.

Задерживаться здесь было ни к чему. Будимир уже привычно устроился на шлеме.

Проезжая мимо сожженного подворья, богатырь задержался. Выбраться из пламени безголовые Гога и Магога никак не могли, а вот поди ж ты: поверх почерневших бревен серый пепел образовал две фигуры с раскинутыми руками.

Жихарь потревожил пепел шаром кистеня. Пепел загудел и стал подниматься в воздух, превращаясь в тучу неисчислимой мошки. Конь Ржавый отпрянул назад, но мошка, покрутившись на высоте бывшей крыши, потянулась куда–то в сторону. Жихарь с досадой вспомнил, что жечь таких злодеев огнем не следует, ведь именно из–за этого мошка и пошла жить на свете.

Головы Гоги и Магоги, торчавшие над плетнем, тоже не остались в прежнем положении:

Магога зубами вцепился в ухо, Гоге, словно бы казня брата за оплошность в схватке.

– Угомонитесь, изверги, – посоветовал близнецам Жихарь и поехал дальше.

За деревней дорога была все такой же заросшей. Вот уже и запаха дыма не слышно. Снова по обеим сторонам тропы поднимался ельник. Уныло и однообразно засвистали птицы. Петух на шлеме сидел тихо, не тревожился.

Ржавый шел неслышным ровным шагом. Жихарь решил, что по утренней–то прохладе надо бы ехать побыстрей. Нагайки у богатыря не было, да и не любил он понукать коней, надеялся только на верность и сообразительность. Он несильно тронул бока Ржавого каблуками, и тот послушно перешел на рысь.

Следовало миновать лес до вечера, если только у чернолесья вообще есть конец: знающие люди говорят, что оно тянется до Соленого Моря.

Ближе к полудню за поворотом выросло очередное изображение Проппа. Жихарь учел вчерашний жестокий урок и придержал коня. Ржавый явно обрадовался, когда всадник покинул седло, и бодро занялся травой. Будимир тоже решил размять лапы.

Чтобы жертва была верней, Жихарь помазал Проппу губы медом из подаренного Беломором горшочка и только после этого, усевшись по удобнее, стал рассказывать давнишнюю устареллу, героем которой был витязь Как по прозвищу Закаленная Сталь.

Витязь был герой, а вот с князем ему не повезло: злой князь Матрос давал ему поручения одно тошнее другого. Сперва он велел Каку насыпать в тесто Подземельному Батюшке толченой травы махорки, и витязь с большими потерями это исполнил. Потом князь приказал построить к своему граду дорогу, да не простую, а железную. Как и этот приказ выполнил, заморив, правда, работой почти всю свою дружину. Но и этого было мало проклятому Матросу: он выколол витязю глаза и переломал спину, после чего потребовал от бедняги написать книгу – такую, чтобы от нее воины сами, своей охотой рвались в бой. Как Закаленная Сталь справился и с этим делом, но умер, сказав напоследок:

– Жизнь дается человеку один раз, и ту ему по–человечески прожить не дают…

Жихарь затосковал, загорюнился и сам над судьбой исполнительного витязя, а тут сверху послышалось:

– Простите, сэр, но я не вижу вашего собеседника!

Богатырь поднял голову.

Голос раздавался из черного ведра, венчавшего плечи всадника на гнедом жеребце. Латы на всаднике были такие чудные, что Жихарь разинул рот.

Туловище его было закрыто сплошным панцирем, как у степной черепахи. Ниже панциря болталось что–то вроде юбки из стальных полос. Руки и ноги воина также были защищены железными гнутыми пластинами. Мало того, доспехи сплошь были покрыты искусной золотой чеканкой: цветы, птицы и другие хорошие вещи.

Рога на шлеме были Жихарю не в диковину, такие у любого варяга есть. За спиной всадника виднелась рукоять меча – должно быть, весьма длинного, у седла висело еще более длинное копье.

«А ведь запросто мог в спину садануть, что же Будимир прозевал?» – подумал Жихарь и ответил:

– А тебе–то что?

– Ничего, добрый сэр, просто я стараюсь узнавать нравы и обычаи стран, через которые проезжаю.

Жихарь понимал не все слова, да и выговор был необычный, но их языки, как видно, не успели еще далеко разбежаться друг от друга.

– Какой я тебе сыр? Я Жихарь…

– Простите, но «сэр» – всего лишь обращение к благородному и уважаемому человеку, которым вы, сэр, вне всяких сомнений, являетесь. Я же, к сожалению, до поры лишен возможности назвать свое имя и путешествую под прозвищем Безымянный Принц. Вы видите, что на щите моем нет вовсе никаких знаков, но, поверьте, мое происхождение…

– Благородное – тогда ладно. Тогда привет. Да сними ты котелок свой – надо глянуть, что за человек.

Безымянный Принц снял шлем и оказался ровесником Жихаря, с каштановыми волосами, темными глазами и начинающей бородкой. Нос у него был прямой и тонкий, не Жихарева картошка.

Богатырь поднялся и осторожно, не поворачиваясь спиной или боком к собеседнику, встал так, чтобы между ним и Принцем оказался конь Ржавый с кистенем.

– Хорошо, – сказал Жихарь. – А к масти моего коня у тебя никаких вопросов не будет?

«Чего тянуть–то? – мыслил он. – Все равно он у меня как–нибудь да нарвется…»

Всадник задумался.

– Сэр э–э… Джихар, даю вам слово чести: тот, кто однажды увидел вашего скакуна, уж не забудет до самой смерти.

Жихарь долго соображал, это лесть или обида, но в конце концов решил, что Принц ссоры не ищет.

– Неказист конь, да жиловат, – сказал он. – Твой красавец на мыло изведется под вечер, а мой будет себе потрюхивать…

И Принц не оскорбился:

– Да, это несомненное преимущество. А позвольте вас спросить, добрый сэр, куда вы направляетесь?

Жихарь показал вперед по дороге.

– Странно, – сказал Принц. – Я полагал, что вы едете мне навстречу.

– Что ж тут странного?

– Если мы едем в одном направлении, значит, вы должны были ночевать в ближнем селении, а оно недостаточно велико, чтобы нам не встретиться хотя бы на постоялом дворе.

– Ночевал… – проворчал Жихарь. – Тебе бы так ночевать.

И забыл про Беломоровы наказы, рассказал первому же встречному о том, что произошло на постоялом дворе, и не только рассказал, но и показал: бегал, махал руками, заскочил даже на ствол сосны, чтобы наглядней объяснить свой победоносный удар шлемом. Не присвоил он и заслуг Будимира, и сам петух вышел из леса на дорогу похвастаться и косы не утаил…

– Удивительные дела, – сказал Безымянный Принц. – Значит, Гога и Магога?

– Гога и Магога, – подтвердил Жихарь.

– Дело в том, добрый сэр Джихар, – проникновенно произнес Принц, – что я и сам ночевал на этом постоялом дворе и оставил его в исправном состоянии. И заправляли там не мерзкие людоеды, воистину заслуживающие подобной смерти, а предобрые старик и старушка. Совсем недавно у них произошел поразительный случай: пестрая курица (при этих словах Будимир внимательно склонил голову к рассказчику) снесла очередное яйцо. И представьте себе изумление почтенной пожилой леди, когда яйцо оказалось не простым, а…

– Может, ты в другой деревне ночевал? – с надеждой спросил Жихарь.

Они стали описывать друг другу поселение, убранство и утварь постоялого двора, и все совпало, только у Принца деревня была полна народу и жизнь в ней била ключом.

– А вот на изгороди действительно торчат две тыквы, – сказал Принц. – В них прорезаны дырки там, где у добрых людей располагаются глаза и рот.

Вероятно, местные озорники по ночам пугают своих соплеменников, используя горящую свечу…

«Хватит. Напросился», – решил богатырь.

– Выходит, я вру, – сказал он, погладив рукоять кистеня.

– Отнюдь, добрый сэр! – воскликнул Принц и вскинул стальные руки. – Мир наш полон враждебных человеку сил, и зачастую бывает так, что один видит одно, а другой – совсем другое. Скорее всего, в этой деревне бесчинствуют злые чары. Жаль, что они не решились потягаться со мной…

«Хитер и ловок, но драться не хочет, – подумал Жихарь. – И на том спасибо, нечего по пустякам силы тратить».

– Это они на тебя морок навели: старик, мол, и старушка. А я видел и понимал все как есть.

– Кто может знать наверное? – выкрутился Принц. – Но дозвольте спросить, сэр Джихар, куда вы направляетесь? Разумеется, вы вправе не отвечать, если это может нанести урон вашей чести…

– Еду туда – не знаю куда, – хмуро отвечал Жихарь.

– Весьма достойное направление, подходящее для всякого благородного воителя, – одобрил Принц. – Я и сам был бы рад побывать в этих достославных краях, но прежде нам надлежит скрестить мечи и преломить копья в честном поединке…

– Вот те на! Чего тянул–то? Мы ведь друг дружке тут много чего лишнего наговорили.

– Тогда бы наш поединок был осквернен личной обидой и предвзятостью и всякий беспристрастный судья волен был бы подвергнуть его исход сомнению…

– А без обиды чего и драться? – Жихарь поднял на Принца голубые глаза.

– Вы меня не поняли, сэр Джихар, – терпеливо объяснял Безымянный Принц. – Я еду по дороге, нагоняю своего собрата, благородного воителя. Так мыслимое ли дело не скрестить с ним меча и не преломить копья?

– У вас там что, все такие? – спросил Жихарь. – Блаженный ты, на тебя срам руку воздвигать. К тому же меч мой сломался, копья и не было…

– Я всегда вожу с собой запасной меч на такой случай! – обрадовался Принц, отстегнул меч от седла и протянул Жихарю.

Тот принял оружие, вытащил клинок из ножен и присвистнул.

– Не жалко в чужие руки отдавать?

– До сих пор он всегда возвращался ко мне. А собственный мой меч носит гордое имя – Деталь, и мудрые друиды утверждают, что некогда он был частью чего–то большего. Но если вы настаиваете, мы можем и поменяться…

– Та–ак, – сказал Жихарь, любуясь узорами на стали. – Ты, Принц, человек богатый: копье готов преломить. А ты на него заработал, на копье–то? Ты его с бою взял? Тебя небось в дорогу отец снарядил – вон какое все дорогое. А я эту кольчугу по колечку собирал, понимаешь? Для забавы не играют в смертную игру. Можно друг друга убить и покалечить. Давай–ка слезай и решим дело на кулаках.

– Отца своего я не знаю пока и матери тоже, – сказал Принц. – Знаю лишь, что были они королевской крови.

– Выходит, сирота, как и я? Так слезай, слезай, сиротка, я тебе скулы–то повыворачивавд…

Безымянный Принц побледнел и с неожиданной для закованного тела ловкостью соскочил с гнедого.

– Не ослышался ли я, часом, сэр Джихар? Вы собираетесь бить меня по лицу и еще похваляетесь этим?

– Ну уж там куда придется…

– Да знаете ли вы, сэр, что удар по лицу почитается величайшим оскорблением, искупить которое может только смерть, да и то не всегда?

– Чудак ты человек, – засмеялся Жихарь. – Если я тебе кулаком скулу сворочу, так тем же кулаком и на место поставлю. Синяки можно свести травой бодягой. А отрубленную руку без мертвой воды на место не приставишь, и дырку в брюхе мехом не заткнешь… Значит, не желаешь на кулаках?

– Об этом не может быть и речи, сэр… Но тогда я не знаю, как же нам выяснить, кто из нас сильнее.

– А, ты вот об чем? Так проще простого – померимся на руках. Правда, здесь стола нет. Тогда вон тот пенек сойдет.

Жихарь положил меч, подошел к пеньку, опустился на одно колено и поставил на срез согнутую в локте десницу. После некоторого колебания Принц присоединился к нему. Ладонь у него была поуже и подлиннее Жихаревой, но твердая и ухватистая. Жихарь наскоро объяснил несложные правила и призвал Будимира в чин судьи:

– Который станет мошенничать, он глаз попортит!

Пень был просторный, крепкий – видно, остался с тех времен, когда на месте сосен росли дубы, навидался этот пень, поди, всякого. И дожить бы ему до лучших времен, когда бы не эти двое. Столько силы было в их правых руках, и так долго никто никому не уступал, что деревянное тело пня не выдержало, треснуло и раскололось на две половинки. При этом Жихарь и Принц со всего маху столкнулись головами так, что потеряли сознание.

Петух–судья подошел и вежливенько тюкнул Жихаря в шлем. Богатырь сразу открыл глаза. Из носу текла кровь. Не лучше был и Принц, того пришлось петуху обмахивать крыльями.

– Продолжим? – гундосо вопросил Жихарь.

Принц замотал головой.

– Правильно. Пока ничья не взяла. Гляди–ка, кровушка наша на траве смешалась – мы теперь побратимы!

Принц с трудом приходил в себя.

– По закону, – прохрипел он, – по закону, сэр Джихар, для братания кровь пускают из руки…

– А нос–то чем хуже? Он даже главнее! Без руки жить неловко, а без носа вообще стыд и позор… сэр, – добавил он после раздумья.

– Никогда не слышал ни о чем подобном, но, похоже, вы правы, сэр брат, – сказал Безымянный Принц, протягивая Жихарю руку. Оба встали и умылись, поливая друг другу из фляги.

Потом проверили, что стреляет дальше – арбалет или самострел, и вышла победа самострела.

– Ничего, дорога длинная, ты еще себя окажешь, – утешил Жихарь Принца, когда они уже тронулись в путь и Будимир занял положенное ему место на шлеме. – Кстати, растолкуй–ка мне, братка, как ты без имени–то остался?

…Жихарь не ошибся, дорога и в самом деле была длинная, зато повесть у Принца короткая – некий король соблазнил чужую королеву, ребенка же от стыда унесли в лес, где вместо волков его нашли и воспитали тамошние волхвы, именуемые друидами. Старики нипочем не хотели говорить Принцу, кто его отец и мать, дескать, в свое время сам узнает, но воспитывали честь по чести, как царское дитя.

– Видите ли, сэр Джихар, на земле столько королевств, что мудрено их объехать до конца жизни, – жаловался Принц. – Я знаю только, что в моей вотчине есть такой особый камень. Когда на него воссядет законный наследник престола, то есть я, камень издаст громкий крик.

– Не беда, найдем твой камень, как его не найти, – сказал Жихарь. – А я просто скажу – сирота я, отца и матери не знаю, и племя мое даже где–то потерялось, и никаких царей–королей я себе в родову силком тащить не буду. Воспитали меня Кот и Дрозд в глухом лесу. Только это не настоящие Кот и Дрозд. Хотя, правду сказать, у Кота глаза были зеленые и зрачок стрелочный, а Дрозд при случае мог и полететь куда надо. И знаешь, братка, – оживился он, – это даже хорошо, что мы с тобой сироты!

Принц поглядел с недоумением.

– Хорошо, хорошо. Мне Дрозд объяснил, а он все книги превзошел и все языки.

И у додревнего мудреца вычитал, что всякий младенец, лелеемый отцом–матерью, только и мечтает, собака такая, как бы батюшку родного порешить, а над матушкой нечестистым образом надругаться. Ну, у чада руки коротки и все остальное, мечты своей он исполнить не может и от этого страшно злобствует, а потом эта злоба в нем живет до самой смерти… А мы, сиротки, добрые–предобрые…

Принц изумленно покачал головой:

– Вот уж не думал, что это учение дошло и до ваших краев…

– Так у вас его знают? – разочаровался Жихарь.

– Можно сказать, рехнулись на нем, сэр брат. Я верно подобрал слово?

– Верно… Значит, правду говорил Дрозд. Эх, какие они вояки были – самому Дыр–Танану под стать!

– О, и вы преклоняетесь перед этим героем? Кстати, сэр брат, ведь Дыр–Танан тоже спервоначалу вызвал троих своих друзей на поединок, а потом на них напали воины злобного Координала, и дружба родилась в сражении…

– Ну, сражений на нашу дорогу хватит, – сказал Жихарь.

– Вы говорите так, словно это вас не радует, сэр брат. Но разве не прекрасно погибнуть на поле брани во имя высоких и благородных целей?

– Верно, – сказал Жихарь. – Лежишь на траве, черева наружу, и голова, заметь, отсеченная, со стороны на все это любуется… Куда как прекрасно!

– Но мудрецы древности учат, что красота может быть и не наружная, она внутри человека…

– Внутри человека кишки, – мрачно ответил Жихарь и загрустил от бесспорной своей правоты.

Неведомо, до каких высот любомудрия дошли бы всадники, если бы впереди, прямо на дороге, не показался большущий серый валун, украшенный полустершейся надписью:

Прямо ехать – убиту быти.

Налево ехать – женату быти.

Направо ехать – коня потеряти.

Дорога за камнем расщепилась натрое.

– Хоть бы раз поймать за руку того, кто вот так вот балуется на дорогах, – сказал Жихарь. – Это ведь не то что кусок мела взял и краткое срамное слово начертал для смеху. Нет, сидел ведь, долбил не день и не два…

– Вы полагаете, сэр брат, что надпись не имеет никакого смысла?

– Сам посуди, – сказал Жихарь. – Долбили это в незапамятные времена. С тех пор, поди, на прямой дороге убивать утомились, на левой – невесты кончились, на правой – коней столько наотбирали, что их и кормить нечем.

Давай пока лучше перекусим и подумаем.

Они слезли с коней. Принц разостлал на траве чистый вышитый платок. Достали припасы.

– Я и говорю – богатый ты, – позавидовал Жихарь. – Вон даже яички каленые, вино…

– Это мне дали на дорогу почтенные старик со старухой на постоялом дворе.

– Так эта еда, наверное, мнимая, – догадался Жихарь. – На тебя ведь там Гога с Магогой морок навели. Они, должно быть, решили одолеть нас поодиночке. Вот тебе и казалось, что все хорошо, пока я там насмерть пластался…

– А внучка? – спросил Безымянный Принц и покраснел.

– Которая внучка?

– Та, что посетила меня на сеновале. Весьма достойная молодая леди. Если бы не верность данному обету, я бы сделал ее своей королевой…

– А я в телеге всю ночь звезды просчитал, – завистливо вздохнул Жихарь.

– Не подумайте дурного, сэр брат!

– Дурного я не думаю, а думаю, что еда все–таки мнимая: ничего в желудке не прибавляется, сосет и бурчит.

– А вино?

Жихарь прислушался к поведению вина внутри себя.

– Вино, кажется, правильное.

Будимир толокся тут же, возле платка, подбирал хлебные крошки, а на яичную скорлупу глядел с упреком.

Прикончив припасы, оба откинулись на траву и стали бесцельно рассматривать небо.

– Помимо Дыр–Танана, – сказал Принц, – я очень люблю устареллы о подвигах Биликида и про верный его меч по имени Кольт. Чарует меня превыспренний старинный слог: «Заткни свою помойную пасть, вонючка Джо, иначе мой верный Кольт проделает в тебе семь симпатичных дырочек!» Умели же красно говорить воители седой древности! Кстати, обратите внимание, сэр Джихар, какой большой орел!

Жихарь пригляделся:

– Где же там орел? Это Демон Костяные Уши!

Принц поднес ко лбу ладонь:

– Да, я, кажется, различаю руки и ноги…

– Эх! – мечтательно сказал Жихарь. – Вот кому позавидовать можно! На воздусях пребывает! Прохладно живет! Они даже песню про себя сложили:

Что нам, демонам:

День работам – два летам!

А доводилось мне его и вблизи видеть. Шел я из кабака вечером. Всю одежду, конечно, пришлось там оставить, у меня такой порядок. Иду переулочками, ладошкой прикрываюсь. Гляжу – стоит. Руки скрестил на груди, нижнюю губу отклячил и глядит на меня как на пустое место. Презирает! Они ведь ни на что больше не годятся, только презирать мастера…

– И как же вы поступили, сэр Джихар?

– По всем правилам вежества: плюнул ему в шары и дальше пошел. Да хоть запрезирайся ты! Э, э, давай–ка с открытого места уберемся и скатерку побережем – как бы он нам на голову не нагадил в знак презрения!

И точно – Демон у себя на воздусях как–то подозрительно задергался, а действительность самым суровым образом подтвердила опасения богатыря, только в кустах и спаслись.

Безымянный Принц закипел гневом:

– Сэр Джихар, ваш арбалет, вынужден признать, бьет дальше и вернее моего.

Позвольте мне позаимствовать его и сообщить сэру Демону о недопустимости подобного поведения.

Тяжелая стрела с гудением ушла в небо. К счастью, Демон Костяные Уши полностью израсходовал свой боевой припас и не мог ответить. Стрела вернулась и вонзилась в дорогу, а вслед за ней плавно опускались выбитые перья.

Потревоженный Демон тяжело и гулко замахал крыльями, стронулся с места и неторопливо полетел по своим делам.

– На гору Кавказ направляется, – определил Жихарь.

– Вы знаете это наверное?

– Баба у него там, – досказал Жихарь. Принц подобрал с дороги десяток очень пышных и нарядных перьев и принялся украшать ими свой рогатый шлем.

– Дело, – похвалил Жихарь. – Но все–таки жаль, что ты ему в пузо не попал.

Поглядели бы тогда на Демона Поверженного. Мне такого Дрозд на картинке показывал: где голова, где ноги?

Когда же Принц предложил честно поделить добычу пополам, богатырь отказался, чтобы не обидеть петуха.

Из–за окаянного Демона так и не решили, куда направиться.

– Поехали, где коня потерять, – предложил Жихарь. – Вдруг на левой дороге все–таки женят всех подряд?

– Дорогой ценой дался мне конь, – сказал Принц. – Но и жениться, не обретя королевства, я не вправе. Может быть, все же следует поискать славной погибели на прямой дороге?

– А кинем денежку. Только женатая дорога, чур, не в счет!

Так и поступили. Выпало коня потерять.

– Неужто уступим кому своих лошадушек? – сказал Жихарь. – Да заодно и проверим, чей конь резвее!

На Ржавого он, конечно, не надеялся, но все–таки.

Всадники подтянули подпруги, закрепили переметные сумы, вскочили в седла.

Будимир занял свое место на Жихаре и голосом подал сигнал – его опять назначили в судьи. Гнедой и Ржавый рванулись с места. Полетели по сторонам елочки. Гнедой был хорош, но и Ржавый старался – Жихарь свистел, улюлюкал, размахивал кистенем над головой, обещал всех убить, один остаться. Весь он отдался было бешеной гонке, как вдруг почувствовал, что летит в пустоте над дорогой и со страшной силой на эту самую дорогу приземляется носом в пыль.

Будимир еле успел соскочить со шлема и тоже не удержался на лапах, ткнулся клювом.

– Ах ты, волчья сыть! – зарычал богатырь и оглянулся на вероломного коня.

Но никакого коня сзади не было, а неподалеку стоял на карачках Принц, не только Безымянный, но и безлошадный. И Гнедой, и Ржавый вместе с седлами, припасами и частью оружия исчезли. Остались только мечи, кистень и самострел Жихаря.

– Что это было, сэр брат? – спросил Принц, снимая за рога шлем.

Жихарь задумался, но в голове стоял шум, и никаких мыслей нельзя было расслышать.

– Так ведь написано, что коня потерять, – сказал наконец он. – У нас зря не напишут.

– Не хотите ли вы сказать, что кони исчезли из–под нас на полном скаку?

– Да вот исчезли же…

Богатырь встал и огляделся в поисках невидимого вора. Но вокруг был все тот же нечастый ельник, и ни одна верхушка нигде не колыхнулась, ни одна веточка не треснула. Жихарь внимательно потянул носом.

– Чуешь? – спросил он и побагровел от злости.

– Неужели снова Демон? – принюхался и Принц.

– Дегтем воняет! Он всегда сапоги дегтем смазывает!

– Кто смазывает?

– Цыган Мара – первый конокрад на всем белом свете! Как же я про него забыл, не подумал? Вот кто это, оказывается, Мара это, а никакое не волшебство… Есть против него заклятие, сейчас вспомню, хотя что толку теперь…

– Но, сэр Джихар, такое никак не возможно и неслыханно. Увести коня из конюшни или на биваке – это одно дело, но чтобы на полном скаку…

Жихарь сожалеюще поглядел на побратима.

– Ты, братка, со скольки годов на мечах начал учиться?

– Подобно славному Беовульфу – с пяти лет…

– А Мара, – наставительно сказал Жихарь, – уже с трех лет этим делом промышляет. Было время навостриться! Он, я думаю, и у отцов наших коней уводил, и у дедов… Да что там у дедов! Когда человек впервые на лошадь уселся, наверняка цыган Мара тут же ее и угнал!

– Сколько же ему лет? – растерянно спросил Принц.

– Вот и считай! – предложил Жихарь. – Ему, Маре, чего не быть долголетку:

никому не служит, в драку не лезет, живет на вольном воздухе… Правда, когда поймают, наверняка тут же и убьют, но поймать еще никому не удавалось. Так что готовься, на первой же ярмарке придется у него выкупать жеребчиков наших за свои же кровные деньги – доказать–то ничего нельзя.

Мало–помалу мысленная муть, поднявшаяся в богатырской голове от удара, стала оседать, оставляя на виду очевидный вывод: идти придется пешком! Эта новость настолько потрясла Жихаря, что он опустился на колени и стал ни за что ни про что молотить кулаками дорогу.

Безымянный Принц совершенно спокойно стоял рядом и запоминал чудовищные проклятия коварному цыгану: пригодится на будущее задирать врагов.

Настрадавшись и оскудев ругательствами, Жихарь тоже успокоился, лишь временами из его широкой груди самоходом прорывалось рычание. А ведь ему–то было куда легче, нежели Принцу в его удивительных доспехах.

– У тебя ноги–то хоть гнутся? – озаботился Жихарь.

Принц присел несколько раз, попрыгал.

– Грохоту много, – поморщился Жихарь. – Вдруг случится подкрадываться тайком?

– Благородный воитель все совершает явно, – возмутился Безымянный Принц.

– Эх, пропаду я с тобой, братка! Ну да пошли.

Будимир легко вспорхнул на его голову, и они тронулись. Было уже далеко за полдень, но жара не спадала. Принц тащил свое рогатое ведро в руке. Жихарь весь груз пристроил за спину. Он тупо переставлял ноги и радовался, что сапоги его сходили под Илион, не трут и не жмут нигде.

Хорошо бы к ночи добраться до жилья. Только вот почему–то не видно, чтобы в этих местах было жилье. На дороге ни конских яблок, ни коровьих лепех, ни кострищ по обочинам. В ельнике раздается стук, но такой он ровный и размеренный, какого нипочем не припишешь лесорубу. Принц шагал ровно и не жаловался. Жихарь собрался было запеть, чтобы укоротить дорогу, но передумал, потому что места были нехорошие.

– Сказки знаешь? – внезапно спросил он Принца. – Новеллы там, устареллы?

– Думаю, сейчас не время для сказок, сэр Джихар, – ответил побратим.

– Самое время! Видишь, снова возле дороги Пропп стоит. Ему вместо жертвы надо сказку рассказать. Это хорошо помогает. Я вот рассказал – и тебя встретил…

– Странно, – сказал Принц, разглядывая потрескавшееся дерево и пробуя пальцем облупившуюся позолоту. – Там, где я рос, в жертву не Проппу, а Фрэзеру приносили, – он покосился на Будимира, – э… некоторых живых существ.

Будимир на шлеме тревожно переступил лапами.

– Птицу резать не дам, – твердо заявил Жихарь. – Птица наша, правильная.

Она иного человека стоит.

– Я вовсе не имел в виду сэра петуха, – заоправдывался Принц. – Может быть, подстрелить этого надоедного дятла?

– И дятла зря не трогают. Говорю тебе – кумир сказки алчет.

Принц явно обрадовался неожиданному привалу.

Сказка его тоже была грустная, с восточным уклоном. Ее герой, славный витязь Бедол–Ага, влюбился, себе на беду, в луноликую царевну Культур–Мультур. И даже дал по такому случаю обет молчания, так что многие считали его глухонемым. Бедол–Ага выполнял самые сумасбродные желания капризной красавицы, даже, случалось, подметал двор. Однажды луноликая потребовала, чтобы витязь очистил ее царство от драконов. Бедол–Ага забрался высоко в горы и, не говоря худого слова, перебил в пещере целый выводок, пожалев только самого маленького дракончика. Дракончик оказался верным и смышленым, бегал за витязем, как собачонка, быстро стал любимцем всего двора.

Но жестокая Культур–Мультур потребовала, чтобы приказ ее был исполнен до конца. Верный витязь повздыхал–повздыхал, накормил последний раз дракончика в трактире, потом пошел на реку, взял лодку, привязал дракончику на шею камень и…

– Лучше бы он ее, сучонку, утопил! – зарыдал Жихарь. Принц не ожидал, что устарелла его возымеет такое действие, и присоединился, чтобы побратиму не плакать в одиночку. Даже у деревянного Проппа, давным–давно высохшего, пробились смоляные слезы!

Утеревшись рукавами, они встали и побрели дальше. Жихарь стал расписывать, как он, Жихарь, поступил бы на месте злосчастного витязя и какое надлежащее положение заняла бы при этом царевна Культур–Мультур.

С некоторыми предполагаемыми действиями Принц не согласился и предложил свои приемы. В жарком, но дружелюбном споре они и не заметили, как на пути снова встал серый валун. Жихарь обошел его и, к своему ужасу, обнаружил читаную уже надпись. Слева и справа к валуну подходили еще две дороги.

– Леший попутал, – уверенно сказал Жихарь. – Мы, оказывается, зря шли – круг сделали. Вот болваны!

– Понапрасну, сэр брат, именуете вы нас болванами. Это совсем другой камень. Вспомните сами: там по бокам был жалкий подрост, а здесь могучие сосны. Там дорога шла под уклон, а здесь поднимается в гору. И наконец, эта надпись выполнена с многочисленными ошибками в отличие от предыдущей.

– Ты приметливый, – похвалил Жихарь. – Все верно. Тут над нами кто–то подшутил. Да это Мара все и устроил, чтобы ловчее было коней воровать! Он точно рассчитал: никто по доброй воле ни помирать, ни жениться не пойдет, рискнет конем. Выбить первую надпись он нанял бродячего грамотея, а эту сам наковырял, как уж там смог… Ну, попадись ты мне, ромалэ! Я тебе чавалэ–то в кровь разобью!

– У иных племен, – сказал Безымянный Принц, – умение красть коней почитается величайшей доблестью, так что сэр Мара по–своему прав, а мы выказали достойную сожаления беспечность.

Они сели, прислонившись к валуну, и стали расписывать друг другу величайшие и достойные восхищения качества украденных коней. Жихарь, к своему удивлению, узнал от себя же, что Ржавый, к примеру, мог перескочить в высоту любое дерево. Петух взлетел на вершину камня и тревожно обозревал окрестности. Потом захлопал крыльями и пронзительно закричал.

– Чует врага! – Жихарь вскочил с мечом в руке.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Что за пришелец? Что бледен твой лик? Не спал ли ты с трупом?

Речи Альвиса

По правой дороге к ним неторопливо приближалась довольно странная пара.

Вообще–то странным был только один, и то – не весь, а наполовину, поскольку половина эта являлась не человеческой, а конской, хотя и покрытой шерстью телесного цвета. У полуконя было строгое и даже величественное лицо, обрамленное седыми волосами и такой же бородой, а торс мускулистый, как у молодого.

Спутник его отличался довольно плотным сложением, а длиннополое платье его было шито золотом. На черной гриве его каким–то чудом держался тонкий венец, борода завивалась мелкими колечками. Чернобородый подпирался тяжелым посохом и шел босиком, перебросив связанные сапоги через плечо. Никакого оружия у незнакомцев, кажется, не было.

– Мир по дороге! – воскликнул Жихарь и убрал меч в ножны.

– Привет вам, достойные сэры, – сказал Принц.

– Шалом! – откликнулся чернобородый. – Куда собрались?

– Бредем туда, не знаем куда, – честно признался Жихарь.

– Радуйся, юноша, молодости своей, – сказал человек. – И в дни юности твоей да будет сердцу благо, и ходи по путям, куда влечет тебя сердце…

– Примерно туда и стремимся, – кивнул Жихарь.

– Путники, кто вы, откуда и как ваше имя? – строго прогудел полуконь. – Ложью язык ваш правдивый да не осквернится!

– Это греческий кентаврос, – пояснил человек. – Он всегда так говорит, так что не удивляйтесь.

– Врать нам незачем, – сказал Жихарь. – А по молодости лет мы первые назвать себя должны, это он правильно заметил. Я Жихарь, был ратником в Многоборье…

– Я же зовусь Безымянным Принцем, – сказал Безымянный Принц, – и прошу не счесть эту скрытность за оскорбление.

– Кентавроса в здешних местах именуют Китоврас, – сказал чернобородый. – А я всего лишь смиренный царь Соломон.

– Цари пешком не ходят! – хмыкнул Жихарь. – То есть ходят, но только разве по нужде…

– Поставлена глупость на высокие посты, – сказал царь Соломон и похлопал Китовраса по крупу, – а достойные внизу пребывают. Видел я рабов на конях и князей, шагающих пешком, как рабы!

– Хорошо сказано, – вздохнул Жихарь. – Сколько я в жизни начальства ни видел – дурак на дураке. Вот и мы на своих на двоих…

– Позвольте, – вмешался Принц. – Неужели вы тот самый царь Соломон? Можно ли в это поверить?

– Можно, – разрешил царь. – Меня трудно с кем–нибудь спутать. Про меня так и говорят: «Подобного тебе не было прежде тебя и после тебя не восстанет».

Ой, многих людей назовут потом Соломонами, но ни один из них не станет царем…

– Отчего же, сэр царь, идете вы не только пешком, но и без обуви? – почтительно спросил Принц.

– Для уничижения, – ответил Соломон. – Смиряю гордыню. Однако разговоры разговорами, а надо двигаться, иначе будем ночевать под звездами… А если вам все равно, куда идти, тогда пойдемте с нами прямо в Иерусалим!

– А Полуденная Роса в ваших краях имеется? – спросил Жихарь.

– Вот он, – указал царь Соломон на Китовраса, – утверждает, что у них в Элладе есть буквально все. Так я вам скажу, что это наоборот. Горькое вино со смолой и маслины. Наша же земля течет молоком и медом…

– Я про Полуденную Росу, – не уступал Жихарь.

– Полуденная, шмуденная, – проворчал царь. – Зачем она тебе, безумный юноша? Не расточай дни свои на поиски ее, и благо тебе будет… Ибо многие к ней устремлялись, но ни один не нашел. Вот есть у нас медвяная роса, есть мучнистая – от нее садовники стоном стонут…

– Мне бы Полуденную, – тосковал богатырь.

– А про твою Полуденную скажу так: живой собаке лучше, чем мертвому льву…

– Сэр царь, мой друг и побратим сэр Джихар связан неким обетом, который принял на себя и я, хотя и не постигаю его целей, – сказал Принц. – Кроме того, я не совсем понял, – нахмурился он, – кого именно из нас вы отождествляете с собакой…

– Пока что вы вполне живые львы, – успокоил его царь. – Но на избранном вами поприще очень скоро сделаетесь мертвые. Ай, такие приличные молодые люди – зачем вам какая–то Полуденная Роса? И Самсон во всей силе своей не смог бы ее добыть.

– Значит, есть она все–таки? – настаивал Жихарь.

– Немножко есть, – признался царь Соломон. – О ней написано в древних книгах.

– Вот и хорошо, – сказал Жихарь. – Ты, премудрый царь, покажи нам дорогу к ней, а мы будем охранять вас от лихих людей.

Царь пожал плечами.

– До сих пор мы с Китоврасом обходились своими силами, – сказал он и ловко подбросил и поймал заостренный снизу посох. – Но в компании веселее. Как это я говорю: и нитка, втрое скрученная, не скоро порвется.

Так и зашагали: впереди Принц и Китоврас, позади Жихарь и царь Соломон, чтобы в каждой паре был человек при оружии. Принц и полуконь толковали в основном о лошадях и понятиях чести, которые у кентавроса оказались тоже весьма своеобразными, не хуже странного слога.

Жихарь и царь толковали решительно обо всем, поскольку богатырь желал все знать, а Соломон уже здорово преуспел в этом деле и утверждал, что в многой мудрости много печали, так что не стоит Жихарю стараться. Потихоньку богатырь давай выпытывать, отчего и почему царя с Китоврасом занесло в такие далекие края. Соломон сперва уклонялся от прямых ответов, а потом махнул рукой (все равно уже слухи пошли во всему миру) и рассказал.

Соломон затеял построить у себя в Иерусалиме храм, равного которому не было бы нигде и никогда. Задача сама по себе трудная, но и того царю показалось мало: он поклялся, что воздвигнет храм, не прибегая к помощи железа. Ладно, кедровые балки можно обработать и бронзовым теслом, а вот вырубать и обтесывать каменные блоки стало нечем. Тогда и выписал он из Эллады Китовраса, славного чародейным искусством. Сговорились насчет оплаты, и полуконь вручил царю особого червяка, который умел прогрызать твердый гранит и мог точить его круглые сутки без всякой кормежки, потому что он как раз этим самым камнем и питался.

Камнеед оказался работящим и смышленым, строительство шло к завершению, и Китоврас потребовал положенную мзду. Соломонова казна к тому времени сильно поистощилась, царь начал придираться к мелочам и всячески оттягивать расчет. Дело в конце концов дошло до рукоприкладства, и разгневанный кентаврос так наподдал венценосному заказчику копытом, что царь улетел на самый край света.

Чтобы не произошло безвластия и смуты, Китоврас принял облик премудрого царя и начал, как уж мог, править. Подданных очень тревожила новая манера владыки изъясняться, да и в судебных делах он стал допускать подозрительную нерасторопность, а ведь как раз судом своим и славился Соломон. И с особенным ужасом пожилой полуконь узнал, что под его начало вместе с престолом перешел и царский гарем, насчитывающий в своих прекрасных рядах семьсот жен и триста наложниц…

– Сил недостанет на то ни человечьих, ни конских! – обернулся Китоврас; он, оказывается, не забывал прислушиваться к разговорам сзади. – Справиться с ними не смог и тучегонитель Кронион! Жен семиста ему мало, давай еще триста наложниц!

– А верно, Соломон Давидыч, ведь многовато, – сказал Жихарь. – Мы вот с Принцем от левой дороги отказались, чтобы до срока в хомут не залезть…

– Он же дорогу избрал, на которой сулили женитьбу, – снова вмешался Китоврас, – так говоря про меня: мол, кому и кобыла невеста!

Царь расхохотался над своей пошлой шуткой.

– Э, семьсот жен, – сказал он. – Если вокруг тебя столько племен и народов, то лучше всего жениться на дочерях владык и вождей, чтобы сохранить мир.

Шалом! – Он многозначительно поднял палец. – Когда идет война, невозможно построить не только храм, а даже маленькое отхожее место.

– Мир – дело благое, сэр Соломон, хотя и весьма прискорбное для воина, – обернулся Принц. – Но все–таки триста наложниц…

– А триста наложниц, – снова поднял царь палец, – это чтобы выводить на чистую воду всяких там самозванцев! – и указал на Китовраса.

Расчет хитрого царя оправдался: полуконь очень скоро понял, что от такой жизни откинешь копыта до срока, и, оставив царство на верных людей, отправился якобы в паломничество по путям Авраама. На самом же деле он бросился на розыск улетевшего царя и в конце концов нашел его, как и рассчитывал, на краю света, где всякая земля кончалась и начиналась сплошная соленая вода.

Теперь сотрудники–соперники возвращались восвояси. Они вполне бы могли перенестись в родные края чудесным образом, но царю Соломону заблажило наказать себя пешим и босым хождением. Китоврас решил сопровождать его до самого Иерусалима, чтобы не своротил куда–нибудь в сторону. Жихарь сразу догадался, что владыка израильский избрал такую дальнюю дорогу, мысля отдохнуть от государственных и гаремных забот.

Тут царь Соломон опустился до низменных потребностей и сказал:

– А если и не дойдем до жилья, все равно не беда: я из этого петушка сделаю такое, чего ваша мама никогда не приготовит…

Будимир на шлеме захлопал крыльями и заголосил.

– Птицу резать не дам! – второй раз за день заорал Жихарь. – Мог бы и догадаться, коли премудрый, что петух не простой…

Царь стал извиняться, но Будимир не унимался, кричал и вытягивал шею.

– Да не будет никто тебя есть, – сказал Жихарь.

Но надрывался петух совершенно по другому поводу – впереди и с боков на дорогу выходили неведомые люди. Они были одеты в лохматые шкуры, вооружены короткими копьями и длинными ножами.

– К бою! – рявкнул Жихарь. Царь Соломон заозирался, Китоврас забил копытами, Принц мгновенно достал из–за спины меч.

Без долгих слов один из лохматых метнул копье в кентавроса, видно, посчитал его самым главным или самым опасным. Царь Соломон крутанул посохом и отбил копье далеко в сторону.

«Ушлый какой!» – успел подумать Жихарь, а больше ничего не думал, потому что в схватке не думают и надеются только на выучку. Меч показался ему слишком легким, и рука сама ухватила кистень. Несколько копий бесполезно ударили в Принца. Жихаревой голове стало легко – Будимир слетел и принял самое деятельное участие в бою. Колючее ядро кистеня загудело и мягко вошло в незащищенную голову врага. Остальные отпрянули и попали прямиком под удар задних ног Китовраса. Там им тоже пришлось тяжело. Засвистел меч Безымянного Принца.

– Живых не отпускать – других приведут! – скомандовал Жихарь. На него бросился самый дюжий из лохматых, вмиг замахнулся и крепко ухватил за плечи. Шар кистеня ударил его по хребту, и смертельный захват ослаб.

Жихарь, не глядя, сразу отмахнул вбок, откуда подал голос Будимир, и угадал: сбоку к нему подбирался один с ножом. Больно ударило в плечо, но кольчуга не подвела.

Тут под ноги Жихарю прикатилась чья–то голова, и он чуть не споткнулся. В руках у Китовраса оказалась нагайка, он ловко хлестал разбойников по глазам. По этой же части промышлял и Будимир, от него так и пыхало жаром, искры летели во все стороны, поганью шкуры затлели. Это испугало нападавших, вышла мимолетная передышка. Жихарь увидел, что царь Соломон совершенно спокойно беседует с четырьмя лохматыми, тычет посохом в небо и в землю, а они внимательно слушают. Но тут ему стало не до царя, набежали еще трое, пришлось взять в левую руку меч. Смертельный прием Беломора действовал безотказно.

– Бить в спину дурно, сэр негодяй! – возмутился кем–то Принц. – Ваша рука недостойна держать оружие! Долой ее!

Внезапно биться стало не с кем. Жихарь бросился на выручку царю, но и там все было кончено: четверо Соломоновых слушателей лежали на земле, попарно пронзив друг друга копьями.

Глаза у Жихаря сделались навыкате, как у самого премудрого царя.

– А, – пожал плечами Соломон, сын Давидов. – Я им немножко объяснил, что все в жизни суета и не стоит продлевать бесполезную жизнь в этой юдоли скорби. В сущности, так оно и есть.

– А целое войско вот так уговорить сможешь? – с надеждой спросил Жихарь.

– Надо попробовать, – отвечал Соломон. Только тут богатырь выдохнул полной грудью. Китоврас исходил своими труднопонимаемыми проклятиями и просил перевязать руку и поглядеть, что там с копытом. Будимир потерял несколько хороших перьев из хвоста. Один рог на шлеме Безымянного Принца угрожающе согнулся вперед.

– Ну ты молодец, как бык дерешься, – сказал Жихарь. – Брат, хватит тебе без имени шататься – за свирепость в бою нареку тебя Яр–Тур!

– От всего сердца принимаю в дар это имя, сэр брат, – поклонился Принц Яр–Тур. – И родной отец не нашел бы для меня имени лучше. С ним я и взойду на трон.

Царь Соломон достал из складок одежды маленькую деревянную раму, в которую были заключены костяшки, нанизанные на стальные прутики. Он ходил среди павших и на каждого откладывал одну костяшку.

– Герои врагов не считают, сэр царь! – мягко заметил Принц.

– Враги счет любят, – возразил премудрый.

– Ничего они больше не любят, – проворчал Жихарь. – По–дурацки напали, по–дурацки и пали… Будимир!!! – вдруг заорал он. – Не клюй очи – ты не ворон!

– Семнадцать! – провозгласил царь Соломон.

– Это, должно быть, подляне, они помалу не ходят, – сказал Жихарь. – В этих лесах, говорят, их видимо–невидимо, а царицу их зовут Хватильда. Они давно бы весь мир завоевали, да одна у них беда: никак не умеют коней объезжать, конницу собрать. Мажут волосы медвежьим жиром, а того не понимают, что конь не терпит медвежьего духа. Теперь надо уходить поскорее, пока не подошли остальные. Против сотни и нам не выстоять. Надо только поглядеть у них по сумкам, нет ли еды.

Первым полез по сумкам Будимир и чуть не поплатился: тот, самый дюжий, оставил в себе малость жизни и схватил петуха за глотку. Выручать птицу бросились Принц и Соломон. Яр–Тур отсек страшную лапу, а царь вонзил в грудь врага свой посох. Будимир хрипел и клонил голову набок.

Занялись ранеными. Жихарь оторвал от подола рубахи ленту, царь достал из переметной сумы Китовраса целебную мазь, перевязали полуконю руку. Остатком ленты Жихарь обмотал шею Будимира. Петуха кентаврос бережно посадил себе на спину и предложил спутникам переложить на него часть груза. Соломон хотел было пристроить туда и свои сапоги, но Китоврас запротестовал: уничижаться так уничижаться.

– Давайте–ка, господа дружина, бегом, – сказал Жихарь. Его все как–то незаметно признали старшим. – Лучше нам с себя семь потов согнать, чем попасть подлянам в лапы.

– Ваши подляне, насколько я понимаю, все–таки люди, – откликнулся Яр–Тур. – Но поглядите внимательней на наших покойных противников! Пересчитайте хотя бы у них пальцы! Загляните им в глаза – если только можно это назвать глазами!

Царь Соломон охотно извлек свое счетное устройство, только Жихарь запретил тратить время. Солнце клонилось на закат. Бежали легким бегом, а Китоврас при этом подбадривал самого себя нагайкой: видно, конская его половина была себе на уме.

– А вы заметили, сэр брат, – сказал на бегу Яр–Тур, – что из них не вытекло ни капли крови?

По спине богатыря забегали мурашки, и он прибавил ходу.

…Ночевать пришлось все–таки не под крышей – места были не только нежилые, а какие–то запустошенные. Путники сошли с дороги и обосновались на поляне, надежно закрытой со всех сторон кустами. Достали скудные припасы, пустили по кругу флягу с остатками вина – есть захотелось еще сильнее.

– Сэр царь Соломон, – сказал Принц. – Правда ли, что искать вашего правосудия приходят не только люди, но также звери и птицы?

– А куда же еще им прикажете идти? – удивился царь.

– В таком случае, не могли бы вы призвать сюда хотя бы парочку зайцев?

– Хорошенькое дело! – возмутился царь. – Вас вызывают на суд и вас же тут сразу режут и едят… Да и по закону Торы нельзя мне кушать зайчика.

– И костра нельзя разводить, – вмешался Жихарь. – И Будимира чем–нибудь прикройте – чего он светится!

Сторожить взялся Китоврас: он витиевато объяснил, что его четырехногая половина может выспаться за двоих. Его кое–как поняли и согласились. Ночь прошла теплая и короткая. На рассвете петух неуверенно, хрипло, но все же закричал.

– Тихо ты! – тут же проснулся Жихарь. Вот говорят, что богатырский сон очень крепкий, а он вовсе даже чуткий.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Неспроста же говорят: увидев удивительное – не удивляйся, и оно перестанет быть удивительным.

Повествование о том, как три Суя усмирили нечисть

Далеко–далеко впереди Красному Петуху откликнулись его обыкновенные собратья.

– Немного до жилья не дошли, – сокрушенно сказал Жихарь. – Зато здесь уже никаких подлян не будет.

Все повеселели, а Будимир, услышав поддержку, вспорхнул на голову безответному Китоврасу и стал кукарекать в полную силу.

– Сэр царь, – обратился Принц к Соломону, – может быть, ваш знаменитый суд определит между мной и сэром Джихаром сильнейшего? Хотелось бы выяснить это до того, как мы окажемся снова среди людей, чтобы каждый из нас мог вести себя соответственно своему рангу.

– Извольте, – сказал царь Соломон, словно век ждал этого вопроса. – Я так думаю, тот из вас сильнее, кто сможет дольше пронести меня по дороге.

Китоврас тут заржал по–лошадиному.

– Но почему именно вас, сэр царь?

– А что, вы предпочитаете нести Китовраса?

Жихаря такие условия вполне устраивали. Метнули жребий. Первому выпало Принцу, меч его и арбалет переложили на кентавроса. Шлем царь Соломон потребовал оставить, потому что за рога ему будет удобно держаться. Жихарь вызвался считать шаги и пошел сбоку.

Сидеть на железных плечах было, конечно, жестковато. Одной рукой премудрый царь ухватился за рог шлема, другую использовал для потрясания посохом.

Китоврас с поклажей и Будимиром поскакал вперед поглядеть, нет ли опасности.

«Это тебе не на коне красоваться, – думал Жихарь про Яр–Тура. – Тут выносливость нужна».

Богатырь рассчитывал без труда победить, потому что Принцевы доспехи в совокупности с рослым и дородным царем составляли вес немалый. Царь ударял босыми пятками по панцирю, понукал. Но и без того Принц двигался ходко. «Не расчухал еще», – успокаивал себя Жихарь. Пыль из–под сапог Яр–Тура вилась столбом.

«Двужильный он, что ли?» – удивлялся богатырь. Царь Соломон затянул песню.

Слова были незнакомые, но боевые. Жихарь понемногу освоился и стал подпевать:

– Позади земля родная, впереди пески Синая, на груди мой «могеншлом»

наперевес!

Вернулся Китоврас, доложил, что все в порядке, и снова поскакал вперед. Из смотровой щели в шлеме Принца повалил пар. Пар был горячий, и венценосный седок подобрал ноги. Уже и богатырь налегке притомился, а Яр–Тур все топал и топал. Пыхтел он так громко, что других звуков словно бы и не существовало. Но даже и птицы в лесу стихли, наблюдая состязание.

Наконец, к удовольствию Жихаря, шаги Принца стали реже, а царь на его плечах подозрительно закачался. Яр–Тур остановился, медленно опустился на колени и ткнулся рогами в пыль.

Царь перешагнул через его голову, отошел к обочине и вопросительно поглядел на Жихаря.

– Совсем загнал парня, – торжествующе сказал Жихарь. – Привык там у себя, понимаешь, на людях ездить…

– Сколько вы насчитали, молодой человек? Жихарь разинул рот.

Вразумительного ответа он не мог дать по двум причинам: во–первых, путал всегда пятьдесят и шестьдесят, а во–вторых, все равно сбился, отвлекаемый размышлениями о своей неизбежной победе. Богатырь покраснел, замычал и стал что–то объяснять исключительно на пальцах. Снова вернулись Китоврас с Будимиром. Принц Яр–Тур лежал без памяти и не мог дать дельного совета.

Наконец Жихаря осенило:

– Раз так, я тебя назад потащу, тогда и считать ничего не надо будет! Не ошибемся!

Царь попробовал было возражать, но Китоврас закивал согласно головой, да и очнувшийся Принц простонал, что не к лицу благородному воителю знать какие–то там числа, а дорога не обманет.

Яр–Тура унесли отлеживаться в кусты, накрыли плащом и еще сверху набросали веток, чтобы никто не нашел и не обидел – Жихарь принудил отнекивающегося царя занять место на богатырских плечах и бодро потрусил назад по дороге.

Поначалу все шло хорошо, но скоро он понял, что с детства таскать такие доспехи, как у побратима, очень даже невредно. Потом ему показалось, что правая нога гораздо тяжелее левой, – это дала о себе знать золотая ложка за голенищем.

– Давай, давай, – печально поторапливал царь. На этот раз он уже ничего не пел и, когда миновали место ночлега, тяжелехонько вздохнул, но вздох потонул в богатыревом сопении.

Шесть–семь шагов у соперника Жихарь все–таки выиграл и полетел лицом вниз.

Царь Соломон вовремя успел растопырить ноги и упереться в дорогу посохом, а то бы совсем задавил беднягу.

– Моя взяла, – прохрипел богатырь и закатил глаза. Тут в очередной раз вернулись челноки – Китоврас и Будимир. Петуха царь взял на руки, а Жихаря перекинули через спину кентавроса.

Почтенный полуконь легко поскакал вперед, а царь Соломон огляделся и маленько сжульничал противу своего же обета: оседлал посох и невысоко полетел над дорогой. Конец посоха чертил в пыли загогулины.

– Если бы на нас сейчас напали, – сказал царь, когда вся малая дружина собралась возле Принца, – то нас бы зарезали все равно как маленьких баранчиков. Так что впредь не стоит устраивать подобных состязаний, ведь мы в походе.

Жихарь совсем было собрался поведать Яр–Туру, что победил, но почему–то передумал: «Будет еще время ему нос утереть». Соломон и Китоврас тоже помалкивали: не хватало еще, чтобы двое главных бойцов передрались. При этом царь придумал для Принца такой хитрый ответ, что и Жихарь в него поверил.

На заставе перед поселением возникла заминка, потому что там стояли стражники и требовали подорожный сбор, или мыто. Выяснилось, что лишь у Жихаря есть несколько монет, которые он надеялся употребить на съестное и хмельное.

Кроме того, оказалось, что невозможно определить размер мыта за Китовраса:

кто он – конь или же всадник? Петух Будимир немедленно прикинулся зарезанным – вдруг за живую птицу здесь особая плата?

Жихарь сгоряча предложил стражникам вместо денег поубивать их на месте, но стражники возразили и разинули рты, мня поднять тревогу. Вмешался царь Соломон и объявил, что Жихарь – блаженный дурачок, которого ведут лечиться к известному знахарю. Стражники заметили, что дурачкам мечей и кистеней не доверяют в руки. Один из них приглядел себе и потребовал кольцо царя Соломона. Слышавший кое–что об этом кольце Яр–Тур взялся было за меч, но царь, ядовито улыбаясь, снял с пальца украшение и протянул его стражнику.

Лицо у царя сразу же сделалось глупое–глупое, а у стражника, напротив, осветилось разумом неслыханной силы, и даже невеличка голова его явственно затрещала от непривычной умственной работы. Помудревший внезапно мздоимец представил себе неприятности, бывающие обыкновенно от большого ума, и поспешно вернул кольцо владельцу. Владыка израильский снова стал самим собой и начал яростно рядиться. Стражники робко возражали и хлопали глазами. Царь наглядно и убедительно доказал, что в данном случае как раз они сами, стражники, должны еще приплатить путникам за вход в город.

Потом царь смилостивился, подробно изучил расценки, достал свои счеты, пощелкал костяшками, велел всем садиться верхом на Китовраса и объяснил, что за трех всадников на одном коне плата получается совсем пустяковая.

Замороченные стражники обрадовались и одной–единственной монетке, а стенающий от натуги Китоврас провез своих многопудовых наездников за ворота.

За воротами был даже не поселок, а целый городок. Жители городка весьма удивились, что три с половиной человека и полконя заявились к ним по заброшенной дороге, ведь по ней умные люди отродясь не хаживали.

Жили здесь хорошо, крепко, многие дома зижделись на каменных фундаментах.

Посреди маленькой базарной площади бил маленький же фонтан. Струя обретала напор при помощи волосатого детины, который неустанно двигал вверх и вниз какой–то рычаг. К этому рычагу он был прикован толстенной цепью – видно, за нехорошие дела.

Китоврас придал своему величественному лицу совершенно лошадиное выражение и начал хватать зубами клочки сена с чужих возов. Соломон притворно сердился на него, а любопытным отвечал: – Вы что, коня с руками не видели?

Если бы у вас была такая жизнь, как у него, я бы посмотрел, что у вас выросло!

Купили лепешек, сыра, копченостей, а Китоврасу сверх человеческой доли еще и сена. Дети дразнили Будимира:

– Петух с косой подавился колбасой!

Но петух вовсе не давился, поскольку напластал косой свою часть тонкими ломтиками.

– Вот и прокорми такого! – возмущались взрослые.

Путники спокойно поглощали купленное, запивая из фонтана. Жихарь черпал воду своей золотой ложкой, вызвавшей всеобщее восхищение. Только царь Соломон пребольно ткнул богатыря пяткой.

– Из–за этой ложечки, между прочим, нас отсюда могут не выпустить живыми!

Это верно, некоторые рожи в толпе были совершенно разбойничьи.

Между тем два–три грамотея из местных признали в царе Соломоне царя Соломона, а для верности сбегали к мелочному торговцу и притащили лубок «Соломонов суд». Там царь был изображен в профиль, но с обоими глазами, а все равно похож. Толпа загудела. Царь приосанился. Вперед выступил почтенный старец и прокашлялся. Царь понимающе приложил к уху ладонь.

– Здравствуй, премудрый царь. Верно ли мы слышали, что ты горазд судить и рядить?

Соломон величественно кивнул.

– Ты насудишь, – проворчал Жихарь, но Будимир, Китоврас и Яр–Тур дружно его одернули.

– Значит, нам тебя сама судьба прислала, – сказал старец. На груди у него висела серебряная цепь выборного человека. – Изволишь видеть, у нас в городе уже третий год идет тяжба. Мы тут пополам поделились, скоро начнем драться.

– Послушаю вас, добрые люди, – кивнул царь.

– Тому два года назад, – начал старец, – у нас умер богатый хозяин.

Остались после него два сына – Лутоня да Зимогор с Богодулом…

– Постой, постой, – сказал царь. – Или два сына осталось, или три сына?

– В том–то и дело! Только у Лутони одна голова, а у другого сына две:

Зимогор и Богодул. Они требуют себе две трети наследства…

– А как же! – заревели в толпе две глотки. Горожане вытолкнули вперед двухголового. Головы были одинаковые. Ни одна, ни другая доверия не вызывали.

– Где же ответчик? – вопросил царь.

– Хворает, – объяснил староста–старец. – Они все время между собой дерутся.

Днем одна голова спит, а другая с братом воюет. Ночью Лутоня уснет, а проспавшаяся голова его опять терзать начинает. Скоро они Лутоню изведут совсем, тогда все само собой решится, да ведь не по закону…

– Не по закону, – согласился царь. – Мало ли у кого сколько голов вырастет!

Так никаких наследств не хватит!

– Да–а? – хором возмутились Богодул и Зимогор. – Нам ведь и пищи требуется вдвое!

– Хорошо, – сказал царь. – Дело ваше я разобрал, сейчас буду судить и рядить…

Он поманил к себе Жихаря и Будимира и что–то нашептал им. Жихарь побежал по торговым рядам, Будимир почистил перья.

Пока богатырь бегал, толпа успела разделиться надвое и ожидала решения, чтобы тут же признать его несправедливым и затеять бой. Тут бы досталось всем: и двухголовым, и безголовым, и премудрым, и в перьях, и с конскими копытами.

Подоспевший Жихарь протянул царю свою добычу. Царь подозвал к себе двухголового.

– Вот ты кто? – указал он на левую голову.

– Богодул. Зимогор, – ответили обе враз.

– Так вот, Зимодул, вот тебе смоляной вар. Возьми его в рот, жуй и не смей выплевывать, что бы ни случилось.

В наступившей тишине двухголовый взял у царя липкий комок. Рука его долго колебалась, в какой изо ртов отправить вар, но одна из голов победила, а вторая только напрасно щелкнула зубами. Заиграли желваки на скулах удачливой головы, и скоро варом ей накрепко склеило зубы. Голова мучительно замычала, и тут по знаку царя Будимир лихо взлетел вверх и давай долбить онемевшую голову в самое темечко.

Другая, свободная от вара голова заорала от лютой боли. Царь жестом велел петуху прекратить и спросил:

– Все видели? Все слышали? Больно только одной голове, а кричит совсем–совсем другая! Это о чем нам говорит? Это нам говорит о том, что головы целых две, а душа таки одна! И доля на эту душу тоже полагается одна.

– Верно! Верно! – закричали сторонники Лутони.

– А ведь верно! – отозвались бывшие приверженцы Богодула–Зимогора.

И бросились друг на друга – только не с пинками и зуботычинами, а с объятиями и поздравлениями.

Поклеванная голова кое–как выковыряла вар из зубов, и обе завопили в два голоса:

– Нечестно! Калеку обидели! Царь Соломон поспешил утешить:

– Зато я с вас и судебные издержки как с одного и того же человека взыщу!

И назвал пеню – такую, что головы Зимогора–Богодула с горя стали колотиться друг о дружку.

Решил внести свою лепту и Принц Яр–Тур:

– Ежели сэры Зимогор и Богодул договорятся промежду собою братски и полюбовно, я мог бы снести лишнюю голову, нимало не повредив другую…

Таким образом в это утро торжище на площади превратилось в судилище, а судилище в свою очередь – в гульбище, но никак не в побоище, чего боялся староста.

На площади уже накрывали столы, и Жихарь надеялся, что золотой ложке будет нынче большое заделье. Староста предложил наперед сводить гостей в баню, а уж потом, намывшись и напарившись, приступить к торжеству. Долго думали, как быть в этом случае с Китоврасом, но Соломон припомнил, что один из владык славной западной державы своей волей ввел не то что кентавроса, а натурального коня, и не то что в баню, а в государственный совет. Это всех убедило.

Принц Яр–Тур воспитывался в тех краях, где моются лишь по великим праздникам в медном котле с горячей водой, а у Соломона во дворце было сразу несколько бассейнов, в том числе и с розовым маслом; ни про какие веники они отродясь не слыхали.

Баня была скатана из могучих бревен, полы старательно отскоблены добела.

Сильно запросился в баню и Будимир. Ему толковали, что там станет он не гордый кочет, но мокрая курица. Он все равно лез, махал крыльями – видно, не хотел оставаться один. Решили посадить его в предбаннике стеречь одежду и оружие. Старостины домочадцы пообещали свежее белье.

Жихарь плескал золотой ложкой на каменку, Яр–Тур шарахался от клубов пара, Китоврас распаривал копыта в четырех лоханях, а царь Соломон наглядно объяснял приятелям, что такое обрезание и какая от него великая польза.

Дошел черед и до веников. Принц поначалу счел действия Жихаря за позорное наказание розгами и полез было в драку.

– Гляди! – кричал богатырь, орудуя двумя вениками зараз. – Царю не зазорно, а тебе, вишь, зазорно! Это же лечение!

Временами выходили охладиться в предбанник. Будимир вел себя как–то.

неспокойно, бегал по углам, тосковал. «Хватит тебе, дурной!» – утешал Жихарь. Париться новичкам понравилось всем, особенно Китоврасу – здоровье–то у него было лошадиное. А вот царь начал хвататься за сердце.

– Душно мне, – сказал он и принюхался. Тут и Жихарь увидел, что сквозь щели ползет потихоньку сизый дымок.

– Это что еще такое? – возмутился он и торкнулся в дверь. Она не поддавалась.

– Сэр Джихар, – обратился к нему Яр–Тур, – вы не заметили, что за пища была на праздничных столах, за которыми нас якобы ждут?

– Пища как пища, – ответил Жихарь, ударяя в дверь плечом. Дым становился гуще.

– Вы видели миски с кашей из белого сарацинского пшена с изюмом? Мне как–то довелось отведать этого кушанья на тризне степного витязя Одихмантия…

– Ах, так они уже и поминки по нам готовят?! – заорал Жихарь, с разбегу врезался в дверь и еще раз заорал.

– Воистине, лучше пойти в дом плача, чем пойти в дом пира, – сказал царь Соломон. – Никому верить нельзя, особенно людям.

Китоврас отстранил Жихаря и стал выбивать дверь задними копытами – с тем же успехом.

– Бревнами заложили, – прошептал Жихарь. – За что?

Вместе с дымом в баню проникли и тонкие язычки пламени. Дышать сделалось трудно.

– Что творите, изверги! – крикнул Жихарь, а больше кричать ничего не стал:

если уж так постарались завалить дверь, значит, намерения у хозяев самые серьезные и ни на какие крики они обращать внимания не собираются.

Царь Соломон опустился на лавку, надел золотой венец и, кое–как отмахиваясь ладонями от дыма, вещал:

– Порвется серебряный шнур, и расколется золотая чаша, и разобьется кувшин у ключа, и сломается ворот у колодца…

Принц Яр–Тур молча рубил дверь мечом. Он понимал, что старания бесполезны, но сидеть без дела не мог.

– Вот и сходили в баньку, – кашляя, подытожил богатырь.

Будимир вышел на середину и стал крыльями показывать людям, чтобы разошлись по сторонам. У Жихаря появилась надежда.

– Слушайтесь его, слушайтесь, – сказал он. – Петух дело свое знает.

Будимир растопырил крылья и стал кричать – только не по–петушиному. Тотчас же изо всех щелей потянулись, потекли тонкие струи пламени, они входили в красные крылья, и крылья становились золотыми. Сделалось жарко. Петушиные перья заискрились, заиграли всеми оттенками огня. За стенами трещало.

«Хворостом обложили», – догадался богатырь. Трещало и за дверью.

– Славны коварством своим обитатели града, – сурово молвил Китоврас. – Гостя зажарить живьем – в этом ли доблести суть?

Царь Соломон продолжал рассуждать про печальную участь скотов и человеков.

Пламя перестало бить из щелей, но, судя по жару, вокруг них бушевало вовсю.

Дым, подчиняясь движениям петушиных крыльев, убирался обратно на улицу.

Всякий огонек, проникающий было внутрь, Будимир шугал назад, клевал, костил лапами. И огонь явно его слушался.

Загудело и над крышей. Жихарь потрогал потолочную балку – она была теплая, но не горячая. Жихарь сел прямо на пол и обхватил мокрую голову руками.

Наконец треск прекратился. Будимир подбежал к двери и стал долбить дубовые доски клювом. Китоврас взял своего недавнего седока на руки, развернулся и еще раз попробовал ударить копытами. Дверь вылетела разом, за ней взметнулся сноп искр. Петух выбежал первым, и там, где он взмахивал крылом, почерневшие, истончившиеся бревна, подпиравшие дверь, покорно гасли. Воздух шел в баню горячий, но чистый.

Кое–как оделись, натянув доспехи на отсыревшее белье, и побежали к дому старосты. Будимир выразительно размахивал косой.

Дверь в Старостин дом Жихарь выбил кистенем. Староста в горнице стоял на коленях и бил поклоны деревянному идолу с настоящими костяными зубами. На шум он даже не обернулся.

Жихарь пнул старосту так, что тот полетел вперед, сшиб с ног идола и получил еще чурбаном по голове.

– Жарко топишь, хозяин, – сказал Жихарь. – Чего с легким паром не поздравляешь?

Староста опрокинулся на спину. Идол оказался у него лежащим поперек груди, словно бы защищал своего молельщика.

– Надлежит иметь уважение к седине, – заявил Принц Яр–Тур. – Позвольте, сэр Джихар, я попросту рассеку его надвое.

– Мягкосердечен ты, братка! – восхитился богатырь.

– Если бы в каком–нибудь из моих городов с гостями вот так поступили, – сказал царь, – то я устроил бы там веселое местечко вроде Содома и Гоморры.

Поминай, дедушка, отца моего, царя Давида, и всю кротость его!

Принц выхватил меч и рассек надвое – только не старосту, а идола. Будимир же набросился на половинки и когтями стал расщеплять их на тонкую лучину.

«Видно, соперник ему», – подумал Жихарь и сказал:

– Что это за бога ты себе, милый человек, завел? У добрых людей такого не водится.

Староста ответил стуком зубов. Сквозь стук прорывались слова о каких–то страшных, могущественных чародеях, пришедших издалека и велевших всех пришлых и приезжих отдавать в жертву огненному богу, терзаемому нынче Будимиром.

– Ладно, это все хорошо, ты белье давай! – потребовал Жихарь. – Только помылись как люди, а тут сажа, копоть…

Староста понял, что вот прямо сейчас его убивать не будут, и крикнул слуг.

Слуги прибежали бодро, но, увидев гостей не жареными, как–то сникли и отводили глаза. Жихарь внимательно вглядывался в их лица.

«Не настоящие, – вдруг подумал он. – Настоящих всех перебили, а подменышей поставили…»

Он рывком притянул старосту к себе за ворот рубахи. В каждом глазу у старосты было по два зрачка. Богатырь оттолкнул нелюдя.

– Уходим отсюда скорее, господа дружина, – сказал он. – Тут все обманное…

Царь Соломон развязал кошель, полученный в награду за суд, опрокинул его и потряс. Посыпались глиняные черепки.

– И белья ихнего не надо, – сказал Жихарь. – Свое забрали – и то ладно…

И–эхх! – неожиданно для себя вскрикнул он и наотмашь рубанул старосту мечом.

Хлынули опилки, которыми была набита куча тряпья, а никакой не староста.

Вместо слуг стояли по стенам печные ухваты. С треском переломилась над головой матица, посыпалась древесная труха. Рыбий пузырь, которым было затянуто окно, щелкнул и расселся по краям рамы. В окно потянуло холодом.

Погода на улице действительно изменилась: низко–низко насели тучи, имевшие вид побитых великанов; завыл ветер и в печных трубах. Городище было пустым.

Ветер хлопал ставнями и незапертыми дверями.

И на площади, недавно многолюдной, не было ни души. На поминальных столах стояли миски с лягушачьей икрой и откровенными нечистотами, дымился в кубках страшный синий настой, он бурлил и норовил выплеснуться, как живой.

Фонтан–водомет оказался полуразрушенным зловонным колодцем, а возле него на цепи сидел скелет с плоским и широким, словно лоханка, черепом. В глазницах скелета сверкали два большущих смарагда, но трогать их было совсем ни к чему. Люди исчезли, только в огородах возле каждого дома торчало по десятку и более пугал – больших, поменьше и совсем маленьких. Одно из чучел было двухголовое.

Принц Яр–Тур тронул Жихаря за плечо.

– Отныне верю вам, сэр брат, во всем, – сказал он.

– То–то! – отозвался богатырь. – Я тебе тоже верю, королевич. Прав старый Беломор, пора со всем этим кончать…

Тучи, сталкиваясь почти над самыми их головами, не давали ни грома, ни молний. Среди серо–черной мглы изредка просверкивало багровое солнце.

Полетела мелкая водяная пыль.

Ворота на выезде из города оказались сломаны и перекошены, на досках кое–как намалеваны мелом вооруженные стражники.

Дождь усилился. Земля скоро раскисла, и счастье, что дорога за городом тоже сплошь заросла травой, а то идти было бы совсем трудно.

Китоврас оставил свою гордость и предложил царю Соломону место у себя на хребте – после бани и пожара премудрый стал совсем плох. Шли молча, во всякую минуту ожидая любой пакости. От Будимира поднимались струйки пара.

Лес по сторонам дороги становился все выше и чернее. Да еще с левой стороны кто–то заухал. Жихарь повернул голову на звук. Почти на каждом дереве на высоте человеческого роста сидели филин, сова или неясыть. Их немигающие глаза тускло отсвечивали желтым. Жихарь замахнулся мечом, но хоть бы одна пошевелилась.

– Зря ты в Демона не попал, – попенял побратиму Жихарь. – У него крылья знаешь какие большие и плотные? Шли бы сейчас сухие…

– Я попал, – оправдывался Принц. – Но ведь высоко…

Шагали, пока могли, шагали и сверх того – так хотелось подальше уйти от проклятого места. Но наконец и Китоврас начал припадать на передние ноги.

Было еще не поздно, но совсем темно. Будимир с грехом пополам подсвечивал – ему, мокрому, тоже приходилось несладко.

Кое–как нашли в лесу местечко, где ветви наверху сходились поплотнее, кое–как набрали хвороста и, если бы не Красный Петух, нипочем бы не развели костра. Наломали еловых лап, остатки вина выпоили царю. Все трое сбились возле горячей птицы, накрывшись Принцевым плащом, а царский отдали Китоврасу – он привык спать только стоя.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На карте этот остров не обозначен – настоящие места никогда не отмечаются на картах.

Герман Мелвилл

Больше всего на свете адамычи гордились древностью своего рода, хотя, если разобраться, от Адама ведь и мы с вами произошли.

Жили они в Нестьграде с незапамятных времен, но сами эти времена очень даже хорошо помнили. Пришли они сюда, в частые леса, из–за непроходимых Зимних Гор и не по доброй воле, а по причине потопа.

Вот некоторые говорят, что радуга на небе появилась только после того, как воды схлынули. Да это неправда. Радуга и тогда была, но располагалась она совсем не в небе, а даже наоборот: плавала в Соленом Море наподобие длинного–длинного полотенца.

А на дне Соленого Моря, как известно, пробита большая дыра, чтобы лишняя вода сквозь нее стекала. Вокруг дыры постоянно держится бурный водоворот, и умные корабельщики его оплывают подальше, не считаясь со временем, а глупые и торопливые сами виноваты. И вот радуга плавала–плавала веками до тех пор, пока не затащило ее в страшный водоворот. Этому делу, конечно, способствовал Мироед. Он прикинул, что насухую ему мир нипочем не проглотить, вот Мироед и решил маленько замочить его.

Радуга была большая и заткнула дыру. Вытекать воде стало некуда. Сперва затопило побережье и долины рек, но на помощь пришел огромных размеров бык по имени Бугай. Он совершенно безвозмездно предложил племени переехать на нем в безопасные места. Племя вместе с пожитками и старыми идолами погрузилось на спину быка и поехало. Вода настигала, и в отдельных местах приходилось даже всем залезать на рога и отсиживаться там.

С едой заботы не было – Бугай такой большой, что от него мясо целыми кусками можно отрезать, и не почувствует. И топливо было – те же старые идолы.

Наконец вода загнала быка на самую высокую вершину Зимних Гор, где солнце было куда краснее, а небо куда синее, чем внизу. Пришлось померзнуть, но это, говорят, лучше, чем захлебнуться.

Тем временем наверху сообразили наконец–то, что на земле творится неладное.

Как устроена земля, уже никто толком не помнил, да и обленились высшие силы безмерно.

На счастье, Морской Водяник хватился своего любимого водоворота, поплыл проверить и убедился, что дырка–то заткнута. Донырнуть туда даже он не смог, только голову зря сплющил страшным водяным давлением. Но и сплюснутой головой додумался – мозги к тому времени еще не совсем засолились. Он уговорил Рыбу Камбалу достать затычку, наврав, что Радуга очень вкусная.

Одураченная Камбала нырнула как следует, ухватила Радугу зубами, никакого вкуса не почувствовала. В свободную дырку ее чуть саму не уволокло, еле убереглась.

Радугу вывесили просушиться на небо, да там и забыли. А культяпый Мироед снова стал от злости грызть пальцы.

Вслед за водами спустился с Зимних Гор и бык Бугай со всем своим населением. Адамычи у него на спине решили не возвращаться в старые места – вдруг поновее имеются? Бугай шел, проваливаясь по самое брюхо в ил и грязь, а наездникам его и тут не нравилось, и там казалось непригоже. Отощавший бык терпел–терпел, да и лег там, где остановился.

Пришлось адамычам слезать и обживаться. Потоп длился месяца два, так что работать руками они не разучились, осели на новом месте быстро и удачно. А за великую услугу решили наградить быка Бугая, принеся ему в жертву самое дорогое, что только было. Добра они к тому времени еще не накопили, людей терять тоже не хотелось – их ведь и так осталось всего ничего. Вот и вышло, что самое дорогое – это как раз Бугай и есть.

Из мяса его нарезали себе быков и коровок помельче, кости истолкли в муку – скотине же на подкормку, а шкуру напластали тонкими полосами, связали их воедино и получившимся ремнем опоясали обретенную землю. Никакая враждебная сила не могла переступить через ременную границу – Бугай и по смерти охранял своих подопечных от всякой напасти. Себя тут же поименовали адамычами, а возведенный город – Нестьградом, в знак того, что нет на земле града, подобного ему.

Плодились адамычи быстро, а ременные межи оставались прежними. Самые смелые сбивались в ватаги, уходили из Нестьграда искать себе иные угодья и так потихоньку снова заселили весь обезлюдевший было мир. Стало быть, всякий пришелец приходился им родственником. Его и встречали, как родного.

Никакой стражи адамычи не выставляли и твердо верили, что тот, кто беспрепятственно перешел границу, вреда им не принесет. Жихарь и его спутники, появившись на рубеже, шатались из стороны в сторону и несли околесицу по случаю пребывания в жестокой лихорадке. Принц Яр–Тур утверждал, что ему суждено получить смертельную рану от родного племянника, а какой у него мог быть племянник? Царь Соломон рассказывал самые забавные истории про свое правление, но никто не смеялся. Жихарь, разумеется, выбалтывал все сокровенные тайны своего поручения, полученного от Беломора, – первые слушатели оказались, по счастью, недалеки и простодушны. Одного Китовраса лихорадка не брала, да ведь и его можно было понять, только внимательно вслушиваясь и крепко задумавшись.

Адамычи бросились обихаживать и жалеть пришельцев, поить отварами и отмывать от грязи и ржавчины. Пришельцы не обращали на заботы никакого внимания. С таким же успехом их могли грабить и резать. Но за ременной границей хворобам воли не было, поэтому на третий день все пришли в себя.

Хозяева, как и положено учтивым людям с такой древней родословной, ни о чем не спрашивали и не дознавались. Странники отъедались и отсыпались молчком.

Китоврас, насытившись за столом, шел в конюшню, чтобы набить овсом конский желудок. Мало–помалу он начал рассказывать конюхам о лошадиных болезнях и о том, как их лечить, ведь сама–то лошадь только плакать будет и вздыхать, а объяснить ничего и не может. Будимир, едва обсохнув, сразу же подался по курятникам – учить уму–разуму петухов и ухаживать за курами. К царю Соломону воротился утраченный было по дороге живот. Принц и Жихарь после еды выходили во двор княжеского терема – поселили–то их не где попало, а у самого князя Микромира – и там упражнялись, перебрасывая друг дружке здоровенное бревно.

«Не обманете, я ученый, – думал Жихарь. – Это все мне только кажется. Не бывает на свете никаких адамычей, есть одни умруны из Костяного Леса. И кормят небось какой–нибудь пакостью, и князь Микромир – скелетина, и дочка его никаких таких прелестей в теле не имеет, глаза мне отводит…»

Временами ему казалось, что он все еще в Бессудной Яме.

Сомнения его разделял и царь Соломон.

– Это невозможно, чтобы так все было хорошо, – говорил он. – Это нас самих нашими же мечтами и морочат…

Но мечты показались Жихарю какими–то куцыми – жрать до отвалу и спать без просыпу. Да и Принц Яр–Тур то и дело напоминал в самых неподходящих случаях, что дело витязя – подвизаться, а не тунеядничать.

Царь Соломон, вдоволь откормившись и насомневавшись, предложил князю в награду за гостеприимство рассудить всех по совести и в краткий срок. Но выяснилось: судить здесь некого и не за что – между адамычами не водилось даже семейных ссор. Все здесь было хорошо и ладно. На своих пашнях они ковырялись едва–едва, а жито перло из земли такое, что стороннему человеку становилось дурно.

«Отчего же люди уходят отсюда на иные земли?» – задумался Жихарь и вдруг понял – отчего. Баловаться с бревном надоело.

– Княже, а не надо ли побить кого? – умоляюще вопрошал он хозяина. – Не ходит ли вражина вдоль границ?

– Вдоль всех границ ходит, – соглашался князь, – а переступить их никак не может. Да вот сам погляди!

В княжеской светлице лежал на столе земной чертеж. Жихарь и Принц внимательно изучили его. Соседи у адамычей, прямо сказать, были незавидные – лесные подляне, задиристая Наглия, бездумная Бонжурия, лихие степняки.

Царь Соломон, поглядев на чертеж, ахнул и без слов начал колотить Китовраса посохом по спине. Китоврас вяло отбрыкивался и отмахивался хвостом.

– Я с тебя за каждый лишний шаг вычту! – приговаривал премудрый. – Это же надо – шли в одну сторону, а попали совершенно в другую! Ты забыл, к которому дню нам надо в Иерусалим?

Китоврас прогудел в том смысле, что ременно обутые аргивяне всю жизнь этой дорогой пользуются и всегда попадают куда надо. И что муж жестоковыйный, ложной премудростью тщась, сам себе ставит препоны.

Царь успокоился, отложил посох, развел руками.

– Где люди, где кони? – и закатил глаза.

– Добрый у тебя чертеж, – сказал Жихарь князю. – Вот бы срисовать… Но нет, нельзя. Тогда мы будем знать, куда идем, а это не по уговору…

– Можно ли странствовать без цели? – удивился князь Микромир. Был он, как все адамычи, светловолос, дороден и не склонен ни к каким странствиям, тем более бесцельным. – Глядя на вас, опять наша молодежь не усидит дома, пойдет искать иных мест… А чего, спрашивается, ходить? У нас никакой рот не лишний…

– Да, живете крепко, – сказал Жихарь. – И отчего это вам так боги благоволят?

– Так они же все от наших и вышли! – всплеснул руками Микромир.

Царь Соломон ухмыльнулся – у него на этот счет имелись свои соображения.

– Так оно и было, – продолжал князь. – Однажды вышел грозный витязь Световит из дому по малой нужде – поискать себе подвигов, сошел с крыльца и только что сделал шаг, а нога на землю ступить не может – застыла на полдороге, словно под ней ступенька. Он другой шаг сделал – и другая нога оторвалась от земли. Иной бы плюнул и вернулся в дом досыпать, но не таков был Световит. Он и еще раз шагнул, и еще, а перед ним как бы невидимая лестница. Собрался внизу народ, отговаривает, а он топ да топ. В разные стороны ходили наши богатыри, а вверх еще не случалось.

Конечно, кое–кто за ним подался. Но только не у всех получилось. А день был ясный–ясный.

Ушло их с десяток, как бы не больше. Световит впереди, все поднимается и поднимается. Вот уже птицы рядом с ним летают. Обернулся, помахал рукой.

Потом побежал прыжками и скрылся с глаз. Остальные небоходы тоже попрощались – и за ним. Люди, которые внизу, повалились на колени.

Дня три прошло. Люди совсем ничего не делали – только в небо смотрели. А был среди нас один старец, который мог на самое солнце глядеть не мигая – все равно слепой. Но слепой–то слепой, а разглядел на солнце Световита.

Сердится на кого–то, строжится, кулаком грозит и мечом ужасно помахивает.

Потом в ясном небе загрохотал гром, засверкало все и сверху посыпались неведомые существа.

Высоко им довелось падать, в лепешку поразбивались, а по одеждам видно – не наши, и даже головы у некоторых нечеловеческие. Один в кулаке молнию зажал – должно быть, не успел метнуть. Тут мы, адамычи, и догадались, что наши богатыри всех, кто на небе водился, перебили. С тех пор над нами круглый год светит солнце и дожди идут только вовремя. Да ведь Световита всякий знает, у него еще прозвище было – Ярила, а Перун – кузнец бывший, а Олеля с Полелей…

Царь Соломон закусил губу, живот у него колыхался от нутряного вежливого смеха. Китоврас помянул каких–то Космогонию и Титаномахию. Принц Яр–Тур только мотал головой, собирался что–то сказать, да так и не собрался. У Жихаря тоже слов не нашлось, боялся обидеть хозяина: может, все это и правда. Очевидцы–то все давно умерли…

– Кузнеца Перю особенно жалко, – сказал князь Микромир. – До сих пор ни у кого руки не дойдут коней подковать. Хотя и зачем – земля все равно мягкая…

– А если в поход? – спросил Жихарь. – Мы бы с Яр–Туром взялись всех перековать, да вы бы нам за это коней парочку…

– Не выйдет, – вздохнул князь. – Кони наши по заклятию за рубеж не идут – сразу дохнут. Тут и без коней молодежь не удержишь…

Снова вернулись к чертежу. По нему выходило, что царю с Китоврасом, если мыслят идти в Иерусалим, надо забирать влево и вниз, к теплому Островитому Морю.

– Пойдем с нами, – снова стал уговаривать царь Соломон. – Я сделаю вас тысяченачальниками. А не понравится, дам самый лучший корабль из настоящего ливанского кедра, и можете себе спокойно грабить страну Офир. Что такое значит Полуденная Роса? Тьфу, и ничего больше. Подумаешь – Полуденная Роса…

– Постой, постой, – сказал князь Микромир и как–то весь подобрался. – Так вот что вы ищете? Значит, старик Беломор так и не отказался от своей безумной затеи?

– Это прямо какие–то дурачки, – сказал Соломон. – Может, хоть ты их отговоришь, у меня уже нет никаких сил…

– И то, – согласился князь. – Зачем вам эта Полуденная Роса? Солнышко светит, девушки водят хороводы…

– Птички поют, – поддакнул Жихарь. – А время ходит и ходит по кругу, и мы вместе с ним… – Тут он понял, что сболтнул лишнее.

– О! – воскликнул царь Соломон. – Значит, надоело вам, что род приходит, и род уходит, и возвращается ветер на круги своя? Князь, есть ли у тебя зеркало – вызвать старого колдуна на крупный разговор?

Они с Микромиром переглянулись и рассмеялись. Потом князь нахмурился и велел Жихарю с Принцем выйти из терема и побегать с девушками в том самом хороводе и под тем самым солнышком, а когда понадобится, так их позовут.

Девушки племени адамычей действительно нашлись не в огороде, а в хороводе, хотя пора была летняя. Жихарь спросил, кто же будет сорняки полоть, но ему ответили, что здесь слова такого не знают: чему положено расти, – то и растет.

– Сожалею я о своей молодости, – сказал Яр–Тур. – Только что нас выставили из совета мужей, на котором, вероятно, решаются судьбы мира.

– Чего зануд–то старых слушать? – удивился Жихарь.

Покружились в хороводе, попели песни, а потом и по березнику решили побегать в догонялки, так что княжеские слуги еле докричались разрезвившихся молодцов.

– Не подумайте дурного, сэр Джихар, – уверил Принц, когда они возвращались – к терему. – Будущая королева… Понятия чести… Я соблюдал себя…

– Да я вовсе ничего не думаю, – сказал Жихарь и понял, что мыслей в голове впрямь стало как–то маловато.

На дворе темнело. В княжеской светлице горели толстые желтые свечи. На столе и на лавках лежали старинные свитки и непонятные вещи. Царь Соломон поспешно спрятал что–то за спину.

– Будимира с вами нет? – спросил он и, удостоверившись, что нет, с облегчением принялся догрызать куриную ногу. – Петушок и тот лучше их понимает о жизни, – указал он косточкой на побратимов.

Князь сокрушенно вздохнул.

– Ничего с ними не поделаешь, – сказал он. – Потом они нас же и проклянут…

– Они проклянут нас в любом случае! – вскричал Соломон. – Нет человека, властного над ветром, умеющего удержать ветер, особенно когда этот ветер в голове. Не хотят слушать старших – пусть идут. Пусть хлебнут горя своей золотой ложечкой. Ай, ай, скажут они, а ведь старый Соломон был прав!

– Лишь одолением преград зиждется доблесть героя, – сказал Китоврас, поднимая голову от чертежа. – Славным походом таким не пренебрег бы Геракл.

– Вы правильно поняли нас, досточтимые сэры, – поклонился Принц Яр–Тур. – Ни мой побратим, ни я не собираемся отказываться от своих намерений.

– Да я и то смотрю, – сказал князь. Он разложил на столе три одинаковых на первый взгляд пергамента. Телячьи шкуры, на которых были нанесены очертания земель и держав, были выделаны до полной прозрачности. – Вот перед вами все три мира – Явь, Правь и Навь, – сказал князь. – В Яви живем мы с вами. В Прави обитают боги и вообще высшее начальство. Навь, или Навье Царство, находится у нас под ногами и населена умрунами…

– Это мы знаем! – Жихарь махнул рукой. – Ты дело говори!

– Знаем, знаем! – рассердился князь и пребольно перетянул богатыря своим княжеским жезлом поперек спины.

– В дороге будут учить не палкой, а острым железом, – прибавил царь Соломон.

Удовольствовавшись воспитательным действием, князь дал подержать жезл оторопевшему от науки Жихарю и наложил три чертежа один на другой.

– Видите – и тут река, и в небе река, и в Нави тоже река, только называются они по–разному. Здесь город, и здесь город, и тут он же…

Разговор начался ученый, упоминали и Коркиса–Боркиса, и самого Ваню Золотарева, и всякие непонятные слова. Жихарь прислушался: не скажется ли ночной урок старого Беломора, но понятнее не стало. А особенно обидным было то, что в споре принимал участие и побратим – он изредка и робко вставлял словечко–другое, и мудрецы не поднимали его на смех.

Разговор шел все о том же, о колесном ходе времени. Не без интереса Жихарь узнал, что, оказывается, всякий город на земле воздвигнут на своих же собственных развалинах, а грозные заклинания и расклинания станут детскими считалками, чтобы со временем вновь набрать магическую силу. Потом князь Микромир хватился какой–то точки и собрался ее вычислить.

Для этого он, кряхтя, нагнулся и достал из–под стола нечто вроде сажени, которой землю мерят, только поменьше. Рейка, соединяющая обе части устройства, была не прямая, а полукруглая, да еще со щелью и на винте, так что одна из планок могла свободно ходить.

– Циркулюс! – похвастался познаниями Принц. Князь одобрительно глянул на него и стал прикладывать циркулюс к чертежам и так и эдак. Царь Соломон досадливо крякнул и попытался отобрать прибор у князя с целью добиться гораздо больших успехов. Они тянули каждый за свою деревяшку, осыпали друг друга весомыми словами и стремительно падали в глазах молодежи и кентавроса. Но тот не попустил, вырвал циркулюс у спорщиков, пока не сломали.

– Тщетно пытаетесь вы обрести надлежащую точку, – сказал он. – Зрите же, как поступать славный Эвклидос учил!

Ну, с Эвклидосом–то и дурак точку найдет, только оказалась она далеко за пределами чертежей, на белой льняной скатерти. Такой итог заставил всех разинуть рты, и совсем было хотели поднять Китовраса на смех, как в светлицу влетел, распихав крыльями стражу, петух Будимир. Он в мгновение ока очутился на столе и стал долбить новообретенную точку. В скатерти образовалась дыра, полетели деревянные брызги из столешницы.

– Птица врать не станет, – робко промолвил Жихарь и почесал наказанную спину. – У нее голова маленькая, чтобы врать.

– Совершенно верно, – сказал царь Соломон. – Петух умен, а мы с вами должны разодрать одежды и посыпать головы каким–нибудь там пеплом. Ведь кончилась–то не земля, а человеческое знание о ней!

– Меня учили, сэр царь и сэр князь, – сказал Принц Яр–Тур, – что за Чистым Морем лежит некая обширнейшая страна. Друиды установили это по полету птиц.

Какие–то кольца на лапках… – Он смешался. – Впрочем, я всего лишь воин…

– Нурдаль Кожаный Мешок наверняка ходил туда в молодости, потому что он везде бывал, – поддержал Жихарь. – Но он помнит только про то, что там награбил, а какая земля, кто на ней живет – не добьешься. Уж кто–нибудь да живет, коли их можно грабить… Миктлан, – вдруг сказал он и напугался незнакомого слова. – Полуденная Роса в стране Миктлан, в Адских Вертепах…

Откуда этот самый Миктлан объявился в голове, богатырь ведать не ведал. Он закрыл глаза и явственно почувствовал, как нож вспарывает его грудь, а когтистая рука вырывает оттуда сердце. Над ним склонилось костистое раскрашенное лицо, голова убийцы венчалась высокой причудливой прической – волосы навсегда были скреплены засохшей кровью. Глубокий бас причитал:

Полные печали, Остаемся мы здесь, на земле, Где та дорога, Что ведет пас в Миктлан, В место нашего спуска, В страну лишенных плоти?

Есть ли там действительно жизнь, В этой стране загадок?

– Вот что значит бегать за девушками, вот что значит проявлять невоздержанность!

Последние слова насчет девушек, впрочем, произнес не кровавый злодей, а хозяин гарема на тысячу голов. Царь прикладывал ко лбу Жихаря холодную мокрую тряпку, сам богатырь разлегся на лавке.

«Только падучей мне и не хватало!» – опечалился он.

– Как вы себя чувствуете, сэр брат? – спросил Принц. – Мне бы не хотелось отправляться в страну Миктлан одному. Судя по тому, что вы говорили, это довольно скверное место…

Жихарь сорвался с лавки.

– А что я говорил?

– То и говорил, что нечего туда ходить, – строго сказал князь Микромир.

– А я так думаю, что нет нужды ходить так далеко, – сказал премудрый Соломон. – Спуски в Адские Вертепы встречаются и в других местах, нужно только поспрашивать.

– Все–таки в стране Миктлан есть где разгуляться доброму мечу! – воскликнул Яр–Тур. – Ваше видение вопиет! Мы отучим их мазать волосы кровью!

– Так вы тоже это видели? – ужаснулся Жихарь.

– И видели, и слышали, – сказал царь Соломон. – Такое сильное видение было у тебя, что и нам немножко досталось.

Он подумал и добавил:

– Вот как силен яд Полуденной Росы. Можно себе представить, что там творится! Истинно, ступайте со мной – там вы спокойно проживете жизнь, а по грехам своим попадете в случае смерти прямо в Шеол, где тоже таки не сахар, но все–таки… Ваш Мидгардорм еще не скоро проглотит себя целиком – вот чего наш Левиафан никогда бы себе не позволил! Зачем вам брать на себя то, от чего давно отступились и мудрецы, и герои? И потом, если у вас все получится, хорошо я буду выглядеть со своими стихами про возвращающийся ветер…

– Где наша не пропадала! – решил про себя Жихарь.

– А я знаю, где она не пропадала? Вы спятили, гоим, и старый Соломон спятил вместе с вами… Ему хочется уже стать молоденьким царевичем, и чтобы все кричали: «Самсон побил тысячи, а Соломон десятки тысяч!» Только вот почему–то ему еще хочется умереть в своей постели, а до нее идти и идти, причем в другую сторону…

Царь медленно осел на лавку и погрузился в бездну своей премудрости – только часть головы над золотым венцом и была видна.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мудрец, покидающий нас, лучше, чем примкнувший к нам дурак.

Аль–Ахнар ибн Кайс

Выспаться как следует не удалось – ни странникам, ни всему безмятежному Нестьграду.

Оказывается, Будимир остался сильно недоволен голосистостью здешних петухов и вздумал дать им урок. Ученики тянулись за мастером и кричали как резаные.

«Задавить бы тебя», – неблагодарно думал Жихарь. Даже Принц Яр–Тур спросонья забыл о приличиях и произнес несколько бранных, по его понятиям, слов. Царь Соломон зевал с завываниями, а князь Микромир и вовсе не ложился, собирая гостей в дальнюю дорогу.

По счастью, не все мастера у адамычей ушли на небо, нашлось кому починить кольчугу, выправить латы, наточить мечи, изготовить запас стрел.

Хозяева всячески извинялись за то, что не в силах дать странникам коней.

– У нас даже сам цыган Мара не умел угнать! – говорили они с известной гордостью. – Уморить многих уморил, а угнать ни одного не вышло.

Китоврас услышал славное имя, поведал о том, что знаком с цыганом и что Мара, впервые с ним, Китоврасом, встретившись, чуть не тронулся умом:

угонять, или не угонять? Зайдет сзади – вроде надо, зайдет спереди – какой же это конь с бородищей–то?

– Если по дороге цыган вам в руки попадется, – советовали знающие люди, – так вы его не отпускайте и бейте, пока не откроет Главную Цыганскую Тайну.

Тому, кто ее узнает, всегда будет удача и достаток. Только упрям этот Мара…

– Лишь бы на нас навернулся, – мечтал Жихарь. – Я у него не только тайну – порты последние заберу.

На прощание князь Микромир провел их по всему Нестьграду, расположенному вокруг чистого озера, сводил в храм Бугая – у входа были вкопаны в землю бычьи рога ростом в пять человеческих ростов, настоящие, те самые.

– А в храме, – понизил голос хозяин, – сидит знаменитый отшельник и пустынник Самамудра – он из тех, кто на Бугае приехал.

– Так сколько ему лет? – ахнул Жихарь.

– До сих пор терпит! – сказал князь. – Да вы сами гляньте.

Отшельник Самамудра помещался в стенной нише. Темно–коричневая кожа обтягивала острые кости, глаза были залеплены пылью. В одной руке он держал краюху хлеба, и давно, видно, держал, так что ногти далеко проросли сквозь хлеб. В седых, торчком торчащих волосах застряли пестрые скорлупки – кто–то вывел у него прямо на голове птенцов или змеенышей. Ноги у отшельника были переплетены не пойми как.

– Да он живой ли? – усомнился Жихарь, с опаской склонился к груди отшельника и послушал. Слушал долго, шея даже затекла, а дождался одного–единственного удара. Деда, деда! – зашумел богатырь. – Не время спать – время вставать! Конец света проспишь!

И собирался для верности хлопнуть отшельника по спине.

Микромир перехватил руку.

– С ума сошел – всех можешь погубить! Ведь во всей Подвселенной, если по совести сказать, один только этот гуру Самамудра и существует, остальное же – и Явь, и Правь, и Навь – ему только снится. А когда проснется – вот тут–то и будет конец света! Мы, то есть предки наши, его так на Бугае спящим и везли. Так что пусть еще подремлет…

– Пусть, – шепотом согласился Жихарь.

– Все никак не соберемся замуровать его от греха подальше, – зевнул князь.

«Вы много чего не соберетесь», – подумал богатырь.

Царь Соломон снял свое кольцо и долго разглядывал сквозь него отшельника, а Китоврас благоговейно опустился на передние ноги.

– Вы берегите старичка–то! – покровительственно заметил Жихарь, желая оставить за собой последнее слово.

Князь фыркнул и погнал всех из храма на свет.

– Что это у вас под глазом, сэр брат? – спросил Яр–Тур.

– А что? – встревожился Жихарь и пощупал в указанном месте.

– Кто–то… – Принц поискал нужное слово. – Кто–то ударил вас, сэр Джихар?

И вы стерпели? Этого нельзя так оставить!

На самом деле не выспался богатырь вовсе не из–за петухов, но, куда он бегал ночью и чем все это кончилось, он не хотел говорить даже себе самому.

Можно было по привычке ответить, что в темноте ударился о поленницу, но беспечные адамычи вовсе не заготовляли дров, у них, поди, и зимы–то не было.

– Это он, – сообщил Жихарь Принцу на ухо и показал большим пальцем за спину, на храм. – Это дедушка сушеный меня своим незримым духовным кулачищем поучил за дерзость.

– А я уж было подумал, что местные витязи осмелились, – облегченно вздохнул Принц.

«Из–за каждого сарафана мечами махаться – мечей не напасешься», – подумал богатырь, но вслух почему–то заметил, что вкладывать в кулак железку – последнее дело.

На княжеском дворе их ждало еще одно испытание. Господа кузнецы, нимало не уставшие от ночной работы, развлекались тем, что по–переменке били друг друга в голову Жихаревым кистенем и громко смеялись особо удачным ударам.

Чугунные осколки оставляли на кузнецовских головах только легкие царапины, а вот свинцовый шар сплющился по бокам и стал похож на игральную кость.

– Вы мне всю бирюльку сломаете, – сказал Жихарь. – Я ее нарочно сделал своему младшенькому на потеху – ему–то она как раз по руке.

Смущенные кузнецы вернули кистень владельцу, а Яр–Тур вытаращил глаза и сказал:

– Сэр Джихар, я и не знал, что у вас есть наследники…

– Кий, Щек и Хорив, – с ходу придумал имена мнимым сыновьям богатырь. Он посмотрел на кистень и порадовался, что адамычи встретили их с миром и с миром же провожают.

Несколько молодых воинов с юными женами и невестами решили воспользоваться случаем и покинуть Нестьград – дескать, нужно проводить пожилых царя и кентавроса.

– Да мы недалеко, – уверяли они князя Микромира.

– Знаю я ваше «недалеко», – отвечал он. – Давайте уж как следует попрощаемся.

– Места у нас жаркие, – предупредил царь Соломон. – Вверх по Нилу–реке есть где поселиться. Но солнце там такое, что вы же совсем почернеете и станете носить золотое кольцо в носу…

– А нам, адамычам, все равно – что на жаре, что на льдине, – отвечали отходчики. – Кабы мы не ходили, вся земля до сих пор пустая стояла.

– Дело хорошее, пусть проводят, – сказал Жихарь. – А то на дороге мало ли кто привяжется: «Почему на четырех ногах? Почему нос горбатый?..»

– Ох, слоники наши, слоники, – вздохнул Соломон. – Ох, львы наши рыкающие, вы совсем пропали…

– Слоников не обижайте – оставляйте на развод! – велел Жихарь на всякий случай, потом спросил, каковы слоники.

Царь объяснил, показывая руками высоко и широко.

– А слоники добрые? – спросил Жихарь.

– Подобрее некоторых, – сказал Соломон.

– А я еще добрее! – объявил Жихарь и протянул царю золотую ложку на память.

Но царь Соломон предпочел железный гребешок.

– Когда вернусь в Иерусалим, жены и наложницы сразу же закричат: а что ты нам привез? А вот что, отвечу я и кину им в толпу гребешок. Пока они будут его делить, я успею как следует отдохнуть с дороги…

– Они что, гребешков не видели? – удивился Жихарь.

– Дорог не подарок, а внимание, молодой человек…

Тогда богатырь предложил тот же дар князю Микромиру.

Князь замахал руками:

– Не приму, не приму! Она вам еще пригодится, это не простая ложка: ею любое горе можно расхлебать! Да потом кажется мне, что это вовсе не ложка… Хороша ли она в деле?

– Тяжела даже для моей руки, – сказал Жихарь. – Течет, пузыри пускает.

Хлебать ей несподручно, держу только для славы или пропою.

– Дай–ка я проверю, – ликующе сказал князь и по–молодому полетел к себе в терем.

Царь Соломон долго толковал с Китоврасом, потом подошел к Жихарю и протянул тростинку, заткнутую с обоих концов.

– Мы тут посоветовались, – сказал он, – и есть мнение: что это мы, два первых в свете мудреца, будем ссориться из–за какого–то червячка? Он свое дело сделал. Камнееда зовут Шамир, и он прекрасно прогрызет для вас стену в любой темнице. Только по дороге не забывайте подкармливать и следите, чтобы Будимир его не скушал – тогда конец обоим…

Вернулся князь Микромир.

– Это что угодно, только не ложка, – сказал он. – Я развернул стол с чертежом так, чтобы восток совпал с солнцем, так стебель стал показывать на то самое место. Теперь вам не о чем беспокоиться: поставили ее на ровное место и определили свой путь. Ложка эта досталась тебе неспроста, и я даже не хочу спрашивать откуда.

Жихарь и Яр–Тур, не сговариваясь, низко поклонились своим старшим спутникам и князю, после чего увлечены были за стол – присесть на дорожку.

Прощались весело, а расходились в печали. Даже Будимир на шлеме нахохлился.

– Скучно без них будет, – вздохнул Жихарь. В животе бодро бурчало расстанное вино.

– Не оглядывайтесь, сэр брат, – сказал Принц. – Честно говоря, я опасаюсь, не обман ли и это.

– Да ты что! – И Жихарь полез на всякий случай в суму. Золотые монеты, лежащие там, таковыми и остались.

– Эй, погодите! – раздалось позади. Их нагонял дюжий парнище из местных в одной длинной рубахе до пят, даже штаны ему надеть было лень. Когда он приблизился, стало видно: нос у парнищи такой толстый и распухший, что даже глаза вытянулись вперед и стали по бокам, как у лошади.

Жихарь потрогал у себя под глазом и удовлетворенно хмыкнул. Они обнялись как старые знакомые.

– Ты вернись, – предупредил парнище. – Сделал дело и возвращайся. Сестра сказала, что ждать будет.

– А как же! – с превеликим жаром вскричал богатырь.

– И вот еще что, – сказал парнище. – Как пойдете, помните, что леший наш лют и обидчив, про него не говорите плохих слов и даже вовсе не поминайте.

Иначе он вас не то что в другое место заведет, а куда похуже. Место, может, будет и то самое, только все в нем станет по–другому. Тогда возвращайтесь назад, след в след, винитесь – может, и простит.

Он пожелал доброго пути и умчался в счастливый Нестьград, а Жихарь и Яр–Тур остались на месте.

– Странный какой–то человек, – заметил Принц.

– Странный, – кивнул Жихарь. – Сперва по роже бьет, а потом разбираться начинает…

– Что такое рожа, сэр брат? – насторожился Принц.

– Растение такое, вроде льна. Его раньше бьют, потом треплют…

– Бить растение? – пожал плечами Принц. – А знаете, сэр брат, что за мысль пришла мне в голову?

– Не знаю, не ведун…

– Вот вы все ищете свой народ, свое племя, как и я. Так вот, здешние жители кажутся мне до удивления похожими на вас…

– Что ж ты раньше молчал! – ахнул Жихарь. – Ну–ка, надо вернуться и спросить наверняка.

– Дурная примета, – покачал головой Яр–Тур.

– А мы сделаем вид, будто что–то забыли, – схитрил Жихарь.

И они сделали несколько шагов за поворот и оказались на пустынном берегу круглого озера. В озере отражался блаженный Нестьград – высокие избы светились не стареющими и не темнеющими бревнами, уютный княжеский терем, высоченные рога у входа в храм Бугая, где спящий отшельник держал своим сном мироздание. Отражаться–то он отражался, а вот на земле–то его не было.

Адамычи бродили вниз головой по опрокинутым улицам и не обращали на пораженных странников ни малейшего внимания.

– Вот тебе и Нестьград, – выдохнул Жихарь. – Не зря, значит, Китоврас его по–своему Утопией называл. Утопия и есть.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Прогудели три гудочка,

Все с работы идут,

А чекисты в это время

На облаву идут.

В этой маленькой облаве

Пантелеев пропал.

Окруженный мусорами,

Он в лягавку шагал.

Песня

Отдохнувшие ноги топали бодро, в звоне доспехов обнаружились даже какая–то веселость и бесшабашность. Если на обочине показывалась нарядная шляпка мухомора, петух обязательно слетал с Жихарева шлема и срезал гриб косой – были у него, видно, с этой отравой какие–то счеты.

– Сколько же нам идти, сэр брат? – размышлял Принц.

– Сорок дней и сорок ночей, – не раздумывая, ответил Жихарь.

– А потом?

– А потом далее тронемся! – захохотал богатырь.

Яр–Тур призадумался.

– Никак не могу определить, сэр Джихар, – сказал он, – когда вы шутите, а когда говорите всерьез, и оттого не знаю – обижаться мне или нет.

– Не обижаться, – посоветовал Жихарь. – На дураков не обижаются.

– А разве вы… это самое?

– А как же, дуракам – счастье. Ведь богам тоже обидно, если кто–то умнее их. Старый Беломор мне так и сказал: посылал, мол, я в эту дорогу многих умников, только все они на пути стали задумываться – куда, зачем, почему. И все пропали. Соломон–то Что говорит? «В многой мудрости многая печаль».

То–то он и шляется по свету вроде нас, да еще босиком…

– Да, к слову, – припомнил Яр–Тур. – Я все как–то не решался напрямик спросить у самого сэра Соломона, все же он пожилой человек и тем более царь, я боялся показаться неучтивым…

– Выкладывай, выкладывай, – сказал Жи–харь. – Передо мной–то чего крутить?

– Разумеется, я проникся к нему уважением, равно как и к сэру Китоврасу, но меня смущает одно обстоятельство. На первый взгляд это мелочь, недостойная внимания, но когда вдумаешься…

– Мечом ты шустрее орудуешь, – сказал Жихарь.

– Да я, сэр брат, попросту хочу обратить ваше внимание, что царь Соломон жил и царствовал еще в незапамятные времена – и вот мы с ним делим тяготы похода и пожинаем плоды гостеприимства. Не странно ли это? Да и кентавросов, по слухам, давным–давно истребил перебравший хмельного добрый сэр Геракл…

– Дерьма–то! – отмахнулся богатырь. – Вот еще нашел заботушку! Во–первых, для того мы с тобой и пошли в поход, чтобы всякому жить в свое время.

Во–вторых, когда бы ни жил – лишь бы человек хороший был… Да ведь не покойники же они, не умруны: пьют, едят, смеются, спят. Ты, брат, живого мертвеца еще не видел?

– Вот эта самая рука, – помахал упомянутым членом Принц, – исторгла останки загробной жизни из четырех и более вурдалаков!

– Вот видишь! – нашелся Жихарь. – Значит, сам должен понимать. Они вообще долго живут. Соломон, тот, наверное, особую настойку принимает, да и нам не мешает освежиться…

Такое рассуждение Жихаря повергло Яр–Тура в растерянность, и он безо всяких выставил флягу.

Освежились как следует на ходу.

– А что, сэр брат, – оживился Яр–Тур. – О какой опасности предупреждал нас этот забавный здоровяк без штанов?

– Насчет лешего. У вас что, в лесах никого не водится?

– В лесах водится всякое, сэр Джихар, простолюдины ходят в чащу с большой опаской, но к лицу ли воителю остерегаться простой лесной нечисти? К тому же мы с ног до головы в железе.

– А хотя бы и в железе. Леший – начальник над всеми деревьями и зверями, без его разрешения в лес и заходить не стоит. Но мы идем себе по дороге, и ладно. Леший… Он перед зимой–то, знаешь, как бесится? Ой–ой!

– И на кого же он похож?

– Это трудно сказать. То он ростом с траву, то высотой с сосну, а обычно – простой мужичок, только кафтан у него запахнут на правую сторону и обутка обута наоборот. Глаза горят зеленым огнем. Встречному старается прикинуться человеком, но легко его разоблачить, когда глянешь через правое ухо коня.

Да мы, на беду, пешие…

– Вы боитесь его, сэр Джихар? – засмеялся Принц и погрозил богатырю пальцем. Лицо у Яр–Тура было все в красных пятнах.

«Пить–то не обучен», – вздохнул Жихарь, а вслух заорал:

– Кто? Это я–то? Лешего–то? Мохноногого? Боюсь?

– Похоже на то, сэр брат! – развел руками Принц.

– Вот как я его боюсь! – С этими боевыми словами Жихарь сошел на обочину и давай рубить мечом сосну. Так деревья не валят, и меч скоро завязился в стволе, еле вытащили вдвоем. – Вот как я его боюсь!

Будимир на шлеме предупреждающе затопал лапами.

– Ты тихо там сиди, пока везут! – прикрикнул Жихарь. – Много вас таких, любителей на голову сесть! Топором, конечно, сподручнее, – обратился он к Принцу. – Я к топору да лесу привык с малых лет, знаю все законы. Бывало, уйду на деляну – полдня пути, навалю стволов сто или больше и домой, в избушку к Коту и Дрозду. А топор, чтобы лишней тяжести не таскать, ка–ак кину вперед себя! Прихожу – он над дверью торчит…

– А вы не боялись, сэр Джихар, зарубить таким образом своих приятелей?

– Так они в избе под лавку забились, наперед знают, что старший братец возвращается…

– Удивительно, – сказал Яр–Тур. – Раньше вы утверждали, что эти Кот и Дрозд вас воспитали и взлелеяли…

– Так ведь в жизни–то всякое бывает! – не растерялся богатырь.

– Это верно, – вздохнул Принц. – Помнится, мне мой наставник тоже как–то велел натаскать побольше воды, так поверите ли, что самая обыкновенная метла при надлежащем заклинании…

Принц умолк, остановился и поднял что–то с обочины.

– Подкова, что ли? – обрадовался Жихарь. Яр–Тур протянул открытую ладонь.

На ней лежал осколок зеленого стекла. Жихарь взял осколок и посмотрел на свет. Стекло было такое чистое и прозрачное, словно и не стекло, а смарагд.

– А вон еще, – указал Принц. – Должно быть, здесь проходил богатый обоз.

Как вы думаете, это серебро?

Он поднял и показал богатырю тоненький сморщенный листочек, с виду и вправду серебристый.

Жихарь не поленился опуститься на четвереньки и внимательно оглядеть дорожную пыль.

– Чудной какой–то обоз, – сказал он. – Телеги–то, видно, волоком тащили – дорога не ископычена. А колеса, колеса!

Следы колес были шириной в добрую пядь, к тому же покрыты узором в елочку.

– А это что такое?

На сей раз в руке у Принца была белая палочка, мягкая, словно из бересты, обугленная с одного конца, набитая мелкой сухой травой с противным запахом.

– Ну, это волхвы жертвенный дым воскуряли! – определил Жихарь, а сам подумал: «Кабы так!» Он уже сообразил, что начали сбываться предостережения возможного шурина, но виду показывать не хотел, потому что вино внутри было очень крепкое и бесстрашное. – Выбрось эту дрянь, да пойдем себе дальше, – посоветовал он побратиму. – Или, может, боязно?

– Другому бы дорого стоили эти слова, – сказал Принц, выкинул странные находки и догнал богатыря. Они шагали плечом к плечу и вовсе не обращали внимания на то, что петух Будимир тревожно, по–орлиному клекочет…

Вокруг становилось все хуже и хуже. Вот уже и сосенки начали расти не как попало, а ровными рядами, и небо внезапно потемнело, из полуденного сделалось вечерним, и среди деревьев замелькали подозрительные по яркости огоньки. «Посмотрим, кто первый повернет!» – подбадривал себя Жихарь и вдруг споткнулся – в ногу что–то пребольно кольнуло.

– Пожалел добрых сапог, старый сквалыга, – пожаловался Жихарь, остановился и подогнул ногу, чтобы посмотреть, велик ли обуви урон.

На него глянула босая ступня, а в руке остались истлевшие кожаные ошметки.

Богатырь выпрямился. Стало как–то не по–хорошему легко и свежо.

Еще бы не свежо – голому–то! Да, стоял Жихарь нагишом и по колено в куче мусора, бывшей вот только что кольчугой, одеждой, сапогами, мечом, кистенем, припасами, самострелом. Будимир покинул непокрытую рыжую голову и слетел на дорогу с самым осуждающим видом. Своей боевой косы птица тоже лишилась.

– Не празднуете ли вы труса, сэр брат? – донеслось спереди.

Жихарь поглядел на побратима. Принц Яр–Тур тоже не имел на себе ничего, кроме ржавчины, покрывавшей его с ног до головы.

– Сироту всякий норовит обидеть, – с достоинством ответил Жихарь и отряхнулся. – А только голяком я подвизаться не намерен. Это же надо, какая подлость! Конечно, культяпый Мироед прослышал о нашей непомерной доблести и поберегся: похитил порты дорогие и мечи харалужные…

Принц ничего не ответил, и Жихарю показалось, что побратим истово молится и бьет поклоны невидимому богу. На самом же деле он рылся в окружающем ветхом барахле.

– Вот костяные пластинки с ножен, – похвастался он. – Вот золотая канитель.

О, вот и фляга, целехонька!

– Где фляга? – не поверил и подбежал Жихарь.

Фляге ничего не поделалось, только смоляная пробка закаменела. Жихарь отбил ребром ладони горлышко, запрокинул глиняный сосуд, но в глотку ему посыпались только сухие бурые пленки.

– Говорил же тебе – опростать надо, зла не оставлять, – сплюнул он. – А ты – побережем, побережем! Ну, я им устрою!

– Кому, сэр брат?

– Ворам этим! Ноги выдерну!

– Боюсь, что вам придется, сэр Джихар, выдергивать ноги у самого Времени, – вздохнул Яр–Тур. Он был чумазый, как степняк – тот ведь никогда не моется, страшась смыть счастье. – Наши вещи, к сожалению, отнюдь не исчезли. Они просто–напросто состарились. Мне случалось находить древние клады… Да, что с вашей чудесной ложкой?

– Небось золотая, – сказал богатырь и вдруг всполошился: – Будимир! Не трожь жуколицу – она полезная! Царь не велел!

Камнеед Шамир тем временем выкарабкался из ржавых лоскутьев и стал доступен петуху. Будимир немедленно этим воспользовался и ухватил камнееда клювом.

Отобрать Шамира богатырь уже не успевал, но петух бережно спрятал червя под крыло и уставился на хозяина: чего, мол, базлаешь?

– Повернем назад? – насмешливо спросил Принц.

– Повернем, – неожиданно согласился Жихарь. – Потому что все равно нас леший заплутал.

– Но ведь дорога–то никуда не исчезла!

– Дорога, верно, не исчезла, только вот вспомни, нас же предупреждали не обижать лешего. Он и завел… Повернем, но только не сразу, а пройдем сначала вперед и добудем себе одежду и оружие – ограбим кого–нибудь.

– Отчего же ограбим, сэр брат? Разве мы грабители? Разве прилично, если впереди нас побежит худая слава? Ведь золотые монеты невредимы! Мы попросту купим все, что хотим, в первой же лавке…

– Ай, ай, а ведь старый Соломон был прав, – сказал Жихарь. – Только как же мы выйдем к людям в одной наготе? Нынче ведь не русалий день – голышом бегать…

– Ну, мы скажем, что нас раздели разбойники, – начал Принц и прикусил язык.

– Срамись один, а я подожду.

– Тогда мы дадим денег какому–нибудь прохожему и попросим сходить в лавку его…

– Вот еще дите на мою голову навязалось! Так он и пойдет в лавку, твой прохожий! Он прямо в кабак пойдет и все просадит за наше здоровье! Давай лучше прикинемся погорельцами – их все жалеют и относятся с понятием.

– Будь по–вашему, брат…

– Деньги–то в лопух заверни! – наказал Жихарь, поманил к себе петуха, взял его на руки и понес впереди себя, чтобы хоть как–то прикрыться. Ложка примостилась под мышкой и не падала, словно прилипла к телу.

Двинулись в сторону золотых огней.

– Главное дело – разговоров лишних не заводи, – наставлял Жихарь по дороге.

Лес внезапно кончился, и странники оказались перед высокой крепостной стеной из желтого кирпича. Строений такой высоты видеть им не доводилось.

Только странной казалась крепость: в ней было полно окошек чуть ли не до земли и во многих окошках горел яркий свет, а из некоторых слышалась даже удивительная музыка, гулко и часто бил барабан.

– Гуляют люди, – вздохнул Жихарь. – Свечи, видно, здесь очень дешевые.

– Никакие свечи не в состоянии… – Яр–Тур стучал зубами – только вряд ли от холода.

– Во напились! – послышался откуда–то сверху старушечий голос.

– Молчи, ведьма! – вскричал Жихарь, но тут же поправился: – А скажи–ка, бабушка, нет ли поблизости лавки?

– Чего вы шляетесь в ночь–полночь? – не унималась наверху невидимая старуха. – Я вот сейчас позвоню куда следует…

– Мы тихонько, бабушка! – испугался Жихарь. А то ведь сдуру начнет бить в колокол и всех всполошит!

– Мать на трех работах пластается, а они с дружком голые бегают! Добро бы с девкой! Последние штаны рады пропить! Хоть бы вас скорее в армию забрали, может, убьют там, и правильно сделают! Чего над петухом вытворяешь, изверг?

– Он мне жизнь спас! – возмутился Жихарь.

– Вот и зря, что спас. Идите спите, срамцы, пока за вами не приехали…

– Старая леди нас с кем–то путает, – сказал Принц.

– А, толковать с ней, – махнул головой Жихарь. – Сейчас найдем настоящего человека и спросим…

Только спросить было не у кого, возле дома не водилось ни души – должно быть, по случаю позднего времени. Они зашли за угол крепости. Земля здесь была плотно убита и напоминала серый шершавый камень. Дорога пошла вниз, мимо больших железных, судя по стуку, ящиков. Запах от ящиков шел худой, да там и был всякий пестрый мусор. По пути попалось еще несколько крепостей, только поменьше: не девять рядов окон, а только пять. Навстречу кто–то шел, но, увидев побратимов, шарахнулся в сторону и пропал в темноте.

– Не бойся, добрый человек! – взывал Жихарь, но добрый человек все равно боялся.

За строениями тоже была дорога, ровная и гладкая, и по этой дороге, сверкая глазищами, промчалось нечто большое и страшное, так что они еле успели укрыться в тень.

– Без копья такого не одолеть… – загрустил Принц.

– Будет, будет тебе копье, – сказал Жихарь. – Тут людей живет полно, невозможно без лавки… Да вот не она ли?

В небольшом домике без окон и с железной дверью тихо и низко гудело. Жихарь постучался в дверь. Ответа не было.

– Это не лавка, сэр брат, – простонал Яр–Тур. – Здесь обитает сама Смерть!

Вот ее знак!

Жихарь поднял голову – голые–то обычно глаза в землю прячут. Рядом с дверью на стене прибили тонкую белую дощечку, а на дощечке красовались черный череп, пересеченный красной молнией, и какие–то буквы.

– На лавку не похоже, – согласился богатырь. – Пойдем дальше. Вон как они тут устроились, ты гляди–ка… Посадили Курносую под замок и живут всласть!

Восхваляя отвагу и сметку здешних людей и ругательски их же ругая за разбросанные всюду осколки, Жихарь уверенно двигался вперед, словно бегал в эту самую лавку с детства. Яр–Тур то и дело оглядывался на тюрьму Смерти.

Руки его были заняты золотыми монетами, так что в случае нападения мог бы и оплошать. Но нападения не произошло, а лавка нашлась.

Это было невысокое сооружение, обитое голубой жестью, большие окна закрывались жестяными же ставнями, оставалось лишь малое оконце – голове пролезть. Дверь закрывалась на задвижку, но эта мелочь не остановила Жихаря. Задвижка внутри жалко крякнула и отлетела.

Сидевший за прилавком торговец в испуге вскочил, нагнулся и направил в неожиданных гостей какой–то причудливый самострел. Стрелы в нем не было, только две короткие трубки, соединенные вместе, глядели на витязей.

Торговец двигался на редкость неуклюже и медленно, и Жихарь, отбросив петуха с ложкой, метнулся к нему и отобрал чудной самострел. Торговец по виду был ровесником пришельцев, с такой же беспорядочной бородкой и в ярком, словно бы надутом изнутри, коротком кафтанчике.

– Вы же на той неделе наезжали! – возмущался торговец. Будимир уже по–хозяйски расхаживал по углам, приценивался.

– Не тревожьтесь, добрый сэр лавочник, мы заплатим, – сказал Принц и показал полные пригоршни золота.

– Форины! – обрадовался торговец. – Золотишко хорошо, а зелень лучше! Баксы есть?

Потом попробовал монетку на зуб и остался доволен, сделался вежлив, хотя и поминал матушку через слово. Начался торг.

Почему–то всякий товар в лавке оказался ценою ровно в одну монету, но хорошо и то, что одежда нашлась всех цветов и размеров. Предложенные торговцем штаны Жихарь с негодованием отверг:

– Ты их что, в трех щелоках варил?

– Варенка в натуре, – отвечал торговец. Жихарь все–таки примерил и нашел, что слишком тесные, а мотня маленькая, в походе тяжело. Свой выбор он остановил на просторных расписных портах чуть ниже колена, потом приглядел тонкую черную рубаху в обтяжку, без ворота и с короткими рукавами. На рубахе нарисованы страшный мертвец и другие мерзости. После богатырь велел подать кожаный камзол, попробовал на разрыв и остался доволен.

А вот обуви пришлось перебрать достаточно. Обычные высокие сапоги были безнадежно малы и предназначались для девок. Впору Жихарю оказались только легкие белые башмаки со шнурками. Он с сомнением повертел один в руке, пощелкал подметку, вздохнул и обулся. Ноге стало хорошо.

– Годится! – решил Жихарь.

Но торговец, как видно, решил выманить все золотые. Он предложил Жихарю колпак из мягкого войлока с широкими загнутыми полями и даже подвел к зеркалу, какого не было и у княгини Апсурды.

Пока Жихарь одевался, Яр–Тур бдительно следил за торговцем – не устроил бы какой пакости. Потом они с богатырем поменялись ролями. Принц выбрал отброшенные побратимом вареные порты, кружевную красную рубаху («Это же бабская!» – напрасно кричал торговец) и такую же кожаную одежку, как у Жихаря. На голову ему приглянулась шапочка с большим козырьком.

Жихарь понимал, что оделись они скорей не для похода, а для нарядности, и деньги кончаются, а до оружия еще дело не дошло. Да и не было здесь оружия.

Поломавшись для порядка, торговец протянул им две рукояти от ножей. Жихарь вопросительно и грозно глянул на него.

– Вы с дурдома, чо ли? – спросил торговец и нажал на какой–то выступ.

Выскочило и лезвие – коротковатое.

– Сойдет, – решил Жихарь. – Не нож бьет, а рука.

Выманив две серебрушки, торговец смягчился и от себя добавил невиданной красоты бутылку с зеленым зельем. Жихарь убрал бутылку в карман.

– Разорили вы меня, – довольно приговаривал торговец.

Отдавать ему самострел Жихарь не спешил.

– Я его лучше на крышу закину – потом достанешь. А то знаю я вас, купцов, вы мастера в спину стрелять.

Он приложил самострел к плечу, направил его в малое оконце и нажал на оба крючка – интересно же, что оттуда вылетит.

Грянул гром, стекло разлетелось, на улице кто–то заорал.

– Ну, козел, – сказал торговец. – За стекло еще пару монет давай… А, вон у петуха ложка! Плати ложку, дурила!

Жихарь и Принц опасливо поднялись с карачек. Жихарь швырнул громовое оружие в угол и потянул побратима к двери. Торговец ругался вслед, но как–то вяло, для порядка.

– Ложку тебе еще, – ворчал богатырь. – Обойдесся!

Свет, кинувшийся им в глаза, был такой нестерпимый, что люди закрылись руками, а Будимир – крыльями. Сияние исходило из двух небольших светил. Но ведь и в лавке было светло, так что глаза быстро обвыкли.

Прямо перед ними стояло давешнее чудовище, промчавшееся по дороге. Рядом с чудовищем ухмылялись двое молодцев, облаченные в серую одежду и в нелепых шапках. В руках молодцы держали длинные черные дубинки, с пояса у каждого свисали маленькие блестящие оковы для рук. Третий сидел прямо в голове у чудовища и что–то говорил непонятно кому.

– Вы чего, чего? – забеспокоился Жихарь. Драться было нечем, с ножиком на такую махину не попрешь.

– Это здешняя городская стража, – прошептал Яр–Тур. – Убьемте их поскорее, сэр Джихар, и угнетенные благословят нас…

– Все бы тебе убивать, может, договоримся…

Договориться не пришлось, хотя стражники вступили в разговор весьма охотно.

Один из них был носатый, другой – вовсе носатый. Только понять их было трудненько, особенно маленького, чернявого, с усиками.

Маленький, не спросив, отчего–то решил, что богатыря зовут вовсе не Жихарь, а Билят.

– Ты, билят, стрелял? – спросил он. Билята Жихарь знал по недолгой дорожной стычке. Тот был младшим сыном чих–ордынского хана и никак не походил на Жихаря: голова что пивной котел и весом, как выяснилось в итоге встречи, не меньше трех пудов. Богатырь на всякий случай отперся. Маленький напустился на Принца:

– Ты, билят, стрелял?

Это было и вовсе непонятно.

– Негоже простолюдинам задавать вопросы без разрешения, – сказал Яр–Тур. – Ступайте к своему владыке и скажите, что благородный воитель желает преломить с ним копье.

И протянул руку столь повелительно, что стражники чуть было не помчались передавать гордый вызов, но вовремя опомнились.

– Ну что, билят? – обратился маленький к своему напарнику. – Берем их?

– Берем, билят! – радостно закричал другой, и они бросились на побратимов.

То есть это стражникам показалось, что они бросились, но для Жйхаря и Принца противники двигались чересчур неторопливо, как будто в воде. Дубинки скоренько оказались в суровых руках побратимов и обрушились на недавних владельцев.

Маленький, лежа на земле, добыл откуда–то из–за пояса совсем небольшой самострел и прицелился в Жихаря. Но тот уже знал, какая это опасная снасть, кончиком дубинки приложил стражника по руке. Носатый завыл, самострел отлетел в сторону.

Третий, прятавшийся во лбу чудовища, закричал и задергался. Чудовище взревело.

– Сейчас убежит! – догадался Жихарь. – Братка, оно не живое, это просто телега такая!

Не сговариваясь, да ведь и времени на то не было, оба подскочили к чудовищу–телеге сбоку, подхватили, крякнули и с грохотом завалили набок.

Третий стражник внутри телеги грозил незнакомыми, но страшными именами, чуть ли не самим Ваней Золотаревым.

Вокруг стали собираться какие–то люди, но никто из них не спешил пособить стражникам, наоборот, один даже принял сторону побратимов, воскликнув:

– Бей ментов поганых!

– А–а, так это поганые? – в гневе закричал Жихарь. – Снова повадились на нашу землю, пока Святогор отсыпается? Уж не придется вам больше сиротить малых детушек. Всех убью, один останусь!

Он совсем уже собирался добить поверженных врагов, но Будимир взлетел ему на шляпу и сквозь войлок замолотил по макушке. Богатырь не успел обидеться – страшная мысль зародилась у него в мозгах и тут же вылезла ртом:

– Братка, нам тут нельзя оставаться! Это место совсем чужое! Бежим назад по своему следу, а то пропадем!

– Я все же настаиваю, сэр Джихар, чтобы эти ничтожества доложили здешнему королю о нашем прибытии…

– Делай, как велю, сэр дубина! Командовать в своем государстве будешь, а здесь другие порядки. Бежим!

Будимир вытянул шею и грозно, хрипло закричал. Принц внял кукареканью разума. Они помчались назад, в сторону домов–крепостей и леса. Пробежали мимо гудящей хоромины.

«Вот выпустят по такому случаю Курносую и пошлют за нами в погоню!» – думал Жихарь.

– Повторяй за мной: шел, нашел, потерял! – приказал он Яр–Туру. – Так всегда надо делать, когда леший заморочит…

Несколько собак разных пород и размеров устремились за беглецами в лес.

Собаки, на счастье, не хватали за ноги, только брехали почем зря. Жихарь на ходу угощал их дубинкой – все же оружие, да какое ловкое!

– Шел, нашел, потерял! Шел, нашел, потерял!

Добежали наконец и до дряхлых лохмотьев на дороге. Жихарь остановился.

– Батюшка лесной хозяин! – обратился он в темноту. – Ты нас прости уж, дураков! Это мы друг перед другом в храбрости мерились после вина, а тебя вовсе не хотели обидеть!

В кустах что–то недовольно заурчало – то ли собака, а то ли сам лесной хозяин. Жихарь опустился на колени и побратима сильно дернул за ногу:

винись!

– Э–э… Воистину, добрый сэр Леший, мы были неразумны и самонадеянны, мы забыли о вашем возрасте и высоком положении, мы вели себя недостойно. Это я затеял глупый спор, а брат мой, достойный сэр Джихар, просто не хотел уступать…

– Не слушай его, батюшка: вина моя! Эх, не догадался я в лавке для тебя красные штанища прихватить, ты ведь их любишь… Но ты же и вино любишь!

Мы тут для тебя припасли, не побрезгуй нашим угощением…

С этими словами богатырь достал красавицу бутылку и метнул ее в кусты, на урчание.

Все же это была не собака. Собаке нипочем бы не откупорить такую бутылку и уж тем более не осушить из горлышка с громким бульканьем.

– Кажись, хорошо пошла! – прошептал Жихарь. Бутылка вылетела из кустов, сверкнула в лунном свете и упала в пыль. Жихарь достал ее, вытряхнул на ладонь несколько капель и лизнул.

Потом пропел самым ласковым голосом:

– Вкусно тебе было, батюшка?

– Вку–усно… – прохрипело в кустах.

– Можно нам пойти своей дорогой?

– Мо–ожно…

– Так и пошли!

Они сделали несколько шагов, часто оглядываясь. Огни позади не исчезли.

– Я не прощу себе, коли не увижу сэра Лешего собственными глазами! – И Яр–Тур устремился в кусты.

– Куда, братка? Не серди его! – Жихарь побежал следом, желая остановить дерзкого, но не успел. Принц с великим почтением разглядывал валявшегося на траве лешего.

На этот раз лесной хозяин прикинулся не пнем–корягой, не добрым стариком в зеленом кафтане, а мелким мужичком–забулдыгой. Леший старательно храпел, рядом с ним лежала пара пустых бутылок, но куда им было до подаренной!

– Дедушка, – тихонько позвал Жихарь. Леший не ответил, только переложил себя со спины на бок и перестал храпеть. – Значит, врут про него, даром говорят, что он сорокаведерную бочку может осушить…

Побратимы вернулись на дорогу. Колдовские огни города все еще были на месте. Жихарю стало тревожно.

– Никогда бы не подумал, что лесной хозяин выглядит именно так, – сказал Принц.

– Точно. Зря угощение стравили… А вот поучу–ка я его дубинкой, пьяницу!

– Вряд ли это поможет вернуться нам на путь истинный, сэр брат. Лучше повернемся лицом к опасности и приготовимся встретить смерть с оружием в руках. Пусть это даже не мечи, а дубинки ничтожных хамов…

Смерть неслась им навстречу – та же самая или другая, подобная волшебная телега ревела, ослепляла, пылила. На крыше повозки мигал синий огонь, в воздухе стоял жуткий вой с переливами.

– По кустам бегать не собираюсь, – сказал Яр–Тур.

Жихарь такое намерение имел, но и уступать побратиму ни в чем не собирался.

– Обратаем и этого. Бьем по глазам, потом перевернем. Сейчас он, конечно, осадит…

Но телега продолжала мчаться прямо на них. Богатырь понимал, что пора броситься на обочину, а Принц стоял как вкопанный и бормотал заклинания.

Жихарь никаких заговоров против самоходных телег со стражниками не знал и утешался так:

– Ничего, ничего, сейчас все и кончится. Сейчас мы очутимся по делам нашим среди славных героев. Узрим и Валигору, и Валидола, а повезет – и самого Ваню Золотарева…

Время для бегства еще оставалось, но гордыня превозмогла.

А для смертного часа прибереглась у богатыря дума и вовсе не глупая: «Не навалить бы в новые штаны, а то на небо ни за что не пустят…»

Мышцы живота сжались до каменного состояния, а удара не последовало.

Колдовская повозка пронеслась сквозь отважных побратимов, мелькнули перекошенные лица стражников. Жихарь мигом повернулся на пятках. Вой прекратился. Повозка остановилась и пропала. Некоторое время помигал еще синий огонек, но и он растворился в воздухе.

– Вы трусы, добрые сэры! – кричал вслед Яр–Тур. — Немедля вернитесь, дабы принять позорную смерть от благородной руки!

– Чего с них взять? Ты же слышал – менты поганые! – сказал Жихарь и почувствовал, что теперь–то вот убежать в кусты никак не помешает, особенно в новых штанах.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Страшно закричал мертвец и уже хотел было вонзить в парубка желтые зубы свои, как вдруг неизъяснимая тишина снизошла на всю землю, и, плача крепкою казацкою слезою, старый Перебендя, да Явтух Сиромаха, да Чумаченко, да Нетудыхата, да другой Чумаченко, да и весь незамаевский курень обнялся, свился в клубок и, славя запорожское лыцарство, покатился так далеко, что более никогда уж не возвращался.

Неизвестный Гоголь

Все–таки правильно мы дальше не пошли, – рассуждал Жихарь, когда страшные места оказались далеко позади. Отступать в легкой обуви было даже и не обидно. Только ночевать все равно пришлось в лесу. Богатырь отказался от помощи Будимира и с удовольствием показал побратиму свое умение обходиться без огня. Вскоре они уже безмятежно толковали у костерка.

– А я полагаю, что в сей неизвестной стране мы смогли бы совершить немало славных дел и посрамить маловеров, – возразил Принц. Дурацкая, по мнению Жихаря, шапочка была ему тесна, он долго мучился, пока не разобрался с ремешком на затылке.

Жихарь лениво сдвинул свою шляпу на лоб.

– Нет, я так не думаю, и вот почему. Ладно, самоходная повозка, конечно, дело удивительное. Такую у нас могут из волшебников устроить человека два, от силы три, да и у вас не больше. Заметь, что нужно в этом случае волхву сразу несколько заклинаний твердить: чтобы колеса вертелись, чтобы огни горели и чтобы вой раздавался. Но кто в повозке–то сидел? Разве неклюды, умудренные сединой? Стражники там сидели, а стражники, брат, это народ, сам понимаешь, какой.

– О да, увы и ах! – сказал Яр–Тур. – Эти наемные мужланы таково тупы, что зачастую не в силах отличить доблестного деяния от гнусного нарушения законов. Они так и норовят ввергнуть благородного воителя в узилище, а потом удивляются, недосчитавшись руки либо самой головы.

– Вот–вот. Если допустить, что все стражники там суть могучие колдуны, то каковы же волшебники? О том и помыслить ужасно. А если стражники обыкновенные, то какой же дурак им самоходные повозки доверяет? Нет, сэр брат, ну–ка такую страну куда подальше. А дыробойные снасти вспомни! Это же совсем срам! С такой штукой любая мразь может положить опытного бойца, хотя бы и нас с тобой. Одна радость, что ходят они, как вареные…

– Позвольте добавить, сэр Джихар. Я полагаю, что они там у себя просто–напросто обленились, утратили способность двигаться скоро и ловко, как подобает настоящему воину. Из–за повозок они разучились бегать, а при громовом оружии нет нужды в боевых искусствах. Темный ужас охватывает меня при мысли о том, что случилось с нашей одеждой и поклажей… В таком случае, должны были исчезнуть и наши обновы, ведь их еще не сделали…

– Или уже не сделали, – сказал Жихарь. – Для того и воюем, брат, чтобы все годы и времена шли один за другим, а не вперемешку. Но, чур, об этих делах лучше не говорить.

Они еще крепко поспорили насчет того, какой клинок лучше – листовидный или карпоязычный, потом Яр–Тур заявил, что Жихарь в этой шляпе – вылитый Биликид, только без меча Кольта.

Заснули, не заботясь о страже – Будимир был птица надежная. Камнеед угрелся у него под крылом, а может, они тоже побратались.

Утром Жихарь спросил Яр–Тура:

– Слушай, ты не знаешь, кто такая Салтычиха?

– Скорее всего, леди…

– Ясно, что не мужик. А точнее?

– Мне не встречалась женщина с таким именем.

– А мне сегодня во сне встречалась. Я не орал? Снилось мне, что эта самая Салтычиха меня бьет, мучает, за косы таскает…

– Простите, сэр Джихар, за что таскает?

– За ко… А–а! Вот горе – чужой сон увидел!

– Что ж из того, сэр брат? Причудливые видения часто посещают спящий разум, особенно в пути. Мне, к примеру, нынче привиделось, что я еду верхом на жалкой кляче, на голове у меня вместо шлема какое–то дурацкое оловянное блюдо, оруженосец мой вообще сидит на осле, пьяный и пузатый, а впереди возвышается сооружение вроде конической башни, украшенной четырьмя вращающимися лопастями… И я, представьте себе, со всей возможной яростью мчусь на эту постройку с копьем наперевес!

– Дивен твой сон, а все равно не к добру… Но покуда все было хорошо. Лес по обеим сторонам дороги был редок и не мог скрыть возможную засаду. Под ногами не валялись больше непонятные вещи, облака не омрачали неба. И очередной кумир Проппа у обочины ласково улыбался, словно бы таинственный дедушка говорил: «Нуте–ка, батенька, послушаем, что вы нам тут наплетете…»

Жихарь причесался пятерней, застегнул одежную обновку на прехитрый замок, как учил торговец, и приблизился к идолу.

– Это было давно и неправда, – начал он, как полагается, но не постарался, а стал излагать первое, что пришло в голову. К сожалению, это оказалась волына. Волына вроде бы похожа на устареллу или новеллу, только длинная и скучная. Жихарь в свое время купил ее у бродячего рассказчика, польстившись названием: «Битва в пути». Никакими битвами там и не пахло, не было даже доброй драки, а просто какие–то кузнецы и прочая мастеровщина в какой–то необъятных размеров кузнице клепали то ли бегучие плуги, то ли ползучие бороны и все спорили, какую железку к какому месту приладить. Было там и про любовь, но герою так ничего и не обломилось.

На память Жихарь не жаловался, помнил имя даже последней кладовщицы, так что волына получилась особо длинная. Яр–Тур и Будимир попросту уснули, а Пропп недовольно поскрипывал.

– А кто слушал – молодец! – кое–как закончил повествование богатырь и заискивающе поглядел на Проппа.

Надеясь, что всемогущий слушатель пошлет большую удачу хотя бы за величину волыны, побратимы бодро пошагали дальше. Завели легкий и веселый разговор насчет того, что борода плохо растет. К слову сказать, очутившись в обществе Соломона и Китовраса, Жихарь, чтобы не показаться сопленосым юнцом, прибавил себе число годов до тридцати, и сделал это с такой страстностью и убедительностью, что даже честнейший Принц сломался и тоже чуть ли не удвоил свои лета.

– Оттого у нас с этим делом беда, что мы бородового прогневили, – сказал Жихарь.

– Это еще кто такой?

– Как же ты не знаешь? В лесу главный – леший, в реке – водяной, в дому – домовой, в бане – банный, в овине – овинный, в поле – полевой, в любовном деле – половой, во дворе – дворовой, в бороде – бородовой!

– Первый раз слышу…

– Какие твои годы! Бородовой, он живет где? Да у тебя на бороде! Он мелкий, вот ты его не видишь. Он вокруг каждого волоска ходит с заступом и окучивает, чтобы бодрее рос, а если ему угождать, то вырастет борода кучерявая, как девки любят…

– И как же он выглядит, сэр Джихар? Жихарь стал многословно и витиевато объяснять строение, перечислил семь признаков и девять качеств бородового и сыпал пустыми словами до тех пор, пока до Принца не дошло: толкует сэр брат про самую что ни на есть обыкновенную вошь, какие и по королевским кудрям запросто хаживают. Яр–Тур сперва обиделся, но потом не выдержал и впервые за время побратимства расхохотался.

Пока Принц вытирал слезы, вылезшие сквозь смех, богатырь углядел на дороге засохшую коровью лепешку и обрадовался ей, как дорогому самоцвету:

– На–ка вот! Снова к людям идем! Прибавь шагу!

Прибавить прибавили, но других признаков жилья больше не попадалось. Пели кое о чем птицы, пригревало солнышко, но не жарило, в пыли оставались весьма приметные рубчатые следы нарядных обновок–обувок, а с обеих сторон на дорогу выезжали из редколесья с копьями наперевес темнолицые большеголовые всадники на мохнатых лошадках. Самое время было затянуть бесконечную песню о том, как служили два товарища, и Жихарь набрал уже полную грудь воздуха для запева, но кто–то вместо него громко произнес:

– А… А–а… А–а–а…

И чихнул.

«Вот все опять и кончилось», – подумал Жихарь.

Пели кое о чем птицы, пригревало солнышко, но не жарило, в пыли оставались весьма приметные рубчатые следы нарядных обновок–обувок.

Чих–орда пошла в свой очередной набег.

Числом она заметно уступала другим кочевым племенам – и Бабай–орде, и Колупай–орде и Держим–орде, но была куда грозней, опасней и богаче иных степняцких полчищ. Это про чих–ордынцев сложили поговорку: «Видели, как на коня садился, да не видели, как ускакал». В самом деле, ни живущие в Многоборье, ни обитатели Наглии, Бонжурии и Неспании не могли похвалиться тем, что видели Чих–орду на походе. Как и каким образом преодолевали невелички всадники огромные расстояния, навсегда осталось загадкой. Сегодня они осаждали Столенград, а назавтра их уже видели на побережье Островитого Моря. Не обременяли себя чих–ордынцы ни запасными конями, ни семьями, ни обозом – налетели, схватили и сгинули.

Разумеется, Яр–Тур тоже увидел всадников, но никакой тревоги перед побратимом не выказал, не оглянулся, даже головы не повернул, сказал только:

– Замечу вам, достославный брат, что добрый сэр Будимир бывает порой удивительно беспечен и ненаблюдателен для своего высокого положения и предназначения.

– Ладно ему там, на новой шапке, угрелся, – хладнокровно оправдал богатырь пернатого спутника, а шагу не сбавил. – Хорошо бы он там яйцо снес. Из петушиного яйца, как известно, нарождается василиск. Мы бы его выкормили и ходили себе потом, врагов стращали…

«А чего дергаться–то? – думал он. – Ни мечей, ни доспехов. Любой из немытиков кидых копьем – и все».

– Далеко этим клячам до моего Гнедого, – рассуждал Принц. – Говорят, впрочем, что они отличаются невероятной выносливостью, да в нашем положении не стоит привередничать…

«Орел, – с гордостью помыслил о друге Жихарь. – Орлом и помрет – заодно со мной».

– Богатыри с погаными ведь как поступают? Главное дело – сдернуть одного с коня. А там ухватил его за ноги и давай помахивать на все стороны, прокладывать улицы да переулочки.

– Неплохо также выворотить с корнем могучее дерево, лучше всего дуб, – подхватил Яр–Тур. – Но здесь какой–то чахлый подлесок…

Всадники впереди все выходили и выходили на дорогу, а что творилось сзади – неизвестно. Все они держались молчком, потому что в Чих–орде разговаривают только начальники.

– А вон, гляди, белый шатер ставят для Чихана, – показал Жихарь. – Шатры у них прочные и такие тонкие, что влезают в дорожную суму… Вот дознается Чихан, кто я такой, скажет: а не тот ли это Жихарь, что убил сына моего любимого, Билята, и похитил с мертвого тела алтын–хлебал – золотую ложку?

– Вы действительно убили его сына, сэр Джихар?

– Не без этого…

– Но, разумеется, в честном поединке?

– Честнее не бывает…

– В таком случае, вам не о чем тревожиться! Наверняка сэр Чихан пожелает сразиться с вами самолично либо, если он стар и немощен, пошлет другого сына. Случится славное ристалище, и вы, несомненно, одержите верх, а ежели воинское счастье отвернется от вас, то будет кому отомстить, не сомневайтесь. Все не так уж плохо!

– Да? У него этих сыновей как нерезаных собак! Хотя и не станет никто с нами поединствовать – натянут тетивы и сделают из нас два ежика.

– Неужели это племя так низко пало? Не верю и обращусь к их чувству чести высоким слогом вызова героев седой незапамятной старины…

Яр–Тур повернулся в сторону шатра и вскричал:

– Ублюдки, педики, задницы, бычье дерьмо! Вы имеете право не отвечать на вопросы, сделать один звонок и получить бесплатного защитника, если вы не в состоянии нанять его! Чих–орда не выказала никаких чувств. Жихарь тоже остался в недоумении:

– Какие–такие звонки, защитники? На что им защитники, это нам они нужны…

– Не знаю, просто этот вызов передается из поколения в поколение…

– С ними не так надо. – Жихарь распрямил плечи, приложил руки ко рту воронкой и заорал: – Вы что здесь, ребята? В баню поехали?

Ни звука не проронили всадники, только ропот прокатился от скрежета тысяч зубов: нет для степняка страшней оскорбления, чем признать его едущим в баню.

Рядом с белым шатром появилась тоненькая фигурка в золотой шапке и прокричала несколько слов. Копья уперлись в спины побратимов.

– Дубинки славные, но короткие, – сказал Жихарь. – Вот оно в чем дело. Они на кого–то напасть хотят и побаиваются, а нас погонят вперед, вроде передового полка. Степняки вообще бесстрашные, только сильно всего боятся и поэтому толкают впереди себя пленников…

– Так мы пленники? Вот новость!

– Они, знать, торопятся: не допросили нас, не обшарили, чуют впереди хорошую добычу. Значит, так – когда покажется их враг, нам нужно что есть сил рвануть ему навстречу, чтобы раньше их стрел пробежать, а от ордынских уйти. Сумеешь?

– В таких башмаках, сэр Джихар, я обгоню любую стрелу. Но прилично ли показывать неприятелю спину?

– Так на другого–то неприятеля мы грудью пойдем! Они ведь ничуть не лучше.

– А вдруг то благородные воители?

– Лишь бы не ходячая крепость…

Кочевники позади перестраивались в боевой порядок: раздавались короткие команды, ржали кони, звякало оружие. Когда Жихарь попробовал оглянуться, получил древком копья по шее.

– Ну, золотой гребешок, – сказал богатырь Будимиру, – проспал врага, так держись крепче или улетай подальше…

Будимир сердито заквохтал, как бы напоминая, что не покидал товарищей и в худшие времена.

Конница за спиной, кажется, урядилась, и высокий визгливый голос предводителя выбросил в небо грозный боевой клич орды, знакомый всему свету:

– Мала–мала батурай!

– Мала–мала батурай! – подхватили воины, и острия копий больно ткнули в спины друзей, повреждая новенькие кожаные одежки.

Бежали долго, до одышки. Дорога начала подниматься в гору. Никакого противника впереди не было, и Жихарь уже решил, что степняки просто–напросто хотят загнать их до смерти и растоптать копытами, но тут из леса на дорогу выбежало такое, что копья погонял враз опустились, а волосы у всех без исключения поднялись дыбом. Будимир яростно заголосил, но видение не исчезло.

В боях и походах Жихарю приходилось уже встречать и щетинистых Позорных Волков, и пятнистого Кайфоломщика, и безжалостное Чудо В Перьях, и Треклятого Алгимея высотой с терем, да и нынешний поход был богатым на опасные столкновения. Но в те прошлые времена с ним всегда оказывался кто–нибудь из старших товарищей, навыкших обращаться со страшилищами. Уж на что явился ужасен Всадник Белая Епанча, у которого под этой самой епанчей ничего не было, даже тела, а и того Дрозд ухитрился проколоть ржаной соломиной.

Но нынешняя тварь не походила ни на что. Вроде и не такая большая, а глядеть на нее не хотелось.

Сначала Жихарь подумал, что перед ним паук: шесть ног, по три с каждой стороны. Но только не ноги это были, а человеческие тела, по пояс торчащие из мохнатого туловища. Ловко перебирая по земле руками, они двигали тварь вперед. А то, что богатырь принял за глаза, оказалось двумя людскими головами. Головы открывали рты и показывали длинные синие языки. Из пасти, расположенной под глазами–головами, торчали тонкие прозрачные клыки. По краям пасти торчали хватательные пучки рук. На спине страхоила лежали, образуя косой крест, два голых тела. Они шевелились, но не падали, будто вросли в черную шерсть. И хвост этой гадины тоже был человек, и человек тот держал в руках здоровенный железный крюк и мотался туда–сюда.

– Разбегаемся в разные стороны, – прошептал Жихарь.

– Ни за что! – воскликнул Яр–Тур и сразу пояснил: – Сэр брат, у меня отнялись ноги.

Лица у тел, составлявших чудовище, были тупые, ни мужские, ни женские, словно вылепленные кое–как из глины.

«Оно их всех съело, но не совсем, и вырастило себе руки–ноги, – думал Жихарь. – И нас проглотит и тоже использует. Куда же меня определят, в какие части?»

Он засмеялся и пришел в себя. И понял, что нужно делать. Не напрасными были ночные уроки деда Беломора. Старый неклюд, конечно, своих мозгов ему не передал, а вот собственную Жихареву память укрепил и взбодрил неведомым способом. Жихарь начал раз за разом повторять то же самое слово, которое повторял дед на водопаде. Медленное Слово, останавливающее все вокруг:

– Рапид, рапид, рапид, рапид…

Жихарь плюнул и, когда слюна повисла в воздухе, сообразил: получилось.

Можно было уже не торопиться, но Принц, взмахнув ментовской дубинкой, бросился вперед, на какой–то миг закрыл от богатыря пасть чудовища и вдруг осел на дорогу. Жихарь приказал себе сдержаться и повторил заклинание еще несколько раз. Потом достал из кармана выкидной нож и подошел к твари.

Он не знал, где у чудовища сердце, где что. Поэтому пришлось резать все подряд. Для начала он обошел замершую тушу, погружая лезвие поочередно в спину каждого из человеко–ног. Затем прикончил того, который был за хвостом с крюком. Вернулся назад, к бесчувственно лежащему Яр–Туру, и перерезал глотки у глаз–голов. Секущими ударами по сухожилиям обезвредил руки–хваталки – осторожно, чтобы в отличие от Принца не коснуться клыков.

Оставались те двое на спине. Шерсть была жесткая, колючая и, возможно, тоже ядовитая. Лежащие на спине и вправду были не мужики и не бабы. Богатыря стало мутить. Вместо доброго боя он сам себе доспел мясницкую работку.

Хорошо еще, что кровь не брызгала, а неторопливо выползала на белый свет из ран и порезов. Жихарь повторил заклинание и поклялся, что не вспомнит его больше ни при какой битве. Если уж перед такой нечистью совестно, то как же с обычными людьми? О побратиме он старался до поры не думать. Клыки на всякий случай обломал дубинкой – била она как надо.

«Вроде все», – решил богатырь, подхватил Яр–Тура под руки и уволок подальше в сторону. Действие Медленного Слова закончилось, люди–лапы подогнулись, мохнатое брюхо подняло кучу дорожной пыли, кровь хлынула во все стороны.

«Теперь пусть что хотят со мной, то и делают, – подумал Жихарь. – Не стану же я до ночи безнаказанно резать степняков. Я же тогда еще хуже этого страхоила выйду…»

Чих–орда ожила, убедилась, что опасность лежит зарезана, и, позабыв навсегда про Жихаря с Принцем, заорала свой «батурай», завизжала и помчалась вперед по дороге, прямо через ужасную тушу. Было степняков много, а пролетели они быстро. Видать, цель была недалекой, если бросили даже ханский шатер.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

И они подобрали его и похоронили, ибо ничего больше с ним нельзя было поделать.

Роман о Тристане и Изальде

Воину не стыдно плакать над погибшим товарищем – стыдно не плакать.

Впереди затихли, враз оборвавшись, воинственные вопли Чих–орды. Постепенно улеглась обратно на дорогу пыль, а елочки и сосенки по обочине стали серыми.

– Поторопился ты без меня в Костяные–то Леса, братец, – приговаривал Жихарь – не упрекал, а просто так полагалось. – Нам бы прилично было головы вместе сложить…

Белый шатер, брошенный кочевииками, был пуст. Ни ханского оружия, ни награбленных драгоценностей. На простом глиняном блюде каталось несколько жалких кругляшков твердокаменного овечьего сыра.

«Вот тебе и тризна», – заметил Жихарь, раздавил один шарик в руке, высылал крошки Будимиру. Сперва богатырь подумал, не сжечь ли тело побратима заодно с шатром, как делают иные народы, но потом все же решил не поддаваться легкому искушению и совершить похороны как полагается, со всеми возможными почестями.

Никаких заступов кочевники с собой не возили, и Жихарь, поковырявшись в бесполезных мелочах, нашел коротенькую костяную лопатку – ею, должно быть, чесали спину.

Богатырь вышел из шатра с лопаткой и небольшой подушкой – ее он подложил Принцу под голову, чтобы удобнее было ждать, когда выйдет могила. Место для нее он выбрал на склоне.

– Прости, брат, что не могу снарядить должным порядком, – говорил он, делая зарубки в земле. – Отправляю тебя в дальний путь без доброго коня, без воинского доспеха. Но ты ходить пешком уже, должно быть, привык, а для умрунов и ножа с дубинкой довольно. Вот и нашел ты свое королевство – три аршина в длину.

Яр–Тур не перечил – должно быть, такой размер его вполне устраивал.

Полетели первые комья земли. Будимир не принимал в работе никакого участия и вообще был как–то подозрительно равнодушен. «Мозги–то у него с горошину», – оправдывал петуха Жихарь.

– Человек ты был правильный, – продолжал богатырь, умывая слезой запыленное лицо. – Значит, попадешь в Правь, на небо. Там передай всем от меня низкий поклон, скажи, чтобы скоро ждали. Попеняй светлому Яриле, что весна в нынешнем году была поздняя, еле дождались. Чтобы такого больше не повторялось. Даждьбога увидишь, вели работать, и Перун чтобы не дремал: в дороге без дождя хорошо, а в поле не очень. Та–ак… Насчет князя Жупела я сам нажалуюсь, когда там буду… Да, вот еще, не забудь повидать там Леля.

Его сразу узнаешь: молодой и кудрявый, на голове из хмеля венок. Ему передай, что иные девушки стали нынче сильно жадны и требуют за любовь какие–то там подарки. Это не дело. Я не Коляда, чтоб подарки раздавать.

Жалко, что нет с нами собаки: я бы ей голову отрубил и бросил в могилу, чтобы показывала дорогу на тот свет. У собак это хорошо получается. Ну да ты грамотный, сам доберешься. Встретится тебе на пути старая старуха, станет предлагать зеленое вино. В глотке у тебя сухо, как водится перед смертью, но ты от вина откажись, брось в старую ведьму полынной травкой – я сейчас за ней Будимира пошлю. Конечно, неплохо бы могилку покропить петушиной кровью, только ведь Будимир для нас не петух, а боевой товарищ…

Будимир покосился и от греха подальше побрел в лес искать полынь.

– После старухи встанет перед тобой воин с двойной секирой и в два человечьих роста. С ним ни слова не разговаривай, бей промежду глаз дубинкой и ножом в живот, как я учил. Если ему поддашься, угодишь в Навье Царство, как после старухиного угощения. Но ты не поддашься. Третьим будет жрец не нашего бога. Голова у него баранья, значит, и толковать с ним не о чем. Но я тебе пальцы на левой руке, пока не закостенели, сложу кукишем – это у них вроде пропуска. Далее встанет на пути заплечных дел мастер Кудерма – весь в красном, словно от рассыпной рожи лечится. С тем разговор короткий, но только руками к нему не прикасайся и пинай прямо ногой в низ живота… Да ты слушаешь ли? Неужели ваши друиды покойника так просто в землю пихают и не растолкуют, как ему дальше быть? Когда Кудерма не стерпит боли и согнется, выдернешь у него точно с макушки зубами три волоска…

– Я не думала, что моего брата станут погребать столь варварским способом, – раздался тихий и нежный голос.

– Отстань! – огрызнулся Жихарь. – Не до тебя!

Но все–таки отложил лопатку и оглянулся. На дороге стояла легкая, из прутьев сплетенная повозка, запряженная двумя беспросветно черными конями.

Из повозки вышла девушка.

Этого добра Жихарь повидал не хуже царя Соломона, но тут забыл и про беду, и про обряды. Он еще и разглядеть как следует не успел светлого ее лица, а знал уже и чувствовал наперед, что падает прямо на душу нелюдская тоска, что теперь и горе не страшно, и победа не в радость, и дела напрасны, и не остудит зима, и не согреет лето, и вода не унесет жажды, и земля не успокоит, и ветер не освежит, и не опалит огонь.

Тем более что с ним уже сто раз такое бывало.

– То, что Рыбы пожрали Овна, еще ни о чем не говорит, – сказала девушка.

Губы ее при этом не шевелились, а голос шел со всех сторон. – Лучше зарой свою нелепую яму, мальчишка, и перенеси тело моего брата в повозку. Он ушел до назначенного срока, и кое–кто за это поплатится…

Ее длинное и узкое платье казалось сшитым из того же вещества, что и кони, – ни одной складки нельзя было разглядеть, ни одного отблеска, и тем посрамлялось висевшее высоко в небе солнце, бессильное пробить эту черноту.

Разбросанные по платью бледно–зеленые жемчужины образовывали какой–то строгий узор. Если долго его рассматривать – а именно это Жихарь и делал, не осмеливаясь еще раз поглядеть в лицо, – в голове все начинало ходить ходуном и в сон тянуло…

Тревожно заорал петух. Пришелица недовольно передернулась и на мгновение как бы расплылась в воздухе, но тут же вновь обозначилась.

– Сверни шею дерзкой твари, – потребовала незнакомка, и богатырь наконец пришел в себя.

– Что вы все до птички докопались? – заворчал он и полез вон из ямы. – Ты кто такая?

– На зеленых валийских холмах меня зовут Морриган… – Она даже вроде улыбнулась, но на Жихаря такое имя не произвело никакого действия.

– Вот что, девка, – сурово сказал он. – Ты над покойниками причитывать горазда?

– Что–о?

– Над покойником полагается причитывать, – объяснил Жихарь, весьма довольный, что озадачил красавицу. – Ну, еще надобно волосы распустить, ро… личико то есть, расцарапать, хоть и жалко, и голосить жалобно–жалобно – так, чтобы даже камень прослезился…

– Я сама знаю, как проводить брата. Делай, что я велела, и не говори лишнего.

– Да знаешь ли ты, каков был при жизни Яр–Тур?

– Как! Он узнал свое имя? Откуда?

– От меня, конечно. Так вот о деле – ведь недаром же… – Богатырь торопливо зашарил по карманам. – Смотри! – Он покрутил в воздухе золотой ложкой. – Алтын–хлебал! Ни у кого такой нет! Ее у меня сам царь Соломон выклянчивал, в ногах валялся.

Загадочная Морриган закрылась от ложки обеими руками, будто увидела давно подохшую крысу.

– Почему… Почему у тебя в руке ваджра? – спросила Морриган, и в голосе ее что–то надломилось и задребезжало.

– У, тут рассказывать – на трех возах не увезешь, только не время, – сказал Жихарь. – Оплакать–то человека надо или как? Тем более ты сестрой себя объявила. Я тут весь уже на слезу перевелся, а ты хоть бы подошла, брата на прощание поцеловала…

– Его найдется кому поцеловать, – сказала Морриган, и от этих слов стало Жихарю жутко, как в тот раз, когда спросил он у деда Беломора про хозяйку.

– А теперь я узнала тебя, Рудра, Красный Вепрь Неба… Ты вернулся с ваджрою в руке, чтобы еще раз поразить змея Шешу?

– Никого я не хочу поражать, а тебе друга не отдам, – объявил богатырь. – Подумай своей прекрасной головой: ну куда ты его повезешь? Ведь жара, вас мухи заедят…

Одним движением он расстегнул куртку и ударил себя в грудь кулаком – чуть ребра не проломил.

– Не отдам! Мы с ним побратались, а ты неведомо кто! Так из лесу любая шишига выйдет, скажет, что брат, а сама потом косточки обгложет…

Она впервые открыла рот и расхохоталась. Смех был тонкий и красивый, но, когда он отзвучал, стало значительно лучше.

– Ты езжай своей дорогой, – сказал Жихарь. – И коней забери, не надо мне их, пусть на них цыган Мара катается…

– Однажды он попробовал, – сказала она и стала медленно приближаться к богатырю. Платье ее по–прежнему оставалось неподвижным, и было непонятно, как она там, под тканью, двигается. – С тех пор его племя и скитается по земле…

Морриган придвигалась все ближе и ближе. Голова у Жихаря стала совершенно мокрой, и в нее не приходили никакие подходящие к случаю заклинания. Лишь почему–то припомнился простой и всем известный любовный заговор: «Я гляжу ей вслед – ничего в ней нет, а я все гляжу, что–то нахожу…»

Она подошла вплотную, протянула хрупкую руку и стала водить пальцем по рисунку на рубахе. Жихарь закрыл глаза и потянул носом. Ничем от нее не пахло – ни мертвым, ни живым.

– Как странно искажены эти руны, – сказала она. – Можно подумать, они начертаны тысячелетия назад. Здесь написано «железная дева» или что–то в этом роде. Кто она тебе? Она твоя покровительница?

«Что же Будимир помалкивает? – подумал Жихарь. – Лучше я подхвачу братку да побегу в лес – в таком платье не больно–то догонит. Хотя это, конечно, полный позор…»

– Какая там покровительница, – сказал он, стараясь не сорваться на крик. – Просто мне эта рубаха приглянулась: тут и головушка мертвая, и другие страшилы – не всякий и полезет. Да, – оживился он, мысля отвлечь красавицу.

– Ты не знаешь, что за тварь мы с Яр–Туром завалили?

Морриган даже не оглянулась на дорогу, где валялось в пыли растоптанное чудовище.

– Ах, это? – Она положила ему на грудь ладонь. – Это лишь у вас в глуши могло сохраниться нечто подобное. Была некогда такая игра, игроки делились на отряды по одиннадцать человек, и те, кто проигрывал… Впрочем, это неинтересно…

Ладонь, ни теплая, ни холодная, гладила его грудь, и богатырь со стыдом услышал в себе вовсе неуместное при разверстой могиле чувство.

«Заморочила!» – еще подумал он и протянул вперед руки. Пальцы не ощутили никакой ткани. А всего остального он уже не помнил до тех пор, покуда не услышал из немеряной дали знакомый голос:

– Успокойтесь, сэр Джихар! Я, оказывается, жив, и не стоит вам так отчаиваться и колотиться всем телом о землю… Или вы, может быть, решили этим упражнением укрепить мышцы рук?

Жихарь шумно выдохнул, открыл глаза, понял и увидел, что под ним действительно рыхлая земля, а очертания стройного тела на ней стремительно осыпаются и пропадают…

Рыжие краснеют легко, охотно и ло любому поводу. Богатырь вскочил и спешно привел себя в порядок.

– Не устаю удивляться причудливым обычаям отдаленных стран и народов, – продолжал живехонький Принцев голос. – Должно быть, ваш похоронный обряд связан с плодородием земли…

– Чтоб ты сдох! – жалобно сказал Жихарь. – Ты откуда?

Лицо Яр–Тура оставалось еще бледным, и ноги не держали, но глаза горели веселым блеском.

«И этот меня на сеструхе приловил, срам какой!» – охнул Жихарь и начал оправдываться:

– Это она сама, правда, хочешь, земли съем? – И потащил в рот добрую горсть. – Я ей говорил – нехорошо, если мы побратимы, значит, она и мне сестра… Куда там!

– Кому вы говорили, сэр брат? – встревожился Принц.

– А у тебя сестра есть? – ответил Жихарь вопросом на вопрос. Царь Соломон три вечера убил на то, чтобы обучить богатыря этому нехитрому приему, успешному во всякой словесной стычке.

– Какая сестра? – Яр–Тур, видно, тоже кое–что усвоил. – Я не уверен до конца и в собственном существовании, а вы говорите – сестра.

Жихарь облегченно выплюнул землю.

– Да это я так – разморило на солнце, вот и почудилось. Не обращай внимания, это меня полуденница морочила. Ты лучше рассказывай, как там.

– Не понимаю…

– Ну, куда ходил, кого видел, пригодились ли мои советы…

– Я по собственной неосторожности напоролся на клык нашего противника – вот и дыра на штанах, и кровь… А больше ничего не помню. Видимо, этот яд не убивает. И теперь я лишен возможности разделить с вами честь победы…

– А вот это ты зря. – Жихарь остался довольнехонек, что Яр–Тур ничего не видел. – Ты, прежде чем свалиться, оторвал ему голыми руками те головы, которые вроде глаз, а мне осталось только добивать.

Жихарь вытаращил глаза и смолк – на могильной земле валялось несколько жемчужин с черного платья.

– А куда подевались всадники?

– Вот этого не скажу. Полетели вперед, только пыль поднялась. Мы им, получается, дорогу открыли. Должно быть, невдалеке город или селение.

Чих–орда зря коней не мучает, появляется сразу под стенами и идет на приступ.

– Отчего же не слышно звуков битвы? В самом деле, с горы, куда уходила дорога, не доносилось никакого шума, не поднимались клубы дыма.

– А давай сходим и посмотрим, – предложил Жихарь, стремясь увести Принца с этого места, где на дороге оставались следы волшебной повозки – ниоткуда возникшие и в никуда обрывавшиеся.

– Извольте, сэр Джихар, – сказал Яр–Тур. – Хотя ноги, надо признаться, словно деревянные.

– Держись за меня, – сказал Жихарь и свистнул Будимира. Ему стало все равно – напорются ли они вновь на Чих–орду или ее противников. Хотелось есть, пить и выспаться как следует.

Пройти пришлось немного – шагов двести или чуть более. Ископыченная дорога обрывалась круто вниз, в пропасть. Дна у нее не было видать из–за клубившегося внизу тумана, да и противоположного края за тем же туманом не наблюдалось. Разлом тянулся и влево и вправо, насколько глаз досягал.

– Не припомню, чтобы на чертеже было нечто подобное, – сказал Принц.

Далеко впереди, если как следует вглядеться, сверкали белые пятна – то ли вечные снега на горных вершинах, то ли облака, освещенные снизу солнцем. Но солнце на закат пока еще не собиралось.

Жихарь осторожно лег на живот и заглянул вниз, потрогал землю и камни.

– Корни еще не успели высохнуть, – объявил он. – Словно земля только что провалилась – без стуку, без грюку… Все вранье! – внезапно решил богатырь. – Это не пропасть, а одна только видимость. Чих–орда уже давно ускакала по дороге, а нам оставила этот морок, чтобы мы не пустились в погоню.

– Ни одному человеку на свете, – сказал Яр–Тур, – не позволю я преуменьшать наших бойцовских достоинств, но и преувеличивать их до такой степени вряд ли разумно.

Жихарь встал, выворотил из земли хороший камешек и, размахнувшись, швырнул его наугад. Камень погрузился в туман, и долго еще ничего не было слышно, потом раздался тупой удар и неожиданно громкий, переливчатый визг.

– Попал! – обрадовался богатырь. Но всякое желание проверять, подлинная ли пропасть, у него исчезло. – Все понятно, – сказал он. – Это Мироед не утерпел, не дождался своего часа, отхватил кусок земли. Братка, покуда твоя душа летала, так ни о чем таком не слышала?

Принц побледнел, хотя бледнеть было вроде уже некуда.

– Там темнота, тишина и ничто, – пробормотал он наконец.

Тут уже и Жихарь спал с лица.

– То есть как? Ты что хочешь сказать? Что вот убьют меня, похоронят – и все? И я ничего не увижу и не услышу, отца с матерью не узнаю?

Принц тяжело вздохнул:

– Похоже на то, добрый сэр брат. От такой лихой мысли Жихаря снова потянуло прыгнуть в разлом и проверить, чтобы уж сразу, да не дал Будимир: взлетел на шляпу, стал бить крыльями по лицу.

– Эй, эй, чего дерешься? – пришел в себя Жихарь и тут же вывел из головы утешную мысль: – Так ты, друг, не по–настоящему умер, вот ничего и не было!

А которые всерьез ходили на тот свет, другое говорят…

Утешение было слабое, ненадежное: Жихарь ездил в дружине с двенадцати лет, и покойников видал–перевидал, и Принц совсем недавно лежал мертвее мертвого… «Да мы уже в Навьем Царстве, – в который раз подумал богатырь.

– А там если еще умрешь, так точно ничего не будет…»

Чтобы отвлечь голову, он достал золотую ложку и положил ее на плоское место. Стебель устремился прямо в сторону пропасти.

– Не обойти, значит, ее, – сказал Жихарь. – Нашей дорожке край вышел…

– Как хотите, сэр брат, – сказал Яр–Тур, – а я назад не поверну.

– Да никто назад не собирается. Я только говорю, что не обойти нам ее.

– Мы сплетем веревку, – оживился Принц и вдруг помрачнел: должно быть, видел там не только темноту.

– Могилу не годится оставлять пустой, – вспомнил Жихарь. – Нужно похоронить в ней кого–то другого и зарыть. Иначе она все время будет тебя ждать, а ты о ней думать и спотыкаться на ровном месте.

– Брат, уж не собираетесь ли вы зарыть какого–нибудь несчастного прохожего?

– Вовсе не обязательно человека. Будимир, хороший мой, ты бы поискал кого подходящего.

Петух неохотно слетел со шляпы.

– Хуже нет на живого могилу оставлять…

– Может быть, бросить туда чудовище?

– Нет, пусть страхоила птицы растащат… Ходил Будимир недолго и недалеко, нашел на дороге раздавленную копытом полевую мышь. Жихарь торжественно раскачал убиенного зверька за хвостик и бросил в яму, а потом нашел костяную лопатку и принялся кидать землю, приговаривая:

Из–за леса, из–за гор Едет старый Свдтогор.

Не на добром на коне – На неструганом бревне.

Он без носа, без ушей, Полна пазуха мышей.

Мышки плачут, а ползут, Тело белое грызут.

Одна мышка околела, Всему миру надоела.

Стали мышку хоронить, Она стала говорить:

«Вы не бейте меня в лоб, Не валите меня в гроб, Я накрашусь, наряжусь, Добрым людям пригожусь:

Стану горе горевать, Стану в поле полевать.

Буду пряжу я сучить, Красных девушек учить

И старухам на корысть Светлый месяц буду грызть, Воды чистые мутить, Шутки смертные шутить.

А поганым на беду Лихорадку наведу, Чтобы ложку сирота Не тащил бы мимо рта…»

Принц присоединился к побратиму, и вдвоем они скоро закидали яму.

– Эх, помянуть нечем, – пожалел Жихарь. – Хотя… Давай–ка у ордынцев еще в шатре посмотрим.

– Вот подлинные храбрецы! – воскликнул Принц. – Как дружно они бросились в пропасть по приказу вождя!

– Вам, королям, только таких дураков и подавай, чтобы в любую дыру кидались по приказу. Да и почем ты знаешь: может, был там и мост, только не для нас?

Или земля им вслед обрушивалась? Дело темное…

– Непонятно, почему они не оставили стражу ни при нас, ни при шатре, – сказал Яр–Тур.

– Ну, это–то как раз понятно, ты Чих–орды не знаешь. Она может ходить только в полном составе. Вот ты же не можешь переложить руку с одного колена на другое, чтобы, скажем, мизинный палец на прежнем месте остался?

Так и они, всегда вместе, такой порядок.

– Постойте, сэр брат, – сказал Принц. – Помнится, вы говорили, что сын сэра Чихана убит вашей рукой – Стало быть, он пребывал отдельно?

– Вестимо, отдельно. Я его нарочно стерег. Он ведь захотел отроиться от главной орды, свою завести. Они, знаешь, живут пчелиным обычаем; чтобы образовать свой рой, всегда уходит младший сын. Тут уж люди не зевай, бей, покуда не размножился. А плодятся они, ты и не поверишь как…

Когда Жихарь был еще маленьким Жихаркой, его пестуны Кот и Дрозд держали при лесной разбойничьей избушке пасеку, так что про пчел богатырь знал очень много. А Принц не успел как следует разглядеть пленителей, вот и верил всему.

– …и вылазят оттуда один за другим, сразу взрослые и на конях, даже при оружии! Глаза, если ты заметил, у них навыкате, и не глаза даже, а черные бельма в сеточку…

Принц только головой мотал.

– В первое–то время все люди сами не знали, как жить на земле, – объяснял Жихарь. – Вот и смотрели на всяких зверей, и тянулись за ними. Кто–то взял в пример волка, кто–то медведя, кто–то подколодную змею. А пращурам Чих–орды приглянулись пчелы: дружные и всегда с медом. Только Чих–орда вместо меда копит золото. Вот бы нам это золото добыть! Там его столько, что за него нам Полуденную Росу сюда сами принесут, и еще сдача останется.

Слышал ведь, откуда у меня золотая ложка?

– Откуда? – Чего он там слышал, в смертную–то минуту.

– У царевича Билята забрал. А больше у мертвых ничего брать не буду. Из–за нее все и началось. Тоже мне, ваджра! Удивлялся еще: на что ему такая большая ложка, у них и рты почти заросли, стали вроде хоботков…

– Тогда понятно, почему они испугались чудовища, ведь оно похоже на паука!

– Было похоже, – поправил богатырь. – Про мертвых всегда нужно говорить «был», а то встанет от неосторожного слова. Я, например, этим бродячим умрунам всегда удивляюсь. Казалось бы, выкопался из могилы – радуйся ясному солнышку и доброй чарке. Нет, они норовят живых людей грызть и душить…

– Должно быть, ТАМ с ними что–то происходит такое страшное, что они не терпят живого, – предположил Яр–Тур.

– Да ну? Расскажи–ка! – потребовал Жихарь. – А то станем ночевать, а ты меня в полночный час задавишь…

Рука Принца заплясала у пояса в поисках меча.

– Да я же смеюсь! – Богатырь на всякий случай отскочил. – Ты со своими друидами шуток не понимаешь. Как же ты королем–то будешь? Всех шутов переказнишь и от тоски околеешь! Да будь ты настоящим умруном, Будимир тебя давно бы разоблачил и рассыпал в прах… Уймись, братка, нам и так тяжело!

Тяжело–то тяжело, да не очень. Будимир нашел бьющий на склоне родничок.

Размачивали каменный ордынский сыр и помаленьку жевали, раскидывали мыслью туда–сюда, как преодолеть нежданную преграду. Сильно грамотный Принц рассказал историю про Икара.

– Вот дурак, – пожалел греческого юношу Жихарь и тут же признался себе, что и сам бы не утерпел пихнуть в солнце кулаком.

Он порылся в памяти, вдруг неклюд Беломор заронил туда и тайное Летучее Слово, но обнаруживались только жалкие ошметки этого сложнейшего заклинания: «Если б кто на спину мне бы присобачил два крыла…» Они приподняли богатыря от силы на два пальца.

Принц сказал, что знает особые травы, из которых можно приготовить подходящую для полета мазь, но не уверен, что травы эти здесь произрастают.

Да и сам полет, как считают мудрейшие из друидов, происходит целиком и полностью в голове намазанного.

Оба то и дело заискивающе поглядывали на петуха – не возьмется ли за перевоз? Но Будимир на эти взгляды только крутил кончиком крыла у виска.

– А Шамир? – предположил Принц. – Он бы мог прогрызть нам путь к самому дну пропасти…

– А мы тем временем заложим тут город, покорим под ноги окрестные племена и начнем володеть и княжить… – сладким голосом убил мечту Жихарь и тут же предложил приманить Демона, оседлать его и так лететь.

Дело шло к вечеру. Решили на ночь устроиться в ханском шатре («Юрта называется!» – пояснил Жихарь). Выкинули вонючие кошмы, полюбовались, пока свет позволял, узорами на обнаружившемся ковре. Нашелся и бурдюк с перебродившим молоком. Принц даровой выпивкой побрезговал, а Жихарь, зажмурив глаза и нос, пригубил.

– После бани сойдет, – сказал он и глубоко задумался. – Да, хорошо бы в баньку. Полюбилась тебе банька – не та, предательская, а настоящая, у адамычей?

– Когда в мои руки попадет тот, по вине которого я лишен семьи и престола, – сказал Принц Яр–Тур, – он у меня не получит легкой смерти и сполна узнает, что такое веник!

– Вот все вы, короли, такие – мучители. Каменки у нас нет, зато есть Будимир, птица на все случаи жизни. Жару от него может быть побольше, чем от иной печки…

Будимир кочевряжиться не стал и, пока побратимы у родничка наполняли кожаные ведра, начал поддавать жару. Когда Жихарь и Принц вернулись с водой, юрта над землей аж подпрыгивала. Жихарь долго–долго глядел на эти пляски тонкого купола, а потом заорал:

– Будимир! Отдыхай, береги силы! И этого хватит!

И добавил, поворотившись к Принцу:

– Глупый был твой Икар, да и батюшка его Дедал не лучше. Охота была крыльями махать, руки портить! Далеко им до некоторого младого витязя.

Завтра же будем на той стороне пропасти!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На воздушном океане,

Представляя Главный штаб,

Тихо плавают в тумане

Бутеноп и Глазенап!

Старинная солдатская песня

Завтра не завтра, а на третий день после многочисленных неудачных попыток, ушибов и синяков юрта, опутанная веревочной сетью и подогреваемая изнутри отдохнувшим и откормившимся Будимиром, неторопливо поднялась в небо.

Побратимы из сосновых жердей и ковра соорудили себе нечто вроде ненадежного помоста и старались по возможности не смотреть вниз.

– Высоко мы, окаянные, забрались, – сказал наконец Жихарь. – Как–то падать?

– Сэр брат, я чувствую себя птицей! – восторженно воскликнул Принц. – Никому доселе не удавалось такое! О нас будут сложены песни и баллады!

– А вот это сомнительно, – сказал Жихарь и глянул–таки одним глазом вниз.

Там, в земном разломе, клубился дым, снизу тоже шел горячий воздух и поднимал летучую юрту все выше и выше. – Если нас снизу кто и увидит, все равно не разглядит. А и разглядят, так подумают, что это не Жихарь с братом, а два совсем других человека. Ишь, скажут, что старый Беломор с Черномором учудили! Совсем из ума выжили!

Сверху и снизу припекало, с боков холодило – так недолго и прострел схватить.

– Мы можем запеть боевую песню, – предложил Яр–Тур. – И по ней нас всякий признает.

Принц мечтать мечтал, а за веревки–то держался обеими руками и лицом позеленел. Хотелось поблевать, да нечем было.

– Жаворонок нашелся, – проворчал Жихарь, но все–таки собрался с силами и завел подходящую песню:

Шел со службы смелый воин, Громко плакал и рыдал:

«Почему же я не сокол И ни разу не летал?

Почему заместо крыльев Руки–крюки у меня И не маховые перья – Харалужная броня?

Кабы стал я этой птицей, Сизым соколом сиречь, Я б родимые границы Смог надежнее беречь!

Я б оттуда, с поднебесья, На врага бы мог плевать И его косые бельма Норовил бы поклевать…»

Песня была шутейной, оттого и кончилась плохо: герою ее помнилось, что он и вправду летит, а на деле оказалось, что летел он с печки на пол караульного помещения, где и познал позор и насмешки товарищей.

– Нечего сказать, боевая песня, – сморщился Яр–Тур.

– Придумай лучше, – пожал плечами Жихарь.

Принц помолчал, бесстрашно уставился вниз. Дым в разломе начал редеть, и в разрывах его виднелись довольно странные и нехорошие вещи, и даже люди какие–то вроде бегали на трех и более ногах.

Это зрелище почему–то вдохновило Принца. Голос у него был получше Жихарева, хоть и не такой громкий. Пел побратим по–своему, и Жихарь понимал слова с пятого на десятое. Но тоже это была песня не боевая, а про доброго молодца, который ждет в каменном застенке лютой казни за то, что зарезал свою же возлюбленную, и что все в мире так делают, да не все попадаются.

Песня достала богатыря до самого сердца, исторгла непрошеные слезы. Он утирал глаза рукавом, а потом устыдился, встал во весь рост и, подойдя к краю помоста, помочился, норовя угодить в какую–то ему одному понятную цель.

– На ветер не поправился, – осудил он сам себя и застегнулся.

Этакого геройства Принц потерпеть не захотел, но и повторять подвиг побратима счел неприличным. Будущий король вылез еще дальше и стал карабкаться по веревочной сетке вверх, даром что шелк был обжигающе горячий. Жихарь в лихом и бессознательном прыжке успел ухватить его, падающего, за штаны. Они оказались на диво крепкими, торговец не обманул.

Сгоряча богатырь заехал Принцу по скуле, и Яр–Тур даже не заметил этого!

– Я пытался поймать птицу за крыло, – объяснил он, когда вспомнил наконец человеческие слова.

– Ты лучше тут, в середке, ютись, – посоветовал Жихарь. – Мы еще летать не обвыкли, нам с птицами спорить рановато. Ничего, дай срок – начнем орлов имать, хватать, свяжем на снизку, и пусть нас по воздуху тянут, как бурлаки, в нужную сторону. А то ведь несемся без руля, без ветрил, может, нас назад тянет, а я там ничего не забыл.

Он достал золотую ложку и сверился. Ничего, терпимо, ветер нес их пока в надлежащем направлении, разве чуть сносило на закат.

– А знаешь, какая птица самая редкая?

– Видимо, феникс, – ответил Принц.

– А вот и нет. Самая редкая птица – гоголь. Она вроде утки. А знаешь почему?

– Почему? – устало спросил Яр–Тур.

– А потому что реку Днепр перелететь не может. Дунай – запросто, Итиль – нечего делать, а Днепр – ну никак. Долетит до середины – и бултых в воду.

Оттого и редкая.

– А вот мы перелетели разлом!

Так оно и было. Противоположный край чудовищной трещины проплыл под ними, но дальше было нисколечко не лучше. Судя по чертежу, должна была уже начаться Бонжурия – страна обжитая, богатая дорогами, возделанными полями и виноградниками.

Но внизу тянулась бесконечная каменистая пустыня, вернее – пологий склон, образованный гранитными складками, словно тесто, убежавшее из квашни и застывшее, заветрившее–ся на воле.

Тут и там в камне торчали черные стволы деревьев.

– Будимир! – крикнул Жихарь. – Поддай жару, полетим за облака, а то смотреть тоска берет!

– Петух устал, сэр Джихар, – сказал Принц.

– Устал? – возмутился богатырь. – Не ты ли ему два ведра дождевых червей скормил?

– И все–таки!

– Как–то внизу нехорошо… – затосковал Жихарь.

– Боюсь, что лучше не будет, сэр брат… Глядите, глядите!

Жихарь повернулся в указанную сторону. Там стремительно росла, приближаясь к ним, какая–то темная туша.

– Демон! – первым догадался Жихарь. – Эх, не надо было его тогда стрелой задевать!

Демон Костяные Уши был уже близко и двигался скоро, хотя черные его крылья ходили вверх и вниз неторопливо. Руки Демона хищно извивались.

Молочно–белое лицо небесного изверга ничего доброго не выражало, даже привычного презрения на нем не было; только неслышные проклятия вырывались из перекошенной пасти да сверкали здоровенные клыки.

– Бабу свою на Кавказе приголубил, а она, как по твоей песне, и померла, – сказал Жихарь. – Вот он теперь ищет, на ком зло сорвать. Эй, ты, пошел вон!

Мы летим себе и летим, и ты лети!

– Когти у него, однако! – воскликнул Принц.

– Ты нож метко метаешь? Хотя что это за нож, баловство одно…

Демон был уже совсем близко. Он не стал рвать веревки и добираться до побратимов, от которых в близком бою недолго было и схлопотать, он сразу метнулся к верхушке юрты и вспорол удивительную ткань страшными когтями.

Раскаленный воздух плеснул ему в лицо, черные глаза Демона враз побелели и вылезли на лоб, он вырвал когти, он полетел спиной вниз, крылья вывернулись из суставов, и грозный враг, кружась и завывая, пошел на свидание с землей–матушкой.

– Наша взяла! – рано порадовался Жихарь, поскольку летающей юрте тоже пришел конец, как ни старался Будимир. Все сооружение, дымя, тоже устремилось к земле, хотя и не так быстро, как Демон.

– Прощайте, сэр Джихар, – сказал Яр–Тур. – Вы были верным и надежным товарищем и, уповаю, получите достойную награду по смерти.

– Обожди, – засопел Жихарь. – Обожди прощаться…

Каменная равнина была все ближе. Будимир наверху что–то колдовал, кричал по–своему. Жихарь тоже попытался было вспомнить Медленное Слово, но ведь сам же дал опрометчивую клятву…

И он вспомнил Слово – сразу же, как пришел в себя. Спину страшно ломило..

Богатырь открыл глаза.

Принц Яр–Тур сидел на камнях, держа в руках жалкого, почерневшего петуха.

Жихарь пощупал, на месте ли ложка. Он был уверен, что как раз ложка и спасла – все–таки ваджра!

– А где этот?

Принц мотнул головой в сторону. Жихарь поглядел и увидел кучу перьев, из которой торчала голова с выпученными глазами. Рядом дотлевала юрта.

– Летаешь хорошо, а сесть не умеешь! – поучающе сказал богатырь Демону.

Демон не ответил – то ли презирал, то ли от удара лишился и без того невели