Book: Судьба Убийцы



Судьба Убийцы


      РОБИН ХОББ


Судьба Убийцы


Перевод осуществлен командой https://vk.com/robin_hobb (целиком и полностью на на бескорыстной основе)


Судьба Убийцы



Содержание

Пролог

Глава первая. Пчела жалит.

Глава вторая. Прикосновение Серебра

Глава третья. В горах.

Глава четвертая. Калсида.

Глава пятая. Сделка.

Глава шестая. Откровения.

Глава седьмая. Нищенка.

Глава восьмая. Тинталья.

Глава девятая. Смоляной.

Глава десятая. Дневник Пчелки.

Глава одиннадцатая. В пути.

Глава двенадцатая. Живой корабль Совершенный.

Глава тринадцатая. На всех парусах.

Глава четырнадцатая. Сделка с Парагоном

Глава пятнадцатая. Торговец Акриэль.

Глава шестнадцатая. Пиратские острова.

Глава семнадцатая. Слюна змеи.

Глава восемнадцатая. Серебряные корабли и Драконы.

Глава девятнадцатая. Новый корабль, новое плавание

Глава двадцатая. Вера.

Глава двадцать первая. Под парусами.

Глава двадцать вторая. Плащ-бабочка.

Глава двадцать третья. Клеррес.

Глава двадцать четвертая. Рука и нога

Глава двадцать пятая. Подкуп.

Глава двадцать шестая. Серебряные тайны.

Глава двадцать седьмая. Перышко и клинок.

Глава двадцать восьмая. Ненадежная гавань.

Глава двадцать девятая. Обвинения.

Глава тридцатая. Заслон и черное знамя.

Глава тридцать первая. Человек-бабочка.

Глава тридцать вторая. Путь вовнутрь.

Глава тридцать третья. Свечи.

Глава тридцать четвертая. Дым.

Глава тридцать пятая. Противостояния.

Глава тридцать шестая. Сюрпризы.

Глава тридцать седьмая. Прикосновение.

Глава тридцать восьмая. Корабль драконов

Глава тридцать девятая. Возмездие.

Глава сороковая. Теплая вода.

Глава сорок первая. Путешествие Проказницы.

Глава сорок вторая. Фарнич.

Глава сорок третья. Бингтаун

Глава сорок четвертая. Вверх по реке

Глава сорок пятая. Принцесса Видящих.

Глава сорок шестая. Каменоломня.

Глава сорок седьмая. Сердце волка.

Глава сорок восьмая. Время

Глава сорок девятая. Ложь и правда.

Глава пятидесятая. Горы.


Пролог

Дети держались за руки, образуя круг. В центре стояла девочка с повязкой на лице, на ткани которой были нарисованы черные глаза с пристальным взглядом, окаймленные красным. Вытянув руки перед собой, девочка вращалась. Дети в кругу танцевали и пели песенку:


Пока незыблем крепкий круг -

Ты видишь все, как на ладони.

Но приложи усилие воли,

И мир изменится вокруг.


Все это казалось забавной игрой. Дети в круге выкрикивали фразы или целые предложения. Мне было не слышно их, но лишенная взора могла разобрать слова. Она кричала в ответ, и ее голос прерывался нарастающим ветром: «Сожгите их всех», «Драконы падут», «Море поднимется», «Небеса усыпаны драгоценностями». «Один придет за двоих», «Четверо пожалеют», «Двое придут как один», «Твое правление окончено!», «Все поплатятся жизнями», «Никто не выживет!»

На последнем возгласе из стоявшей в центре девочки вырвалась буря. Порывы урагана били во все стороны, ветер подхватил кричащих детей и разметал их далеко друг от друга. Все погрузилось во мрак, уцелел лишь белый круг. В его центре осталась слепая, черные, нарисованныеглаза которой смотрели все также пристально.


                                    Журнал сновидений Пчелки Видящей.


Глава первая. Пчела жалит.


Комната-карта на Аслевджале изображала территории, включающие большую часть Шести Герцогств, часть Горного Королевства, основную часть Калсиды и земли вдоль обоих берегов Реки Дождевых Чащоб. Я полагаю, что это позволяет нам очертить границы территорий древних Элдерлингов на момент создания карты. У меня не было возможности лично осмотреть комнату-карту в брошенном городе Элдерлингов, известном сейчас как Кельсингра, но я уверен, что они будут очень похожи.

На карте Аслевджала были отмечены точки, соответствующие расположению камней в Шести Герцогствах. Думаю, справедливо будет предположить, что идентичные отметки на территориях Горного Королевства, Дождевых Чащоб и даже Калсиды обозначают расположение камней Скилл-порталов. В каком состоянии сейчас эти иностранные порталы - по большей части, неизвестно, и некоторые обладатели Скилла предостерегают от попыток использовать их до тех пор, пока мы не съездим туда и не увидим, что они находятся в отличном состоянии. Для Скилл-колонн в Шести Герцогствах и Горном Королевстве кажется разумным не только отправить посыльных, обладающих Скиллом, в каждую точку, но и потребовать от всех герцогов следить за тем, чтобы каждый такой камень поддерживался в вертикальном положении. Посыльные, которые посетят эти камни, также должны задокументировать содержание и состояние рун на каждой стороне камня.

В некоторых случаях мы обнаружили стоящие камни, которые не были отмечены на карте Аслевджала. Мы не знаем, были ли они созданы позже карты, или на момент создания карты эти камни уже не функционировали. Мы должны относиться к ним с осторожностью, поскольку все мы используем магию Элдерлингов. Мы не можем считать себя мастерами их магии, пока не научимся дублировать их артефакты.

Скилл-колонны, Чейд Фаллстар.


Я побежала. Я подхватила тяжелый белый плащ, в который была закутана, и побежала. Было очень жарко, плащ тащился за мной, цепляясь за каждую ветку. Позади слышались крики Двалии:

- Ловите ее! Ловите ее!

Я слышала шумное мычание калсидийца. Он дико прыгал, однажды проскакав так близко, что мне пришлось шарахнуться в сторону.

Мысли неслись быстрее моих ног. Я вспомнила, как похитители потащили меня в Скилл-колонну. Еще вспомнила, как укусила калсидийца, надеясь заставить его отпустить Шун. И он отпустил, но он держался за меня и последовал за нами во тьму Скилл-колонны. Я не видела ни Шун, ни лурика, замыкавших нашу цепочку. Вероятно, и она, и Шун остались позади. Я надеюсь, Шун убежит от нее. Или, возможно, она убежит от Шун? Я помнила холод зимнего Бакка, сковавший нас, когда мы сбежали. Но сейчас мы находились где-то еще, и вместо пробирающего холода я чувствовала только озноб. Снег отступил, превратившись в узкие грязно-белые пальцы в глубине древесных теней. Лес пах ранней весной, но ни одна ветвь еще не успела покрыться листвой. Как прыгнуть из зимы в одном месте в весну в другом? Что-то было очень неправильно, но некогда думать об этом. У меня была более насущная проблема. Как скрыться в лесу без единого листочка? Я знала, что не смогу обогнать их. Мне нужно было спрятаться.

Я ненавидела плащ всей душой. Я не могла остановиться, чтобы подвернуть его, а руки казались неуклюжими, как рыбьи плавники, но невозможно прятаться от преследователей в огромном белом плаще. Поэтому я бежала, зная, что не могу спастись, но слишком напуганная, чтобы позволить им поймать меня.

Выбери место, чтобы занять позицию. Не там, где они могут загнать тебя в угол, но и не там, где они могут окружить тебя. Найди оружие - палку, камень, что угодно. Если ты не можешь сбежать, заставь их заплатить за свое похищение так дорого, как только получится. Дерись с ними любыми способами.

Да, Волк-Отец.

Мысленное звучание его имени придало мне храбрости. Я представила себя волчонком; и пусть у меня жалкие зубы и когти, все равно я буду сражаться.

Но я уже была такой уставшей. Получится ли у меня драться?

Я не могла понять, что сотворило со мной путешествие через камень. Откуда такая слабость и усталость? Хотелось упасть на месте и отключиться. Я страстно желала, чтобы сон окутал меня, но не осмеливалась допустить это. Я слышала, как они кричали, кричали и указывали на меня. Настало время прекратить бегство, время встать на ноги. Я выбрала место. Группа из трех деревьев, их стволы расположились так близко, что я смогу петлять между ними, но ни один из преследователей не сможет легко последовать за мной. Я слышала, как по крайней мере три человека пробирались сквозь кусты позади меня. Сколько их может быть? Я пыталась успокоиться, чтобы подумать. Двалия, их лидер, - женщина, которая так тепло улыбалась, когда похищала меня из моего дома. Она втащила меня в Скилл-колонну. И Винделиар, мальчик-мужчина, который мог заставить людей забыть то, что они пережили, - он тоже прошел через камень. Керф был калсидийским наемником, но его разум настолько повредился после нашего Скилл-путешествия, что он мог не представлять никакой опасности ни для кого, а мог быть для нас смертельно опасным. Кто еще? Алария, которая беспрекословно делала все, что говорила ей Двалия, как и Реппин, которая так жестко сжимала мою руку во время прохода через колонну. Это была меньшая часть той силы, которую они представляли вначале, но они все еще превосходили меня числом, пять на одного.

Я притаилась за одним из деревьев, вытащила руки из рукавов плаща и, наконец, извиваясь, выскользнула из него. Я отбросила его как можно дальше, правда, не так уж и далеко, как оказалось. А теперь опять бежать? Я знала, что не смогу. Живот крутило и пучило, кололо в боку. Я убежала так далеко, как только смогла.

Оружие. Здесь не было ничего. Только упавшая ветка. С одного конца она была не толще моего запястья и расходилась на три сучка на другом конце. Жалкое оружие, больше грабли, чем палка. Я подняла ее. Затем прижалась спиной к одному из деревьев, надеясь, что мои преследователи заметят плащ и пройдут мимо, и тогда я смогу вернуться назад и найти более надежное укрытие.

Они приближались. Двалия, тяжело дыша, прокричала:

- Я знаю, ты напугана. Но не убегай. Ты изголодаешься и умрешь без нас. Тебя съест медведь. Мы нужны тебе, чтобы выжить. Вернись, Пчелка. Никто не будет сердиться на тебя. - Но я распознала ложь в ее словах, когда она обратила гнев на своих последователей: – Где она? Алария! Ты, идиотка, вставай! Никто из нас не в порядке, но без нее мы не можем отправиться домой! – затем, с прорвавшимся раздражением: - Пчелка! Прекрати глупить! Иди сюда сейчас же! Винделиар, поторопись! Если я могу бежать, то и ты тоже! Найди ее, затумань ей сознание!

Стоя за деревом и пытаясь дышать как можно тише, я почувствовала приближение Винделиара. Я напряглась изо всех сил, делая мысленные стены прочнее, как показывал мне отец. Я стиснула зубы и прикусила губу, чтобы не впустить Винделиара в свое сознание. Он создавал для меня воспоминания о сладкой, теплой еде и горячем супе, об ароматном свежеиспеченном хлебе. Обо всех этих вещах, которые я так сильно сейчас желала. Но если я позволю ему заставлять меня думать об этом, то он сможет найти путь ко мне. Нет.

Сырое мясо. Мясо, замерзшее на костях, разгрызаемое клыками. Мыши с мехом и маленькими хрустящими черепами. Волчья еда.

Волчья еда. Странно, как восхитительно вкусно это звучит. Я перехватила палку двумя руками и стала ждать. Следует ли мне затаиться и надеяться, что они пробегут мимо? Или лучше выйти и нанести удар первой?

Я не успела сделать выбор. Через несколько деревьев от моего убежища я увидела спотыкающуюся Аларию. Она остановилась, глупо уставилась на белый мех на земле, а затем, повернувшись, чтобы окликнуть остальных, увидела меня.

– Она здесь! Я нашла ее! – она указывала на меня трясущейся рукой. Я поставила ноги на ширину плеч, будто собиралась играть в бой на ножах с отцом, и замерла в ожидании. Она уставилась на меня, а затем опустилась на землю, ее белый плащ свернулся вокруг смятой грудой. Алария не пыталась подняться.

– Я нашла ее, – проговорила она слабым голосом, вяло всплеснув руками.

Я услышала шаги слева от меня.

– Берегись! – задохнулась Алария, но ее предупреждение опоздало. Я ткнула своей палкой изо всех сил, целясь в лицо Двалии, а затем отскочила назад и вправо меж деревьев. Прислонившись спиной к одному из стволов, я снова заняла позицию с палкой наизготовку. Двалия кричала, но я не стала оглядываться и смотреть, ранила ли ее. Возможно, мне повезло выбить ей глаз. Но ко мне неуклюже приближался Винделиар, сверкая придурковатой улыбкой.

– Братец! Вот ты где! Ты спасен! Мы нашли тебя!

– Не приближайся, или я ударю! – предостерегла я его, внезапно понимая, что не хочу причинять ему вред. Он был инструментом в руках моего врага, но сомневаюсь, что он имел бы злые намерения, предоставленный сам себе. Не отсутствие ли собственного злого умысла удерживало его от причинения мне вреда?

– Брате-е-ец, – протянул он печально. Это был упрек, но мягкий. Я осознала, что он излучал доброту и нежность по отношению ко мне. Дружелюбие и заботу.

Нет. Он не был искренним ни в одном из этих чувств.

– Не подходи! – велела я.

Мимо нас, беспрестанно завывая, пробежал вприпрыжку калсидиец, и я не могу сказать – преднамеренно или же случайно он толкнул мальчишку. Винделиар попытался было отклониться, но споткнулся и упал плашмя, издав скорбный крик, похожий на крик Двалии, раздающийся меж деревьев. Ее руки тянулись ко мне, как клешни, а окровавленные зубы были оскалены, будто она собиралась вцепиться в меня челюстями. Держа палку двумя руками, я замахнулась на Двалию, готовясь снести ей голову с плеч. Вместо этого палка сломалась, и острый конец прошелся по ее покрасневшему лицу, прочерчивая на нем кровавую линию. Двалия кинулась на меня, и я почувствовала, как ее ногти впиваются в мое тело сквозь износившуюся одежду. Я рванулась прочь из ее хватки. Обрывки рукава остались у нее в руках, пока я протискивалась между стволами деревьев.

Там меня ждала Реппин. Ее тусклые рыбьи глаза встретились с моими. Ненависть во взгляде сменилась безрассудным ликованием, когда она бросилась ко мне. Я уклонилась в сторону, позволяя ей впечататься лицом в дерево. Она ударилась, но оказалась проворнее, чем я думала. Ее нога зацепила мою. Я подпрыгнула, освобождаясь, но оступилась на неровной земле. Алария тем временем встала на ноги. Дико завопив, она прыгнула на меня. Ее вес придавил меня к земле, и прежде, чем я успела выкрутиться, я ощутила, как кто-то наступил мне на лодыжку. Я захрипела, а когда давление усилилось – закричала. Было чувство, будто мои кости согнулись и через мгновение затрещат. Я оттолкнула от себя Аларию и смогла освободиться, но в тот же миг Реппин пнула меня в бок, пнула сильно, не отпуская при этом лодыжку.

Ее нога вышибла из меня весь воздух. Слезы ненависти наполнили глаза. На мгновение я замерла, а затем свернулась вокруг ее ног, изо всех сил пытаясь спихнуть ее с моей лодыжки, но внезапно она схватила меня за волосы и бешено затрясла мою голову. Волосы чуть ли не выдирались, я никак не могла сфокусировать зрение.

– Отделай ее, – услышала я голос Двалии. Он дрожал от каких-то сильных эмоций. Злость? Боль? – Вот этим.

Я совершила ошибку, взглянув. Первым ударом, нанесенным Реппин моей сломанной палкой, она врезала по щеке, нижней челюсти и уху, почти расплющив его. Я услышала звон в ушах и свой собственный вопль. Я была потрясена, возмущена, оскорблена и едва не потеряла сознание от неимоверной боли. Я попыталась отползти, но она все еще удерживала меня за волосы. Палка снова обрушилась – в этот раз на лопатки, хоть я изо всех сил пыталась освободиться. На моих костях было слишком мало мяса, и кофта тоже не защищала, - боль от удара последовала мгновенно за болью вспыхнувшей огнем кожи. Я дико закричала и извернулась, пытаясь дотянуться до запястья Реппин, чтобы, вывернув ее руку, освободить свои волосы. В ответ на это она перенесла больше веса на мою лодыжку, и только рыхлость лесной почвы спасла меня от перелома. Я закричала и попыталась оттолкнуть Реппин прочь.

Палка снова опустилась – удар пришелся на спину, и я вдруг осознала, как ребра соединяются с позвоночником и мышцами вдоль него, ведь все перечисленное исходило криком от боли.

Все это происходило очень быстро, однако каждый последующий удар становился отдельным событием в моей жизни, каждый из них запомнился мне навсегда. Мой отец никогда жестоко со мной не обращался, а в очень редких случаях, когда мать урезонивала меня, это было едва ли больше, чем подзатыльник или легкий шлепок. Всегда – предупреждая об опасности, предостерегая не касаться каминной решетки или не тянуться выше головы за чайником с плиты. У меня было несколько стычек с детьми из Ивового Леса. Они забрасывали меня шишками и мелкими камнями, а однажды я оказалась в серьезной схватке, из которой вышла окровавленной. Но меня никогда не избивали взрослые. Меня никогда не удерживали мучительным способом, пока взрослый человек старался причинить как можно больше боли, не обращая внимания, насколько сильный вред мог быть мне причинен. Я вдруг поняла, что если она выбьет мне зуб или глаз, до этого никому не будет дела, кроме меня самой.

Прекрати бояться. Перестань чувствовать боль. Борись! – Волк-Отец неожиданно оказался рядом, с оскаленными зубами и поднятой дыбом шерстью.

Я не могу! Реппин хочет убить меня!

Дай сдачи. Укуси ее, вцепись когтями, пни ее! Заставь ее заплатить за боль, что тебе причинила. Она в любом случае собирается избить тебя, так что отхвати, сколько сможешь, от ее плоти. Попытайся убить ее.

Но…

Сражайся!

Я оставила попытки освободить свои волосы из хватки Реппин. Вместо этого, как только палка снова опустилась на мою спину, я бросилась прямо к ней, поймала запястье, держащее палку, и притянула ко рту. Челюсти мои впились в него. Я укусила ее не для того, чтобы причинить боль, и не для того, чтобы оставить на ней следы зубов или заставить орать от боли. Я укусила ее, чтобы загнать зубы до самой кости, чтобы набить полный рот ее плотью и попытаться вырвать эту плоть из ее тела. Я сжала зубы сильнее, когда она пронзительно вскрикнула и замахнулась на меня палкой, и я начала рвать зубами плоть ее запястья, яростно тряся головой. Она отпустила мои волосы, бросила палку и отпрыгнула, крича от боли и страха, но я вцепилась в ее запястье руками и зубами и начала пинать по ее голеням, ступням и коленям, когда она потащила меня за собой. Я пыталась как можно крепче сомкнуть зубы, сжимая челюсти и повиснув на ее руке всем своим весом.



Реппин зарычала и разразилась бранью. Бросив палку, она думала только о том, чтобы освободиться. Она была небольшой и худощавой, а у меня в зубах был отличный кусок жилистого мяса и вялых мускулов ее руки. Я еще сильнее сжала челюсти. Она завопила:

- Уберите ее от меня! Уберите ее от меня!

Она уперлась ладонью мне в лоб и попыталась оттолкнуть. Я позволила это сделать, и она завопила, ощутив, что тем самым помогает мне оторвать мясо от ее костей. Она ударила меня, но слабо. Я только крепче вонзилась в нее зубами. Она повалилась на землю вместе со мной, вцепившейся ей в руку.

Осторожно! - предупредил меня Волк-Отец. - Обернись!

Но я была щенком и, не замечая опасности, видела только обессилевшего врага передо мной. И тогда Двалия ударила так сильно, что мой рот открылся. Это разделило нас с Реппин, и я упала на влажную землю. Лишенная воздуха, я смогла лишь вяло откатиться вместо того, чтобы вскочить на ноги и убежать. Раз за разом она обрушивала на меня удары. Мой живот, моя спина. Я увидела, как ее обутая в ботинок нога приближается к моему лицу.

Когда я очнулась, было темно и холодно. Они развели костер, но его свет едва касался меня. Я лежала на боку спиной к огню со связанными руками и ногами. Мой рот был соленым от крови, свежей и запекшейся. Я обмочилась, и ткань штанов была холодной. Я подумала, били ли они меня так сильно, что я описалась, или я настолько испугалась. Я не могла вспомнить. Я очнулась от слез или, может быть, я осознала, что плачу, после того, как очнулась. Все болело. Лицо опухло с той стороны, куда Реппин ударила меня палкой. Должно быть, оно кровоточило, потому что опавшие листья прилипли к коже. Спина болела, и ребра сдерживали болезненные вздохи.

Ты можешь пошевелить пальцами рук? Ты можешь чувствовать пальцы на ногах?

Я могла.

Твой живот болит, словно он поранен, или он болит, будто разбит изнутри?

Я не знаю. Мне еще никогда не было так больно. - Я глубоко вдохнула, и боль вырвалась наружу со всхлипом.

Шш, ни звука, иначе они узнают, что ты очнулась. Ты можешь поднести руки к лицу?

Они связали мне ступни, запястья тоже были связаны передо мной. Я поднесла их к лицу. Они были связаны полосками ткани, оторванными от моей рубашки. Еще и поэтому мне было так холодно. Хоть весна и посещала эти места днем, зима возвращала себе лес по ночам.

Разжуй веревки и освободи руки.

Я не могу. - Мои губы были разбиты и окровавлены. Я чувствовала, как зубы болят и шатаются в деснах.

Ты можешь. Потому что ты должна. Разжуй веревки, освободи руки, развяжи ноги, и мы уходим. Я покажу тебе, куда идти. Один из наших родственников находится недалеко отсюда. Если я смогу разбудить его, он защитит тебя. Если нет, то я научу тебя, как охотиться. Было время, когда мы с твоим отцом жили в этих горах. Возможно, логово, которое он построил для нас, еще цело. Мы пойдем туда.

Я не знала, что мы в горах! Ты жил в горах с моим отцом?

Да. Я уже был здесь. Хватит. Начинай жевать.

Было больно сгибать шею, чтобы дотянуться до перевязанных рук. Было больно с силой прижимать зубы к ткани, чтобы разорвать ее. Она была отличной рубашкой в то утро, когда я надела ее, чтобы идти на занятия с писарем Лантом. Одна из служанок, Коушен, помогала мне одеваться. Она выбрала эту бледно-желтую блузку и поверх нее натянула на меня зеленую тунику. Цвета моего дома, неожиданно осознала я. Она одела меня в цвета Ивового Леса, даже несмотря на то, что туника была велика мне и свисала, как платье, почти до самых колен. В тот день я носила леггинсы, а не ватные штаны, которые потом дали мне мои захватчики. Влажные штаны. Еще один всхлип нарастал во мне. Прежде чем я смогла сдержать его, он превратился в звук.

- …очнулась? - спросил кто-то у огня.

Алария, - подумала я.

- Оставь ее! - резко скомандовала Двалия.

- Но мой брат ранен! Я чувствую его боль! - тихим несчастным голосом сказал Винделиар.

- Твой брат! - слова Двалии сочились ядом. - От такого бесполого увальня как ты можно было ожидать, что он не сумеет отличить Нежданного Сына от какого-то бастарда одного из Белых. Все потраченные деньги, все мои погибшие лурики…, и вот эта девчонка – все, что мы можем показать взамен. Глупая и невежественная, как и ты. Ты думаешь, что она мальчишка, а она сама не знает, кем является. Она даже писать не умеет и никакого значения не придает своим снам, - странное злорадное ликование зазвучало в ее голосе: - Но я-то знаю, что она особенная, - затем мимолетное удовольствие рассеялось, и его сменило ехидство: - Можете сомневаться во мне, меня это не волнует. Но лучше бы вам надеяться, что в ней есть нечто особенное, потому что она - единственная монета, которой мы можем купить себе обратный путь к расположению Четверых! - понизив голос, она добавила: - Как же Коултри будет торжествовать над моим поражением. И старая сука Капра использует это как оправдание всему, что захочет натворить.

Алария заговорила очень мягко:

- Так если она все, что у нас есть, может, нам стоит доставить ее в хорошем состоянии?

- Может, если бы вы поймали ее, вместо того, чтобы кататься по земле с нытьем и стонами, то ничего этого не случилось бы!

- Вы слышите это? - отчаянный шепот Реппин: – Вы слышали это? Кто-то только что смеялся. И сейчас … вы слышите, как играют эти трубы?

- Ты тронулась умом, и все из-за того, что маленькая девчонка укусила тебя! Держи свои глупые слова при себе.

- Я вижу свою кость! Моя рука вся опухла. Боль пульсирует во мне, как барабанный бой!

Повисла пауза, и я услышала, как трещит костер.

Сохраняй спокойствие, - предупредил Волк-Отец. - Познавай все, что можешь, внимательно слушая. - Затем, с оттенком гордости: - Смотри, даже своими несчастными коровьими зубами ты научила ее бояться тебя. Даже старая сука теперь будет более осторожной. Но тебе надо углубить это чувство. Только эти три мысли должны быть в твоей голове: «Я сбегу. Я заставлю их бояться меня. И если у меня появится шанс, я убью их».

Но они уже избили меня за одну только попытку побега! Что они сделают, если я убью одного из них?

Они будут избивать тебя снова и снова, пока ты не сбежишь. Но ты слышала, ты представляешь для них ценность. Так что они, возможно, не убьют тебя.

Возможно? - меня охватил ужас. - Я хочу жить. Даже если я буду жить их пленницей, я хочу жить.

Тебе кажется, что это правда, но уверяю тебя, это не так. Смерть лучше, чем некоторые из видов пленения, что они замышляют для тебя. Я был пленником, игрушкой бессердечного человека. Я заставил их бояться меня. Именно поэтому они попытались убить меня. Именно поэтому твоему отцу удалось купить мою свободу.

Я не знаю эту историю.

Она темна и печальна.

Мысль быстра. Так много всего мы обсудили во время короткого затишья в разговоре бледного народа. Вдруг из темноты раздался крик. Это ужаснуло меня, и я заставила себя грызть путы быстрее. Не очень-то заметно было, что дело продвигается. Вновь послышался искаженный голос, и я узнала калсидийский. Это, скорее всего, Керф, калсидийский наемник, которого Винделиар колдовством заставил служить Двалии. Он все еще не в своем уме после путешествия через колонну? Я подумала о том, распухла ли его рука после моего укуса. Как можно тише я передвигала свое тело, пока мне не удалось вглядеться в темноту. Керф указывал вверх, на одну из древних колонн, стоявших по краю площадки. Я услышала вопль Реппин:

- Видите? Видите? Я не сумасшедшая! Керф тоже ее видит! Бледный призрак сидит на этой колонне. Вы должны ее видеть! Разве она не Белая? Но так странно одета, и поет насмешливую песню.

- Я ничего не вижу! – сердито завопила Двалия.

Винделиар боязливо заговорил:

- Я вижу. Тени народа, жившего здесь очень давно. Здесь был рынок. А сейчас, когда наступает вечер, Белый певец развлекает их.

- Я слышу… нечто, - нехотя подтвердила Алария. – И… и когда я прошла через этот камень, древние люди заговорили со мной. Они говорили жуткие вещи, - она судорожно вздохнула. – А этим вечером я увидела сон. Красочный сон, который я должна рассказать. Мы потеряли наши журналы снов, когда сбежали от калсидийцев. Я не могу записать его, поэтому должна рассказать.

Двалия с отвращением фыркнула:

- Будто твои сны когда-нибудь чего-то стоили. Ну, давай, выскажись.

Реппин быстро вскочила, будто слова рвались из нее наружу:

- Мне снился орех в дикой реке. Я видела, как кто-то достал его из воды. Орех лежал, и его долго били, чтобы разломать. Но он становился только толще и сильнее. Потом кто-то раздавил его. Пламя, мгла, отвратительное зловоние и крики вышли из него. Огнем пылали слова: «Идет Разрушитель, которого вы создали». И сильный ветер пронесся через Клеррес, подхватил всех нас и разбросал.

- Идет Разрушитель! – счастливым криком подхватил калсидиец.

- Молчи! – огрызнулась на него Двалия, и он расхохотался. – И ты тоже замолчи, Реппин. Это не тот сон, которым следует делиться. Это всего лишь лихорадка, бурлящая в твоем сознании. Вы такие малодушные дети! В собственном сознании создаете тени и иллюзии. Алария и Реппин, идите и соберите побольше дров. Сделайте хороший запас на ночь, а потом проверьте эту маленькую стерву. И больше ни слова об этой чепухе.

Я слышала, как Алария и Реппин брели к лесу. Мне показалось, что они шли медленно, словно боялись темноты. Но Керф совершенно не обращал на них внимания. Подняв руки, он волочил ноги в неуклюжем танце вокруг колонны. Памятуя о силе Винделиара, я осторожно опустила стены. Пчелиное жужжание на краю сознания превратилось в голос, и я увидела Элдерлингов в ярких одеждах. Их глаза сияли, волосы блестели как начищенные серебряные и золотые кольца, и все вокруг калсидийца танцевали под пение бледного певца, сидящего на колонне.

Двалия уставилась на Керфа, раздосадованная его удовольствием.

- Почему ты не можешь его контролировать? – требовательно спросила она Винделиара. Тот беспомощно махнул рукой.

- Он слышит здесь слишком многих, и их голоса сильны. Они смеются, поют и празднуют.

- Я ничего не слышу, - в сердитом голосе Двалии слышался страх. – Ты бесполезен. Ты не можешь контролировать эту девчонку, а теперь не в силах контролировать сумасшедшего. Я возлагала на тебя такие надежды, когда выбрала тебя. Когда одарила тебя этим зельем. Как я была не права, растратив его на тебя! Остальные были правы. Ты не видишь снов, не видишь ничего. Ты бесполезен.

Я почувствовала легкий холодок – ко мне устремилось сознание Винделиара. Его страдание волной обрушилось на меня. Я наглухо захлопнула стены и постаралась не переживать из-за того, что, испытывая боль, он все же волнуется за меня. Его страх перед Двалией, свирепо сказала я себе, был слишком велик, чтобы оказать мне хоть какую-то помощь или поддержку. Что пользы в друге, который не станет рисковать ради тебя?

Он твой враг, настолько же, насколько и остальные. Если представится шанс, ты должна убить его, точно так же, как и любого из них. Если кто-то из них коснется тебя, ты должна кусаться, драться и царапаться изо всех сил.

У меня все болит. У меня нет сил. Если я попытаюсь постоять за себя, они изобьют меня снова.

Если ты нанесешь даже небольшой урон, они будут знать, что прикосновение к тебе имеет цену. Некоторые не захотят ее платить.

Не думаю, что смогу покусать или убить Винделиара. Двалию – могла бы. Но остальных…

Они ее инструменты: ее зубы и когти. В твоем положении ты не можешь себе позволить милосердие. Продолжай разгрызать свои путы. Я расскажу тебе о своих днях в неволе. Когда я был избит и заперт в клетке. Вынужден бороться с собаками и кабанами, такими же несчастными, каким был и я сам. Умирая от голода. Открой свой разум рассказу о том, как я был порабощен, и о том, как твой отец и я разорвали путы нашего плена. Тогда увидишь, почему ты должна убивать, когда представляется шанс.

Он начал, но не рассказ, а воспоминание, которое я разделила. Это было как вспомнить нечто, что знал всегда, но вспомнить обжигающе подробно. Он не берег меня от воспоминаний о его убитой семье, об избиениях и голоде и о тесной холодной клетке. Он не смягчал ни того, как сильно ненавидел своих тюремщиков, ни того, как ненавидел поначалу моего отца, даже когда тот освободил его. Ненависть тогда была его привычкой, ненависть кормила его и поддерживала в нем жизнь, когда ничего другого не оставалось.

Я не справилась даже наполовину со скрученной тканью, которая опутывала мои запястья, когда Двалия отправила Аларию привести меня к огню. Я притворялась мертвой, пока она не согнулась надо мной. Она положила руку мне на плечо:

- Пчелка?

Я перевернулась, бросилась к ней и укусила. Я схватила зубами ее руку, но лишь на мгновение. У меня слишком болел рот. Она с криком вырвала руку и отскочила.

- Она укусила меня! – закричала она остальным. – Маленькая негодяйка укусила меня!

- Ударь ее! – приказала Двалия, и Алария замахнулась ногой, но Волк-Отец был прав. Она боялась оказаться слишком близко. Я откатилась от нее, и мне удалось сесть, несмотря на протесты измученного тела. Я сверкнула на нее здоровым глазом и оскалила зубы. Не знаю, разглядела ли она это в танцующем свете огня, но близко подходить не стала.

- Она проснулась, - сообщила им Алария, будто я могла укусить ее во сне.

- Тащи ее сюда.

- Она снова меня укусит!

Двалия поднялась. Она двигалась скованно. Я сидела неподвижно, приготовившись уклониться от ее удара или при возможности вцепиться в нее зубами. Меня порадовало, что я, оказывается, наградила ее чернотой вокруг глаз и порванной щекой.

- Послушай, ты, маленькая негодяйка, - зарычала она на меня. – Ты можешь избежать побоев, но только если будешь слушаться меня. Это ясно?

Она торгуется. А значит, боится тебя.

Я молча уставилась на нее, не позволяя никаким мыслям отразиться на моем лице. Она нагнулась ближе и потянулась к моей рубашке. Я беззвучно оскалилась, и она отпрянула. Она заговорила так, будто я согласилась подчиняться ей.

- Мы возьмем тебя к огню. Алария развяжет тебе лодыжки. Если ты попытаешься бежать, клянусь, я покалечу тебя, - она не стала дожидаться ответа: – Алария, разрежь путы на ее ногах.

Я протянула к ней ноги. У Аларии, как я заметила, был очень неплохой поясной нож. Я задумалась, смогу ли завладеть им. Она резала и резала ткань, что меня связывала, и это оказалось очень больно. Когда, наконец, она закончила, я высвободила ступни и почувствовала очень неприятное жжение, как только они вернулись к жизни. Искушала ли меня Двалия попыткой побега, чтобы был повод вновь избить меня?

Еще нет. Наберись сил. Притворись слабее, чем ты есть.

- Поднимайся и пошла! - приказала Двалия. Она удалилась от меня, будто хотела показать, насколько уверена в моем повиновении.

Пусть поверит, что я сдалась. Я придумаю, как избавиться от нее. Но волк прав. Еще рано. Я поднялась, но очень медленно, стараясь сохранить равновесие. Я пыталась стоять прямо, словно мой живот не был полон раскаленных ножей. Ее удары что-то повредили у меня внутри. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы исцелиться?

Винделиар отважился приблизиться к нам.

- О, брат мой, - промычал он грустно, взглянув на мое разбитое лицо. Я уставилась на него, и он отвернулся. Я старалась выглядеть вызывающе, а не хромающей от боли, когда побрела в сторону костра.

Впервые у меня появилась возможность оглядеть окрестности. Колонна перенесла нас в открытую лощину в самом сердце леса. Между деревьев тонкими пальцами лежал тающий снег, но он необъяснимо исчезал на площадке и на дорогах, ведущих к ней. Деревья выросли большими вдоль этих дорог, и их ветки перегнулись дугой и переплелись в нескольких местах. Однако дороги были по большей части чисты от лесных обломков и снега. Неужели никто больше не заметил, как необычно это было? Вечнозеленые деревья с низко свисающими ветвями окружили лощину, в которой люди Двалии развели свой костер. Нет. Не лощина. Я пошаркала ногами обо что-то вроде выложенных камней. Открытое пространство было почти полностью окружено низкой стеной из обработанного камня с несколькими столбами. Я увидела что-то на земле. Оно выглядело как перчатка, которая провела часть зимы под снегом. Чуть дальше я увидела кусок кожи, возможно ремня. А затем шерстяную шапку.

Несмотря на боль во всем теле, я медленно наклонилась, чтобы поднять ее, притворяясь, будто меня сейчас вырвет. Сидя у огня, они делали вид, что не следят за мной, как кошки, притаившиеся возле мышиной норы. Шапка была сырой, но даже сырая шерсть может согреть. Я попыталась вытрясти из нее еловые иглы, но руки слишком сильно болели. Мне стало интересно, не принес ли кто-нибудь мой тяжелый меховой плащ обратно в лагерь. Теперь, когда я встала и могу двигаться, холод весенней ночи напомнил мне о каждом саднящем синяке. Ветер достиг и коснулся моей кожи в местах, где они оторвали куски от рубашки.

Игнорируй это. Не думай о холоде. Используй другие чувства.

Я немного могла разглядеть за кругом танцующего пламени костра. Я втянула носом воздух. Возрастающая влажность земли принесла с собой богатые запахи. Я вдыхала ароматы темной земли и опавших еловых иголок. И жимолости.



Жимолость? В это время года?

Выдохни через рот и медленно вдохни через нос, - посоветовал мне Волк-Отец.

Я так и сделала. Я медленно повернула голову на затекшей шее навстречу запаху. Там. Бледный тонкий цилиндр, наполовину скрытый кусками ободранного полотна. Я попыталась наклониться, но колени подкосились, и я чуть не упала лицом вниз. Связанными руками я неуклюже подняла свечу. Она была сломана, половинки держались только на фитиле, но я узнала ее. Я поднесла ее к лицу и вдохнула запах работы моей мамы.

- Как она может быть здесь? - мягко спросила я у ночи. Я поглядела на неопознаваемые куски ткани. Неподалеку лежала кружевная женская перчатка, промокшая и заплесневелая. Я не узнала других вещей, но узнала эту свечу. Могу ли я ошибаться? Могли ли другие руки собрать пчелиный воск и смешать его с цветами жимолости? Могла ли другая рука терпеливо погружать длинные фитили в горшок с воском, чтобы создать такую изящную тонкую свечку? Нет. Это была работа моей мамы. Возможно, я помогала делать эту свечу. Как она здесь оказалась?

Твой отец был здесь.

Это возможно?

Это наименее невозможное объяснение, которое я могу вообразить.

Свечка сложилась пополам, когда я засунула ее под рубашку. Я почувствовала холодный воск на своей коже. Это мое. Я услышала, как Винделиар волочится в мою сторону. Краем глаза я видела Двалию, греющую руки над костром. Я повернула здоровый глаз в их сторону. Мой большой меховой плащ был у Реппин. Она свернула его как подушку и сидела на нем около огня рядом с Аларией. Она увидела, что я смотрю на нее, и усмехнулась. Я взглянула на ее руку, а затем подняла глаза и тоже ухмыльнулась. Ее обнаженная рука представляла из себя толстую лапу с пальцами-сосисками. Меж пальцев и в прожилках на кулаках запеклась черная кровь. Разве она не хочет промыть укус?

Я медленно переместилась к самому большому прогалку в их круге и села там. Двалия поднялась и подошла, чтобы встать позади меня. Я решила не оборачиваться.

- Сегодня вечером ты не получишь еды. Не думай, что сможешь сбежать от нас. Не сможешь. Алария, ты дежуришь первой. Потом поднимешь Реппин, она вторая. Не дайте девчонке сбежать или пеняйте на себя.

Она отошла к куче тюков и снастей, которые они принесли с собой. Вещей было немного. Они сбежали от нападения Эллика с тем, что успели схватить в спешке. Двалия сделала себе мешковатую лежанку из тюков и завалилась на нее, не заботясь о комфорте остальных. Реппин лукаво осмотрелась, затем расстелила мой плащ, легла на него и закуталась. Винделиар посмотрел на них, а потом плюхнулся наземь, как собака. Он уместил свою большую голову на руки и печально уставился в костер. Алария села, скрестив ноги, свирепо глядя на меня. Никто не обращал внимания на калсидийца. Вскинув руки над головой, он танцевал что-то вроде джиги в круге, его рот был растянут в безумном наслаждении призрачной музыкой. Его мозг может быть и поврежден, но танцор он неплохой.

Я думала о том, где сейчас мой отец. Думает ли он обо мне? Добралась ли Шун обратно в Ивовый лес, чтобы сказать ему, что меня забрали в камень? Или она умерла в лесу? Если так, то отец никогда не узнает, что со мной случилось или где искать. Мне было холодно, и я умирала от голода. И чувствовала себя такой потерянной.

Если ты не можешь поесть - спи. Отдых – единственная вещь, которую ты можешь дать себе сейчас. Так отдохни.

Я взглянула на шапку, которую подобрала. Неприметная серая шерсть, неокрашенная, но хорошо сотканная. Я встряхнула ее, чтобы убедиться, что в ней нет насекомых, а затем натянула на голову все еще связанными руками. Сырая шерсть была холодной, но медленно нагрелась от моего тела. Я перевернулась, перенесла вес на менее поврежденный бок и отвернулась от огня. Тепло моего тела пробудило запах свечи. Я вдохнула жимолость. Я свернулась, будто собиралась спать, но снова поднесла запястья к лицу и начала жевать свои путы.

Перевод осуществлен командой https://vk.com/robin_hobb (целиком и полностью на на бескорыстной основе)



Глава вторая. Прикосновение Серебра

Необычайную силу обретает человек, который сознает, что вступил в свой последний бой. Это происходит не только на войне и не только с воинами. Я видел эту силу в старой женщине, больной чахоткой, и слышал, что подобное встречается в голодающих семьях. Когда надежда потеряна, несмотря на отчаяние, текущую кровь или глубокие раны, несмотря на саму смерть, эта сила заставляет не сдаваться и совершать последний рывок ради спасения того, что любишь. Это мужество в отсутствии надежды. Во время войны красных кораблей я видел мужчину, у которого из отрубленной левой руки хлестала кровь, но в правой он продолжал сжимать меч, защищая павшего товарища. В одну из стычек с перекованными я видел мать, которая, путаясь в собственных кишках, вопила и цеплялась за перекованного мужчину, не подпуская его к своей дочери.

У жителей Внешних Островов есть специальное слово для подобной отваги. Они называют ее финблед — "последняя кровь". Они верят, что перед смертью в крови мужчин или женщин пребывает особый дух. Согласно их преданиям, только в такой момент человек может обрести подобное мужество.

Эта храбрость устрашает: в тяжелейших случаях она может двигать человеком месяцами, пока он сражается со смертельной болезнью или следует своему долгу, хотя это ведет его к неминуемой гибели. Финблед озаряет все в жизни человека жутким сиянием. Все отношения предстают в истинном свете, такими, какими они всегда были в настоящем и прошлом. Все иллюзии тают. Обман становится также очевиден, как и правда.

Фитц Чивэл Видящий.


Со вкусом коры, растекшимся по языку, до меня стали доходить звуки поднявшейся вокруг суматохи. Я приподнял голову и попытался сфокусировать воспаленные глаза. Я висел у Ланта на руках, а рот заполняла знакомая горечь эльфовой коры. Кора приглушила мою магию, и я начал яснее осознавать обстановку. Левое запястье пронизывала резкая боль, как будто его прижгли каленым железом. Пока хлынувший через меня Скилл излечивал и изменял всех, к кому я прикасался, мое восприятие окружающего было притуплено, но теперь я понимал, что меня обступили люди, их голоса эхом отражались от величественных стен пышного зала Элдерлингов. В воздухе висел запах страха и пота. Я был пойман в тиски толпы, одни Элдерлинги продирались прочь от меня, другие проталкивались ближе. Так много народа!

Кто-то тянул ко мне руки с мольбой:

— Прошу! Пожалуйста, в последний раз!

Другие, проталкиваясь прочь, кричали:

— Пустите меня!

Сильнейшее течение Скилла, окружавшее и проходившее сквозь меня, ослабло, но не пропало. Эльфовая кора Ланта была того некрепкого сорта, который выращивали в Шести Герцогствах, и, судя по вкусу, давно залежалась. Здесь, в городе Элдерлингов, Скилл был столь силен и близок, что я сомневался, что даже делвен-кора могла бы полностью отрезать меня от него.

Но и этого было достаточно. Я ощущал Скилл, но больше не был его рабом. Усталость от того, что я позволил себя использовать, сковала мои мышцы именно тогда, когда я больше всего в них нуждался. Генерал Рапскаль вырвал Шута у меня из рук. Элдерлинг схватил запястье Янтарь и поднял ее руку вверх с воплем:

— Я говорил вам! Говорил, что они воры! Посмотрите, ее рука в драконьем Серебре! Она нашла колодец! Она обокрала наших драконов!

Спарк вцепилась в другую руку Янтарь, пытаясь высвободить ее из хватки генерала. Ее зубы обнажились в оскале, черные кудри буйно растрепались. Крайний испуг на покрытом шрамами лице Янтарь парализовал и привел меня в панику. Все годы лишений, пережитые Шутом, отразились в этой гримасе. Ее лицо превратилось в маску из костей, красных губ и нарумяненных щек. Я должен был прийти Шуту на помощь, но мои колени подогнулись сами собой. Персиверанс сжал мою руку.

— Принц Фитц Чивэл, что мне делать? Что мне делать?

Я не мог набрать воздуха, чтобы ответить ему.

— Фитц! Вставай! — прорычал Лант мне прямо в ухо. Это была и просьба, и одновременно приказ. Я сосредоточился на своих ногах и перенес на них вес. Сделав над собой усилие, я с дрожью попытался выпрямить ноги.

Мы прибыли в Кельсингру всего день назад, несколько часов я успел побыть героем, волшебным принцем из Шести Герцогств, который исцелил Ефрона, сына короля и королевы Кельсингры. Через меня тек Скилл, одурманивающий, как бренди из Песчаного Края. По просьбе короля Рейна и королевы Малты я использовал свою магию, чтобы исцелить полдюжины детей, связанных с драконами. Я открыл себя бурному течению Скилла старинного города Элдерлингов. Опьяненный его могучей силой, я делал сердцебиения ровными и открывал дыхательные пути, выправлял кости и убирал чешую с глаз. Некоторых я сделал более похожими на людей, и помог одной девочке, которая хотела принять драконьи изменения.

Но поток Скилла стал слишком сильным и опьяняющим. Я потерял контроль над магией и превратился из хозяина в ее инструмент. Когда детей, которых я согласился исцелить, забрали родители, их место заняли другие. Взрослые жители Дождевых Чащоб, чьи изменения были неудобными, уродливыми или даже угрожали жизни, молили меня о помощи, и я, оказавшись в ловушке безбрежного удовольствия Скилла, одаривал их щедрой рукой. Я ощутил, что остатки самообладания покинули меня, но, когда я отдался чудесному порыву и принял приглашение слиться воедино с магией, Янтарь сняла со своей руки перчатку. Чтобы спасти меня, она явила украденное драконье серебро на своих пальцах. Чтобы спасти меня, она прижала три обжигающих пальца к моему запястью, пропалила путь в мое сознание и призвала меня обратно. Чтобы спасти меня, она выдала себя. Горячий поцелуй ее прикосновения все еще пульсировал, как свежий ожог, отдаваясь резкой болью в костях руки, плеча, спины и шеи.

Я не знал, какой вред был нанесен мне. Но теперь я, по крайней мере, снова был привязан к своему телу. Я был привязан к нему, и оно якорем тянуло меня ко дну. Я не помнил, скольких Элдерлингов коснулся и изменил, но мое тело вело счет. Каждый стоил мне жертвы, каждое изменение забирало силы, и теперь пришло время расплаты. Несмотря на все усилия, я уронил голову и едва умудрялся не закрывать глаза, невзирая на опасность и шум.

— Рапскаль, не будь ослом! — крик короля Рейна слился с ревом толпы.

Лант внезапно крепче обхватил меня поперек груди, заставляя выпрямиться.

— Отпустите ее! — заорал он. — Отпустите нашу подругу, или принц вернет обратно все изменения, которые сделал! Отпустите ее немедленно!

Я услышал вздохи, рыдания, один мужчина прокричал:

— Нет! Так нельзя!

Завопила женщина:

— Отпусти ее, Рапскаль! Отпусти!

В голосе Малты явственно слышался приказ, когда она заговорила:

— Не так мы обращаемся с гостями и послами! Отпусти ее, Рапскаль, сейчас же!

Она раскраснелась, и гребень надо лбом налился краской.

— Отпусти меня! — властно сказала Янтарь. Она сумела почерпнуть силы из глубокого колодца храбрости, чтобы постоять за себя. Ее голос прорезал шум толпы:

— Отпусти, или я коснусь тебя! — для убедительности вместо того, чтобы пытаться вырвать руку, она подалась в сторону Рапскаля. Внезапная перемена застала его врасплох, и посеребренные пальцы оказались в опасной близости от его лица. Генерал испуганно вскрикнул и отпрыгнул прочь, отпустив ее руку. Но Янтарь еще не закончила.

— Назад, вы все! — приказала она. — Освободите нам место и дайте мне осмотреть принца. Или, клянусь Са, я прикоснусь к вам!

Янтарь говорила голосом разгневанной королевы, на чью власть посмели посягнуть. Она медленно обвела вокруг себя посеребренным указательным пальцем, отчего люди внезапно начали спотыкаться друг о друга, торопясь оказаться вне зоны ее досягаемости.

Заговорила мать девочки с драконьей ногой:

— Делайте, как она говорит! — предостерегла она. — Если у нее на руке и вправду драконье Серебро, то одно ее прикосновение означает медленную смерть. Оно проникнет в ваши кости прямо сквозь кожу. А по костям доберется до позвоночника и черепа. В конце концов, вы будете молить о смерти.

Пока остальные отступали подальше от нас, она проталкивалась сквозь толпу в нашем направлении. Хоть она и не была крупной женщиной, но другие хранители драконов расступались перед ней. Она остановилась на безопасном расстоянии. Дракон украсил ее синими, черными и серебряными узорами. Крылья за плечами были сложены и плотно прилегали к спине. Когти на ногах клацали по полу, когда она шла. Из всех присутствующих Элдерлингов она сильнее других была изменена прикосновением дракона. Ее предупреждение вкупе с угрозами Янтарь расчистили вокруг нас небольшой пятачок.

Янтарь отступила ко мне, я слышал ее прерывистое дыхание. Спарк стояла по левую руку, а Персиверанс занял позицию перед ней. Когда Янтарь заговорила, ее голос был тихим и спокойным:

— Спарк, не могла бы ты снова надеть на меня перчатку?

— Конечно, моя леди.

Перчатка упала на пол. Спарк наклонилась и с опаской подняла ее двумя пальцами.

— Я прикоснусь к вашему запястью, — предупредила она Янтарь и дотронулась до тыльной стороны ее руки, чтобы направить ее в перчатку.

Когда Янтарь надевала перчатку, ее дыхание все еще было неровным. Несмотря на свое плачевное состояние, я был рад, что к ней вернулась часть сил Шута и его здравый смысл. Она взяла меня непосеребренной рукой под локоть, это прикосновение успокоило меня. Мне показалось, что поток Скилла, который все еще несся сквозь меня, ослабел. Я почувствовал связь с ней и усталость от Скилла немного отступила.

— Думаю, я смогу стоять, — пробормотал я Ланту, и он ослабил хватку. Я не мог позволить им увидеть, насколько обессилел. Я потер глаза и смахнул с лица пыль эльфовой коры. Колени перестали подгибаться, и я ухитрился держать голову поднятой. Я подобрался. Очень хотелось вытащить из голенища сапога нож, но я понимал, что если нагнусь, то упаду на пол.

Женщина, которая предупредила остальных, вышла на пустое место вокруг нас, оставаясь вне досягаемости протянутой руки.

— Леди Янтарь, на вашей руке на самом деле драконье Серебро? — спросила она с тихим ужасом.

— Это оно! — генерал Рапскаль набрался храбрости и встал рядом с ней. — Она украла его из драконьего колодца. И должна быть наказана! Хранители и народ Кельсингры, излечение нескольких детей не должно сбить нас с толку! Мы даже не знаем, сколько продлится его волшебство, и не обман ли это. Мы все видели доказательство того, что эти приезжие — воры, и мы никогда не должны забывать о нашем первоочередном долге перед драконами, которые связаны с нами.

— Говори за себя, Рапскаль, — женщина холодно взглянула на него. — Мой первоочередной долг — долг перед дочерью, а она больше не трясется, когда стоит.

— Тебя так легко купить, Тимара? — поинтересовался Рапскаль с едким презрением.

Отец ребенка выступил вперед, чтобы оказаться рядом с женщиной по имени Тимара. Девочка с драконьими ногами сидела у него на плечах и смотрела на нас сверху. Он заговорил так, словно делал выговор непослушному ребенку или упрекал близкого знакомого:

— Уж ты, Рапскаль, лучше всех должен знать, что Тимару невозможно купить. Ответь-ка мне. Кому повредило, что эта леди посеребрила свои руки? Только ей самой. Она обрекла себя на гибель. Как еще мы можем наказать ее? Отпусти ее. Отпусти их всех, и пускай уходят, я благодарен им.

— Она воровка! — крик Рапскаля сорвался на визг, и все его достоинство развеялось по ветру.

Рейн наконец растолкал толпу. Королева Малта стояла рядом с ним, ее щеки раскраснелись под чешуей, а глаза были полны гнева. Ярость лишь подчеркивала драконьи изменения. Блеск ее глаз был нечеловеческим, а нарост в проборе волос, казалось, вырос, он напоминал мне петушиный гребень. Она заговорила первой.

— Примите мои извинения, принц Фитц Чивэл, леди Янтарь. Наши люди потеряли самообладание в надежде на исцеление. А генерал Рапскаль иногда...

— Не говори за меня, — перебил ее генерал. — И не умаляй значение того, о чем я говорю. Она украла Серебро. Мы видели доказательство. И того, что она сама себя отравила, недостаточно. Мы не можем позволить ей покинуть Кельсингру. Никто из них не может уйти, потому что теперь им известна тайна драконьего колодца!

Янтарь заговорила. Ее голос звучал спокойно, но все могли слышать ее:

— Могу ли я доказать, что Серебро было на моих пальцах долгие годы? Полагаю, еще до того, как вы родились, генерал Рапскаль. И раньше, чем вылупились ваши драконы, раньше, чем вы нашли Кельсингру и объявили ее своей, на моих пальцах было то, что мы в Шести Герцогствах зовем Скиллом.

— Она нам не королева, а он — не король! — грудь генерала Рапскаля вздымалась от переполнявших его эмоций, а чешуя на шее местами покраснела. — Они говорили это множество раз! Они говорили, что мы должны править сами, что они лишь играют роль для остального мира. Что ж, хранители, давайте же править самостоятельно! Поставим наших драконов на первое место, как и должны!

С безопасного расстояния он потрясал пальцем в сторону леди Янтарь, обращаясь к товарищам:

— Вспомните, как сложно нам было найти и починить колодец с Серебром! Неужели вы поверите ее глупым россказням о том, что она годами носила Серебро на своих пальцах и не умерла?

Полный сожаления голос королевы Малты прервал напыщенную речь Рапскаля:

— Мне жаль, но я не могу подтвердить ваши слова, леди Янтарь. Когда вы жили в Бингтауне, я была мало знакома с вами, мы изредка встречались на переговорах, касавшихся ваших займов многим торговцам, — она покачала головой. — Слово Торговца — все, что у него есть, и я не стану разбрасываться своим, даже чтобы помочь другу. Я не могу. Одно я могу сказать: во времена нашего знакомства вы всегда носили перчатки. Я никогда не видела ваших рук.

— Вы слышали ее! — с триумфом воскликнул Рапскаль. — Нет никаких доказательств! Не может...

— Позволено ли мне сказать? — многие годы в бытность дурачком короля Шрюда Шуту приходилось делать так, чтобы его замечания, даже сказанные шепотом, слышали все в просторных, порой переполненных, залах. Он умел заставить себя слушать, и теперь его голос прервал не только крики Рапскаля, но и ропот толпы. В зале повисла напряженная тишина. Шут вовсе не походил на слепого человека, когда вышел на свободное место, которое чуть раньше отвоевал угрозами. Словно актер он ступил на сцену. Все говорило об этом: внезапная грация движений, интонации рассказчика, движения руки в перчатке. Для меня он был Шутом, а маска Янтарь — лишь часть его представления.

— Дорогая королева Малта, вспомните один солнечный день. Вы были лишь маленькой девочкой, но жизнь ваша уже была полна тревог. Все надежды вашей семьи на финансовое благополучие были связаны с успешным спуском Совершенного, живого корабля, настолько безумного, что он трижды опрокидывался и топил всю свою команду. Но сумасшедший корабль был вашей последней надеждой, в его спасение и переоснастку семья Вестритов вложила свои последние средства.

Он завладел вниманием всех присутствовавших и моим. Так же как и все, я был захвачен его рассказом.

— Ваша семья надеялась, что Совершенный сможет найти и вернуть ваших пропавших отца и брата. И каким-то образом вам удастся отбить Проказницу - живой корабль семьи Вестритов, ведь ходили слухи, что она была захвачена пиратами. И не просто пиратами, а собственноручно легендарным капитаном Кеннитом. Вы стояли на палубе безумного корабля в перешитом платье и с прошлогодним зонтиком, напустив на себя храбрый вид. Когда все спустились вниз, чтобы осмотреть корабль, вы остались на палубе, и я осталась рядом, чтобы присматривать за вами по просьбе вашей тети Альтии.

— Я помню тот день, — медленно произнесла Малта. — Тогда мы впервые по-настоящему поговорили. Я помню... мы говорили о будущем. О том, что оно может принести мне. Вы сказали, что обычной жизни мне будет мало. Вы сказали, что я должна заслужить свое будущее. Как вы это поняли?

Леди Янтарь улыбнулась, довольная тем, что королева вспомнила слова, обращенные к маленькой девочке, которая притворялась храброй перед лицом надвигавшихся бедствий.

— Сегодня сказанные мной слова так же верны, как и тогда. Завтрашний день воздает нам по сумме вчерашних. Не более. И не менее.

Улыбка Малты была подобна лучу света.

— И еще вы предупредили меня, что порой люди мечтают, чтобы завтрашний день не воздавал им сполна.

— Так и было.

Королева шагнула вперед и, заняв место на сцене Янтарь, невольно стала частью представления. Она нахмурилась и заговорила, словно во сне:

— А потом... Совершенный обратился ко мне. И я почувствовала... Ох, тогда я этого не поняла. Я почувствовала, как драконица Тинталья захватила мой разум. Я чуть не задохнулась, когда она заставила меня разделить с ней заточение в могиле! Я потеряла сознание. Ужас. Я чувствовала себя в ловушке драконицы и боялась, что никогда не найду путь обратно в собственное тело.

— Я поймала вас, — продолжила Янтарь. — И пальцами, на которых был Скилл, дотронулась до вашей шеи сзади. Вы называете его Серебром. И благодаря этой магии я призвала вас обратно в ваше тело. Но с вами осталась метка. И тонкая нить связи, которую мы разделяем по сей день.

— Что? — недоверчиво спросила Малта.

— Это правда! — вырвалось у короля Рейна вместе со смехом, в котором слышались облегчение и радость одновременно. — У тебя сзади на шее, моя дорогая! Я видел ее еще в те дни, когда твои волосы были черны, как вороное крыло, до того, как Тинталья превратила их в золотые. Три серых пятнышка, словно серебряные отпечатки, поблекшие с годами.

Малта в изумлении открыла рот. При этих словах ее рука взметнулась к шее, прикрытой великолепными золотыми волосами, именно золотыми, а не белокурыми.

— Здесь всегда было чувствительное место. Как будто незаживающий ушиб, — она запустила вторую руку под волосы и подняла вверх распущенные волосы. — Подойдите и взгляните, все, кто желает убедиться. Подойдите и взгляните, правду ли говорят мой супруг и леди Янтарь.

Я был одним из желающих. Я двинулся вперед, пошатываясь и опираясь на Ланта, чтобы увидеть те же отметки, которые когда-то были и на моем запястье. Три серых овала, следы, оставленные посеребренной рукой Шута. Они были там.

Женщина по имени Тимара оцепенела, когда настала ее очередь взглянуть на шею королевы.

— Чудо, что это вас не убило, — прошептала она.

Я уже было решил, что все улажено, когда генерал Рапскаль, в три раза дольше остальных рассматривавший отметки, обернулся и сказал:

— Что меняет тот факт, что Серебро было у нее давно? Какая разница, украла она его пару дней или пару десятилетий назад? Серебро из колодца принадлежит драконам. Она должна понести наказание.

Я весь подобрался. Мой голос не должен дрожать. Глубокий вдох, и я приготовился говорить, надеясь, что меня не вырвет.

— Оно не из колодца. Оно получено от короля Верити, который опустил свои руки в Скилл, чтобы получить великую и смертельную магию. Верити нашел его там, где река Скилла встречается с рекой воды. И имя ему не драконье Серебро. Это Скилл из реки Скилла.

— Где это место? — требовательный тон Рапскаля насторожил меня.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Я видел это место лишь однажды, во сне, навеянном Скиллом. Мой король никогда не позволял мне сопровождать его к реке Скилла, чтобы не подвергать искушению погрузиться в нее.

— Искушению? — Тимара была шокирована. — Я, наделенная почетным правом использовать Серебро для работ в городе, не ощущаю никакого искушения погрузиться в него. В действительности оно меня пугает.

— Потому что вы не родились с Серебром, струящимся в венах, — сказал Шут. — В отличие от некоторых Видящих, таких, как Принц Фитц Чивэл. Наделенный от рождения магией Скилла, он может использовать ее, чтобы исцелять детей, в то время как другие могут оживлять камни.

Все собравшиеся онемели.

— Неужели это возможно? — неподдельно удивилась крылатая женщина-Элдерлинг.

Янтарь вновь заговорила:

— Магия на моих руках — это то же самое. Мой король Верити ненамеренно одарил меня ей. Она не была украдена и принадлежит мне по праву, как и магия, которой вы с радостью позволили принцу поделиться с вашими детьми. Не украдена, как и магия, которая изменяет вас и отмечает ваших отпрысков. Как вы называете ее? Отметки Дождевых Чащоб? Драконьи изменения? Если Серебро на моих пальцах краденое, тогда все, кто излечился, соучастники этой кражи.

— Довольно! — приказал король Рейн. Я заметил, что в глазах Рапскаля вспыхнула ярость, но он промолчал, а Рейн продолжил: — Мы оскорбили и измучили наших гостей. Мы забрали у принца слишком много магии, которой он без лишних слов поделился с нами. Посмотрите, он белый, как мел, его бьет дрожь. Мои гости, пожалуйста, вернитесь в свои покои. Позвольте предложить вам напитки и примите наши искренние извинения. Но прежде всего – бесконечную благодарность.

Он приблизился и жестом отстранил Персиверанса. Вслед за ним подошла королева Малта и бесстрашно предложила свою руку Янтарь. Рейн сжал мое предплечье с неожиданной силой. Я немного оскорбился, но скорее был рад помощи. Я смог обернуться и увидел, что королева Малта и Спарк сопровождают Янтарь, а Пер замыкает процессию, постоянно оглядываясь, будто ожидая опасности, но двери закрылись за нами без происшествий.

Мы шли по коридору, полному любопытных, которых не допустили до аудиенции. Я услышал, как позади открылись двери, и донесшиеся оттуда обрывки разговора переросли в громкий шум. Коридор казался бесконечным. Когда мы, наконец, добрались до лестницы, у меня поплыло перед глазами. Я не представлял, как осилю подъем. Но знал, что должен.

И я преодолевал ступеньку за ступенькой, пока мы не оказались перед дверями моих покоев.

— Спасибо, — выдавил я.

— Вы благодарите меня? — усмехнулся Рейн. — После того, через что вам пришлось пройти, я скорее заслуживаю проклятья.

— Не ваша вина, — выговорил я.

— Оставлю вас в покое, — извинился он, и, когда наша небольшая компания вошла в комнату, они с королевой остались за дверями. Как только я услышал, что Персиверанс закрыл дверь, на меня накатила волна облегчения, колени подкосились. Лант поддержал меня и помог доплестись до стола, мне была ненавистна мысль, что мои товарищи догадались, как близок я был к полному изнеможению. Я оперся о его руку.

Это была ошибка. Он внезапно вскрикнул и упал на колени, в тот же миг я почувствовал, как Скилл метнулся через меня, словно жалящая змея. Лант схватился за шрам от ранения мечом, полученного в стычке с калсидийскими наемниками. Рана казалась зажившей. Но при этом мимолетном прикосновении я узнал, что его тело еще не оправилось, узнал, что одно ребро срослось неправильно, а вялотекущая инфекция там, где была сломана челюсть, все еще причиняет боль. Все это было исправлено и излечено, если можно назвать подобное грубое вмешательство лечением. Я шумно повалился на Ланта, отчего он застонал подо мной. Я постарался откатиться в сторону, но не мог собраться с силами. До меня донесся возглас Персиверанса:

— Ох, сэр! Разрешите помочь вам!

— Не трогай... — начал было я, но он уже нагнулся и взял меня за руку. Его вскрик был еще пронзительнее, подростковый голос сорвался на мальчишеский жалобный плач. Он упал на бок и дважды судорожно всхлипнул, прежде чем справился с болью. Я, наконец, умудрился отползти от них. Лант не двигался.

— Что случилось? — Янтарь чуть ли не кричала. — На нас напали? Фитц! Где ты, Фитц?

— Я здесь. Тебе ничто не угрожает. Скилл... Я прикоснулся к Ланту и Перу, — это все, что я сумел сказать.

— Что?

— Он... Скилл что-то сделал с моей раной. Из нее снова течет кровь. Мое плечо, — сдавленно пробормотал Персиверанс.

Я знал, что так будет. Так должно быть. Но не долго. Было сложно собраться с силами и заговорить. Я лежал на спине, глядя в высокий свод потолка. Он имитировал небосвод. Искусно написанные пушистые облака двигались по бледному голубому небу. Я приподнял голову и проговорил:

— Это не кровь, Пер. Просто влага. Глубоко в ране был застрявший кусочек ткани, который медленно гнил. Он должен был выйти вместе с инфекцией. Вот что случилось. А рана закрылась. Теперь она зажила.

Я снова откинулся на пол, наблюдая, как богато убранная комната кружится перед глазами. Если я закрывал их, то круговерть усиливалась. А если открывал, то расписанные лесами стены начинали раскачиваться. Я услышал, как Лант перевернулся на живот и, шатаясь, поднялся. Он склонился над Пером и мягко сказал:

— Давай-ка взглянем на нее.

— Проверь свои раны тоже, — вяло посоветовал я. Переведя взгляд, я обнаружил, что надо мной стоит Спарк, и выпалил:

— Нет! Не трогай меня. Я не могу это контролировать.

— Дайте мне ему помочь, — спокойно сказала Янтарь. Два неуверенных шага, и она оказалась рядом с тем местом, где я распластался на полу.

Я прижал к себе руки и спрятал ладони под жилеткой.

— Нет. Ты уж точно не должен трогать меня.

Со мной рядом изящно присела дама, но когда она поднялась на ноги, то снова превратилась в моего Шута, а Янтарь исчезла. В его голосе слышалась безмерная грусть:

— Неужели ты думаешь, что я мог бы вытянуть из тебя исцеление, которого ты не желаешь мне дать, Фитц?

Комната шла кругом, а я был слишком измотан, чтобы что-то скрывать от него:

— Я боюсь, что если ты дотронешься до меня, то Скилл прорвется через меня, как меч, рассекающий плоть. Если это вообще возможно, то он вернет тебе зрение. Независимо от того, чего это будет стоить мне. И мне кажется, что чтобы вернуть зрение тебе, мне придется потерять свое.

Меня поразило, как он изменился в лице. Его и без того бледное лицо побелело настолько, что стало походить на ледяную маску. Под напором эмоций на лице проступила каждая косточка. Побледневшие шрамы вновь обозначились, как трещины на глиняном кувшине. Я попытался сосредоточить на нем взгляд, но он, казалось, плыл вместе с комнатой. Я почувствовал сильную тошноту и усталость, я ненавидел тайну, которой пришлось с ним поделиться. Но я больше не мог ее скрывать. Мне хотелось остаться с ним наедине, но я не рискнул терять время на выдворение остальных из наших покоев:

— Шут, мы слишком тесно связаны. Каждое твое увечье, которое я вылечивал, мое тело воспринимало как собственное. Когда я излечил ножевые раны на твоем животе, на следующий день, хоть и не так остро, но я ощутил их на себе. Когда я закрыл язвы у тебя на спине, то они открылись на моей.

— Я сам их видел! — воскликнул Персиверанс.— Я думал, на вас напали и пырнули ножом в спину.

Я не обратил внимания на его слова.

— Когда я выправил кости у тебя вокруг глаз, на следующий день мои глаза опухли, появились синяки. Если ты дотронешься до меня, Шут...

— Я не стану! — воскликнул он и попятился от меня, шатаясь. — Уйдите все. Все трое! Уходите. Нам с Фитцем нужно поговорить наедине. Нет, Спарк, со мной все будет в порядке, я могу позаботиться о себе. Пожалуйста, идите. Сейчас же.

Хоть и не сразу, но они удалились, сбившись в кучку и постоянно оглядываясь. Спарк взяла Пера за руку, когда они обернулись, то выглядели по-детски несчастными. Лант вышел последним, на его лице застыло выражение, свойственное Видящим, он настолько напоминал отца, что никто не смог бы усомниться в его родословной.

— В мои покои, — сказал он детям, закрывая дверь, и я знал, что он постарается защитить их. Я надеялся, что угроза миновала. Но боялся, что генерал Рапскаль с нами еще не закончил.

— Объясни, — сухо сказал Шут.

Лежа на полу, я попытался собраться с силами, что оказалось сложнее, чем должно было быть. Перевернувшись на живот, я приподнялся на локтях и коленях, после чего с трудом принял вертикальное положение. Я оперся о край стола и, двигаясь вдоль него, добрался до кресла. Ненамеренное излечение Ланта и Пера лишило меня последних сил. Усевшись, я глубоко вздохнул. Держать голову оказалось крайне сложно.

— Я не могу объяснить того, чего сам не понимаю. Никогда не видел ничего подобного при лечении Скиллом. Только в нашем случае. Любая твоя рана, которую я излечиваю, появляется у меня.

Он стоял, скрестив руки на груди. Он вновь был собой, и теперь накрашенные губы и щеки Янтарь выглядели нелепо. Казалось, он сверлит меня взглядом.

— Не это. Объясни, почему ты скрывал это от меня! Не мог доверить мне правду? Что ты себе придумал? Что я потребую, чтобы ты ослеп ради моего прозрения?

— Я... нет! — я уперся локтями в стол и опустил голову на руки. Не помню, бывал ли я раньше столь же опустошен. Равномерные толчки боли в висках вторили ударам сердца. Я чувствовал, что мне крайне необходимо восстановить силы, но даже сидеть неподвижно требовало слишком много сил. Хотелось упасть на пол и провалиться в сон. Я попытался привести в порядок свои мысли.

— Ты отчаянно стремился вернуть зрение. Я не хотел отнимать у тебя надежду. Я планировал, что когда ты окрепнешь, группа Скилла сможет попытаться вылечить тебя, если ты на это согласишься. Я боялся, что если расскажу тебе, что не могу вернуть тебе зрение, не потеряв свое, то ты потеряешь надежду, — следующее признание далось мне с трудом. — Я боялся, что ты посчитаешь меня эгоистом из-за того, что не излечил тебя.

Я уронил голову на сложенные на столе руки.

Шут что-то проговорил.

— Я не расслышал, что ты сказал.

— Я и не хотел, чтобы ты слышал, — тихо ответил он. А потом добавил: — Я сказал, что ты болван.

— А, — мне с трудом удавалось не закрывать глаза.

Он осторожно спросил:

— Когда ты забрал мои раны, они излечились?

— Да. В основном. Но очень медленно, — у меня на спине до сих пор были видны розовые лунки от язв, которые когда-то были у Шута на спине. — По крайней мере, так мне кажется. Ты знаешь, что стало с моим телом после того давнишнего лечения группой Скилла. Я почти не старею, и хотя теряю много сил, но раны заживают на мне за ночь. Я излечился, Шут. Как только я понял, что происходит, то стал осторожнее. Когда я выправлял кости у тебя вокруг глаз, то контролировал каждый шаг.

Я замер. То, что я собирался предложить, пугало меня. Но наша дружба заставила меня продолжить:

— Я могу попытаться исцелить твои глаза. Вернуть тебе зрение, потерять свое и надеяться, что мое тело восстановится. Это потребует времени. А я не уверен, что здесь подходящее место для подобной попытки. Может быть, в Бингтауне. Мы можем отправить остальных домой, снять комнаты и попробовать.

— Нет. Не глупи, — столь сдержанный ответ не предполагал продолжения разговора.

Он надолго замолчал, и ко мне подкрался сон, проникавший в каждую клеточку моего тела. Этому всепоглощающему состоянию невозможно было противиться.

— Фитц. Фитц? Посмотри на меня. Что ты видишь?

Я разлепил веки и посмотрел на него. Мне показалось, я догадался, что он хочет услышать:

— Я вижу друга. Старого доброго друга. Неважно, какую маску он носит.

— Ты ясно видишь меня?

Что-то в его голосе заставило меня поднять голову. Я уставился на Шута. Через некоторое время мои глаза сфокусировались на нем:

— Да.

Он издал сдавленный вздох.

— Хорошо. Потому что когда я к тебе прикоснулся, то почувствовал, что случилось нечто неожиданное. Я хотел призвать тебя обратно, я боялся, что ты исчезнешь в потоке Скилла. Но когда я дотронулся до тебя, мне показалось, словно я коснулся не другого человека, а просто взял себя за руку. Как будто твоя кровь побежала по моим венам. Фитц, я вижу твой силуэт в кресле. Я боюсь, что отнял что-то у тебя.

— А, хорошо. Я рад. — Я закрыл глаза, слишком измотанный, чтобы удивиться. Слишком измученный, чтобы бояться.

Давным-давно я уже думал об этом – в тот день, когда вытащил его из лап смерти и снова затолкнул в его же собственное тело. В тот момент, когда я покинул тело, которое восстановил для него, и мы приняли друг друга, прежде чем вошли каждый в свою плоть, я ощутил то же самое. Единение. Полноту. Я помнил, но был слишком утомлен, чтобы облечь это в слова.

Я опустил голову на стол и заснул.

Я поплыл. Я был частью чего-то безмерного, но теперь был оторван. Оторван от великой цели, которая использовала меня как проводника. Бесполезен. Вновь. Издали доносились голоса.

— Он снился мне в кошмарах. Однажды я намочил постель.

Мальчик издал смешок:

— Он? Почему?

— Из-за того, как я встретил его в первый раз. Я был просто ребенком, правда. Ребенком, которому дали задание, казавшееся безобидным. Оставить подарок малышу, — он откашлялся. – Он поймал меня в комнате Пчелки. Загнал в угол, как крысу. Должно быть, он знал, что я приду, хотя не могу понять – откуда. Внезапно он оказался там, с ножом у моего горла.

Мертвая тишина.

— А потом?

— Он заставил меня раздеться догола. Теперь я понимаю, что он собирался обезоружить меня полностью. Он забрал все, что я принес. Маленькие ножи, яды, воск для копирования ключей. Все вещи, владением которыми я так гордился, все маленькие инструменты для того, кем хотел видеть меня отец. Он забрал их, и я стоял голый и дрожащий, пока он смотрел на меня. Решая, что со мной делать.

— Ты думал, что он тебя убьет? Том Баджерлок?

— Я знаю, кем он был. Розмари рассказала мне. И рассказала, что он куда опаснее, чем я мог вообразить – во многих отношениях. Что он наделен Уитом. И что всегда ходили слухи, что у него есть… аппетиты.

— Не понимаю.

Пауза.

— Что он мог желать молодых людей настолько же, насколько ему нравились женщины.

Мертвая тишина. Затем мальчик рассмеялся:

— Он? Только не он. Для него существовал только один человек. Леди Молли. Слуги в Ивовом Лесу всегда шутили об этом, — снова расхохотавшись, он стал задыхаться. – «Стучите дважды», - посмеивались кухарки. - «Затем подождите и опять постучите. Никогда не заходите, пока один из них не позовет вас. Вы никогда не знаете, где они доберутся друг до друга». Мужчины поместья гордились им. «Старый жеребец не потерял своего пыла», - говорили они. В его кабинете. В огороде. В садах.

Сад. Летний день, ее сыновья разъехались искать собственные судьбы. Мы гуляли среди деревьев, смотрели на наливающиеся яблоки, обсуждали будущий урожай. Молли, ее милые руки с дикими цветами, которые она собрала. Я остановился, чтобы прикрепить веточку гипсофилы к ее волосам. Она, улыбаясь, повернулась ко мне. Долгий поцелуй превратился в нечто большее.

— Когда в Ивовый Лес впервые приехала леди Шун, одна горничная сказала, что он уезжал, чтобы найти женщину. Кухарка Натмег рассказала мне. Она сказала горничной: «Не он. Для него существовала только леди Молли, и никто другой. Он не может даже смотреть на других женщин». Затем она передала Ревелу слова этой горничной. Ревел позвал ее в свой кабинет: «Он не из тех лордов, что распускают руки, он – помещик Баджерлок. У нас здесь не будет сплетен». А потом он велел ей собирать вещи. Нам так сказала кухарка Натмег.

Молли пахла, словно лето. Цветы рассыпались по земле, когда я притянул ее к себе. Густая трава сада хрупкой стеной окружила нас. Одежда, отбрасываемая в сторону, упрямая пряжка на моем поясе, и затем она — верхом на мне, сжимает мои плечи, сильно давит на руки, когда укладывает меня на землю. Наклоняется, ее грудь высвобождается из блузки, ее рот накрывает мой. Солнце согрело ее обнаженную кожу для моего прикосновения. Молли. Молли.

— А теперь? Ты все еще боишься его? – спросил мальчик.

Мужчина помедлил с ответом:

— Его следует бояться. Не заблуждайся насчет этого, Пер. Фитц – опасный человек. Но я здесь не потому, что он по праву предостерег меня. Я здесь, чтобы выполнить приказ моего отца. Он поручил мне следить за ним. Чтобы уберечь от него самого. Чтобы, когда все будет сделано, привести его домой. Если смогу.

— Это будет непросто, — неохотно сказал мальчик. – Я слышал, как Фоксглов говорила с Риддлом после битвы в лесу. Она сказала, что он хочет навредить себе. Покончить с собой, потому что его жена умерла, а ребенок пропал.

— Будет непросто, — со вздохом согласился мужчина. – Будет непросто.

Я спал. Это не было приятным сном. Я не был мухой, но попался в сеть. Сеть особую, не из липких нитей, а из подобия каналов, по которым мне пришлось следовать, словно они были глубокими тропами, прорезавшими непроходимый лес туманных деревьев. И я следовал, не по собственному желанию, но не в состоянии поступить иначе. Я не мог видеть, куда ведет мой путь, но другого не было. Однажды я оглянулся, но колея, по которой я следовал, исчезла. Я мог только продолжать путь.

Она заговорила со мной.

Ты вторгся в то, что принадлежит мне. Я удивлена, человек. Ты настолько глуп, что не боишься провоцировать драконов?

Драконы не утруждают себя предисловиями.

Туман медленно развеялся, и я оказался в месте, где круглые серые камни с лишайником горбами торчали из травянистой лужайки. Ветер дул так, словно он никогда не начинался и никогда не закончится. Я был один. Я попробовал стать маленьким и тихим. Но ее мысли все равно находили меня.

Право формировать ребенка принадлежит мне. Ты не имел такого права.

Спрятаться не вышло. Я пытался сохранять сознание неподвижным, но горячо желал, чтобы Неттл оказалась здесь, со мной во сне. Она выстояла при настоящей атаке дракона Тинтальи, когда еще была новичком в Скилле. Я потянулся к дочери, но дракон накрыл меня, словно лягушку, пойманную мозолистыми мальчишескими руками. Я был под ее контролем, один. Глубоко в груди я спрятал от нее свой страх.

Я не знал, что за дракон это был, но знал, что лучше не спрашивать. Дракон оберегает свое имя, чтобы не отдать власть над собой в чужие руки. Это только сон, едва ли он имеет отношение к тому, что дракон может сотворить с чьим-то спящим разумом. Мне нужно было проснуться, но она держала меня, словно когти ястреба трепыхающегося зайца.

Я почувствовал холодную каменистую землю под ногами, ощутил, как ледяной ветер вырывает тепло из моего тела. И все еще ничего не знал о ней. Возможно, до нее можно дотянуться логикой.

У меня не было цели вмешаться, только внести небольшие изменения, которые позволили бы детям жить.

Ребенок принадлежит мне.

Ты предпочитаешь мертвого ребенка живому?

Мой – это мой. Не твой.

Логика трехлетнего ребенка. Давление на мою грудь усилилось, и прозрачная фигура слилась со мной. Она мерцала синим и серебристым. Я узнал, на какого ребенка она притязала, по расцветке, которую она разделила с его матерью. Матерью была женщина, утверждавшая, что работает с Серебром. Тимара, крылатый когтистый Элдерлинг. Этот дракон предъявил права на девочку, которая была так бесстрашна, выбирая для себя изменения. На ребенка, который лишь незначительно был человеком. Она, не колеблясь, предпочла драконьи ноги человеческим, чтобы прыгать выше и держаться крепче, карабкаясь куда-либо. Храбрый умный ребенок.

Это она.

Я ощутил сдерживаемую гордость. Я не хотел делиться этой мыслью, но, возможно, если польстил ребенку, дракон предоставит мне отсрочку. Давление драконьей ноги на мою грудь сменилось болью в проминаемых ребрах. Если она раздробит мне ребра в колючие кусочки, которые проткнут легкие, я умру или проснусь? Осознание, что я вижу сон, не уменьшало боли или чувства неотвратимой катастрофы.

Умереть во мне – проснуться безумным. Кажется такова старая поговорка Элдерлингов. Твоя связь с этим миром сильна, маленький человек. В тебе что-то есть… но ты не помечен ни одним драконом из тех, кого я знаю. Как такое возможно?

Я не знаю.

Что за нить я ощущаю в тебе, дракона и не-дракона? Зачем ты пришел в Кельсингру? Что привело тебя в город драконов?

Месть.

Я с трудом дышал. Я почувствовал, что мои ребра начинают поддаваться. Боль была ошеломляющей. Конечно, если бы я спал, эта боль разбудила бы меня. Так что это было настоящим. Каким-то образом это было настоящим. А если бы это было настоящим, у меня был бы нож на поясе, и, будь это настоящим, я бы не умер, как приколотый заяц. Мою правую руку удерживал коготь дракона, но левая была свободна. Я потянулся, поискал и нашел его. Я вытащил нож и вонзил в нее изо всех оставшихся сил, лишь для того, чтобы он столкнулся с плотной чешуей драконьей ноги. Мой клинок соскользнул, словно я попытался проткнуть камень. Она даже не вздрогнула.

Ты мстишь драконам? За что?

Моя рука безжизненно упала. Я даже не почувствовал, как пальцы теряют хватку на ноже. Боль и нехватка воздуха лишали меня воли. Я не произносил слов, потому что у меня не оставалось воздуха. Я думал их для нее.

Месть не драконам. Служителям. Я собираюсь в Клеррес — убить всех Служителей. Они покалечили моего друга и уничтожили моего ребенка.

Клеррес?

Ужас. Дракон может испытывать ужас? Поразительно. Еще более удивительно, что его, казалось, ужасает нечто незнакомое.

Город костей и белых камней далеко на юге. На острове. Город бледного народа, который верит, что знает все пути будущего, и знает, какой из них лучше выбрать.

Служители! - Она постепенно начала исчезать из моего сна. - Я вспоминаю… что-то. Что-то очень плохое. Внезапно я стал неважен для нее. Когда она переключила с меня внимание, я снова смог дышать и воспарил в темно-сером мире, то ли мертвый, то ли единственный в своем сне.

Нет.

Я не хотел спать и быть беззащитным перед ней. Я стал сражаться за бодрствование, пытаясь вспомнить — где на самом деле было мое тело.

Я проснулся глубокой ночью, моргнул липкими глазами. На холмах дул легкий ветер. Я мог видеть, как под ним покачиваются деревья. Вдалеке я видел покрытые снегом горы. Луна была большой и круглой, цвета старой слоновой кости. Игра продолжается. Почему я так крепко спал? Голова была словно набита шерстью. Я приподнял голову и вдохнул воздуха.

Я не почувствовал ветра и не ощутил запаха леса, только себя. Пот. Запах жилой комнаты. Кровать была слишком мягкой. Я попытался сесть. Рядом зашуршала одежда, и кто-то крепко обхватил меня за плечи:

— Двигайся медленно. Давай начнем с воды.

Ночное небо было обманом, а я бы никогда не стал охотиться так снова.

— Не трогай меня голыми руками, — напомнил я Ланту. Его руки отодвинулись, и я сел. Перекинул ноги через край кровати. Комната трижды повернулась и остановилась. Все вокруг было тусклым и нечетким.

— Возьми, — сказал он и мягко втолкнул мне в руки прохладный стакан. Я ощутил его запах. Вода. Я пил, пока она не закончилась. Он забрал стакан и налил побольше. Я снова все осушил.

— Думаю, пока хватит.

— Что случилось?

Он сел рядом на край кровати. Я осторожно взглянул на него и был благодарен, что смог его увидеть.

— Что ты помнишь? – после долгого молчания спросил он.

— Я лечил детей Элдерлингов…

— Ты касался детей, одного за другим. Их было не так уж много. Шестеро, полагаю. Им всем становилось лучше, и с каждым исцеленным ребенком росло удивление Элдерлингов Кельсингры, а ты становился диковиной. У меня нет Скилла, Фитц. Но даже я ощущал, что ты стал оком бури магии, которая лилась на тебя, а затем разносилась на всех вокруг нас. И когда там не оказалось больше детей, вперед стали проталкиваться другие люди. Не только Элдерлинги, но и жители Дождевых Чащоб. Я никогда не видел таких уродливых людей. У кого-то была чешуя, у кого-то – свисающие наросты вдоль челюстей. У некоторых – когти или драконьи ноздри. Но это не было привлекательным, как у Элдерлингов. Они были как… больные деревья. И полны внезапной надежды. Они начали пробиваться к тебе, просить тебя исправить их. Ты только слегка касался их, и они оседали, их тела менялись. Почти сразу ты начал бледнеть и дрожать, но не останавливался, а они все подходили, толкаясь и умоляя. Леди Янтарь звала и трясла тебя. А ты все смотрел, а исковерканные люди все проталкивались к тебе. Тогда Янтарь сняла перчатку, схватила тебя за запястье и оттащила от них.

Моя память была похожа на разворачивающийся гобелен. Лант благословенно молчал, пока я собирал свою жизнь в единое целое.

— А с тех пор? Все в порядке? – я вспомнил толчки и кричащую толпу. – Кто-нибудь из вас пострадал? Где остальные?

— Всерьез никто не пострадал. Царапины и синяки, — он недоверчиво фыркнул. – И одна только Спарк все еще носит эти отметины. Когда ты коснулся меня и Пера, все наши раны были излечены. Я не чувствовал себя таким здоровым с тех пор… с тех пор, как меня избили тем вечером в Баккипе.

— Я сожалею.

Он уставился на меня:

— Ты жалеешь, что исцелил меня?

— Что сделал это так резко. Без предупреждения. Скилл… я не мог контролировать его.

Он смотрел мимо меня:

— Это было странное ощущение. Словно меня окунули в ледяную реку, а потом выловили сухим и теплым, словно ничего не было, — его голос стих.

— Где они сейчас? Янтарь, Спарк и Пер? – были ли они в опасности? Неужели я спал, пока им что-то грозило?

— Наверное, еще спят. Сейчас дежурю я.

— Дежуришь? Как долго я здесь?

Он слегка вздохнул:

— Вторую ночь. Что ж. Наверное, мне следует сказать, что сейчас утро третьего дня. Почти рассвело.

— По-моему, я заснул за столом.

— Ты и заснул. Мы перенесли тебя на кровать. Я боялся за тебя, но Янтарь сказала, чтобы мы позволили тебе поспать и не звали лекаря. Думаю, она волновалась, что может случиться, если лекарь коснется твоей кожи. Она просила нас быть очень осторожными, чтобы не дотронуться до тебя.

Я ответил на его невысказанный вопрос:

— Думаю, я снова контролирую свой Скилл, — мгновение я все же изучал поток магии. Она была сильна в этом старом городе, но я снова ощутил ее как нечто внешнее, а не как текущий через меня поток. Я проверил свои стены и нашел их более крепкими, чем ожидал.

— Я дал тебе порошок из эльфовой коры, — напомнил мне Лант.

— Это я помню, — я обернулся и пристально взглянул на него. – Я удивлен, что ты носишь ее с собой.

Он отвернулся:

— Как ты помнишь, отец возлагал на меня особого рода надежды, я прошел обучение. Так что я взял много полезных вещичек в наше путешествие.

Некоторое время мы молчали. Затем я спросил:

— Что насчет генерала Рапскаля? Как теперь к нам относятся в Кельсингре?

Лант облизал губы:

— Думаю, с огромным уважением, основанным на страхе. Янтарь советовала нам вести себя осмотрительно. Мы ели в наших комнатах и мало с кем общались. Никто из нас не видел генерала Рапскаля. Но от него записка, и трижды приходил один из его солдат, Элдерлинг по имени Кейз. Он был почтителен, но настаивал, что генералу Рапскалю нужно встретиться с тобой наедине. Мы отослали его обратно, поскольку ты еще отдыхал, но ни один из нас не считает, что тебе безопасно встречаться с ним наедине. Генерал кажется… своеобразным.

Я молча кивнул, но про себя решил, что личная встреча может в конечном итоге понадобиться, если я собираюсь отгонять любую опасность, которую генерал приготовит для Янтарь. После такой встречи он может просто пасть жертвой смертельной болезни, если продолжит стремиться к мести.

— Элдерлинги не нарушают выбранного нами уединения, — продолжал Лант. – Полагаю, от любопытства и просьб нас защитили король и королева. В основном мы встречались со слугами и они казались доброжелательно настроенными, — он с неловкостью добавил: — Дождевые Чащобы малоприятно отразились на части из них. Боюсь, некоторые могут попросить у тебя исцеления, несмотря на приказ короля оставить тебя в покое. Мы не хотели, чтобы ты был один, потому что не хотели, чтобы Элдерлинги застали тебя без защиты. Во-первых. И мы боялись, что ты можешь умереть.

Словно испугавшись собственных слов, он внезапно выпрямился и сказал:

— Мне следует сообщить остальным, что ты проснулся. Хочешь есть?

— Нет. Да, — я не хотел, но знал, что надо. Я не был мертв, но также не был и живым. Мое тело чувствовало себя испачканой одеждой, жесткой от грязи и вонючей от пота. Я потер лицо. Наверняка борода. Глаза опухли, на языке и зубах – налет.

— Я позабочусь об этом.

Он ушел. В комнате, подражая рассвету, становилось светлее. Ночной пейзаж на окне постепенно исчезал. Я взял балахон Элдерлингов и пошел к бассейну. Как только я опустился на колени у струи, потекла горячая вода.

Я отмокал в ней, когда вошла Янтарь. С ней был Персиверанс, но она без его помощи направилась прямо к краю бассейна. Я ответил на основные вопросы, прежде чем они спросили:

— Я проснулся. Ничего не болит. Начинаю чувствовать голод. Контролирую свой Скилл. Мне так кажется. Пожалуйста, остерегайтесь прикасаться ко мне, пока я не буду уверен.

— Как ты? Честно, — спросила Янтарь. Мне нравилось, что ее глаза остановились на мне, даже когда я размышлял, не ослабли ли мои собственные. Если Шут получил немного зрения, потерял ли я столько же своего? Я не замечал разницы. Пока еще.

— Я встал. Все еще уставший, но не сонный.

— Ты долго спал. Мы за тебя боялись, — Янтарь казалась обиженной, словно мое беспамятство ранило ее.

Горячая вода расслабила мышцы. Тело теперь ощущалось более привычным, словно я смог поместиться в него. Я снова наклонил голову и поскреб глаза, прочищая их. Я выбрался из воды. Все еще немного больно. Шестьдесят лет – не тридцать, независимо от того, как я выглядел. Персиверанс оставил Янтарь и принес мне ткань, чтобы вытереться, а затем балахон. Я спросил, вытирая ноги:

— Какое настроение в городе? Я кому-нибудь навредил?

Янтарь заговорила:

— Похоже, что нет. По крайней мере, надолго – нет. Детям, которых ты касался, кажется, лучше, чем до твоего прикосновения. Жители Дождевых Чащоб, которых ты исправил, прислали благодарственные письма. И, конечно, просьбы помочь другим. По меньшей мере трое оставили записки под дверью, умоляя тебя помочь с их изменениями. Влияние драконов или даже мест, где долго находятся драконы, вызывает болезни, и тем, кого драконы изменяют сознательно, значительно лучше, чем тем, кто просто рождается с изменениями или получает их, пока растет. Эти изменения часто смертельны для детей и всем сокращают жизнь.

— Уже пять записок, — спокойно сказал Персиверанс. – Еще две были за дверью, когда мы пришли.

Я покачал головой:

— Я не смею никому помогать. Даже под эльфовой корой, которую дал мне Лант, я чувствую, как мимо меня проносится Скилл-поток. Я не отважусь на это снова, — я просунул голову в зеленый балахон Элдерлингов. Кожа на руках была еще влажной, но я пропихнул их в рукава, повел плечами и ощутил, как одежда садится по фигуре. Магия Элдерлингов? Было ли в ткани этого балахона Серебро? Элдерлинги применяли Серебро при укладывании дорог, чтобы они всегда помнили, что они – дороги. Мох и трава не росли на них. Была ли разница между Серебром и магией Элдерлингов, которую они использовали при строительстве этого чудесного города? Как связаны эти магии? Я не знал очень многого и был рад, что Лант дал мне порошок и избавил от дальнейших экспериментов.

— Я хочу уехать отсюда, как только сможем, — я не собирался говорить этих слов, они просто слетели с губ. Я шел к двери, пока говорил, а Пер и Янтарь следовали за мной. У выхода оказался Лант.

— Согласен, — мгновенно ответил он. – Я не обладаю Скиллом, и все же шепот города с каждым днем становится сильнее. Нужно уходить отсюда. Мы должны уехать раньше, чем ослабеет доброжелательность Элдерлингов. Генерал Рапскаль может настроить людей против нас. Или они могут начать возмущаться, что ты отказываешься их лечить.

— На самом деле, думаю, это разумно. И, тем не менее, мы не можем слишком спешить. Даже если бы прямо сейчас вниз по реке отправлялся корабль, мы все же должны проститься с Кельсингрой так, чтобы не взъерошить перьев, — голос Янтарь был задумчив. – Нам предстоит долгий путь по их землям, а драконьи торговцы тесно связаны с торговцами Дождевых Чащоб. Мы должны спуститься по реке отсюда до Трехога, что в Дождевых Чащобах. Оттуда наш самый безопасный транспорт – один из живых кораблей, которые ходят по реке. Мы должны добраться хотя бы до Бингтауна, а там найдем судно, на котором пройдем через Пиратские Острова и до Джамелии. Поэтому хорошее отношение хранителей драконов может далеко доставить нас. По меньшей мере, до Бингтауна, а возможно и дальше, — он помедлил и добавил: — Потому что нам нужно дальше Джамелии и дальше Островов Пряностей.

— А потом, после края любой проверенной карты, которую я когда-либо видел? – спросил я.

— Воды, чуждые тебе, другим будут родной гаванью. Мы найдем путь, который приведет нас туда. Много лет назад я нашел свою дорогу к Бакку. Я могу снова найти свой путь – обратно на мою родину.

Его слова не слишком меня успокоили. Даже просто стоять было тяжело. Что я с собой сделал? С облегчением я уселся на один из стульев.

— Я собирался путешествовать один, налегке. Продумывая свой путь по ходу дела. Я совершенно не планировал такого путешествия, у меня нет запасов, чтобы брать кого-то с собой.

Послышался мягкий перезвон, и открылась дверь. Слуга вкатил в комнату маленький столик. Закрытые блюда, стопки тарелок; очевидно, еда для всех нас. В открытую дверь проскользнула Спарк. Она выглядела чистой и ухоженной, но я видел по ее глазам, что она мало спала.

Лант поблагодарил слугу. Мы молчали, пока за ним не закрылась дверь. Спарк начала снимать крышки на подносе, пока Персиверанс расставлял тарелки.

— Тут тяжелая туба для свитков, на которой красуется забавный герб: курица в короне.

— Коронованный петух – герб семейства Хупрусов, — сказала нам Янтарь.

Дрожь прошла по моей спине:

— Это отличается от петушиной короны?

— Отличается. Хотя я задавалась вопросом, нет ли между ними древнего родства.

— Что за петушиная корона? – спросила Спарк.

— Откройте послание и прочтите, пожалуйста, — сказала Янтарь, игнорируя вопрос. Персиверанс передал его Спарк, а та – Ланту.

— Оно адресовано посланникам Шести Герцогств, что, полагаю, означает — нам всем.

Лант сломал сургучную печать, достал лист превосходной бумаги и скользнул по нему взглядом:

— Хм. Слухи о твоем пробуждении пронеслись от кухни до тронного зала. Сегодня вечером мы приглашены на ужин с хранителями драконов Кельсингры. Если позволит здоровье принца Фитца Чивэла, — он поднял на меня глаза. – Я узнал, что по рождению хранители – жители Дождевых Чащоб, которые вместе с драконами отправились на поиски Кельсингры или хотя бы мест, пригодных для жизни драконов. Их было немного — полагаю, меньше двадцати. Остальные, разумеется, пришли сюда позже. Люди Дождевых Чащоб ищут лучшей жизни — бывшие рабы, другие жители. Некоторые хранители выбрали себе жен из новичков. Их послы к королю Дьютифулу представились как выходцы из многолюдного процветающего города. Но то, что я видел здесь, и то, что слышал от слуг, выдает совсем другую историю, — рассуждал он. – Чистое везение, что людей оказалось достаточно, чтобы они могли сохранять город хотя бы на уровне деревни. Народ Дождевых Чащоб считает, что когда они живут здесь, изменения наступают быстрее, и редко – в лучшую сторону. Как вы видели, в Кельсингре родилось немного детей, и их изменения не всегда к лучшему.

— Отличный доклад, — сказала Спарк, неплохо имитируя голос Чейда. Персиверанс фыркнул, прикрывшись рукой.

— Верно, — согласилась Янтарь, и щеки Ланта порозовели.

— Он хорошо натренировал тебя, — сказал я. – Как думаете, зачем они собираются и зовут нас поужинать с ними?

— Чтобы поблагодарить тебя? – Персиверансу казалось невероятным, что это не пришло мне в голову.

— Они устроят предварительные переговоры с нами. Таков путь торговца, — вздохнула Янтарь. – Мы знаем, что нам нужно от них. Свежие припасы и переправа настолько далеко на юг, насколько мы сможем получить от них. Вопрос в том - что они потребуют от нас взамен?


Глава третья. В горах.


Это был очень короткий сон. Человек с белым, как мел, лицом, одетый в украшенные золотом зеленые одежды, шел по пляжу. Причудливое существо примостилось на пятачке земли над пляжем и наблюдало за ним, но человек не обращал на него никакого внимания. Цепь петлями свисала с его руки. Она блестела, словно ее следовало носить как украшение, но выглядела гораздо прочнее. Человек подошел к месту, где песок бурлил и вспучивался, и остановился, с улыбкой наблюдая. Из-под земли полезли змеи. Они были большими, длиной с мою руку, и мокрыми, а их чешуя переливалась яркими оттенками синего, красного, зеленого и желтого. Человек набросил на голову синей змеи цепь, которая тут же превратилась в аркан, и поднял ее над землей. Змея извивалась, широко раскрыв пасть и сверкая белыми острыми зубами, но не могла вырваться. Бледный человек поймал в свой силок другую змею - желтую. Затем он попытался поймать красную, но та вывернулась у него из рук и быстро заскользила прочь в сторону моря.

- Я до тебя доберусь! - выкрикнул человек и бросился за ней. У самой кромки воды он наступил змее на хвост, заключая ее в ловушку. В одной руке он держал поводки двух плененных змей, а другой готовил петлю для красной.

Он думал, что змея обернется и кинется на него, и в этот момент он набросит аркан ей на шею, но к нему повернулась драконица, потому что именно на ее хвосте стоял человек.

- Нет, - сказала она громогласно. - Это я до тебя доберусь.

Картинка, которую я нарисовала к этому сну, не очень хороша, потому что красные чернила моего отца не блестят и не переливаются, как та змея.


Дневник снов Пчелки Видящей.


Я замерзла во сне и проснулась оттого, что Двалия пихает меня ногой в саднящий живот.

- Что это ты тут делаешь? - требовательно спросила она и рявкнула через плечо: - Алария! Ты должна была следить за ней! Погляди сюда! Она пыталась перекусить веревки!

Алария торопливо подошла неуверенной походкой. Меховой плащ свисал с ее плеч, бледные волосы спутались, а лицо выглядело осоловевшим.

- Я не спала почти всю ночь! Я попросила Реппин приглядеть за ней...

Двалия резко отвернулась от меня. Я попыталась сесть. Связанные руки замерзли и почти потеряли чувствительность. Все тело болело от синяков и порезов. Я повалилась на землю и попыталась откатиться в сторону, но не слишком преуспела. До меня донесся шлепок и вскрик.

- Никаких оправданий, - прорычала Двалия.

Я услышала, как она удаляется, и неловко попыталась встать на ноги, но Алария меня опередила. Она придавила мне спину коленом, не давая подняться. Я изогнулась, чтобы укусить ее, но она положила руку мне на затылок и вдавила лицом в камни площади.

- Дай мне повод вышибить тебе зубы, - предложила она. Я промолчала.

- Не обижай моего брата! - запричитал Винделиар.

- Не обижай моего брата, - визгливо передразнила его Двалия. - Молчи! - сказала она со злостью, и я услышала, как Винделиар заскулил.

Алария оттянула край моей рубашки и отрезала от нее полоску своим поясным ножом, невнятно бормоча проклятия себе под нос. Я чувствовала ее ярость и понимала, что сейчас ее лучше не провоцировать. Она грубо перевернула меня, и я увидела на ее бледном лице багровый отпечаток ладони Двалии.

- Сука, - прорычала она, но я не поняла, имела она в виду Двалию или меня. Алария схватила мои онемевшие руки, дернула к себе и яростно принялась пилить промокшие тряпки своим тупым ножом. Я постаралась развести руки как можно шире, надеясь, что она меня не порежет.

- В этот раз завяжу их у тебя за спиной, - пообещала она сквозь стиснутые зубы.

Я услышала хруст шагов по листьям и хворосту, Реппин присоединилась к Аларии.

- Прости, - тихо сказала она. - У меня так болит рука...

- Все в порядке, - ответила Алария тоном, который говорил об обратном.

- Она несправедлива и жестока с нами. Мы должны были стать ее советниками, а она относится к нам, как к слугам, и ничего не объясняет. Ни слова о том, что она думает делать теперь, когда притащила нас в это ужасное место. Симфи обещала нам другое, - сказала Реппин.

- Вон там дорога. Думаю, нам надо идти по ней. Здесь оставаться нет смысла, - смягчилась Алария.

- Может, она ведет к деревне, - с надеждой предположила Реппин и добавила тише: - Мне нужен лекарь. Моя рука пульсирует от боли.

- Вы все. Пойдите, наберите хвороста! - крикнула Двалия со своего места у гаснущего костра. Винделиар взглянул на нее с горестным выражением на лице. Я заметила, что Алария и Реппин обменялись раздраженными взглядами.

- Я сказала: «Все!» - завопила Двалия.

Винделиар поднялся и замер в нерешительности. Двалия тоже встала, держа в руках мятый лист, злобно посмотрела на него и сжала с такой силой, что мне стало ясно: именно бумага была источником ее гнева.

- Этот лжец, я должна была догадаться. Не следовало верить ни одному слову, выбитому из Приклопа, - прорычала она и неожиданно ударила Винделиара мятым листом. - Иди. Принеси хвороста. Мы останемся здесь, по крайней мере еще на одну ночь! Алария! Реппин! Возьмите с собой Пчелку. Следите за ней. Нам нужны дрова. И побольше! Ты, калсидиец! Пойди на охоту и принеси нам еды.

Керф даже не повернул голову. Он сидел на низкой каменной стене и смотрел через площадь в никуда. Во всяком случае так казалось, пока я не опустила свои стены и передо мной не предстали одетые в белое и черное акробаты, выступавшие перед высокими людьми с волосами странного цвета. До меня донеслись звуки рыночной суеты. Я зажала уши, опустила стены, моргнула и увидела, как и должно было быть, давно заброшенную площадь. Когда-то на месте этой лесной поляны располагался оживленный рынок, перекресток, на котором торговцы встречались, чтобы обменяться товарами, а Элдерлинги приходили сделать покупки и развлечься.

- Пошли, - рявкнула на меня Алария.

Я медленно поднялась на ноги. Если я шла согнувшись, то живот болел не слишком сильно. Уставившись под ноги, я поплелась за ними по камню древней мостовой. Среди разбросанного лесного мусора я заметила медвежий помет и перчатку. Я замедлила шаг. На глаза попалась еще одна женская перчатка, на этот раз из желтой лайки, а чуть дальше - мокрый брезент, из-под которого торчало что-то красное и вязаное.

Медленно и осторожно я наклонилась и вытянула красную шерстяную шаль. Она была такой же мокрой и вонючей, как и шапка, которую я нашла раньше.

- Что у тебя там? - требовательно спросила Двалия. Я вздрогнула, потому что не заметила, как она оказалась у меня за спиной.

- Просто тряпка, - ответила я, слова вышли невнятными из-за распухших губ.

- Тут полно мусора, - заметила Реппин.

- Значит, люди пользуются этой дорогой, - сказала Алария и добавила, глядя на Двалию: - Если бы мы пошли по ней, то могли бы скоро добраться до деревни. И до лекаря для Реппин.

- Там медвежий помет, - внесла я свой вклад. - И он свежее, чем мусор.

Последнее было правдой. Помет лежал поверх брезента, и его размыло дождем.

- Фу, - Алария, тянувшая за край брезента, бросила его и отшатнулась.

- Что там? - воскликнула Двалия, оттолкнула ее в сторону, присела на корточки и подняла с мокрого камня край брезента, под которым оказалось нечто белое и цилиндрическое. Кость?

- Ага, - с удовлетворением провозгласила она. Мы наблюдали, как она открутила небольшую пробку и выудила на свет скрученный лист пергамента.

- Что это? - спросила Алария.

- Иди за дровами, - рыкнула на нее Двалия и направилась со своим сокровищем обратно к костру.

- Пчелка, шевелись! - скомандовала мне Алария.

Я поспешно натянула на плечи найденную шаль и последовала за ними. Остаток дня они обламывали хворост с сорванных бурей ветвей и сгружали мне на руки, чтобы я отнесла его обратно в лагерь. Сгорбившись у огня, Двалия хмурилась, глядя в найденный маленький свиток.

- Я здесь умру, - заявила Реппин. Она съежилась под своим и моим плащом, укачивая покусанную руку на коленях.

- Не преувеличивай, - прикрикнула на нее Двалия и снова принялась изучать свои бумаги, прищурившись, поскольку начинало темнеть.

Прошло два дня с тех пор, как я укусила Реппин, и мы до сих пор оставались на прежнем месте. Двалия запретила Аларии исследовать старые дороги и отвесила Реппин пощечину за расспросы о том, что мы собираемся делать дальше. С тех пор, как она нашла костяную трубку и обнаружила внутри свиток, она была занята лишь тем, что сидела у огня и сравнивала его со своими мятыми бумагами. Она хмурилась и щурилась, переводя взгляд с одного на другое.

Я смотрела через костер на Реппин. Солнце заходило, и холод снова подкрадывался к нам. То малое тепло, которое вобрали в себя камни старой рыночной площади, вскоре улетучится. Реппин, вероятно, было еще холоднее из-за лихорадки. Я молчала. Она была права: она умрет. Не быстро, но все же умрет. Волк-Отец сказал мне об этом, и когда я позволила ему управлять своим обонянием, то уловила запах инфекции в ее поте.

В следующий раз, чтобы убить быстрее, ты должна найти и укусить то место, где пульсирует кровь. Но для первого раза ты справилась отлично. Даже если ты не можешь съесть это мясо.

Я не знала, что мой укус убьет ее.

Не нужно сожалений, - упрекнул меня Волк-Отец. - Невозможно вернуться назад, чтобы сделать что-то или наоборот не сделать. Есть только сегодня. Ты должна решить выжить. Каждый раз, когда у тебя будет выбор, ты должна делать то, что позволит тебе оставаться живой и невредимой. Сожаления бесполезны. Если бы ты не заставила ее бояться тебя, то она причинила бы тебе гораздо больше вреда. И другие присоединились бы к ней. Они - стая, и будут во всем следовать за своим вожаком. Ты заставила суку бояться тебя, и другим это известно. Чего боится она, того же боятся и они.

Так что я сохраняла невозмутимое выражение лица и не выказывала раскаяния, хотя подозревала, что запрет на людоедство наложил тот, кто никогда не был так голоден, как я. За два дня, прошедших с момента нашего прибытия сюда, я поела всего дважды, если можно считать едой жидкий суп из какой-то птицы, которую Алария убила камнем, и двух горстей зерна, сваренных в целом котелке воды. Остальные питались лучше меня. Я было собралась гордо отказываться от еды, которую мне предлагали, но Волк-Отец сказал, что это ошибочный выбор.

Ешь, чтобы жить, - сказал он мне. - Гордись тем, что жива.

И я попыталась. Я ела то, что мне давали, говорила мало, а слушала много.

Днем они освобождали мне руки и связывали ноги, чтобы я могла помогать им c бесконечным сбором дров. Новые путы были сделаны из полосок моей рубашки, и я больше не решалась жевать их, чтобы они не изорвали на куски всю мою оставшуюся одежду. Они внимательно следили за мной. Если я отбивалась от Аларии, Двалия била меня палкой. Каждую ночь она приматывала мои запястья к лодыжкам и привязывала их к своей руке. Если я ворочалась во сне, она пинала меня. Сильно.

После каждого пинка Волк-Отец рычал:

Убей ее. Как только будет возможность.

- Остались только мы с тобой, - прошептала той ночью Реппин Аларии, когда Двалия уснула.

- И я, - напомнил им Винделиар.

- Из настоящих луриков, - презрительно уточнила Реппин. - Ты не изучал свитки о снах. Прекрати шпионить за нами!

Она заговорила еще тише, будто исключая Винделиара из разговора:

- Помнишь, как сама Симфи сказала, что мы были избраны, как лучшие, чтобы помочь Двалии найти Путь. Но с самого начала она не обращала внимания на наши советы. Мы обе знали, что девчонка не представляет никакой ценности, - она вздохнула. - Я боюсь, что мы сильно сбились с дороги.

- Но у Пчелки были лихорадка и смена кожи. Это должно что-то значить, - неуверенно ответила Алария.

- Только то, что в ней есть кровь Белых. А не то, что она может видеть сны. Определенно, она - не тот Нежданный Сын, которого Двалия намеревалась найти, - Реппин перешла на шепот: - Тебе это известно! И даже сама Двалия в это не верит. Алария, мы должны защищать друг друга, потому что больше никто не станет. Когда Симфи и Двалия предложили этот план, Капра и Коултри настаивали на том, что мы уже пережили Нежданного Сына; что он был тем, кто освободил Айсфира и покончил с Илистор. Так сказал нам Любимый, когда вернулся в Клеррес. Он сказал, что один из его Изменяющих - королевский убийца, был Нежданным Сыном. Его народ называл Илистор Бледной Женщиной. И она была побеждена Нежданным Сыном. Это все знают! Трое из Четверых говорили, что сны, относящиеся к нему, исполнились, и эти пророчества можно снять со счетов. Только Симфи считала по-другому. И Двалия.

Я задержала дыхание. Они говорили о моем отце! Из его бумаг мне было известно, что Шут называл его Нежданным Сыном. Но я не знала, что в каких-то отдаленных землях его считали воплощением пророчества. Крадучись, я подобралась ближе.

Реппин заговорила еще тише:

- Симфи поверила Двалии лишь потому, что та завалила ее невразумительными ссылками на пророчества об абсолютной победе Нежданного Сына. А она не была абсолютной, потому что Любимый вернулся и снова оказался в наших руках. А еще вспомни, что Двалия многие годы служила Илистор и страстно верила в нее. Двалия вечно похвалялась, что, вернувшись, Илистор приведет ее к власти, - она едва выдохнула следующие слова: - Я думаю, что Двалия просто жаждет мести. Вспомни, как она относилась к Любимому. Она винила его в смерти Илистор. Знаешь, из чьего дома мы выкрали Пчелку? Фитца Чивэла!

Алария резко привстала со своих одеял.

- Не может быть!

- Да, Фитца Чивэла Видящего, - Реппин потянулась. - Подумай. Помнишь, чье имя выкрикивал Любимый, когда ему ломали ноги? Имя его истинного Изменяющего. Он пытался его скрыть, говорил, что у него их было много: убийца, девятипалый мальчик-раб, капитан корабля, избалованная девчонка, королевский бастард. Это все ложь, его истинным Изменяющим был Фитц Чивэл Видящий. Я была в том доме вместе с Двалией. В комнате, полной свитков, она остановилась, расплывшись в улыбке. На полке над камином я увидела резную фигурку, одно из лиц на ней принадлежало Любимому! На ней он выглядел так, как раньше, до допросов, - она глубже зарылась в свою постель. - Двалия хотела забрать ее, но именно в тот момент явились люди Эллика и начали громить все вокруг. Они забрали меч, и мы ушли. Вот кто такая Пчелка - дочь Изменяющего.

- Они сказали, что дом принадлежит Баджерлоку, Тому Баджерлоку. Пчелка сказала, что так зовут ее отца.

- И тебя удивляет, что маленькая кусачая тварь врет?

- Но она еще и Белая?

Шепот Аларии был почти неслышен. Я напряглась, чтобы услышать ответ Реппин.

- Да. Подумай, как такое могло случиться! - ее слова были полны ликующего возмущения, как будто само по себе мое существование было позорно.

- Винделиар подслушивает, - предупредила ее Алария. Она перевернулась, сильнее запахнув плащ. - Такие вещи меня не волнуют. Я просто хочу домой, обратно в Клеррес. Я хочу спать в постели, и чтобы утром меня ждал завтрак. Хоть бы меня никогда не выбирали для этой миссии.

- У меня так сильно болит рука. Я бы с удовольствием убила это отродье!

- Не говорите так, - предостерег их Винделиар.

- А ты бы вообще помолчал. Это все твоя вина! - зашипела на него Реппин.

- Подлый шпионишка, - бросила ему Алария, и обе замолчали.

Это была не единственная ночь, когда они шептались, однако большая часть того, о чем они говорили, ничего для меня не значила. Реппин жаловалась на свою рану, они обсуждали политику Клерреса, имена и события, которых я не понимала. Они сговорились доложить по возвращении обо всем, что им довелось перенести, и сходились на мнении, что Двалию подвергнут наказанию. Дважды они обсуждали сны о Разрушителе, который, по словам Аларии, принесет отвратительный дым, крики и смерть. В одном из снов желудь, принесенный в дом, неожиданно пророс и превратился в дерево из пламени и мечей. Я вспомнила собственный сон о кукле с головой-желудем, но не знала, есть ли между ними какая-то связь. Мой сон сбивал с толку и был почти также тревожен, как сон Реппин, которая видела только темноту и слышала голос, зловеще произносивший: «Грядет Разрушитель, созданный вами».

Я запоминала каждую мелочь из того, о чем они шептались. Какие-то важные люди были не согласны с тем, что Двалия отправилась в свой поход. Когда она стала настаивать, они уступили, но лишь потому, что Любимый сбежал. Из рукописей моего отца следовало, что «Любимый» был также «Шутом» и «лордом Голденом». «Четверо» предупредили Двалию о том, что ее ждет, если она не представит результатов. Она обещала привезти им Нежданного Сына. Но у нее была лишь я.

Винделиар был исключен из их круга, но ему так остро не хватало внимания, что он забывал о гордости. Однажды ночью, когда они шептались под одеялом, он возбужденно встрял в разговор:

- У меня тоже был сон.

- Не было у тебя снов! - отмахнулась Реппин.

- Нет, был, - он упрямился, как ребенок. - Мне приснилось, что кто-то принес в комнату небольшой сверток, но никто не хотел его брать. А потом кто-то открыл его, и огонь, дым и шум метнулись из него, а комната развалилась на части.

- Тебе это не снилось, - взорвалась Реппин, в ее голосе сквозило отвращение. - Врун! Ты подслушал, когда я рассказывала об этом сне, и просто повторяешь.

- Я не слышал, чтобы ты говорила о нем, - возмутился он.

- Тебе лучше не упоминать этот сон при Двалии, потому что я уже рассказала ей. Она поймет, что ты врешь, и изобьет тебя палкой, - прорычала ему Алария.

- Но он мне снился, - захныкал Винделиар. - Иногда Белым снятся одни и те же сны. Ты и сама знаешь.

- Ты - не Белый. Ты родился калекой, ты и твоя сестра. Надо было тебя утопить.

В этот момент я задержала дыхание, ожидая, что Винделиар взорвется от ярости. Однако он наоборот замолчал. Подул холодный ветер, и единственное, что у нас было общего - это невзгоды. И сны.

Даже когда я была маленькой, мне снились яркие сны. Я знала, что они имеют значение, и ими нужно поделиться. Дома я записывала их в дневник. С тех пор, как Служители выкрали меня, сны стали более мрачными и зловещими. Я не рассказывала о них и не записывала. Невысказанные сны застряли во мне, как кость в горле. С каждым новым сном невыносимое желание проговорить их вслух или записать становилось все сильнее. Картинки из снов озадачивали. Я держала факел, стоя на перекрестке над осиным гнездом. Девочка со шрамами держала на руках ребенка, ей улыбалась Неттл, и обе плакали. Человек готовил подгоревшую кашу, где-то тоскливо выли волки. Желудь посадили в гравий, и из него выросло пылающее дерево. Земля сотрясалась, и черный дождь шел и шел, заставляя драконов задыхаться и падать на землю с порванными крыльями. Это были глупые бессмысленные сны, но потребность поделиться ими была сродни рвотному позыву. Я долго водила пальцем по холодному камню, притворяясь, что пишу и рисую. Напряжение немного спало. Я повернула лицо к небу и вгляделась в далекие звезды. Было безоблачно - ночью будет очень холодно. Я попыталась посильнее закутаться в свою шаль, чтобы согреться, но безуспешно.

Третий день прошел, а потом и четвертый. Двалия шагала из стороны в сторону, бормоча себе под нос и изучая бумаги. Мои синяки начали сходить, но все тело по-прежнему болело. Опухоль вокруг глаза уменьшилась, но один из задних зубов все еще шатался. Рана на скуле почти затянулась. Им всем было все равно.

- Проведи меня через камень обратно, - потребовала Реппин на четвертую ночь. - Может быть, в Шести Герцогствах меня смогут спасти. По крайне мере, я умру в постели, а не в грязи.

- Неудачники умирают в грязи, - безразлично ответила Двалия.

Реппин издала жалкий возглас, легла на бок и поджала ноги, прижимая свою зараженную руку к груди, словно драгоценность. В этот миг мое отвращение к Двалии было столь же сильно, как и ненависть.

- Мы не можем оставаться здесь. Куда нам деваться? Почему бы не пойти по этой старой дороге? Она же должна куда-то вести, например, в деревню, где можно найти приют и еду, - тихо проговорила Алария в сгущавшейся темноте.

Двалия сидела у огня, вытянув руки к теплу, но при этих словах неожиданно сложила их на груди и бросила на Аларию свирепый взгляд.

- Ты задаешь вопросы?

Алария потупила глаза.

- Просто мысли вслух, - она осмелилась поднять голову. - Разве лурики не должны давать тебе советы? Разве нас послали не для того, чтобы помочь тебе найти истинный Путь и принимать правильные решения? - напряжение в ее голосе возросло: - Коултри и Капра не хотели, чтобы ты уезжала. Они разрешили это только потому, что Любимый сбежал! Мы должны были выследить и убить его! И быть может захватить Нежданного Сына, если бы Любимый вывел нас на него. Но ты позволила Видящему забрать Любимого, чтобы мы могли ограбить его дом. Столько убийств! И теперь мы потерялись в лесу с бесполезной девчонкой, которую ты выкрала. Ей снятся сны? Нет! Какая от нее польза? Я думаю, ты привела нас всех сюда на смерть! И я думаю, что слухи не врут, и Любимый не «спасся», его отпустили вы с Симфи!

Двалия вскочила на ноги и нависла над Аларией.

- Я - лингстра! А ты молодой глупый лурик. Если ты так любишь думать, то подумай, почему гаснет огонь. Пойди, принеси дров.

Алария заколебалась, словно намеревалась поспорить. Потом неловко встала и неохотно поплелась во мрак, сгущавшийся под громадными деревьями. За последние несколько дней мы собрали все сухие ветки поблизости, поэтому ей нужно было углубиться в лес, чтобы найти больше хвороста. Я подумала, что она может не вернуться. Волк-Отец дважды заметил слабый отталкивающий запах.

Медведь, - предупредил он.

Я испугалась.

Он не хочет подходить к людям и огню. Но если он передумает, то пускай остальные кричат и разбегаются. Ты не сможешь убежать ни достаточно быстро, ни достаточно далеко, поэтому ляг, замри и не издавай ни звука. Тогда он бросится за остальными.

А если нет?

Лежи неподвижно и не издавай ни звука.

Это не успокаивало, и я стала надеяться, что Алария вернется с охапкой хвороста.

- Ты, - неожиданно сказала Двалия. - Иди с ней.

- Вы уже связали мне ноги на ночь, - напомнила я ей. - И руки.

Я старалась, чтобы мой голос звучал угрюмо. Я была почти уверена, что если она развяжет меня, чтобы я могла собирать хворост, то во мраке мне удалось бы ускользнуть.

- Не ты. Я не допущу, чтобы в темноте ты сбежала и умерла в лесу. Реппин. Иди за дровами.

Реппин посмотрела на нее, словно не поверила своим ушам.

- Я с трудом могу пошевелить рукой. Я не могу собирать хворост.

Двалия смерила ее взглядом. Я думала, что она прикажет ей подниматься на ноги, но она лишь поджала губы.

- Бесполезное существо, - холодно проговорила она, а потом добавила: - Винделиар, принеси дров.

Винделиар медленно поднялся. Он смотрел под ноги, но я чувствовала его возмущение по тому, как он держался, когда поплелся в том же направлении, куда ушла Алария.

Двалия вернулась к тому, что делала каждый вечер: к изучению небольшого свитка и мятых бумаг. Перед этим она часами ходила вокруг колонн на краю рыночной площади, глядя то на найденный пергамент, то на руны. Некоторые из этих символов я видела среди бумаг в кабинете отца. Неужели она решится еще раз пройти через Скилл-колонны? Она совершила короткие вылазки в оба направления по дороге, но вернулась, раздраженно качая головой. Я не могла понять, что пугает меня больше - что она заставит нас войти в Скилл-колонну или что мы умрем здесь от голода.

На другой стороне рыночной площади Керф был увлечен каким-то танцем с притопами. Если я позволяла себе, то могла слышать музыку и видеть Элдерлингов, которые танцевали вокруг него. Алария вернулась с обледеневшими зелеными ветками, наломанными с деревьев. Они могли гореть, но не давали тепла. За ней шел Винделиар, он нес кусок трухлявого бревна, который больше был мхом, чем деревом. Когда они подошли, Керф принялся отплясывать вокруг них.

- Убирайся, - прикрикнула на него Алария, но он только ухмыльнулся и унесся прочь, чтобы вновь присоединиться к веселью призрачных Элдерлингов.

Мне не нравилось ночевать посреди открытой рыночной площади, но Двалия считала, что лесная земля «грязная». По мне грязь была гораздо лучше, чем гладкий черный камень мостовой, который беспрерывно бормотал и шептал. Когда я не спала, то могла удерживать свои стены, хотя и уставала от напряжения, которое для этого требовалось. Ночью же, когда усталость брала верх, я была уязвима для голосов, хранившихся в камне. Рынок оживал: мясо коптилось на ароматном дымке, жонглеры подкидывали сверкающие камни, а одна бледная песенница, казалось, смотрела прямо на меня.

- Держись, держись, куда начертано вернись! - пела она. Но ее слова скорее пугали, чем успокаивали. В ее глазах читалась вера, что я совершу что-то ужасное и одновременно прекрасное. Что-то, что под силу только мне? Внезапно рядом со мной плюхнулся калсидиец. Я подпрыгнула. Мои стены были подняты так высоко, что я не почувствовала его приближения.

Опасность! - предупредил меня Волк-Отец.

Керф скрестил ноги, беспечно улыбнулся и сказал:

- Прекрасная ночь для праздника! Ты попробовала копченую козлятину? Она просто превосходна! - он указал на темнеющий за площадью лес. - Вон у того лавочника под фиолетовым навесом.

Сумасшествие сделало его приятным парнем. От упоминания о еде у меня засосало под ложечкой.

- Превосходна, - тихо ответила я и отвела взгляд, надеясь, что согласие - это лучший способ поскорее закончить разговор.

Он мрачно кивнул и, придвинувшись ближе к огню, вытянул грязные руки к теплу. Даже в свихнувшемся состоянии у него было больше ума, чем у Реппин. Тряпка, оторванная от его рубахи, была намотана на палец, который я укусила. Он открыл прочный кожаный мешочек, прикрепленный к поясу, и порылся в нем.

- Держи, - сказал он и протянул мне палочку. Я вдруг почуяла вяленое мясо и поразилась тому, что желудок тут же свело от голода, а слюна заполнила весь рот. Руки тряслись, когда я поднесла мясо ко рту, но оно оказалось настолько сухим и жестким, что я не смогла откусить от него. Я жевала и сосала его, пытаясь отгрызть кусочек, который смогла бы проглотить.

- Я знаю, что ты сделала.

Я сильнее стиснула в руках кусок вяленого мяса, испугавшись, что калсидиец отнимет его у меня, и промолчала. Двалия подняла взгляд от бумаг и нахмурилась, глядя на нас. Я знала, что она не станет пытаться отобрать у меня еду из страха перед моими зубами.

Он потрепал меня по плечу.

- Ты пыталась спасти меня. Если бы я отпустил, когда ты меня укусила, я бы остался там с прекрасной Шун. Теперь я это понял. Ты хотела, чтобы я остался защитить и завоевать ее.

Я продолжала жевать мясо, чтобы как можно большая часть оказалась в моем желудке прежде, чем его отнимут. Я запоздало кивнула Керфу. Пускай верит во что хочет, если это означает, что он будет давать мне еду.

Он вздохнул, глядя в ночь.

- Я думаю, что мы в царстве смерти, хотя оно сильно отличается от того, что я ожидал. Мне холодно и больно, но я слышу музыку и вижу красоту. Не понимаю, награжден я или наказан. Не знаю, почему я до сих пор с этими людьми, а не на суде своих предков, - он мрачно взглянул на Двалию. - Эти люди страшнее погибели. Может быть, именно поэтому мы застряли в горле смерти на полпути.

Я снова кивнула. Мне удалось оторвать кусок мяса, и теперь я старалась разжевать его. Никогда еще не испытывала такого желания что-то проглотить.

Калсидиец отвернулся, нащупывая что-то на поясе, а когда повернулся обратно, в его руке сверкал большой нож. Я попыталась отползти от него, но он поймал мои связанные ноги и подтянул к себе. Нож был острым. Он скользнул сквозь перекрученную ткань, и внезапно мои лодыжки оказались на свободе. Я вырвалась из хватки Керфа, но он подался ближе.

- Теперь запястья, - сказал он.

Довериться или нет? С такой же легкостью, как перерезать мои путы, нож мог отхватить мне палец. Я запихнула кусок вяленого мяса в рот, зажала его зубами и протянула калсидийцу руки.

- Туго! Болит?

Не отвечай.

Я молча встретила его взгляд.

- У тебя распухли запястья, - он аккуратно просунул нож между моих ладоней, лезвие было холодным.

- Прекрати! Что это ты делаешь? - Двалия наконец нашла выход своему гневу.

Калсидиец едва ли уделил ей внимание. Он сжал мои руки, чтобы облегчить себе труд, и начал пилить тряпки, которые их связывали.

Двалия удивила меня. Она как раз собиралась подбросить ветку в огонь, но вместо этого шагнула к нам и треснула калсидийца по затылку. Он осел, все еще сжимая в руке нож. Я разорвала остаток своих пут, вскочила на ноги и успела сделать пару шагов на гудящих ногах, прежде чем она схватила меня за шиворот, чуть не удушив. Первые два удара палкой пришлись на правое плечо и ребра.

Я извернулась в ее хватке, не обращая внимания, что таким образом рубашка душила меня только сильнее, и начала изо всех сил пинать ее по голеням и коленям. Она вскрикнула от боли, но не отпустила и ударила меня сбоку по голове. У меня зазвенело в ушибленном ухе, но страшнее была возникшая темнота перед глазами. Я шатнулась от нее, но только предоставила ей возможность ударить себя по голове с другой стороны. Я смутно поняла, что она кричит остальным схватить меня. Никто не бросился ей на помощь. Винделиар хныкал:

- Не надо, не надо, не надо, - с каждым словом его голос становился все тоньше.

Меня разозлило, что он причитал, но ничего не делал. Я кинула в него всю свою боль.

Она снова ударила меня по голове, превратив в месиво ухо. У меня подогнулись колени, и я внезапно повисла на своем воротнике. Двалии не хватило сил выдержать мой вес, и она повалилась поверх меня, отчего мое плечо пронзила острая боль.

Я ощутила волну чьих-то чувств. Так бывало, когда Неттл и мой отец сливались умами или когда его мысли скакали во весь опор, а он забывал их сдерживать.

Не вреди ей! Не вреди ей!

Двалия отпустила мой воротник и со странным звуком откатилась от меня. Я не пыталась шевелиться, а просто дышала, снова наполняя легкие воздухом. Я выронила мясо. Рот был полон крови, повернув голову и приоткрыв его, я почувствовала, как струйка стекла из уголка губ.

Не умирай. Пожалуйста, не умирай и не оставляй меня одного, - шепнула мне мысль Винделиара.

Ах, вот что. Когда я вылила на него свою боль, то открыла путь его мыслям. Опасно. Собрав остатки воли в кулак, я отрезала его от своего разума. Слезы обожгли мне глаза. Это были слезы ярости. Икра Двалии оказалась в пределах досягаемости моих зубов. Интересно, смогла бы я откусить кусок мяса от ее ноги.

Не стоит, волчонок. Палка все еще при ней. Отползай. Незаметно. Она из тех, на кого не стоит нападать, если не уверен, что сможешь убить.

Я попыталась отползти ужом, но рука не слушалась меня. Она бесполезно повисла. Я была сломлена. Я зажмурилась от боли, и маленькие черные точки поплыли перед глазами. Двалия сначала встала на четвереньки, а потом с кряхтением поднялась и пошла прочь, не взглянув на меня. С другой стороны костра она села на свой мешок и снова начала рассматривать свои скомканные бумаги и маленький свиток, который нашла в костяной трубке. Она медленно поворачивала листы, потом внезапно наклонилась ниже, разложила их рядом у себя на коленях, переводя взгляд с одного на другой.

Калсидиец медленно сел. Он дотронулся до затылка, посмотрел на руку и потер друг о друга влажные пальцы. Он наблюдал, как я приподнялась, и, глядя на мою обвисшую руку, покачал головой.

- Она сломана, - прошептала я. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы кому-нибудь было не все равно, что мне очень больно.

- Страшнее смерти, - спокойно сказал он, подобрался ближе, положил пальцы мне на плечо и надавил. Я вскрикнула и отдернулась.

- Не сломана, - констатировал он. - Но я не знаю, как это называется по-вашему.

Он сжал одну руку в кулак и стиснул его другой рукой, а потом выдернул кулак.

- Выскочило, - сказал он и потянулся ко мне, отчего я сжалась, но он лишь помахал в сторону плеча: - Выскочило.

- Рука не двигается, - меня охватила паника, я не могла вдохнуть.

- Ложись. Не двигайся. Расслабься. Иногда оно встает на место само.

Он посмотрел на Двалию.

- Она - оса, - сказал калсидиец. Я уставилась на него, он болезненно улыбнулся. - Калсидийская поговорка. Если пчела жалит, то умирает. Она расплачивается за то, что причинила тебе боль. А оса может жалить снова и снова. Боль, которую она приносит, ей ничего не стоит.

Он пожал плечами:

- Вот они и жалят. Ничего другого они не знают.

Двалия неожиданно вскочила на ноги.

- Я знаю, где мы находимся! - она снова посмотрела на маленький свиток. - Руны сходятся. В этом нет никакого смысла, но должно сходиться!

Она уставилась вдаль, потом ее глаза сузились, а выражение лица изменилось, когда она что-то поняла.

- Он соврал нам. Он соврал мне! - взревела Двалия. Она пугала меня, когда злилась, но в гневе была еще страшнее. - Он соврал мне! Рыночная площадь, сказал Прилкоп, на людной дороге. Он считал себя очень умным. Он обманом заставил меня привести нас сюда. Он обманул меня!

Последние слова она прокричала, лицо изменилось до неузнаваемости, превратившись в застывшую маску.

- Прилкоп! - у нее изо рта брызнула слюна. - Вечно снисходительный. Такой спокойный и гордый. И Любимый, он был такой тихий, а потом болтал и болтал! Болтал свое вранье! Ну что ж, он у меня поорал. Разве я не вырвала правду из них обоих?

- Очевидно, нет, - пробормотала Алария, уставившись между огнем и своими ногами. Сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме меня, мог ее расслышать, однако Реппин, словно услышала ее слова, резко вздернула голову и попыталась сесть прямо.

- Ты так только думала. Ты решила, что вырвала правду из его плоти. Но разве он не оказался сильнее тебя? Прилкоп умнее. Он обманул тебя, чтобы ты завела нас сюда. И вот мы здесь, посреди дикого леса. Голодаем. Умираем!

Двалия бесстрастно и пристально посмотрела на нее, потом скомкала пожелтевшую карту в руках, встала и швырнула ее в мешок, на котором сидела. Небольшой найденный ею свиток она свернула, вложила обратно в костяную трубку и махнула ею в сторону Реппин.

- Не все, Реппин. Не все мы умрем здесь, - она гордо улыбнулась. - Я разгадала его. Прилкоп соврал мне, но не сбил с истинного Пути!

Она порылась в своих пожитках, вытащила маленький мешочек, развязала его и достала изящную перчатку. Волк-Отец зарычал внутри меня. Я глядела на нее и чувствовала тошноту, но не понимала почему. Двалия медленно и аккуратно надела перчатку, расправив ее на каждом пальце. Она уже использовала ее раньше, когда втянула нас в Скилл-колонну.

- Принесите вещи и приведите пленницу. За мной, - сказала она, вставая.

Пленница. Мое новое прозвище словно окатило меня волной грязи. Двалия даже не обернулась проверить, подчинились ли ей остальные. Она с видом полного превосходства прошагала к колоннам и принялась изучать нанесенные на них отметки.

- Куда они ведут? - неуверенно поинтересовалась Алария.

- Тебе не стоит об этом волноваться.

Калсидиец последовал за Двалией, он единственный послушался ее. Я отодвинулась от огня. Мои руки были свободны, а ноги развязаны. Их слегка покалывало от онемения, в то время как боль в плече казалась нестерпимой. Могла ли я встать и убежать? Я оттолкнулась здоровой рукой от земли и подвинула ноющее от боли тело чуть ближе к спасительной темноте. Если бы мне удалось медленно отползти во мрак, я могла бы улизнуть.

Реппин, пошатываясь, поднялась на ноги и пыталась одной рукой поднять с земли мой плащ.

- Не уверена, что смогу нести мешок, - сказала она, словно оправдывалась. Никто не ответил.

Калсидиец, не обращая внимания на хмурый вид Двалии, встал рядом с ней, рассматривая колонну. Он протянул руку и коснулся вырезанных рун.

- Я ее узнаю, - сказал он и странно улыбнулся. - Я стоял над ней на коленях, смотреть больше было не на что. Мне было шесть, и мы дежурили над телом моего деда в Палате Опрокинутых Дверей в крепости герцога Калсиды. То, что тело моего деда выставили там, было большой честью. На следующий день его сожгли на костре рядом с гаванью.

Двалия метнула на него взгляд и улыбнулась:

- Это было в Калсиде, да?

Он кивнул.

- В полудне езды от поместья моей семьи. Говорят, что крепость герцога построена на месте древней битвы. Там было четыре колонны, их все повалили и сравняли с полом покоев. Говорят, тебе повезет, если сможешь отколоть от нее осколок и носить его как талисман. Я попытался, но камень был твердый, как железо.

Ее улыбка стала шире. Она похлопала маленькой трубкой по ладони.

- Так я и думала! Мы все еще на истинном Пути, лурики мои. Как сомневаться, когда нам улыбнулась такая удача. Судьба вручила мне в руки карту. Хоть она и нарисована необычно, а надписи на ней сделаны на неизвестном языке, но я смогла прочитать ее. Я поняла, где мы на карте, и теперь знаю, что эта колонна может доставить нас в Калсиду. Керф проводит нас в свое семейное поместье и представит своим друзьям, а его семья снабдит нас всем необходимым для путешествия домой. - Она перевела взгляд на Винделиара. - Не так ли, Винделиар?

Керф выглядел изумленным, а Винделиар, который нес один мешок на плече, а другой тащил за собой, - усталым и неуверенным. В пляшущих отсветах костра он казался то подобострастным слугой, то побитой собакой.

- Моя семья сделает это? - удивленно спросил Керф.

- Ты замолвишь за нас слово, - успокоила его Двалия.

Я еще чуть дальше отодвинулась от костра, едва вынося боль, которая простреливала плечо при любом движении. Я поддерживала поврежденную руку здоровой, размышляя, насколько сильной станет боль, если я вскочу на ноги и побегу.

- Я не могу поднять плащ, - прохныкала Реппин, обращаясь в никуда.

- Нет, - Керф покачал головой. - Я не могу замолвить за вас слово перед своей семьей. Даже за себя не могу. Они захотят узнать, почему я выжил и вернулся, а остальные мои товарищи пропали, и подумают, что я сбежал с поля боя и оставил своих братьев по оружию умирать. Они станут презирать меня.

Двалия снова надела улыбку, положила голую руку ему на плечо и искоса глянула на Винделиара.

- Уверена, что твои родные с радостью примут нас, когда ты замолвишь за нас слово, и они будут гордиться тобой.

Я не сводила с них глаз, потихоньку отодвигаясь в темноту. Плечо так болело, что меня чуть не вырвало. Я видела, как лицо Винделиара обмякло, когда его разум направился в другое место. Я ощутила, как он отчаянно подталкивает свои мысли Керфу, как будто услышала эхо отдаленного крика. Я видела, как хмурое выражение сошло с лица калсидийца, когда он взглянул на Двалию. Реппин бросила попытки поднять с земли мой плащ и с пустыми руками поковыляла туда, где собрались остальные. Она хитро улыбалась и кивала сама себе, пока Винделиар наводил свои чары, но никто не обращал на нее внимания. Я подобрала колени и оттолкнулась еще дальше в темноту.

- Моя семья будет рада вам. Все наши средства будут предоставлены в ваше распоряжение, - сказал Керф, открыто и благодарно улыбаясь Двалии.

- Алария, веди ее сюда! - Двалия посмотрела не на меня, а за мою спину. Я обернулась. От злобной радости на лице Аларии меня пробрал озноб. Пока я следила за Двалией и старалась отползти от костра, она стояла у меня за спиной. Теперь или никогда. Я с силой оттолкнулась здоровой рукой и умудрилась встать на ноги, прижимая больную руку к животу. И побежала.

Я успела сделать три шага, прежде чем Алария поймала меня. Она схватила меня за волосы и пнула по ногам так, будто ждала этого всю жизнь. Я вскрикнула. Она потрясла меня, как лисица кролика, и отбросила в сторону. Я упала на больное плечо, отчего перед глазами вспыхнули красные искры, и все погрузилось в темноту. Я не могла вздохнуть и ничего не могла поделать, когда она схватила меня за шиворот и силой поставила на ноги.

- Шагай! - крикнула она. - Двигайся или получишь еще!

Было тяжело подчиниться и невозможно сопротивляться. Она была крупнее, сильнее, и накануне ее не избивали. Она не отпускала мой воротник и держала слишком высоко. Мы уже были на полпути, когда я, пытаясь держаться на ногах, сообразила, что мое плечо, хоть невыносимо болит, но снова подчиняется мне. Хотя бы так.

У колонн Двалия выстраивала свой выводок по своему усмотрению.

- Я пойду первой, - объявила она так, словно это мог сделать кто-то другой. - И буду держать Винделиара за руку, он возьмет Керфа.

Она тепло улыбнулась кивающему калсидийцу, и тут я все поняла. Эти двое были залогом ее выживания. Она не хотела сомневаться, что ее маг и воин из Калсиды пройдут вместе с ней.

- Потом эта тварь. Керф, держи ее крепко, но не за руку, помни: она кусается. Держи ее за загривок, да, вот так. Алария, ты последняя. Возьми ее за предплечье и держи сильнее.

Алария с удовольствием схватила меня, а мне оставалось только слабо радоваться, что не за больное плечо. Керф сжал мою шею, и вся доброта, которую он раньше демонстрировал, исчезла. Он снова стал куклой Винделиара.

- Постойте, я что последняя? - спросила Реппин.

Двалия окинула ее холодным взглядом.

- Ты не последняя. Ты не нужна. Ты не могла собирать хворост. Ты выбрала быть бесполезной. Алария, пойди подними плащ, может быть за него можно что-то выручить в Калсиде. И мешок Реппин.

Глаза округлись на болезненном лице Реппин, когда Алария отпустила меня и кинулась выполнять приказание. Калсидиец держал меня уверенно. Алария не мешкала. Хотела ли она показать свою полезность? Через мгновение она вернулась с мешком Реппин, перекинутым через плечо, и тяжелым плащом в руке, который был когда-то белым и принадлежал мне, и больно сжала мое предплечье.

- Вы не можете бросить меня здесь. Мне нужны мои вещи! Не оставляйте меня! - в свете огня белое лицо Реппин казалось мертвенно бледным. Прижав укушенную руку к груди, она протянула к Аларии здоровую, пытаясь зацепиться за ее свободную ладонь. Алария отвернулась и прижала мой бывший плащ к груди, чтобы оказаться вне пределов досягаемости Реппин. Ее хватка на моем плече усилилась. Мне было интересно, оставляла ли она Реппин, скрепя сердце, или, наоборот, с облегчением. Может быть, она была просто рада, что это не ее бросают на произвол судьбы. Теперь мне стали ясны методы Двалии. Когда она проявляла жестокость к одному из своих последователей, другие на миг могли перевести дыхание. Лурики не знали верности, они лишь боялись Двалию и жаждали того, чем она могла их вознаградить.

- Прошу вас! - крикнула Реппин в ночь.

Винделиар издал слабый звук, на минуту он потерял контроль, и хватка Керфа на моей шее ослабла.

- Она бесполезна, - рявкнула Двалия. - Она умирает, ноет и тратит наши запасы, которых и так мало. Не сомневайся в моих решениях, Винделиар. Посмотри, что с нами всеми стало, когда ты в последний раз ослушался моего приказа. Посмотри, сколько погибло - это все твоя вина! Слушай меня и делай, что велено, иначе и ты останешься здесь!

Керф снова сжал меня, а пальцы Аларии вдавились чуть ли не до кости.

Я вдруг почувствовала опасность.

- Мы не должны этого делать! Нам надо пойти по дороге, она ведь куда-то должна вести! Камни-Свидетели опасны. Мы можем не выйти из них или сойти с ума, как Керф!

Мое предупреждение осталось без внимания. Двалия прижала руку к покрытой резьбой поверхности камня. Он втянул ее, словно мед поглотил стружку имбиря. Оставленный нами костер осветил ее плавное исчезновение в колонне. Винделиар последовал за ней, тяжело дыша от страха, его запястье и локоть исчезли в камне, и с жалобным всхлипом он пропал.

- Мы плывем с мертвецами! - выкрикнул Керф с улыбкой сумасшедшего на лице. - К павшему дворцу мертвого герцога!

Мне показалось, что он вошел в колонну медленнее, чем Винделиар, как будто камень сопротивлялся ему. Я осталась позади, но его хватка не ослабла, даже когда весь он исчез в камне. Когда колонна начала затягивать меня, я посмотрела наверх, и от увиденного у меня перехватило дыхание. Дополнительная метка на камне была не новой. Она была вырезана не так глубоко, как сама руна, но ее значение не оставляло сомнения. Кто-то намеренно оставил глубокую прямую царапину на руне, словно предупреждая человека, который решит воспользоваться этой стороной портала.

- Папа! - закричала я в отчаянии, хотя никто не мог меня услышать. - Папа! Помоги мне!

В следующий миг щека коснулась холодной поверхности камня, и меня втянуло в вязкую темноту.



 

Глава четвертая. Калсида.


Благодаря изучению многих старинных свитков, в том числе и тех, которые мы перевели, я убежден, что легендарные Элдерлинги из наших мифов и легенд были реальными людьми, которые населяли огромную территорию в течение многих поколений, но их города и культура пришли в упадок задолго до основания замка Баккип. Дополнительные сведения, полученные из библиотеки, которую мы называем «камнями памяти», только больше убедили нас в том, что мы правы.

Почему же Элдерлинги, владеющие невероятной мудростью и могущественной магией, пропали из нашего мира? Можем ли мы связать их падение с исчезновением драконов, еще одним событием, которому у нас нет объяснения? Теперь, когда драконы и, возможно, Элдерлинги, вернулись в мир, как это отразится на будущем человечества?

Что означает легенда о древнем союзе между Видящими и Элдерлингами, том самом, который хотел возродить Верити, когда возглавил экспедицию в Дождевые Чащобы? Столкнулся ли он с живыми Элдерлингами или лишь с запечатанными в камень воспоминаниями о том, кем они когда-то были? Вот вопросы, на которые мы можем найти ответы, если продолжим изучать камни памяти.

Чейд Фаллстар, Исчезновение Элдерлингов.


Моя мать раньше так делала со мной. Когда хотела перенести.

Смутное воспоминание: логово, мать, которая держит меня за загривок. Это не моя мысль -просто первое, что пришло мне в голову. Кто-то схватил меня за волосы, кожу и воротник рубашки. Воротник душил меня. Кто-то запротестовал, когда меня потянуло вверх из трясины:

- Тут нет места. Брось ее. Нет места.

Абсолютная чернота. Дуновение воздуха на лице. Я моргнула, чтобы проверить, правда ли глаза открыты. Да, открыты. Нет звезд. Нет отдаленных огней. Нет ничего. Только темнота. И нечто очень густое, пытающееся затянуть меня обратно.

Я внезапно обрадовалась удушающей хватке на моем воротнике. Запаниковав, я схватилась рукой за чью-то рубашку и заползла на Керфа, который распростерся подо мной, лежа на боку. Я подняла голову и обо что-то ударилась. Хуже того, кто-то держал меня за руку и тянул за нее, выползая наверх вслед за мной. Мужчина подо мной перевернулся на спину. Я свалилась с него и оказалась зажата между ним и каменной стеной. Было очень тесно, и я инстинктивно попыталась оттолкнуть калсидийца, чтобы освободить больше места, но не справилась с его весом; я услышала, как Алария тяжело дышит и со стонами карабкается наверх, чтобы занять мое место сверху Керфа.

Стоны превратились в прерывающиеся всхлипы.

- Отпусти меня! Отпусти! - барахталась она на Керфе.

- Ты меня пинаешь, - возмутился Винделиар.

- Отпусти меня, - закричала Алария.

- Я тебя и не трогаю. Прекрати пинаться, - приказала ей Двалия. - Винделиар, слезь с меня!

- Я не могу. Я застрял! Тут нет места! - он задыхался от ужаса.

Где мы? Что с нами случилось?

Двалия попыталась говорить командным тоном, но у нее не получилось. Ей не хватало воздуха.

- Замолчите все!

- Меня тошнит, - я услышала, как Винделиар давится. - Это было ужасно. Они все цеплялись за меня. Я хочу домой. Я больше не могу. Ненавижу все это. Мне нужно домой, - всхлипывал он, как маленький ребенок.

- Отпусти меня! - пронзительно закричала Алария.

- Помогите! Я вязну! Пожалуйста, подвиньтесь! Я не могу пролезть через вас, - я не только услышала, но и почуяла Реппин: зараженная рука пахла отвратительно. Похоже, что рана открылась, пока она пыталась выбраться. - Моя рука... Я не могу вылезти. Вытяните меня, кто-нибудь! Не оставляйте меня здесь! Не оставляйте меня с ними!

Где мы?

Успокойся. Пойми, что случилось, прежде чем искать выход.

Я почувствовала, как меня наполняет спокойствие Волка-Отца. Дыхание было хриплым, подобно кузнечным мехам, но его голос в моей голове звучал умиротворяюще.

Слушай. Ощущай. Нюхай. Что ты можешь понять?

Сохранять спокойствие, когда рядом кто-то возился, пыхтел и толкался, было тяжело. Алария взмолилась:

- Отпусти! Нет места! Не тяни меня обратно! Ай!

Реппин не вскрикнула, а лишь протяжно застонала. Внезапно ее стон поглотил хлюпающий звук, как будто тяжелый камень вытащили из лужи жидкой грязи. Теперь только тяжелое дыхание Аларии нарушало тишину.

- Ее затянуло обратно в камень, - сказала Двалия, скорее утверждая, чем спрашивая. И с этими словами я вспомнила, что это она затащила нас в Скилл-колонну.

- Мне пришлось! Я должна была оттолкнуть ее. Тут больше нет места! Ты сказала бросить ее. Я не виновата! - Алария скорее отпиралась, чем сожалела.

- Замолчите! - голос Двалии стал сиплым из-за недостатка воздуха. - Я говорю. Винделиар, слезь с меня!

- Простите, я застрял. Керф толкнул меня на вас, когда вылезал. Я не могу пошевелиться. На меня давит камень, - он был на грани истерики. - Меня так тошнит. Я ничего не вижу! Я ослеп? Лингстра Двалия, я ослеп?

- Нет, тут просто темно, тупица. Не смей блевать на меня. Ты меня раздавишь. Подвинься, - до меня донесся шорох их возни.

Винделиар захныкал.

- Тут нет места, куда я мог бы подвинуться. Я тоже зажат.

- Если не можешь ничего сделать, то не шевелись. Калсидиец? - Двалия судорожно глотала воздух, поскольку Винделиар не был худощавым юношей, она оказалась под ним в ловушке. - Керф?

Он захихикал. В темноте этот звук, исходивший из его широкой груди, прозвучал жутко.

- Прекрати! Двалия, он меня лапает! - Алария была разгневана и одновременно напугана.

Керф захихикал снова. Я почувствовала, как он выдернул из-под меня руку и просунул ее наверх, освободив для меня крошечное пространство, и догадалась, что он обнял Аларию.

- Приятно, - сказал он охрипшим голосом, и я почувствовала, как он прижал к ней бедра.

- Прекрати, - взмолилась она, но ответом послужило рычание, за которым последовал глухой смешок. Плечи Керфа были прижаты ко мне, и я почувствовала, как напряглись его мышцы, когда он притянул Аларию ближе к себе. Его дыхание стало глубже, он начал ритмичные движения, из-за которых я оказалась крепко вжата в стену. Алария зарыдала.

- Игнорируй его, - холодно приказала Двалия.

- Он пытается меня изнасиловать! - пронзительно крикнула она. - Он…

- Ему не хватит места, игнорируй его. Он не может снять свои штаны, не говоря уж о твоих. Представь, что он мелкая собачонка, которой вскружила голову твоя нога, - прозвучало ли в голосе Двалии жестокое удовлетворение? Упивалась ли она унижением Аларии? - Мы в ловушке, а ты голосишь из-за того, что тебя лапает какой-то мужчина? Едва ли это настоящая опасность.

Алария ответила испуганными причитаниями, которые вторили звукам возни Керфа.

- Эта девчонка, Пчелка. Она смогла пройти? Она жива? - потребовала ответа Двалия.

Я хранила молчание. Я освободила больную руку и, хотя раненое плечо протестовало, попыталась нащупать границы нашей тюрьмы. Камень подо мной. Слева — тело Керфа. Справа, так далеко, насколько я могла достать — каменная стена. Я потянулась дальше и скользнула пальцами по стене. Камень был обработанный и гладкий, как отполированный пол. Я вытянула ноги: снова камень. Даже если бы я оказалась в этом месте одна, то не смогла бы сесть. Где мы?

Темп толчков калсидийца ускорился, как и его судорожное дыхание.

- Алария, пощупай вокруг. Девчонка смогла пройти?

- Она… должна была… Ой. Я вылезла... держась за… нее, - голос Аларии звучал все тише и тоньше.

Калсидиец продолжал свое дело.

- Это мерзко! - взвыла она. - Он обслюнявил мое лицо. Он воняет! Прекрати! - вскрикнула она, но калсидиец начал кряхтеть под ней.

- Ты можешь ее нащупать? Она жива? - настойчиво спросила Двалия.

Я лежала, не шевелясь. Несмотря на страстную возню Керфа, я ощутила, что Алария пытается нащупать меня рукой, и задержала дыхание. Алария коснулась моего лица, затем груди.

- Она здесь. Она не двигается, но ее тело теплое. Винделиар! Заставь его прекратить!

- Я не могу. Меня тошнит. Меня так тошнит.

- Винделиар, тебе бы лучше вспомнить, что я, и только я, отдаю тебе приказы. Алария, замолчи!

- Их было так много, - простонал Винделиар. - Они все хватали меня. Меня так тошнит.

- Терпи молча, - рявкнула Двалия.

Алария задыхалась от ужаса. Она больше не говорила, но я слышала ее тихие всхлипы и низкий стон калсидийца, когда он, наконец, достиг удовлетворения. Она попыталась вывернуться, но я почувствовала, как мускулы на его руках напряглись, и поняла, что он удержал ее на месте. Меня это устраивало. Я не хотела, чтобы она скатилась с него на меня.

- Проверьте все, до чего можете дотянуться, - скомандовала Двалия. - Кто-нибудь нащупал выход из этой гробницы?

Выбор слов оказался неудачным.

- Гробница, - повторил Винделиар и издал продолжительный стон отчаяния.

- Тихо! - хрипло скомандовала ему Двалия. - Ощупай камень над головой. Там есть какое-нибудь отверстие?

Я слышала, как они возились в темноте, скребли ногтями стены и шаркали сапогами о камень. Я оставалась неподвижной.

- Что-нибудь нашли? - из темноты потребовала ответа Двалия.

- Нет, - угрюмо ответила Алария. - Везде, куда я могу дотянуться, только камень. Я едва могу приподнять голову. Рядом с тобой есть место?

Тело калсидийца расслабилось, и по его шумному дыханию я поняла, что он заснул. Возможно, безумие было милосердием в подобной ситуации.

- Позволила бы я Винделиару лежать на мне, если бы могла сдвинуться? - спросила Двалия.

Тишина. Затем Алария предложила:

- Может тебе следует переместить нас обратно?

- К сожалению, когда калсидиец вышел, он прижал меня к стене и затолкал на меня Винделиара. Он лежит на портале, до которого я не могу дотянуться.

- Мы набились тут, как селедка в бочке, - грустно заметил Винделиар и чуть тише добавил: - Я думаю, мы все здесь умрем.

- Что? - Алария чуть ли не кричала. - Умрем здесь? Голодной смертью в темноте?

- Ну, ведь выбраться мы не можем, - угрюмо ответил Винделиар.

- Молчать! - приказала им Двалия, но было слишком поздно. Алария сломалась. Она начала прерывисто рыдать, а через пару мгновений я услышала приглушенные всхлипы Винделиара.

Умереть здесь? И кто же умрет первым? Мне захотелось закричать.

Эти мысли не принесут пользы, - упрекнул меня Волк-Отец. - Дыши. Успокойся.

Я ощутила, как его твердость подавила панику, которая чуть не захлестнула меня.

Подумай о том, как спастись. Как думаешь, сможешь ли ты пройти сквозь камень одна? Сможешь дотянуться до выхода под калсидийцем и вернуть нас в лес?

Я не уверена.

Попробуй.

Я боюсь пробовать. Что, если я застряну в камне? Что, если я выйду одна непонятно где?

А что будет, если ты останешься здесь и умрешь от голода? Конечно, после того, как остальные сойдут с ума и начнут нападать друг на друга. А теперь пробуй.

Когда я свалилась с Керфа, то оказалась на спине. Теперь я перевернулась на бок, хотя для этого пришлось лечь на больное плечо. Эту же руку я должна была просунуть под совместный вес Керфа и Аларии. Я попыталась медленно протиснуть ладонь под его поясницей, где спина прижималась к камню не так плотно, и тихонько вскрикнула от боли. Сопение Аларии прекратилось.

- Что это? - выкрикнула она и потянулась ко мне. - Она шевелится! Она жива и очнулась.

- А еще я кусаюсь, - напомнила я, и она отдернула руку.

Теперь, когда они знали, что я в сознании, скрываться не было смысла. Я пропихнула руку под Керфа так далеко, как только смогла. Он пошевелился, придавив ее, рыгнул и снова захрапел. Плечо горело от боли, но я продолжала проталкивать руку, обдирая ее о камень. Услышав собственное испуганное дыхание, я закрыла рот, чтобы дышать через нос - стало тише, но я была все также напугана. Что, если я коснусь руны, и меня внезапно затянет внутрь? Может ли меня протащить мимо Керфа? Или они с Аларией упадут вместе со мной, как если бы я открыла под нами дверь? Ужас начал давить на мой мочевой пузырь, но я не обращала внимание. Я не обращала внимание ни на что, кроме руки, которой шарила по камню. На поверхности плиты под моими пальцами внезапно обнаружилась маленькая выемка. Я осторожно изучила ее - это оказалась руна.

Что-нибудь чувствуешь? Можешь заставить ее работать?

Я пыталась. Нехотя я надавила пальцами на руну и погладила ее выгравированную поверхность.

Ничего. Ничего не происходит, Волк-Отец.

Хорошо. Значит нужно придумать что-то еще.

Хотя слова его были спокойными, я почувствовала, что в нем зарождается страх.

Вытащить руку из-под Керфа оказалось больнее, чем протиснуть под него. Когда я, наконец, высвободила ладонь, меня накрыла внезапная волна паники. Все вокруг давило на меня: теплое тело Керфа, жесткий камень подо мной и такой же камень сзади. Я отчаянно хотела встать, потянуться, вдохнуть прохладного воздуха.

Не нужно сопротивляться, - убеждал Волк-Отец. - Это лишь затягивает силки. Не двигайся и думай. Думай.

Я попыталась, но все давило на меня. Алария снова рыдала. Керф храпел. Я чувствовала движение его ребер при каждом его вдохе. Моя рубашка перекрутилась и пережимала одну руку. Мне было жарко. Хотелось пить. Я всхлипнула помимо воли и почувствовала, что в горле застрял крик, готовый вот-вот вырваться наружу.

Нет. Не делай этого. Закрой глаза, щенок. Будь со мной. Мы в лесу. Вспомни прохладную ночь, пахнущую лесом. Лежи спокойно. Будь со мной.

Волк-Отец втянул меня в свои воспоминания. Я оказалась в лесу. Брезжил рассвет, и мы уютно устроились в логове.

Пора спать, - убеждал он. - Спи.

Должно быть, я заснула. Придя в себя, я постаралась сохранить спокойствие, которое подарил Волк-Отец - больше мне не за что было цепляться. Во тьме я измеряла течение времени по поведению моих товарищей по несчастью. Керф проснулся, когда Алария начала метаться в истерике. Он обнял ее и начал напевать калсидийскую колыбельную. Через некоторое время она успокоилась. Потом Двалия разразилась криками беспомощной ярости, когда Винделиар описал ее.

- Я терпел, сколько мог, - запричитал он, и запах мочи заставил меня вспомнить о собственном мочевом пузыре.

Двалия прошептала ему что-то, голосом мягким и страшным, как змеиное шипение, и он начал всхлипывать. Потом затих, и я решила, что он уснул. Алария молчала, Керф начал петь, уже не колыбельную, а какую-то походную солдатскую песню. Внезапно он остановился на середине куплета.

- Девочка. Пчелка. Ты жива?

- Да, - ответила я, обрадовавшись, что он прекратил петь.

- Я запутался. Когда мы входили в камень, я был уверен, что мы мертвы. Но если мы все же живы, то нехорошо тебе умирать вот так. Я думаю, что смогу дотянуться до твоей шеи. Хочешь, я тебя задушу? Это не быстро, но всяко быстрее, чем голодная смерть.

Как заботливо.

- Нет, спасибо. Пока нет.

- Тебе не стоит тянуть. Я ослабну. И скоро тут станет очень неприятно. Моча. Дерьмо. Сходящие с ума люди.

- Нет, - я что-то услышала. - Тсс!

- Я знаю, что мои слова тебя расстраивают, но я лишь хотел тебя предупредить. Мне может не хватить сил, чтобы свернуть тебе шею. Так было бы быстрее.

- Нет. Пока нет.

Пока нет? Что же я говорю? Затем, совсем издалека, снова донесся какой-то звук.

- Слушайте. Вы это слышите?

После моих слов Алария зашевелилась:

- Слышим что? - напряженно спросила она.

- Ты что-то слышишь? - рявкнула Двалия.

- Замолчите! - зарычала на них я, подражая сердитому голосу отца, и они подчинились. Мы все прислушивались. Звуки были слабыми: медленное цоканье копыт по брусчатке, женский голос, напевающий монотонную мелодию.

- Это молитва? - предположила Алария.

- Это уличная торговка. Она поет: хлеб, свежий, сегодня утром испеченный, хлеб еще теплый, прямо из печи, - растроганным голосом сказал Керф.

- Помогите нам! - отчаянный крик Аларии прозвучал настолько пронзительно, что у меня зазвенело в ушах.

- Помогите! Помогите! Мы в ловушке!

Когда у нее, наконец, сбилось дыхание и она перестала вопить, у меня в ушах все еще продолжало звенеть. Я напряглась в надежде услышать песню женщины, продававшей хлеб, или цокот копыт, но не услышала ничего.

- Она ушла, - грустно сказал Винделиар.

- Мы в городе, - объявил Керф. - Только в городах лавочники продают хлеб на улице по утрам.

Он прервался на мгновение, а затем сказал:

- Я думал, что мы мертвы. Я думал, что ты хочешь попасть в разрушенный дворец мертвого герцога, чтобы быть погребенной там. Разве продавцы хлеба продолжают петь, когда умирают? Нет, я так не думаю. Какая у мертвых нужда в свежем хлебе? - его вопрос приветствовала тишина. Я не знала, о чем думали остальные, но я размышляла о его предыдущих словах. Разрушенный дворец. Как же много камня над нашей гробницей?

- Итак, мы не мертвы, - устало рассудил он. - Но скоро умрем, если не сможем выбраться. Возможно, когда город проснется, мы услышим других людей. И, возможно, они услышат нас, если мы будем кричать.

- Тогда пока помолчите, - предупредила Двалия. - Молчите и слушайте. Я скажу, когда просить о помощи, и мы закричим все вместе.

Мы ждали в удушающей жаре. Время от времени до нас доносились приглушенные звуки города. Звон храмового колокола. Рев быка. Однажды мы подумали, что слышим женщину, зовущую ребенка. На этом Двалия заставила нас хором звать на помощь. Мне казалось, что звуки не приближались, и я подумала, не замурованы ли мы на холме над городом, а не в самом городе? Через некоторое время Винделиар помочился снова, и, думаю, Алария тоже. Запах становился все сильнее: моча, пот и страх. Я пыталась вообразить, что я в своей постели в Ивовом Лесу. В комнате темно. Скоро зайдет отец, чтобы посмотреть на меня. Он всегда думал, что я сплю, когда заглядывал ко мне поздним вечером, перед тем, как самому лечь в постель. Я уставилась во мрак, воображая его шаги в коридоре. Оттого, что я долго смотрела в темноту, перед глазами поплыли белые мушки. Я моргнула и поняла, что одна из мушек превратилась в узкую полоску.

Я пристально смотрела на нее, не осмеливаясь надеяться, и медленно подняла ступню как можно выше. Часть полоски света скрылась за ней. Когда я опустила ногу, свет появился снова, став ярче.

- Я вижу свет, - прошептала я.

- Где?

- Рядом со своей ногой, - сказала я, но к этому моменту свет начал проникать отовсюду. Теперь я видела, что каменные блоки, заточившие нас, были сложены беспорядочно. Да, это был обработанный камень, но скорее просто сваленный в кучу, нежели уложенный в кладку.

- Я не вижу, - сказала Двалия таким тоном, как будто я врала.

- И я, - подтвердил Керф. - Моя женщина загораживает мне обзор.

- Я не твоя женщина, - возмутилась Алария.

- Ты спала на мне. Ты помочилась на меня. Я предъявляю на тебя права.

Поднятой ступней я едва доставала до полосы света. Я прицелилась пальцами ноги, толкнула и услышала звук падающего гравия снаружи нашей тюрьмы. Щель стала немного шире. Я повернулась на бок, насколько это было возможно, и протиснулась мимо Керфа ближе к свету. Теперь я могла надавить всей ступней на камень ниже луча света, что и сделала. Стуча по моему ботинку, посыпались более крупные обломки. Стало светлее. Я яростно пнула, и полоса света увеличилась до размера моей ладони. Я заколотила по образовавшейся щели так, будто отбивалась от муравьев, кусавших меня за ноги, но камни больше не падали. Я лягнула булыжник, который служил сводом нашей гробницы, но безуспешно. Только когда не осталось сил, и я была вынуждена остановиться, до меня дошло, что остальные что-то спрашивают и пытаются подбодрить. Мне было все равно. Я не хотела, чтобы меня охватило спокойствие Волка-Отца. Устремив взгляд на тускло освещенный потолок своей гробницы, я горестно всхлипнула.

Калсидиец заерзал, отпихивая меня в сторону, чтобы просунуть руки над головой и упереться в камень. Он со стоном извернулся, и его бедро вдавилось в мои ребра, прижав меня к стене так, что я едва могла дышать. Алария пищала и верещала оттого, что он распластал ее по потолку. Он подтянул колено, вжимая меня в камень еще сильнее, и затем с громким рыком внезапно и сильно толкнул.

Посыпалось каменное крошево, пыль попала мне в глаза и нос и осела на губах. Я не могла дотянуться рукой до лица, чтобы стереть ее, потому что Керф пригвоздил меня к месту. Пыль прилипла к мокрым от слез щекам и забилась за воротник. Когда она улеглась, и я почти смогла вдохнуть чистого воздуха, он повторил свой маневр. Появилась еще одна вертикальная полоса света.

- Это каменный блок. Попробуй еще раз, девочка. В этот раз толкай, а не пинай, я помогу тебе. Медленно упри ступни у основания камня.

- Что, если все эти камни упадут на нас?

- Умрем быстрее, - сказал Керф.

Я ужом протиснулась ближе к полосе света, согнула колени и поставила ноги на основание камня. Калсидиец уперся своим большим сапогом чуть выше моих ступней.

- Толкай, - сказал он, и я подчинилась. Камень неохотно заскрежетал, но начал сдвигаться. Передышка, и еще толчок. Щель была уже размером с ладонь. Снова попытка, и камень уперся во что-то. Нам понадобилось еще три толчка, чтобы он сдвинулся с места и начал крениться влево. Еще толчок, и дело пошло легче. Я протиснулась вперед, чтобы занять более выгодное положение.

К тому времени, когда отверстие стало достаточно большим, чтобы я могла вылезти, день уже клонился к закату, и свет, который нашел нас, начал меркнуть. Я протиснула ноги в отверстие, в которое с трудом могла пролезть, и, слепо извиваясь, расцарапывая кожу и разрывая рубашку, вылезла наружу. Я села, отряхивая пыль и каменную крошку с лица, и услышала, как остальные кричат, требуя, чтобы я разгребла обломки и сказала им, где мы. Я не обращала на них внимания. Меня не волновало, где мы. Я могла дышать, и никто не давил на меня. Я глубоко вдохнула холодный воздух, протерла рукавом пыльное лицо и размяла здоровое плечо. Я выбралась.

- Что ты видишь? - от отчаяния Двалия впала в ярость. - Где мы?

Я осмотрелась вокруг и рассудила, что это какие-то развалины. Теперь я видела, что представляла из себя наша гробница. Она оказалась совсем не тем, что я думала: огромные каменные блоки были повалены в кучу, внизу на земле лежала упавшая колонна, которую частично прижимала рухнувшая сверху каменная плита, все кругом завалили обломки. Скилл-колонну сравняло с землей явно не по воле случая. Я посмотрела на вечернее небо над зазубренными остатками стен и перевела глаза на выгравированные руны. Рядом лежала еще одна опрокинутая на землю колонна. Я боязливо отошла подальше.

Остальные выкрикивали мне противоречивые команды: найти помощь, сказать, что я вижу. Я не отвечала. Издалека снова донесся звук храмового колокола. Я отошла на три шага, присела и облегчилась. Когда я встала, то услышала скрежет камня и увидела, как ноги калсидийца появляются из отверстия, которое теперь стало больше. Я поспешно натянула гамаши и увидела, что он упирается ногами в камень и отодвигает его. Крики «Осторожно!», «Ты обрушишь его на нас!» остались без внимания.

- Надо бежать, - прошептала я сама себе.

Рано, - также тихо ответил Волк-Отец внутри меня. - Из двух зол выбирай меньшее. Калсидиец был к тебе добр. Если мы в Калсиде, то ты не знаешь ни их языка, ни обычаев. Может быть, нам повезет, и камни завалят остальных. Спрячься и наблюдай.

Я попятилась и присела за поваленными камнями там, откуда могла наблюдать, но оставаться невидимой. Керф протискивался вперед, лежа на спине, дергая ногами и издавая сдавленные звуки. Он весь был покрыт серой пылью и каменной крошкой и напоминал ожившую статую. Его бедра прошли через отверстие, он повернулся на бок, извиваясь, как змея, чтобы высвободить сначала одно плечо, а потом другое, и сел, моргая на вечернюю зарю. На лице, покрытом серой каменной пылью, выделялись лишь бледные глаза и красный язык, которым он облизнул губы. Он огляделся и забрался на каменную плиту, чтобы осмотреть окрестности. Я пригнулась ниже.

- Можно вылезать? - прокричала Алария, хотя ее ноги уже показались из отверстия. Не дожидаясь ответа, она ужом вылезла наружу, и хотя она была меньше и худее калсидийца, но оказалась не менее грязной. Она со стоном села и вытерла каменную пыль с лица.

- Где мы? - спросила она.

Керф ухмыльнулся.

- В Калсиде. Я почти дома. Я узнаю это место, хотя оно сильно изменилось. Однажды мы отпевали здесь моего деда. Трон герцога стоял в конце огромного зала. Думаю, вон там. Вот что осталось от дворца герцога, после того, как драконы разнесли его в пух и прах, - он принюхался, вытер лицо рукой и кивнул сам себе. - Да. Герцогиня объявила это место проклятым и поклялась, что его никогда не восстановят.

Он нахмурился, словно ему было тяжело или неприятно вспоминать об этом. Он проговорил медленно, словно во сне.

- Герцог Эллик поклялся, что это здание он восстановит в первую очередь и будет править отсюда.

Алария, шатаясь, встала на ноги.

- Калсида? - прошептала она.

Керф подошел к ней и ухмыльнулся.

- Наш дом! Моя мать с радостью познакомится с тобой. Она давно хотела, чтобы я привел домой женщину, которая бы разделила с ней и моими сестрами обязанности по ведению хозяйства и выносила бы моих детей.

- Я - не твоя жена.

- Пока нет. Но если ты окажешься достаточно трудолюбивой и родишь здоровых детей, тогда я, пожалуй, женюсь на тебе. Многие трофеи войны становятся женами. В конце концов.

- Я - не военный трофей! - возмутилась она.

Керф покачал головой и закатил глаза, раздосадованный ее невежеством. Алария выглядела так, будто вот-вот закричит, ударит его и сбежит. Однако ничего подобного она не сделала, а лишь переключила внимание на очередную пару ног, появившихся из каменной гробницы.

Винделиар пытался выбраться и отчаянно дергал ногами.

- Я застрял! - закричал он с паникой в голосе.

- Прочь с дороги! - донесся приглушенный голос Двалии. - Я сказала тебе сначала пропустить меня!

- Не было места! - в его голосе слышались слезы. - Я был вынужден протиснуться вперед, чтобы слезть с вас. Вы сказали «слезь с меня», и только так я мог это сделать.

Она выругалась, каменные стены приглушили ее брань. Казалось, Винделиар не продвигается вперед. Я воспользовалась суматохой, чтобы забраться за угол рухнувшей колонны подальше от них. Отсюда я могла наблюдать за развитием событий, оставаясь незамеченной.

Винделиар застрял. Он бессильно стучал ногами по земле, как капризный маленький ребенок. Застрял. Хорошо, разгневанно подумала я. Пускай он будет пробкой, которая навсегда запрет внутри Двалию. Несмотря на его доброе отношение ко мне, я знала, что он представляет угрозу. Если я сбегу, Двалии ни за что не удастся меня поймать. Но если Винделиар натравит на меня калсидийца, я обречена.

- Брат! Брат мой! Пожалуйста, отодвинь камень и освободи меня!

Я не издавала ни звука, скорчившись на своем месте и наблюдая за происходившим одним глазом. Керф подошел к камню.

- Берегись пыли! - крикнул он Винделиару и наклонился, чтобы налечь плечом на камень, который мешал тому выбраться. Я услышала, как булыжник скрипит по древнему полу, и увидела, что маленькие камешки и крошка исчезают в трещине, которая появилась в груде камней от его усилий. Двалия закричала, но падавшие камни могли оставить на ней лишь синяки. Керф сжал толстую ногу Винделиара и потянул его наружу. Застрявший Винделиар разревелся, но Керф, не обращая на внимания, вытащил его из отверстия. Я видела, как он сел, покрытый серой пылью, с кровоточащей царапиной с одной стороны лица.

- Я свободен! - объявил он, как будто иначе никто бы не понял.

- Уйди с дороги! - заорала Двалия. Я не стала дожидаться, когда она выберется, и улизнула, пригнувшись пониже и, словно мышка, виляя по лабиринту из поваленных камней. Косой свет весенним вечером создавал причудливые формы из теней. Я добралась до места, где рухнувшая стена опиралась на поваленную колонну, образуя навес, и забралась под него.

Не высовывайся. Им легче заметить движение и услышать шаги, чем искать тебя среди этих булыжников.

Я оказалась одна далеко от дома, хотела пить и есть, и не говорила на местном наречии.

Но я была на свободе. Я сбежала.


Глава пятая. Сделка.


В каменной чаше - змея. Она плавает в каком-то супе. Он отвратительно пахнет, и вот я понимаю, что это никакой не суп, а очень грязная вода, полная змеиных испражнений.  К чаше подходит тварь, и тут я вдруг понимаю, как огромна змея и сама чаша. По длине змея во много раз превосходит рост твари. Через прутья вокруг чаши тварь пытается добраться до воды. Вот ему удается хлебнуть немного этой гадости, и пасть растягивается в уродливой улыбке. Мне неприятно смотреть на него, он весь такой неправильный. Змея извивается и пытается укусить его, но он лишь смеется и шаркает прочь.

Дневник сновидений Пчелки Видящей.


Как бы ни были удобны одеяния Элдерлингов, я не чувствовал себя подобающим образом одетым, пока, наконец, не облачился в свою собственную одежду. Затягивая потуже ремень и застегивая пряжку, я отметил, что за время путешествия из Оленьего Замка там прибавилось два свободных отверстия. Кожаный жилет вполне сойдет за легкий доспех. Не то чтобы я ожидал, что на меня станут набрасываться с ножом, но мало ли. Маленькие штучки в потайных карманах, коли доведется, сослужат мне свою смертоносную службу. Мысль о том, что, оказывается, кто-то извлек их перед стиркой, а потом аккуратно разложил обратно по местам, вызвала у меня улыбку. Я расправил жилет и похлопал себя по кармашку, в котором покоилась тонюсенькая удавка - Спарк вопросительно подняла бровь, но я ничего ей не сказал, довольно и этого.

Я покинул комнату, чтобы Спарк могла помочь леди Янтарь с прической и облачением. Лант уже подготовился, и при нем был Персиверанс, мне смутно вспомнился их недавний разговор, но я выбросил это из головы. Что было, то было. Похоже, Лант больше не боялся меня, а что до распоряжений, которые отдал ему Чейд в отношении меня - это стоит обсудить как-нибудь наедине.

- Ну что, мы готовы? - спросил Лант, вкладывая маленький плоский кинжал в потайные ножны на бедре. Я застыл. Кто же этот человек, в самом деле? Ответ пришел сам. Это тот, кем так восхищались Риддл и Неттл. Вдруг я понял, почему Чейд просил его приглядеть за мной. Пусть и нелестно для меня, зато непривычно успокаивает.

Персиверанс озабоченно хмурился.

- Меня что, посадят рядом с вами за ужином? Как-то странно.

За каких-то пару месяцев он из мальчишки-конюха превратился в моего личного слугу. А если быть честным, то, скорее, в товарища.

- Этого я не знаю. Если Спарк и тебя посадят за отдельный стол, держись к ней поближе.

Он кивнул с серьезным видом.

- Могу я кое о чем спросить вас, сэр?

- О чем же? - осторожно поинтересовался я. Перед встречей с нашими хозяевами я нервничал.

Он бросил на Ланта косой взгляд, словно бы стесняясь озвучить свой вопрос.

- О маге Грее. Иногда вы называете его Шутом, но сейчас он еще и леди Янтарь.

- Так и есть, - я ждал, что он скажет.

Лант молчал, его тоже заинтриговали многочисленные обличья Шута.

- А Эш теперь - Спарк.

- И это так, - кивнул я.

- А Спарк - это девушка.

- Верно.

Он поджал губы, словно стараясь сдержать рвущийся наружу вопрос, а потом вдруг выпалил:

- Вам самому от этого не бывает как-то... странно? Неловко?

Я рассмеялся.

- Я знаю его долгие годы и в разных обличьях. В детстве он был шутом у короля Шрюда - отсюда Шут. Потом стал Лордом Голденом, магом Греем, сейчас - леди Янтарь. Но всегда при этом он оставался моим другом. Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, меня тоже это тревожило, - честно признался я. - Сейчас - нет, потому что теперь я знаю, кто он, кто я и кто мы друг для друга. И этого не изменить, неважно, какое он принимает имя или какую одежду носит. Как помещик Том Баджерлок или же как принц Фитц Чивэл Видящий - я просто точно знаю, что он мой друг.

Он с облегчением вздохнул.

- Значит, если мне неважно, кто Спарк на самом деле, это нормально? Я заметил, что вас это не смутило, значит, и мне пусть будет все равно, - он, похоже, сам запутался и потряс головой, потом добавил: - Когда она Спарк, то симпатичная.

- Очень даже, - тихо сказал Лант.

Я с трудом сдержал улыбку.

- Так на самом деле она - девушка по имени Спарк?

Трудный вопрос.

- Спарк бывает кем хочет. Иногда это Эш. Все равно, как быть одновременно отцом, сыном и, скажем, мужем. Просто разные ипостаси одного человека.

Он кивнул.

- Но с Эшем было проще разговаривать. Шутки были веселее.

Раздался стук в дверь, и к нам вошли леди Янтарь и Спарк. Леди Янтарь прибегла ко всевозможным ухищрениям, чтобы быть блистательной - и преуспела. Длинная юбка, кружевная переплетенная лентами блуза и расшитый жилет по всем правилам моды Оленьего Замка. Янтарь или, скорее всего, Спарк уделила особое внимание помаде, придавшей форму губам, и пудре, скрывающей шрамы. Черная подводка подчеркивала бледную прозрачность незрячих глаз.

Спарк выглядела миленько, но не более того. Видимо, сегодня она решила не привлекать к себе особого внимания. Никакого воинского хвоста, темные кудри свободно падали ниже плеч. Блузка цвета жженого сахара с воротником-стойкой, сверху - прямого покроя роба, скрывающая любой намек на грудь и талию. На губах Янтарь играла улыбка - не почувствовала ли она, как остолбенели при виде них Пер и Лант?

- На тебе эти одежды сидят куда лучше, чем на леди Тайм, - одарил я ее комплиментом.

- Полагаю, и пахнут они куда лучше, - ответ в духе Шута.

- А кто эта леди Тайм? - спросил Лант.

На миг повисла тишина, а потом мы с Шутом рассмеялись. Я почти успокоился, когда Шут выдавил:

- Твой папаша.

И мы снова разразились хохотом. Лант не знал, смутиться ему или рассердиться.

- Не понимаю, что тут смешного? - вмешалась Спарк. - Гардероб этой старой леди мы разорили перед путешествием...

- Это длинная история, - ответила Янтарь в манере благородной леди. - Подсказка: комната леди Тайм имеет секретный проход в рабочий кабинет Чейда. В стародавние времена, когда ему нужно было показываться на людях, он делал это в облике леди Тайм.

У Ланта отвисла челюсть.

- Леди Тайм была одной из его излюбленных личин. Но подробнее об этом лучше рассказать в другой раз. Сейчас нам пора спускаться.

- Мы не подождем, пока за нами пришлют? - спросил я.

- Нет, этикет Дождевых Чащоб заимствован не у джамелийской аристократии, а в Бингтауне. Здесь все поборники равноправия, прагматичные и прямые. Ты у нас принц Фитц Чивэл Видящий, и за тобой последнее слово, но я знаю об их обычаях побольше твоего. Пожалуйста, позволь мне вести переговоры.

- Переговоры о чем?

- О проходе через их территорию. И, возможно, за ее пределами.

- У нас нет ничего, что мы могли бы предложить взамен, - заметил я. Большая часть денег и некоторые ценные вещицы пропали после нападения медведя.

- Я что-нибудь придумаю, - ответила она.

- И это будет не сеанс исцеления. Я не смогу.

Ее слегка подведенные брови приподнялись:

- Кто еще может понять это лучше, чем я? - и она протянула мне руку в перчатке. Я шагнул вперед и положил ее руку поверх своей.

Я видел, как Лант ухмыльнулся, когда Персиверанс повторил мой жест, чтобы Спарк могла взять его под руку. Она была удивлена, но сделала это. Я вздохнул и скомандовал:

- Итак, вперед.


У подножия лестницы ждала служанка, которая проводила нас в роскошную, изысканную залу. Там не было гобеленов и фигурных ковров, этим стенам и полам они были попросту не нужны. Казалось, нам предстояло отобедать в открытом поле, окруженном живописными холмами, по-осеннему зелено-золотыми. Свежую зелень травы, по которой мы шли, усеивали крохотные цветочки. Иллюзию нарушало только ощущение твердого камня под ногами и неподвижный воздух. Я услышал, как Спарк описала все это Янтарь, которая с грустью улыбнулась в ответ.

Четыре стола были расставлены незамкнутым прямоугольником, стулья для гостей обращены вовнутрь. Здесь не было места во главе стола. Некоторые хранители уже собрались, стоя рядом или рассевшись маленькими группками. Поразительно, как сильно они напомнили мне гобелен с Элдерлингами, украшавший стену моей детской спальни: высокие и стройные, с глазами цвета золота, меди или искристо-голубыми. Все были покрыты чешуей, кто-то больше, кто-то меньше, и у каждого прослеживался узор, такой четкий, словно смотришь на цветное оперенье птицы или крылья бабочки. Они были чужды и прекрасны, - необыкновенное зрелище. Я вспомнил детей, которых исцелил, и тех обитателей Дождевых Чащоб, которых уже видел здесь. Их изменения были настолько же причудливы, насколько красивы. Потрясающе - те, кого изменило общение с драконами, были такими разными.

Сопровождавшая нас служанка куда-то пропала. Мы стояли, нерешительно улыбаясь. Следует ли мне отослать Спарк и Персиверанса, или же они считаются членами «посольства из Шести Герцогств», которых касалось приглашение? Спарк тихим голосом описывала Янтарь комнату, присутствующих и их одежды. Я не стал вмешиваться.

Генерал Рапскаль возвышался даже среди рослых Элдерлингов и многих превосходил шириной плеч. Сегодня он выглядел не так воинственно в голубой тунике, желтых штанах и мягкой синей обуви. Оружия на нем я не увидел, хотя это не означало, что он безоружен. Подле него были те двое Элдерлингов, послушные его командам - один из них, как я догадывался, Кейс. Оба были мускулистые, покрыты оранжевой чешуей, глаза медного оттенка. С такими потасовка будет нелегкой.

У женщины-Элдерлинга в длинной тунике за спиной были сложены крылья, покрытые похожей на перья узорчатой чешуей синих и серебристых оттенков, с вкраплениями черного и белого. Интересно, насколько они тяжелы для ее стройной некогда человеческой фигурки? Длинные черные косы были уложены рядами на голове и украшены бусинами и крохотными серебряными подвесками. Темноволосый мужчина-Элдерлинг рядом с ней был покрыт зеленой чешуей. Он посмотрел прямо на нас и что-то сказал своей подруге, а потом направился прямиком к нам. Я старался не пялиться на странный узор чешуи на его щеках, когда он приветствовал нас.

- Принц Фитц Чивэл, позвольте представиться. Меня зовут Татс. Мы с Тимарой благодарим тебя за то, что ты сделал для нашей дочери. Ее ноги и ступни все еще болят, но ей стало гораздо легче ходить.

- Рад, что смог ей помочь, - он не подал мне руки, я тоже не шевельнулся.

Заговорила Тимара:

- Благодарю тебя. Первый раз за многие ночи она может спать, не чувствуя боли, - тут она заколебалась, но потом добавила: - Еще она говорит, что изменилось ощущение в груди. Раньше она не жаловалась на это, но теперь рассказала, что дышать, когда не стянута кожа, гораздо легче? - ее интонация превратила утверждение в вопрос.

Я улыбнулся и коротко ответил:

- Рад, что теперь ей лучше.

Я смутно припомнил килеобразную грудную кость, наподобие птичьей... так это был их ребенок? Было неудобно признаваться в том, что я не могу вспомнить, что именно сотворил с ней мой Скилл.

Тимара неподдельно серьезно посмотрела мне в глаза и перевела взгляд на Янтарь, тихо промолвив:

- Пусть вам воздастся по заслугам.

Раздался мелодичный звон. Тимара снова улыбнулась мне.

- Что ж, нам пора рассаживаться. Благодарю вас снова. И всегда.

Они элегантно удалились, и тут я обнаружил, что за время разговора прибыли другие Элдерлинги. Когда-то я был чутким убийцей, никогда не терявшим контроль за тем, что меня окружает. Сегодня это было не так, и не только потому, что я поднял вокруг себя прочные стены Скилла. Я утратил привычку быть постоянно начеку. Когда в последний раз я проявил себя как вымуштрованный Чейдом умелый убийца? Ненадолго же меня хватило. Случись такое в Ивовом Лесу, где я мирно жил с Молли, меня бы это только позабавило. Здесь и сейчас это было серьезной промашкой.

Я вполголоса сказал Ланту:

- Будь начеку. Заметишь что-нибудь сомнительное, сообщай мне немедленно.

Он одарил меня ошеломленным взглядом, готовый расплыться в улыбке, но сдержался. Вместе мы неспешно двинулись к столам. Я не заметил, чтобы при рассадке здесь руководствовались какими-то правилами. Король Рейн и королева Малта уже прибыли, хотя на данный момент были погружены в беседу с неким долговязым сине-чешуйчатым Элдерлингом. С ними был Фрон, который выглядел теперь намного живее. Похоже, беседовали они о нас, так как пару раз он жестами указывал в нашу сторону. Так нам садиться или нет? Как неловко, и как близко к возможной дипломатической катастрофе. Тимара посмотрела на нас, что-то сказала своему другу и поспешила к нам.

- Вы можете садиться, как вам хочется. Сядете своей компанией или вперемешку с нами?

Мне хотелось обменяться взглядами с Янтарь, вместо этого я легонько похлопал ее ладонь у себя на локте, и она немедленно отозвалась:

- Вместе, если можно.

- Конечно, - но я не видел пяти подходящих свободных мест, и тогда Тимара по-простецки скомандовала: - Алум, Сильве, Джерд, Харрикин, а ну-ка вздрогнули и освободили немного места.

Элдерлинги, к которым она так резко обратилась, рассмеялись и пересели так, чтобы освободилось пять стульев.

- Пожалуйста, сюда, - сказала Тимара, и мы уселись. Сами они с Татсом сели, когда Малта и Рейн заняли свои места за столом. Ни тебе королевской процессии, ни торжественного объявления имен. Никаких титулов у хранителей, никаких очевидных различий по рангу. За исключением генерала Рапскаля.

Слуги внесли тарелки с едой и поставили на стол, чтобы Элдерлинги передавали их друг другу. Мясные блюда состояли из дичи: оленина и птица. Хлеба маловато, зато было четыре рыбных блюда и три разных вида корнеплодов. Меню явно свидетельствовало о том, что Кельсингра могла себя прокормить, но без особого разнообразия и изысков.

Персиверанс и Спарк разговорились с Элдерлингом по имени Харрикин. Его соседка Сильве походила больше на девочку, у нее была розово-золотистая чешуя, волосы редковаты, но зато голову украшали затейливые узоры. Они обсуждали рыбалку, и Сильве без смущения рассказывала, каких усилий стоило прокормить дракона в долгом путешествии из Трехога в поисках Кельсингры. Лант улыбался и кивал, но то и дело окидывал взглядом помещение. По правую руку от меня сидела Янтарь, рядом с Нортелем. Тот объяснил, что это его дракона мы встретили первым возле фонтанов, и выражал надежду, что Тиндер не вел себя слишком агрессивно - драконы не привыкли иметь дело с сюрпризами. Янтарь кивала и управлялась с приборами и едой так ловко, словно была зрячей.

Мы ели. Пили. Пытались беседовать в той неудобной манере, когда приходится стараться, чтобы тебя расслышали сквозь шум десятка других разговоров. Одно дело - находиться в гуще событий, другое - подглядывать откуда-нибудь из-за стены, видеть все как на ладони - уж тогда бы я быстро сообразил, кто тут с кем в союзе, кто чей соперник или враг. Зажатый в самом центре, я мог только строить догадки. Одна надежда на Ланта, удобно устроившегося между мной и нашими двумя слугами. Он мог вежливо избегать общения и собрать больше ценной информации.

Наконец, с едой было покончено. Нам предложили бренди и сладости, я выбрал бренди. Конечно, он не был похож на бренди из Песчаного края, но вполне приятный. Элдерлинги повставали со своих мест и начали ходить по комнате и беседовать, мы последовали их примеру. Королева Малта подошла снова извиниться и выразила надежду, что я восстановил свои силы. Фрон ошарашил меня пылкостью своей благодарности и гнева на поведение генерала Рапскаля. Дважды я замечал, как Рапскаль направлялся ко мне, но оба раза кто-то вставал у него на пути и отвлекал разговором. Мы вернулись на свои места, и тогда поднялся Харрикин и трижды постучал костяшками пальцев по столу. Внезапно воцарилась тишина.

- Хранители, поприветствуйте принца Фитца Чивэла, лорда Ланта и леди Янтарь из Шести Герцогств, посланников короля Дьютифула и королевы Эллианы. Сегодня мы с радушием встречаем их! Примите нашу глубочайшую благодарность!

Простые слова. Ни цветистых речей, ни упоминаний о былых договорах и оказанных услугах.

Это смутило меня, но Янтарь, казалось, этого и ждала: она встала, обведя слепыми глазами присутствующих. Может, она чувствует тепло тел, исходящее от смутно различимых фигур? С поразительной точностью она повернулась к Харрикину.

- Спасибо за радушный прием и угощение, а также за позволение обратиться к вам. Я буду говорить кратко и по делу, - по ее губам скользнула улыбка. - Полагаю, со времени нашего прибытия слухи разошлись довольно быстро, и многим из вас наша история известна. Мы прибыли как посланники Шести Герцогств - это верно, но также верно и то, что направлялись мы не в Кельсингру. Поскольку принц Фитц Чивэл исцелил нескольких ваших детей, вам будет нетрудно вообразить, что чувствуешь, когда твоего ребенка похитили. Мы уйдем отсюда своим путем, чтобы совершить возмездие над Служителями Белых.

Пока Янтарь набирала воздуха для следующей тирады, королева Малта решила вмешаться, проговорив низким тихим голосом:

- Леди Янтарь, могу я сказать, с вашего позволения?

В ее словах не было упрека, лишь обычная просьба. Янтарь этого не ожидала, но согласно кивнула. Королева вздохнула и сложила руки на столе.

- Вчера мы, хранители Кельсингры, держали совет. Я рассказала всем вашу историю. Родители и некоторые из детей рассказали, что сделал для них принц Фитц Чивэл. Нас переполняет благодарность, и мы полностью разделяем мнение принца: жизни наших детей не могут быть пунктами в торговых соглашениях. Никакие золотые горы, никакие ответные услуги не возместят того, что принц сделал для нас. Мы можем ответить только бесконечной признательностью и будем помнить это вечно. А мы ведь теперь долгожители, - Малта сделала паузу и огляделась. - Но вдобавок ко всему вы осуществили наше мщение. Мы также страдали от разрушительных атак Калсиды - наши драконы и мы сами. Калсидийские шпионы и убийцы отправлялись на охоту за драконами, из частей тела которых делались лекарства, продлевающие жизнь старого герцога. Моего брата, воспевателя драконов Сельдена, истязали как сам герцог Калсиды, так и Эллик. Нам также известно, что Эллик руководил охотой на драконов. Когда наши драконы отомстили Калсиде, разрушив крепость герцога и убив его самого, Эллик бежал. Новая герцогиня Калсиды без сомнения будет, как и мы, счастлива узнать, что он погиб от вашей руки. Этим вы осуществили возмездие, о котором мечтала наша семья. И этот долг мы более чем готовы уплатить! Итак, Рейн, рожденный в семье Хупрус Торговцев Дождевых Чащоб, и я, рожденная в семье Вестрит Бингтаунских торговцев, прекрасно понимаем ваше желание следовать своей мести до её свершения. И поэтому мы взяли на себя хлопоты по доставке вас до Джамелии. Если вам будет угодно, как только Смоляной причалит в нашем порту, можете взойти на его борт и отправиться в Трехог, где вас будет ожидать живой корабль Совершенный. Он доставит вас до Бингтауна, а если пожелаете - то и в Джамелию. Мы уже послали птицу со всеми договоренностями по вашему путешествию. От имени своих семей мы надеемся, что вы воспользуетесь нашим гостеприимством на борту наших живых кораблей.

- Живые корабли, - в мальчишеском восторге промямлил Персиверанс. - Они, в самом деле, бывают?

Фрон ухмыльнулся:

- Мы дадим тебе убедиться в этом лично.

Я забыл все, что обещал Янтарь, и сказал:

- У меня нет слов.

Малта улыбнулась, и в ее улыбке я увидел ту девчонку, которой она когда-то была.

- Это к лучшему, потому что я не закончила. У хранителей есть еще кое-что, чем мы хотим вас одарить, - тут она замялась. - Эти вещи созданы Элдерлингами. Их можно использовать по назначению, но также можно и продать, если возникнет нужда, - она вздохнула. - Дурной тон - говорить о цене подарка, но я должна поставить вас в известность, что обычно такими вещами обладают только торговцы и продают их в Бингтауне за баснословную цену, - она на миг поджала губы. - Одаривая вас ими, мы нарушаем давно устоявшиеся традиции - торговцы Дождевых Чащоб и Бингтауна, возможно, будут оскорблены, узнав об этом.

Янтарь кивнула, ее улыбка медленно становилась все шире.

- Мы не будем афишировать, что обладаем такими предметами. И будем дорожить ими, а расстанемся только в случае крайней нужды.

Облегчение, написанное на лице Малты, было очевидно, даже несмотря на ее странную красоту Элдерлинга.

- Я признательна вам за понимание, - она кивнула Харрикину, и тот, отойдя к двери, обменялся с кем-то парой фраз, принял аккуратный деревянный ларец и водрузил его на стол перед нами. Затем он поднял откидную крышку и извлек из матерчатого мешочка браслет, в чьи изящные серебряные звенья были вставлены красные и зеленые камни. Он подал мне браслет с улыбкой, ожидая, что я буду потрясен при виде этого сокровища.

- Он... красивый, - промолвил я.

- Ты не знаешь, что это такое, - догадался он, сунул браслет обратно в мешочек и показал мне. - Смотри туда.

Я заглянул внутрь открытого мешочка, красные и зеленые камни светились.

- Это кристаллы огня, - сообщила Малта, - внутри них есть собственный свет. Камни в этом браслете самой чистой воды, очень редкие.

Следующий предмет, извлеченный из шкатулки, был похож на пористый серый кирпич. Харрикин продемонстрировал нам, что одна сторона кирпича выкрашена в красный цвет.

- Когда ставишь его красной стороной наверх, он дает тепло. Следите, чтобы в остальное время он хранился серой стороной кверху, потому что иначе может случиться пожар, - мы встретились взглядами, и он сложил сокровища обратно в шкатулку. - Надеемся, вы примете эти подарки вместе с нашей признательностью.

- Это большая честь для нас, - ответил я. Волшебные предметы, за которые можно выкупить хоть короля, в одной маленькой шкатулке. - Мы принимаем их с благодарностью, и будем вспоминать о вашем гостеприимстве всякий раз, когда будем их использовать.

- И вы вольны вернуться сюда, когда пожелаете, - заверила нас королева Малта.

Янтарь благодарно коснулась рукой ларца, но на лице ее была решимость.

- Ваша щедрость велика, и все же я хочу просить вас еще об одном подарке. Прежде чем я назову его, прошу, знайте, что этой просьбой мы ни в коей мере не хотим вас оскорбить.

Все озадаченно переглянулись. Я понятия не имел, о чем хочет попросить Янтарь. Их щедрость превзошла мои самые дерзкие ожидания, что ей еще понадобилось? Янтарь продолжила тихим низким голосом:

- Я прошу немного драконьего Серебра. Самую малость. Ровно столько, сколько войдет в эти два флакона, - и она извлекла из кармана два стеклянных пузырька с плотными пробками.

- Нет, - твердо возразил Рейн, без намека на сомнение или извинение. Но Янтарь будто не слышала его:

- Скилл - так мы зовем магию, с помощью которой принц Фитц Чивэл исцелял ваших детей - основан на Серебре. Мы пока не знаем доподлинно, как именно они связаны, но эта связь неоспорима. Магия Кельсингры происходит из прожилок Серебра в камне. Память живших здесь людей, освещение зданий, бассейны с подогреваемой водой - все это берет начало...

- Нет, мы не можем, - отрезал Рейн. - Не мы владеем Серебром, это сокровище драконов, - он покачал головой. - Даже согласись мы на это, драконы не позволят вам взять его, это навлечет беду, как на вас, так и на нас. Серебро мы вам не дадим.

Я заметил, что Рапскаль заерзал, будто собрался что-то сказать. Искры гнева в его взгляде свидетельствовали о том, что он оскорблен просьбой Янтарь. Я должен был увести всех от этой темы и поспешно сказал:

- У меня тоже есть одна просьба, которую вы, вероятно, сочтете куда более приемлемой. И которая послужит на благо как Шести Герцогствам, так и Кельсингре.

Я замолчал.

- Проси, - разрешила королева Малта. Что-то прочитать на ее фантастическом чешуйчатом лице было невероятно трудно, но я решил, что она тоже хотела побыстрее преодолеть неловкую ситуацию.

- Я хотел бы отправить послание королю Шести Герцогств Дьютифулу, в котором сообщу ему о том, что мы в целости и сохранности добрались сюда, а также о помощи, которую вы предложили нам для продолжения путешествия. Если я напишу такое письмо, найдется ли у вас возможность его переслать?

- Это запросто, - ответил Рейн, с явным облегчением от простоты моей просьбы. - Если письмо будет небольшое, птица может отнести его в Бингтаун, а уж там полно торговцев, кто посылает голубиную почту в Олений замок. Гарантирую, что ваш король получит письмо. Рано или поздно. Иногда весенние ветра затрудняют полет, но наши птицы сдюжат.

- Высоко ценю это, - сказал я и после небольшой заминки просто закусил удила. Чейд был бы против, но Кетриккен сама бы просила о подобном: - Король Рейн, королева Малта, в моей стране при дворе моего короля живут и другие люди, наделенные магией Скилла. И некоторые из них куда более искусны в целительстве, чем я, - окинув взглядом всех, я продолжал: - некоторые из присутствующих здесь просили меня о помощи, но для меня это слишком. Магия Серебра в Кельсингре чересчур сильна, я с ней не справлюсь. Я бы никогда не был столь... - я запнулся, подбирая слово. Жесток? Несдержан? - ...поспешен в деле исцеления детей. Более грамотный целитель действовал бы намного аккуратнее. Что и говорить, полноценная группа Скилла с лучшим контролем над магией способна помочь не только детям Элдерлингов, но и любому человеку, рожденному с... - все уставились на меня. Я понизил голос: - ... рожденному с особенностями.

Они словно были в ужасе. Или в шоке. Я их оскорбил? Изменения, которые некоторые из них претерпели от общения с драконами, просто бросались в глаза, но, возможно, говорить об этом в таком тоне считалось ужасно оскорбительным?

Тут заговорила Тимара, сидевшая довольно близко от нас, так что слова прозвучали четко и ясно:

- Тех, кто рожден с изменениями, можно было бы... вылечить?

Под столом рука Янтарь предупредительно сжала мое колено, но в том не было нужды. Я бы не стал обещать того, в чем не был уверен сам:

- Некоторых, думаю, можно.

Тимара подняла руки, чтобы, как мне показалось, спрятать в них лицо, но она просто уставилась на свои пальцы. Вместо ногтей у нее были черные когти. Она постучала ими друг о друга в задумчивости.

Тишина в зале сменилась оживленными перешептываниями. Королева Малта сказала:

- Как только вы напишете свое письмо... - но тут ее голос сорвался.

И тогда вдруг заговорил Харрикин, оглядев своих собратьев за столом:

- Принц Фитц Чивэл предложил нам нечто невообразимое. Полагаю, нам следует оказать ответную щедрость. Мы всегда принимали как должное, что можем вести торговлю изделиями Элдерлингов исключительно на рынках Бингтауна и Дождевых Чащоб. Возможно, пришло время этот пункт договора отменить.

Малта была потрясена, а Рейн медленно произнес:

- Ты предлагаешь порвать с традицией, которая ведет начало от основания первых поселений Дождевых Чащоб. Да, многие из нас чувствуют себя не слишком обязанными торговцам Чащоб и тем более торговцам Бингтауна. Но все же насчет торговли волшебными предметами еще следует подумать. Что же касается прочих товаров, не вижу причин, почему мы должны быть ограничены.

После этих слов все задумчиво закивали.

Король Рейн повернулся к нам:

- В древних картах нарисована прямая дорога, соединяющая Кельсингру и Горное Королевство. Думаю, пришло время обновить эти пути и стать торговцами в полном смысле этого слова, а не просто называться ими.

- Шесть Герцогств могут предложить многое для торговли. Овцы, шерсть и зерно у нас в изобилии, а также пойдут на продажу прочий скот, кожа, железо, - свои сомнения я замаскировал улыбкой. Одобрит ли Дьютифул мои экспромты на переговорах?

- Зерно в изобилии. Итак, теперь у нас есть хорошая причина для радости. В течение месяца мы направим своих посланников в Олений Замок! Поднимаю тост за открытие наших границ!

И это был далеко не последний тост за вечер. Я заметил, как Лант и Спарк переглянулись, когда лицо Персиверанса покраснело от выпитого вина. Спарк обняла его за плечи и увела прочь от увеселений, если не самой твердой походкой, то вполне пристойной. Чуть погодя я сам пожаловался на усталость, и Янтарь удалилась со мной, а Лант остался представлять Шесть Герцогств до конца праздника.

Когда мы неторопливо поднимались по лестнице, Янтарь тихо сказала:

- В семье короля Рейна есть родственники, очень сильно обезображенные Дождевыми Чащобами. Его сестра...

Я понял, к чему она клонит:

- Даже ради его сестры я не рискну...

- Да нет, я просто рассказываю тебе. Сейчас она в Трехоге, навещает семью. Даже если бы ты решил пойти на риск, ты бы не справился. Но если в нашей земле найдутся целители, способные помочь жителям Дождевых Чащоб, у Шести Герцогств появятся очень могущественные союзники.


До рассвета я сочинял свое письмо королю Дьютифулу. Подбирал слова с учетом того, что, возможно, кто-то прочтет их до того, как письмо попадет в руки Дьютифулу, если вообще попадет. Я с осторожностью упомянул, что мы добрались до Кельсингры и обеспечили себе надежный проезд в Джамелию. Еще я просил короля организовать отъезд домой для Ланта, Пера и Спарк, а также предупредил, что вскоре ко двору могут прибыть послы Драконьих Торговцев с деловыми предложениями, и что при этой встрече обязательно должна присутствовать Мастер Скилла Неттл. Эти хранители драконов считают себя Элдерлингами и наследниками всех чудес и богатств Кельсингры. Как они поведут себя, если узнают об Аслевджале и его ценных находках? Заявят ли на них свои права? Или попытаются объединить свои знания об их волшебных свойствах с нашими? Чейд воспринял бы это как соперничество, Кетриккен - как естественную основу для союза. А Дьютифул и Неттл? Понятия не имею, как они воспримут. Я использовал здесь свой Скилл, так чем же обернется этот мелкий камушек - лавиной войны или первым кирпичиком в совместном освоении волшебного наследия? Как мучительно было для меня сказать столь мало и знать, что пройдет еще много дней, прежде чем я снова смогу при помощи Скилла побеседовать со своими.

Точный день прибытия Смоляного предсказать было нельзя из-за таянья снегов, которые заметно подняли уровень воды в реке и усилили течение.

Каждый из нас справлялся с этим ожиданием по-своему. Меня крайне утомила необходимость поддерживать стены Скилла под напором воспоминаний этого города. Ел я исключительно в своих покоях и вежливо выпроваживал всех визитеров, кого только мог. Постоянная усталость от ежеминутной работы Скилла означала, что в город я выбирался крайне редко. Когда я в первый раз побывал здесь, разыскивая Верити, Кельсингра предстала передо мной пустынным местом. И Скилл-колоннами я тогда воспользовался впервые - по чистой случайности. Город в тот раз показал себя опасным местом. Забавно, что теперь, после основательного изучения магии Скилла, собственные Скилл-стены и городские улицы представляли для меня гораздо большую угрозу.

К сожалению, незримым потоком Скилла опасности не ограничивались. Генерал Рапскаль трижды настукивал в мою дверь, и каждый раз именно в тот момент, когда поблизости не оказывалось никого другого. В первый раз я разыграл перед ним сцену с недомоганием, сильно преувеличенным по сравнению с настоящим положением дел. Он настаивал на разговоре, но я картинно пошатнулся и медленно, но непоколебимо закрыл перед ним дверь. После того случая я больше не бросался открывать на любой стук. Леди Янтарь продолжала относиться к генералу Рапскалю со здравой осторожностью. Эти дни она проводила в Зале приветствий, навещала Малту и пересказывала мне сплетни об их старых друзьях и свежие новости из Бингтауна и Трехога. Лант, Спарк и Персиверанс были очарованы Кельсингрой, как младенец - новой погремушкой, да и хранители, похоже, с удовольствием и охотой показывали им чудеса города. Я велел ребятам быть осторожными, но в целом разрешил бродить где угодно. Пер, с вороной Мотли на плече, быстро нашел общий язык с прислугой и, сам того не замечая, в наших вечерних беседах донес до меня массу информации о внутреннем устройстве Кельсингры. По вечерам Янтарь и Спарк чинили изорванную медведем одежду, и Янтарь рассказывала истории Оленьего Замка, в том числе о похождениях пресловутой леди Тайм.

Однажды Пер спросил о ее собственном детстве. И тогда нам рассказали о семье фермеров, о старшей сестре, которая была в восторге от, наконец, родившейся маленькой крошки. О пологих перекатах холмов, которые летом становились золотыми и на которых паслись добродушные бурые коровы. И тут она перестала говорить, и я понял, что дальше должна быть история про Клеррес. В тот вечер от нее больше было не добиться других рассказов, и я страшился того, что вскоре мне придется клещами вытаскивать из нее каждую относящуюся к делу деталь о том, что из себя представляет Клеррес. Она словно упрятала эти воспоминания в дальний ящик, а мне все равно надо было найти способ ее разговорить, чтобы наши планы мести могли претендовать на хоть какой-нибудь успех.

Шут первый потребовал, чтобы я отправился в Клеррес и «убил их всех». Он ждал этой мести еще до того, как похитили Пчелку. Задолго до того, как Двалия затащила ее в Скилл-колонну и потеряла ее там - он принял решение учинить там расправу. Я с таким тщанием готовился отправиться из Оленьего замка в одиночку в такую даль и осуществить там свою месть, что даже не задумывался о том, смогу ли выжить, и что будет со мной потом.

Но не только Шут, за мной увязались еще и Спарк, Пер и Лант. Троих из них я мог отправить обратно в Олений Замок, но ради самого Шута и сохранения его жизни я должен выжать из него как можно больше сведений о Клерресе и Служителях Белых.

И каким же образом? Как добыть эту информацию у того, кто сам изрядно искушен в скрытности и обманных приемах?

В тот день погода больше напоминала затяжную зиму, чем раннюю весну, так что большинство из нас предпочло оставаться в теплых покоях, и только Пер не угомонился. Он ходил из угла в угол, потягивался и вздыхал, пока я не сдался и не разрешил ему побродить по городу.

Ближе к вечеру он ворвался к нам, всклокоченный и краснощекий, воскликнув:

- Мотли завела себе подругу!

Мы удивленно повернулись к нему.

- Мотли встретила другую ворону? Напомни мне закрасить ей белые перья, иначе их дружба продлится недолго, - ответил я.

- Нет! Вообще не ворону! - он почти выкрикнул эти слова, потом перевел дух и перешел на повествовательный тон: - Как вы мне велели, я был очень осторожен, разговаривал только с теми, кто сам ко мне обращался, и то - много не болтал. Хотя сегодня холодно, и народу на улицах было мало. Мотли отыскала меня и уселась на плечо. Мы шли к площади, где статуя лошади, и тут меня накрыл сильный порыв ветра, холоднющий, и Мотли взлетела, а потом вдруг заголосила, что твой менестрель: «О, ты, прекрасная, словно ало-багряные ягоды в тронутом льдом вине!» Понимаете, она будто стихи читала! Этот порыв ветра оказался красной драконицей, которая приземлилась прямо напротив меня! Когти заскребли по мостовой, хвост хлестал, - да она едва не затоптала меня! Я отшатнулся и упал, аж руки ободрал, - добавил он, демонстрируя нам свои ладони.

- Драконица угрожала тебе? - в ужасе предположил Лант.

- Нет, ни в коем разе. Она просто приземлилась. Но я все же перепугался и решил уйти подобру-поздорову. Я стал звать Мотли, но она подлетела и села прямо напротив драконицы, а потом говорит: «О, прекрасная алая королева, кормилица ворон!» И драконица наклонила голову к земле - я думал, сейчас она проглотит Мотли! Но вместо этого Мотли ей немножечко сплясала.

Пер распахнул руки пошире, задергал головой и покачался, словно птица в каком-то брачном танце.

- И что же было дальше? - поторопила его ошарашенная Спарк.

- У драконицы глаза закрутились, как вертушки на Весеннем Празднике. Она положила голову на землю, а Мотли вспрыгнула на нее и начала чистить чешуйки на морде, прямо вокруг глаз и ноздрей. Драконица издала такой странный звук, ну, знаете, словно чайник кипит!

- А потом? - судя по голосу, Спарк завидовала, что пропустила это зрелище.

- Ну, я стоял и ждал ее. Когда у меня ноги от холода онемели, я позвал Мотли, но она даже не посмотрела на меня. У дракона глаза были полуприкрыты, как у большой сонной кошки. В общем, я оставил ее и вернулся сюда, - и, нахмурив брови, он спросил меня: - По-вашему, с ней все будет в порядке?

- По-моему, да. Мотли - умная птица, - ответил я, размышляя о возможной древней связи ворон и драконов. Вороны - известные падальщики и следуют за хищниками. Союз ворон и драконов, похоже, был вполне естественным. - Очень умная птица, - повторил я и подумал, что свои тайны она раскроет мне, только если захочет.

- Это точно! - с гордостью отозвался Пер. - Она такая.


Однажды солнечным днем я проснулся после полуденного сна совершенно один. В голове стоял туман, я чувствовал себя вялым, поэтому решил, что небольшая прогулка по городу пойдет мне на пользу. Облачившись в свой парадный «это-принц-из-Шести-Герцогств» плащ, я вышел наружу. Деревья на дальних холмах за Кельсингрой, судя по виду, наливались соками. Некоторые - возможно, ивы - были усеяны набухающими листовыми почками, словно кто-то нанизал на гибкие ветви зеленые бусы. Горы сбросили свои снега. Как давно мы с Ночным Волком жили там на лесистых склонах, по-волчьи охотясь и потом крепко засыпая? Не иначе, в прошлой жизни.

От пронизанных нитями Скилла камней зданий до меня начали доноситься воспоминания Элдерлингов. Поначалу - отдаленные и невнятные, словно комариный писк, но вскоре все более настойчивые, гудящие, словно пчелиный рой. Мои стены ощутили напор, защита трещала по швам. Я повернул домой, но уже начал различать обрывки разговоров и неясные тени фигур. Поток Скилла бушевал вокруг, словно могучая волна, грозящая оторвать меня от земли и унести в открытый океан. Какой же я глупец, что вышел в одиночку! Поспешив к Залу приветствий, я обнаружил, что меня догоняет Рапскаль. Попытки совладать с нашептываниями древних Элдерлингов вконец притупили мое чутье. Я замедлил шаг и теперь шел пошатываясь - пусть думает, что я слабее, чем есть на самом деле. Хотя, по правде говоря, я выдохся настолько, что не справился бы даже с нападением решительного ребенка, не то что этого воина-Элдерлинга.

Он быстро нагнал меня:

- Принц Фитц Чивэл, рад, что вы более-менее оправились после магического истощения.

- Это очень любезно с вашей стороны, генерал Рапскаль. Однако даже эта краткая прогулка чересчур утомительна, так что я, пожалуй, отправлюсь в постель, как только доберусь до дома.

- О, ясно. Какая жалость. Я надеялся поговорить с вами. О крайне важных вещах, - добавил он, понизив голос, словно нас кто-то мог услышать. Неужели он хочет приватно донести до меня очередную угрозу? Но, взглянув на него, я встретил просьбу в его глазах и чуть ли не примирение. - Я был не прав в отношении вас. Хеби сказала, что я должен изменить свое мнение, - он усилил нажим. - Ей снился сон. Или, похоже, что-то вспомнилось. Она сообщила мне, что ваша цель - достойная. Такая, что она ее поддерживает, - здесь он вообще перешел на шепот: - Она желает, чтобы я помог вам любой ценой уничтожить Служителей и их город. Любой ценой, - он наклонился ближе и положил руку мне на локоть, словно заговорщик. Его глаза блестели нечеловеческим блеском. Моя настороженность превратилась в тревогу, когда он сообщил: - Ваша ворона и Хеби стали близкими друзьями.

- Хеби? - уточнил я, пытаясь улыбнуться в ответ. Моя ворона?

- Это мой дракон. Думаю, вы уже слышали о Хеби? Моя алая дорогуша, - на мгновенье в его улыбке проскользнула мальчишеская ухмылка. - Ей понравилась ваша ворона - по имени Мотли, кажется. Мотли расхваливает ее и воспевает ее красоту. До появления этой птицы лишь я один восхищался ею так, как она заслуживает. Хеби совершенно очарована этой Мотли. Но я хотел бы поговорить не об этом, а о вашей миссии - прикончить Служителей Белых. Хеби это одобряет.

Я попытался понять, что он хочет до меня донести:

- То есть ваша драконица увидела во сне или вспомнила, что ей понравится, если мы убьем Служителей Белых?

Его улыбка сделалась шире, обнажая человеческие зубы в драконоподобном рту:

- Именно так, - он показался мне очень довольным.

Я остановился и прислонил руку к фасаду ближайшего здания, в надежде немного перевести дух. Как опрометчиво. Улица внезапно наполнилась Элдерлингами - синими, серебристыми, зелеными, высокими, сухопарыми, с причудливым узором чешуи на лицах и в изысканно струящихся одеждах. Сегодня на Площади Королевы состоится состязание музыкантов, и приз вручит сама королева.

- Эй! Очнитесь, принц. Я отведу вас в Зал приветствий, там голоса не так слышны.

Помню, что я шел, а генерал Рапскаль крепко держал меня под руку. Состязание музыкантов истаяло, как сон. Рапскаль вел меня и, возможно, что-то говорил.

- Мне нехорошо, - услышал я собственный голос.

- С вами все в порядке, - ободряюще ответил он. - Это от неожиданности. Если выбрать один из голосов и быть готовым разделить жизнь конкретного Элдерлинга, можно узнать очень многое. Я сам так делал! До того, как вобрать в себя воспоминания древнего воина, я был неуклюжим, открытым, глупым мальчишкой, которого остальные хранители кое-как терпели, но никто не уважал. Никто.

На этих словах его голос дрогнул, и он замолчал. Я пересмотрел свое мнение насчет того, сколько ему лет. Он откашлялся.

- Похожее довелось пережить и моему дракону - Хеби. Она никогда особо не общалась с остальными драконами или другими хранителями. Когда мы встретились, она была мелкой и неуклюжей. Прочие драконы презирали ее. Она даже не могла вспомнить свое настоящее имя, и мне пришлось назвать ее. Зато среди них всех она первая смогла летать, и первая стала охотиться, - его распирало от гордости, словно он говорил об успехах своего ребенка. Он заметил, что я изучаю его, и коротко мотнул головой. Мы остановились.

- Моя комната. Мне нужно отдохнуть, - тихо проговорил я, и это была чистая правда.

- Конечно, - ответил он. - Буду рад вас туда сопроводить.

Он похлопал по моей ладони, лежащей у него на локте, и по этому жесту я узнал о нем куда больше, чем мне того хотелось. Мы снова двинулись - мне бы помедленней, но я сцепил зубы и держал шаг. Хорошо бы Лант был в комнате, когда мы туда доберемся. Интересно, когда это я стал так сильно полагаться на его защиту?

Внезапно я ощутил, как мне не хватает Риддла.

- Вот так, - подытожил он, и я подумал, не упустил ли чего-то из сказанного, пока мои мысли блуждали? - Поэтому все, что Хеби вспоминает или видит во сне, очень важно.

Мы достигли Зала приветствий. После яркого дневного света внутри все казалось тусклым. Двое Элдерлингов повернулись и уставились на нас, когда он подвел меня к лестнице.

- Вперед, - весело сказал Рапскаль. Он был куда сильнее, чем казался на вид.

- Благодарю за помощь, - сказал я, когда мы добрались до двери в мою комнату, возле которой я бы предпочел с ним расстаться, но он проследовал за мной внутрь.

- Вот, садитесь за стол, а я попрошу принести еду.

Что еще мне оставалось? Я сел. Борьба против голосов в голове вконец истощила меня физически. Якобы устраиваясь поудобнее, я проверил доступность подаренного Риддлом миниатюрного клинка, спрятанного в поясе штанов. Если понадобится, я мог бы достать его и - скажем, отрезать кусочек мягкого масла. Я пытался вызвать в себе злость, чтобы пробудить остатки сил в ослабевшем теле, но обнаружил лишь страх, от которого колени позабыли, зачем они вообще нужны. Дружелюбный вид Рапскаля не унял мою тревожность. Его настроение, насколько я мог судить, все время менялось, и при этом он был вовсе не глуп. Похоже, он единственный догадывался, что мы не до конца откровенны с жителями Кельсингры. Так с кем же я имею дело - с решительным военным стратегом, готовым на все ради защиты Кельсингры, или с меланхоличным юнцом, озабоченным тем, что снится его дракону?

Нажав на некий орнамент - цветок рядом с дверью, он присоединился ко мне за столом.

- Как это работает? - спросил я в надежде потянуть время и раскусить его. - Цветок - это кнопка?

- Понятия не имею, просто работает. Внизу на кухне точно такой же рисунок начинает светиться и жужжать. Для каждой комнаты свой цветок, - он пожал плечами. - Мы тут столько еще не знаем. Всего полгода назад мы догадались, что те помещения - на самом деле кухня. Посредине там бассейн, который наполняется горячей или холодной водой, и никаких печей или очагов. Вот такая странная кухня. Хотя у моей матери вообще не было ни печки, ни даже какой-либо кухни, насколько я помню.

Тут он впал в угрюмое молчание. Найдя, наконец, спасение от уличных наваждений Скилла, я захотел побольше разузнать о снах его драконицы. Но еще надо было как-то заранее предупредить тех, кто может сюда зайти. Не доверял я этому Рапскалю ни на йоту. Возможно, он выдумал все эти драконьи сны, чтобы найти повод пробраться в нашу комнату? Выждав три удара сердца, я спросил:

- Так, значит, ваш дракон видел во сне Клеррес?

Рапскаль очнулся от своих мыслей и посмотрел на меня.

- Да, Клеррес! Это слово она и вспомнила. Значит, сон истинный, основанный на воспоминаниях драконов-предков! - радостно воскликнул он.

- Простите, вы сказали - воспоминания драконов-предков?

Он улыбнулся и подпер кулаком подбородок.

- Теперь это уже не секрет. Когда змей превращается в дракона, в нем просыпается память его драконьих предков. Так что он сразу знает, где лучше охотиться, где устраивать гнездо, помнит имена и события из жизни своих предшественников. По крайней мере, так должно быть. Но наши драконы пробыли змеями слишком долго, а в коконах - слишком мало. Они появились на свет с обрывками воспоминаний. Моя Хеби почти ничего не помнит о своей родословной. Но иногда во сне память к ней возвращается. Надеюсь, по мере роста она сможет вспомнить многое из жизни своих предков, - его глаза широко раскрылись и на миг блеснули. Он плачет? Этот безжалостный человек? Рапскаль продолжил с болью в голосе: - Я люблю ее такой, какая она есть. Всегда любил и буду. Но драконьи воспоминания имеют огромное значение для нее, - он посмотрел мне в глаза - ну вылитый страдающий папаша! - Если я хочу для нее того же - значит ли это, что я бессердечен? Что жду, когда она станет лучше?.. Нет! Она и так чудесная, что может сделать ее лучше? Почему я так хочу этого для нее? Неужели я предатель?

Найти в жертве что-то общее с собой - для убийцы хуже не придумаешь. До чего же знакомый вопрос - я сам слишком часто, лежа рядом с Молли, гадал, не чудовище ли я, если хочу, чтобы моя дочь была здорова, как прочие дети? На миг наши с Рапскалем сердца словно облились одной и той же кровью. Но потом раздался шепоток чейдовых уроков: «Вот оно - слабое место в его броне».

У меня была своя миссия, был Шут. Мне нужна информация, и что, если этот мальчик-генерал ею обладал? Я, словно бы тронутый его словами, подался вперед и с напускной добротой сказал:

- Как удивительно, в таком случае, что ей приснился Клеррес и Служители! Ведь ни вы, ни она никогда там не были? - скормить ему пару крошек своей информации и посмотреть, что он разболтает, при этом держаться спокойно, обставить все так, будто мы здесь ведем светскую беседу, а не меряемся силами.

Моя уловка сработала. Его лицо озарилось.

- Никогда! Значит, это место настоящее, и название тоже настоящее! Выходит, это подлинное воспоминание, а не пустой сон! - его грудь ходила ходуном от возбуждения, глаза, раньше такие настороженные, теперь были широко открыты. Я ощутил, как что-то начало исходить из него - не Скилл и не Уит. Некая смесь того и другого? Это и есть то, что связывает хранителя и дракона? Тогда я понял, что во время разговора он держал свои стены поднятыми, но сейчас открылся Хеби и сообщал ей, что ее сон - подлинное воспоминание. Где-то в Кельсингре радостно взревел дракон. Ему вторило далекое воронье карканье - или мне показалось?

Я вернул его в требуемое русло, сказав:

- Клеррес существует, как и Служители. Но, боюсь, сверх этого у меня сведений для вас не найдется. Наш путь лежит в неведомое.

- Ради мести, - уточнил он тихо.

- Ради мести, - подтвердил я.

Рапскаль изогнул брови и на мгновенье показался мне обычным человеком.

- В таком случае, полагаю, нам стоит присоединиться к вам. Судя по тому, что Хеби вспомнила, это темное и внушающее беспокойство место. Она в равной степени ненавидит и боится его.

- Что же ей удалось вспомнить? - осторожно спросил я.

Он нахмурился.

- Подробностей мало. Предательство и измена. Поруганное доверие. Драконы умирали. Или, возможно, были убиты, - он смотрел в стену, словно видел сквозь огромное расстояние, а потом снова повернулся ко мне. - Ей не совсем ясно, что и как, но это-то особенно тревожит.

- Может, другие драконы вспомнили бы то, чего она не может?

Он отрицательно потряс головой.

- Я же говорил вам, все драконы Кельсингры родились с обрывочной памятью.

Тинталья. И Айсфир. Я постарался сохранять спокойное выражение лица. Оба этих дракона не принадлежали к выводку Кельсингры. Тинталья вышла из кокона за годы до местных драконов и долгое время считала себя единственным в мире выжившим представителем своего рода. Мое общение с ней было в крайней степени неприятным. Она мучила Неттл, являлась ей во сне и угрожала, да и мне тоже - и все ради того, чтобы мы спасли для нее Айсфира. Он же - подлинно древний дракон, который, обнаружив, что остался один, вморозил себя в ледник. Мы с Шутом извлекли его изо льда и вернули в мир. Айсфир должен был сохранить все воспоминания о том, что случилось с его собратьями. Но, насколько я его знал, шансы, что он поведает мне хоть что-то, крайне невелики.

А генерал Рапскаль продолжал разглагольствовать о своей драконице:

- Моя Хеби совсем не такая, как остальные. Всегда меньше ростом, всегда - кто-то скажет - чуть отстает в развитии, и, боюсь, она никогда не догонит в размерах других. Она редко разговаривает, а когда говорит, то, в основном, обращается исключительно ко мне. Не проявляет никакого интереса к брачному полету, - тут он помолчал. - Она младше всех, что в бытность свою змеем, что сейчас. Мы полагаем, она из последнего поколения драконов, живших перед катаклизмом. Некогда, во времена процветания драконов, из драконьих яиц вылуплялись змеи, которые тут же уходили в море. И там они пребывали, плавая и питаясь, следуя за миграцией рыб, пока не становились достаточно крупными, чтобы пройти вверх по Реке Дождевых Чащоб к пляжу окукливания. Вот как все было тогда. У многих драконов есть воспоминания, как помогать змеям соткать свой кокон и погрузиться в него. А на следующее лето из коконов выходили драконы - сильные и правильно сложенные, готовые к полету и к своей первой охоте.

Он грустно покачал головой.

- С нашими драконами было не так. Они... заблудились. Слишком долго они оставались змеями из-за того, что какая-то катастрофа изменила береговую линию и вход в реку, и невозможно было достичь пляжей окукливания. Хеби и, как я думаю, еще несколько поколений драконов попали в ловушку, оставаясь в море гораздо дольше, чем положено.

Я кивнул, и хотя в моем мозгу роились мысли совсем о другом, я понимал, что услышать это было очень важно. Не стоит говорить ему, что я знаю о двух старших драконах куда больше, чем он.

- Хеби подозревает, что когда рухнули города Элдерлингов, не весь драконий род погиб. Очевидно, что остался Айсфир, - его голос стал мрачным. - Я размышлял об этом. Считается, что все Элдерлинги, жившие в Кельсингре, погибли, но это не так. Я погрузился в воспоминания одного Элдерлинга, который прошел через разрушение города. Его глазами я видел, как сотрясается земля, и спасаются Элдерлинги. Но куда? Я считаю, в места, которые отмечены на карте в башне, - он посмотрел на меня, и я призвал все свое самообладание, чтобы выглядеть ошеломленным при последующих его словах: - Мне неизвестно, как творится эта магия, но они явно ушли сквозь стоячие камни. Те самые, где я впервые встретил вас.

- Они ушли сквозь камни? - повторил я, словно не был уверен в услышанном.

- Сквозь камни, - подтвердил он и внимательно на меня посмотрел. Я старался дышать спокойно и размеренно, глядя на него с интересом. Пауза повисела еще какое-то время, и потом он продолжил: - Я не получил образования, принц Фитц Чивэл, но я не дурак. Этот город может многое поведать. Пока прочие боялись заблудиться в воспоминаниях, которые он хранит, я исследовал их и узнал многое. Но некоторые вещи, о которых я узнал, вызывают только еще больше вопросов. Не кажется ли вам странным, что все до единого Элдерлинги и драконы сгинули в результате одной-единственной катастрофы?

Теперь он ни столько разговаривал со мной, сколько объяснял что-то самому себе. Меня это полностью устраивало.

- Некоторые поселения Элдерлингов были уничтожены, это мы знаем. В Трехоге с давних пор раскапывали то, что осталось от погребенного города Элдерлингов. Возможно, то же случилось и с другими городами. Но человечество не вымерло, как те же попугаи, обезьяны. И как же так вышло, что поголовно все Элдерлинги и драконы исчезли? Само собой, должно было значительно сократиться их количество. Но вымереть полностью? Это как-то странно. Я видел, как многие спаслись бегством из гибнущего города - что сталось с ними? Что случилось с драконами, которые были далеко отсюда? - с металлическим скрежетом он почесал свой чешуйчатый подбородок ногтями с радужным отливом и посмотрел мне в глаза. - Предательство и тьму вспоминает Хеби. Землетрясение, конечно, беда, но не измена. Сомневаюсь я также и в том, что Элдерлинги предали своих драконов. Так о каком предательстве она вспоминает?

Я решился на вопрос:

- Что по этому поводу говорит Айсфир?

Он презрительно хмыкнул.

- Айсфир? Да ничего. Бесполезный громила, что для драконов, что для Элдерлингов. Он вообще с нами не разговаривает. У Тинтальи не было выбора, вот она и взяла его в качестве самца. Но он показал себя недостойным. Мы редко видим его здесь, в Кельсингре. Впрочем, я слышал одну песню менестреля про Айсфира, в которой говорилось, как он выбрался изо льда. Злая белокожая женщина - ее еще называли Белым Пророком - пыталась его убить. И вот мне интересно: если кто-то покончил с драконами, почему не сделал того же с Айсфиром?

История об Айсфире и Бледной Женщине добралась уже до Кельсингры. В то время я носил имя Тома Баджерлока, и немногие менестрели знали о моей роли в крахе Бледной Женщины. Но Рапскаль прав. У Айсфира наверняка есть причины ненавидеть ее и, возможно, всех Служителей заодно. Существует ли способ пробудить эту ненависть и убедить его помочь мне совершить возмездие? В этом я сильно сомневался. Если он не горел желанием разделаться с собственными обидчиками, то проблемы каких-то людишек ему и подавно неинтересны.

Я оставил мысль об Айсфире.

- Я не все понимаю из того, что вы мне рассказали. Так драконы Кельсингры разного возраста? Но разве они не появились на свет в один день?

Он снисходительно улыбнулся:

- Внешний мир много чего не понимает про наших драконов. С момента брачных игр и откладывания яиц до окукливания проходит время, за которое сменяется одно или даже несколько поколений людей. А если морские змеи, допустим, попали в голодный год или их далеко отнесло штормами, то может пройти еще несколько лет, прежде чем они сплетут свой кокон. Те змеи, которых Тинталья вывела из моря, пережили бедствие, но некоторые из них находились в море на многие годы дольше остальных. Змеи были обречены там оставаться с момента гибели драконов, а ведь никому неизвестно, как давно это случилось. Мы с Хеби считаем, что она была самой юной из тех, кто все-таки достиг берегов Реки Дождевых Чащоб. Ее память предков, пусть и обрывочная, хранит эпизоды из самой свежей истории драконов, прямо перед почти полным их вымиранием.

Пришло время задать самый важный вопрос.

- Помнит ли Хеби что-то о Клерресе или Служителях, что может помочь мне в их поиске и уничтожении?

Он грустно покачал головой:

- Она их ненавидит, но также сильно боится - а других вещей, которых она бы боялась, я не знаю. Она пришла в ужас, когда я предложил поднять всех наших драконов вам на помощь, и предупредила, чтобы мы и носу не казали вблизи того проклятого места. Если сны помогут ей вспомнить все, она, возможно, решится сама свершить свою месть, - он пожал плечами. - Или же если эти воспоминания будут столь ужасны, наоборот, навсегда станет избегать Клеррес.

Вдруг он поднялся, отчего я отодвинулся назад вместе с креслом и напряг каждый мускул. Заметив мою реакцию, он печально улыбнулся. Я не коротышка, но даже встань я в полный рост, он бы возвышался надо мной. Однако он вежливо произнес:

- Пусть мой дракон сейчас не готов лично разделаться с этими «Служителями», я хотел бы сам всех их убить. Ради нее, - он посмотрел мне прямо в глаза. - Не стану извиняться за свое поведение в день, когда вы пришли в мой город. Моя подозрительность оправдана, к тому же я и до сих пор сомневаюсь насчет того, что вы о себе рассказали. Никто не видел, как вы спускались в Кельсингру с холмов. У вас было больше поклажи, чем, по моим представлениям, удобно брать с собой в дальнюю дорогу. Никто из вас не выглядел изнуренным, как те простые путники, которые доходят до нас длинным путем через дебри. Я относился к вам с подозрением - и не мог иначе. Я был уверен, что только древние Элдерлинги способны путешествовать, используя стоячие камни как порталы.

Он замолчал. Я встретил его взгляд и ничего не сказал. Искорка гнева вспыхнула в его глазах с металлическим отливом.

- Ну что ж, храните свои тайны. Я пришел к вам не для ответов на свои вопросы, а ради Хеби. Это она настаивает, чтобы я помог вам. И поэтому, несмотря на мои собственные соображения, по ее требованию я дам вам это. И вынужден положиться на вас в том, что этот подарок вы не покажете никому - ни человеку, ни Элдерлингу, ни дракону - пока не окажетесь достаточно далеко от Кельсингры. Представления не имею, какое применение вы найдете ему. Коснувшись Серебра, леди Янтарь погрузила пальцы в собственную смерть, а также оставила отпечаток смерти и на вас. Не завидую вам обоим. Но я искренне желаю вам успеха в вашей миссии, прежде чем вы оба погибнете.

Говоря это, он засунул руку за отворот своего жилета. Мои пальцы легли на рукоять ножа Риддла, но то, что он извлек на свет, было вовсе не оружием в общепринятом смысле этого слова. Сначала мне показалось, что пузатый флакон весь сделан из металла, пока я не заметил, как медленно перекатывается внутри него Серебро.

- Вот один из немногих сохранившихся сосудов, которые использовали в работе мастера по Серебру. Стекло очень толстое, пробка подогнана так, чтобы надежно удерживать содержимое. Но, тем не менее, советую обращаться с ним осторожно.

- Вы показываете мне стеклянный флакон Скилла? - я уже ни в чем не был уверен.

Он положил его на стол, и флакон покатился, пока он не остановил его рукой. В толщину флакон был сравним с рукоятью весла и удобно поместился бы в большой мужской ладони. Рапскаль извлек из-за пазухи второй точно такой же и поставил рядом с первым. Стеклянные стенки тихонько звякнули друг об друга, а внутри них серебристая субстанция заколыхалась и пошла кругами, как жидкий жир в перемешиваемом супе.

- Показываю вам? Нет, я вам их даю. После того, чем поделилась со мной Хеби, я полагаю, что леди Янтарь просила именно это, чтобы использовать против Служителей. Так что вот оно, ваше оружие. Или источник магии. Или как там еще вам нужно его использовать. Это от Хеби, добровольный дар дракона, поскольку только дракон может пожаловать кому-то драконье Серебро.

В дверь постучали. Он схватил Серебро и всучил мне, резко прошипев:

- Спрячьте его.

Обескураженный, я неловко взял флаконы, но потом решительно сжал их. Они были теплые, гораздо тяжелее, чем я ожидал. За неимением других тайников поблизости, я сунул их за пазуху своей рубахи и положил руки на край стола, чтобы заслонить образовавшуюся выпуклость, пока он шел открывать дверь.

- А, ваш обед, - объявил он, пропуская слугу, который смерил его пораженным взглядом, прежде чем подошел к столу и начал раскладывать передо мной еду. Его лоб и щеки в районе скул были покрыты чешуей, губы тонкие и натянутые, как у рыбы, а когда он приоткрыл рот, внутри мне удалось разглядеть плоский серый язык. Глаза его также странно двигались, когда он посмотрел на меня. При виде этой безмолвной мольбы я отвел взгляд. Мне хотелось извиниться за то, что не могу помочь ему, но я не решился даже затронуть эту тему. Мне было стыдно, но в душе я благодарил его. Он молча кивнул и вышел прочь, скользнув взглядом по Рапскалю. Слухи о моем госте быстро дойдут до кухни, а оттуда разнесутся повсюду.

- Не отобедаете ли со мной? - предложил я генералу, но он покачал головой:

- Нет. Думаю, через пару минут здесь начнет шмыгать друг за другом прочая обслуга, чтобы убедиться, что я не причинил вам вреда. Какая жалость, я так рассчитывал узнать, как вы путешествуете через колонны. И почему Хеби говорит, что вы пахнете так, словно вы связаны с драконом, хотя и ни с одним из тех, что ей известны. И, пожалуй, я знаю много чего, что могло бы пригодиться вам, - он вздохнул. - Когда нет доверия, мы столько теряем. Прощайте, принц Фитц Чивэл Видящий. Надеюсь, торговый и магический союзы, которые вы предложили, принесут пользу нашим народам. И не выльются в войну.

Эти холодящие душу слова были его прощанием. Как только за ним закрылась дверь, я встал и упрятал флаконы со Скиллом в свой рюкзак, но сначала как следует взвесил в руке каждый сосуд и понаблюдал, как содержимое идет завихрениями от моего прикосновения, проверил обе пробки - они выглядели прочными и слегка тягучими, как будто их просмолили. Каждый флакон я засунул и завязал в носок, носки завернул в шапку из толстой шерсти, после чего уложил все на дно рюкзака. Стекло флаконов выглядело толстым и прочным, но я решил не рисковать. Конечно, в одном я с Рапскалем согласен: об этих штуках не буду говорить никому, тем более Шуту. Не знаю, зачем Янтарь понадобилось просить о драконьем Серебре. Пока она не сочтет нужным посвятить меня в свои планы, я не собирался отдавать Серебро в ее распоряжение. Меня тревожило, что она посеребрила кончики своих пальцев, и я пока не решил для себя, как относиться к тому, что она обновила отпечатки, некогда украшавшие мое запястье. Я вздохнул. Конечно, мое решение было разумным, тогда почему я чувствую себя виноватым? Пожалуй, даже хуже. Коварным и скрытным.

Остальные в отличном настроении собрались ближе к вечеру, полные рассказов о городе. В старинном дендрарии от деревьев, конечно же, ничего не осталось, зато сохранились статуи, которые медленно меняли свои позы, и фонтаны, звенящие, словно радостные детские голоса. Лант и Спарк видели неясные тени Элдерлингов, гуляющих среди призрачных деревьев и взбирающихся по лианам. Янтарь им поддакивала, но Персиверанс выглядел несчастным.

- Почему я ничего не вижу и не слышу? - возмутился он. - Даже Янтарь слышит их шепот! Когда над нами пролетают драконы, все говорят, что слышат, как они перекликаются друг с другом. В основном, оскорбления или предупреждения, чтобы не лезли на их охотничью территорию. Но я слышу только рев, как у лося в брачный сезон.

Возмущение в его голосе граничило с гневом.

- Вот бы и ты видел и слышал то же, что и мы, - тихо промолвила Спарк.

- Так почему я не могу? - пристал он ко мне.

- Точно не знаю. Но, похоже, эта такая штука, с которой надо родиться. Некоторым присуща восприимчивость к магии. К Скиллу или Уиту. Если есть такая восприимчивость, ее можно развить. Как у пастушьих собак родятся щенки, которые еще до обучения в общих чертах представляют, как надо загонять овец, а у ищеек - как идти по следу.

- Но собак можно научить, как пасти или охотиться, даже если они другой породы. Можете меня тогда научить, как видеть и слышать то, что могут другие?

- Боюсь, не выйдет.

Пер бросил взгляд на Спарк, и я почувствовал в нем, возможно, соперничество или просто желание делать что-то вместе. Лант спокойно сказал:

- Я вижу и слышу не так много, как другие.

- А я - вообще ничего! - буквально вскричал мальчик.

- А может, это не недостаток, а дар. Возможно, тебе стоит подумать о нем, как о броне, которая сдерживает магию. Благодаря твоей невосприимчивости ты смог противостоять порыву присоединиться к остальным в ночь, когда было совершено нападение на Ивовый Лес. И поэтому смог помочь Пчелке прятаться, попытался увезти ее. Ты глух к Скиллу и магии Кельсингры, но это не столько слабость, сколько твой щит.

Если я надеялся этим успокоить его, то напрасно.

- О да, это так здорово помогло ей, - с горечью ответил он. - Пчелку все равно схватили. И все равно погубили.

От его слов у всех упало настроение, мы впали в угрюмое молчание. Любые милые чудеса, увиденные в волшебном городе, перекрывало мрачное облако воспоминаний о том, почему мы оказались здесь.

- Сегодня меня навестил генерал Рапскаль, - сказал я, бросая каждое слово, словно камни в тихий пруд.

- Что ему было надо? - спросила Янтарь. - Он тебе угрожал?

- Отнюдь. Он сказал, что пришел пожелать нам успеха в нашей мести. И эта его драконица, Хеби, видела во сне Служителей. И Клеррес, - так я вкратце пересказал им суть сказанного Рапскалем.

После моих слов снова повисла тишина. Первым заговорил Пер:

- И что все это означает?

- Рапскаль подозревает, что драконов некогда постигла большая беда. По его словам, Хеби ненавидит Служителей из Клерреса, потому что они каким-то образом убили выживших драконов. По крайней мере, всех, кого смогли.

Лицо леди Янтарь снова стало лицом Шута, и уже своим голосом он прошептал:

- Это столько объясняет! Если Служители предвидели грядущую катастрофу, нависшую над Элдерлингами и драконами, они могли все усугубить. Если их целью было уничтожить всех драконов в мире, и они преуспели, тогда они могли предвидеть также, что мы попытаемся вернуть драконов. И поэтому они создали Бледную Женщину и послали ее в мир вместо меня, а меня держали в школе. Чтобы драконы пропали из мира навсегда и окончательно, - при этих воспоминаниях взгляд его сделался отстраненным. - Все сходится, Фитц, - и тут улыбка озарила его лицо. - Но у них не вышло, и мы вернули драконов этому миру.

По спине у меня прошла дрожь, и волосы на загривке встали дыбом. Насколько глубоко просчитали Служители свою стратегию? Однажды Шут уже намекал, что они использовали его, чтобы выманить меня из Ивового Леса и похитить Пчелку. Видят ли они во снах, что мы сейчас идем по их следу? Какие еще препятствия и преграды они для нас приготовят? Эти страхи душили меня.

- Мы до сих пор не знаем, почему они решили уничтожить драконов, - сказал я и получил в ответ насмешливый взгляд Шута.

- Я сказал, это объясняет многое, но не все. Служители очень давно начали эту игру с миром и живущими в нем. И стараются они только на свое благо. Я бы поговорил с этой Хеби и посмотрел, что еще она может вспомнить.

- Не думаю, что это разумно. Считаю, всем нам следует держаться как можно дальше от генерала Рапскаля. Он не внушает мне... уверенности. Сегодня он был вежлив, даже любезен. Тем не менее, я ему не доверяю. Он прямо заявил, что не верит нашим словам о том, как мы добрались сюда, и как твои пальцы оказались в Серебре. Он твердо уверен, что мы пришли через колонну. Он видел, как ты опускаешь руку в драконий колодец той ночью, Шут. Ради всех нас, держись от него подальше.

Некоторое время он молчал. Потом его лицо снова приобрело черты Янтарь.

- Согласен, это более мудро. Ты сказал, Хеби разговаривает только с ним? Как думаешь, другие драконы могут вспомнить что-нибудь о Служителях?

- Сомневаюсь. Но откуда нам знать наверняка? - я подумал немного. - Айсфир помнит. Что бы ни обрушилось на драконов, он пережил это и по своей воле похоронил себя во льдах. Он должен помнить те времена. Если бы Служители были причастны к исчезновению драконов, он бы знал. Возможно, он поделился своими знаниями с Тинтальей.

- Но его здесь нет. Многие драконы на зиму улетают в теплые края. Некоторые улетели два или три года назад. По-видимому, Айсфир отбыл туда и до сих пор не возвращался.

Холодным ужасом свело мой желудок. Мне пришлось постараться, чтобы это не отразилось на моем лице.

- Шут. Леди Янтарь. А каков климат на Белом Острове и поблизости?

Она остановила на мне свой слепой взгляд:

- Там тепло. Не жарко. Я никогда не видела зимы, пока не попала на север, в Шесть Герцогств, - она улыбнулась, снова обретая черты Шута. - Там очень красиво, Фитц. Не только на Белом Острове и в Клерресе, но и на других островах и на большой земле. Это благодатный край, жить там куда проще, чем тебе когда-либо доводилось. О, Бакк прекрасен в своем роде - суровая, дикая красота, и люди там обретают твердость камней. Но моя родина - это плавные изгибы холмов, широкие речные долины, тучные стада скота и овец - совсем не таких, как те поджарые твари, которых вы зовете скотом в Оленьем Замке и везде в Герцогствах. Большие бурые коровы с закрученными рогами и черными мордами, в холке высотой с человека. Это богатая и щедрая земля, Фитц. Вглубь от побережья лежат озера с золотыми берегами, кишащие рыбой, а в лесистых холмах много горячих источников, - он вздохнул и, казалось, потерял счет времени, окунувшись в воспоминания детства. И вдруг на меня снова смотрела Янтарь: - Ты думаешь, когда здесь все замерзает, драконы отправляются именно туда? Или некогда отправлялись?

Я представил себе волнистый ландшафт пастбищ, тучных коров, спасающихся в ужасе от пикирующих драконов.

- Это могло бы объяснить, почему Служители решили извести их. Драконы и в Шести Герцогствах уже показали себя не с лучшей стороны. Возможно, Служителям они стали доставлять большие неудобства.

Известно ли Служителям, как убивать драконов? Есть ли такие драконы, которые больше не вернутся в Кельсингру?

- Дай-ка подумать, постараюсь вспомнить то немногое из пророчеств, что касается драконов, - нахмурилась Янтарь, но вдруг Шут сказал: - Что же я раньше не задумывался, почему существует так мало пророчеств, упоминающих о драконах? И вообще никаких пророчеств о вымирании или возрождении драконов! Или их скрывали?

Скрывали, подумалось мне. Как Шут скрывал свои воспоминания о Клерресе. И мне необходимо было взломать замки от обеих тайн. Постепенно в моей голове начал складываться план действий.


Глава шестая. Откровения.


Разрушитель впервые приснился мне, когда я был еще на Аслевджале. Изменяющий Любимого вернулся во второй раз. Я верю, что его присутствие вызвало и мои сны, и видение о Разрушителе. В этом сне Разрушитель был кулаком, сжимающим пламя. Рука открылась, и пламя высоко взметнулось, но вместо того, чтобы принести свет, оно принесло тьму. И все, что я когда-либо знал, было уничтожено.

Прошло так много времени с тех пор, как я видел сны, что я сказал себе: то, что мне это привиделось – важно. Но разве я не исполнил все предназначения, стоявшие передо мной? Почему сон, и сон настолько темный, пришел ко мне вместе с успехом? И все же он побудил меня сказать Белому Пророку и его Изменяющему, что для них пришло время расставания. По крайней мере, один из них признал правду моих слов, но я видел, что им обоим не хватает воли сделать то, что они должны. Я взялся разлучить их.

Записи Прилкопа Черного.


Я восстанавливался медленнее, чем от любой физической травмы, пережитой мной за последние десятилетия. Очевидно, давнее лечение Скиллом не возмещало вызванного самим же Скиллом истощения. Сосредоточиться было сложно, я легко уставал. Да и вечер с генералом Рапскалем не прошел для меня даром. Даже в этом, так называемом «тихом» здании, поток Скилла пел и плескался вокруг меня. Но это не значило, что работа не должна выполнятся. Информация стекалась ко мне, несмотря на препятствия. Несмотря на то, как я устал.

Тем вечером я послал Персиверанса вниз, на кухни, попросить для меня бренди и стакан. Он вернулся с огромной бутылкой из Песчаного Края:

- Карот из Дождевых Чащоб, и он очень смущается плотной чешуи на лице и руках, - сообщил он мне, когда выставлял бутылку и два стакана. – Он сказал, что вы заслуживаете только лучшего, и просил, чтобы я напомнил вам о нем.

Я вздохнул. Мои неизменные отказы от любых попыток исцеления не прекратили просьб и обхаживаний тех, кто страдал от драконьих изменений. Понимающе пожав плечами, Пер оставил меня в комнате одного и ушел спать.

Я сидел на кровати, с бутылкой рядом и стаканом в руке, когда после ужина с Малтой вошла Янтарь. Я поприветствовал ее, осушив стакан бренди до последней капли.

- Приятно провела вечер? – заторможено спросил я.

- Неплохо, но без особой пользы. Айсфир не появляется уже много месяцев. Малта точно не знает, когда он улетел. Всем известно, что Хеби не разговаривает ни с кем, кроме Рапскаля, а Малта слышала, что тебя вызывал Рапскаль, и беспокоилась за тебя.

- Надеюсь, ты сказала ей, что я в порядке. Хотя, если честно, я зря решился выйти в Кельсингру. Поток Скилла там подобен горной реке, падающей вниз. Не знаю, потому ли, что я был обучен воспринимать и использовать его, или потому, что здесь так много Серебра. Возможно, каким-то образом я сделал себя беззащитным перед ним, когда совершил эти исцеления и позволил ему проходить через меня без ограничений, - я поднял бутылку. – Будешь немного?

- Немного чего? – она принюхалась. – Это бренди из Песчаного Края?

- Он самый. У меня только один стакан, но чашки все еще на столе.

- Тогда буду. Было бы позором заставить тебя пить в одиночку.

Я стянул сапоги, позволив им свалиться на пол. Звякнув горлышком бутылки о край стакана, плеснул в него еще бренди. Затем улегся на кровать, уставившись на темнеющий потолок. На глубоком синем небе сияли звезды. Они были не единственным освещением в комнате. Стены стали лесным пейзажем. На тянувшихся вниз ветках деревьев поблескивали белые цветы. Я заговорил со звездами:

- Столько Скилла протекает через этот город, а я не смею использовать ни капли.

Я не видел, как Янтарь скидывала юбки и стирала краску с лица. Когда я почувствовал, что кто-то сел на край кровати, это уже был Шут в обычных гамашах и простой рубашке. Он принес со стола чайную чашку.

- Ты все еще не осмеливаешься помочь кому-нибудь из людей, отмеченных прикосновением дракона? Даже с мельчайшей жалобой? Чешуйки, свисающие на глаза, к примеру?

Вздохнув, я слегка стукнул горлышком бутылки по краю его чашки, чтобы предупредить его, а затем как следует наполнил.

- Я знаю, о ком ты. Он дважды приходил поговорить со мной, один раз с просьбой, второй – с деньгами. Шут, я не смею. Скилл одерживает надо мной верх. Если я открою ему ворота – я паду, - я снова лег на кровать. Он сделал два глотка из своей чашки, чтобы не расплескать бренди, прежде чем занял место рядом со мной. На кровать между нами я поставил бутылку.

- И ты совсем не можешь дотянуться до Неттл и Дьютифула? – он откинулся рядом со мной на подушки, обеими руками придерживая чашку на груди.

- Я не смею, - повторил я. – Взгляни на это так. Если вокруг моей лодки плещется вода, я не сверлю дыру в днище, чтобы впустить ее. Тогда внутрь ринется океан.

Он не отвечал. Я перевернулся на кровати и добавил:

- Хотелось бы, чтобы ты мог видеть, как прекрасна эта комната. Здесь ночь, на потолке светятся звезды, а стены превратились в тенистый лес, - я заколебался, прежде чем упростить себе задачу и перейти к нужной теме. Сделай это. – Это заставляет меня грустить из-за Аслевджала. Солдаты Бледной Женщины уничтожили там столько красоты. Я бы хотел, чтобы у меня была возможность увидеть его таким, каким он был.

Шут долго хранил молчание. Затем сказал:

- Прилкоп часто говорил о красоте, которая была утеряна, когда Бледная Женщина захватила и присвоила Аслевджал.

- Значит, он оказался там раньше нее?

- О, намного раньше. Он очень стар. Был очень старым, - его голос помрачнел от страха.

- Насколько старым?

Он издал легкий смешок.

- Древним, Фитц. Он прибыл туда раньше, чем Айсфир похоронил себя. Его потрясло, что дракон собирается совершить такое, но противостоять ему он не посмел. Айсфира захватила идея, что он должен зарыться в лед и умереть там. Ледник покрывал большую часть Аслевджала, когда Прилкоп впервые прибыл туда. Некоторые Элдерлинги тогда еще приходили и снова уходили, но недолго.

- Как может кто-то столько прожить? – требовательно спросил я.

- Он был истинным Белым, Фитц. Гораздо более старой и чистой крови, чем существовала к моему рождению. Белые живут долго, и их ужасно трудно убить. Придется поработать, чтобы убить Белого или окончательно искалечить его. Как Бледная Женщина поработала надо мной, - он шумно отхлебнул из чашки, а затем наклонил ее, чтобы сделать большой глоток. – То, что они делали со мной в Клерресе… Это убило бы тебя, Фитц. Как и любого человека. Но они все это знали и всегда заботились о том, чтобы не зайти слишком далеко. Независимо от того, как сильно я хотел, чтобы они зашли, - он снова выпил.

Я приблизился к тому, что хотел выяснить, но не тем путем, которым надеялся. Я уже чувствовал, как он напряжен. Осмотревшись по сторонам, я спросил:

- Где эта бутылка?

- Здесь, - он пошарил по кровати рядом с собой, передал мне бутылку, и я налил немного в свой стакан. Он протянул свою чашку, и я наполнил ее немного неаккуратно.

Он нахмурился, стряхивая бренди с кончиков пальцев, а затем отпил, чтобы не пролить. Я прислушивался к его дыханию, пока оно становилось глубже, замедляясь.

В темноте рядом со мной он поднял руку, затянутую в перчатку. Чашку он оставил стоять на груди. Второй рукой он осторожно потянул за кончики пальцев перчатки, пока посеребренная рука не обнажилась. Он поднял ее и повертел перед собой.

- Ты можешь его видеть? – с любопытством спросил я.

- Не так, как видишь ты. Но я его чувствую.

- Это больно? Тимара сказала, что это убьет тебя, а Спарк говорила мне, что Тимара – одна из немногих Элдерлингов, допущенных к работе с Серебром, и знает об этом больше кого-либо другого. Конечно, не то чтобы она овладела искусством прежних Элдерлингов.

- Вот как? Я об этом не слышал.

- Она пытается изучить воспоминания, сохраненные в городе. Но опасно слишком сильно вслушиваться в них. Лант слышит шепот города. Спарк – его пение. Я предостерег их, чтобы они избегали намеренного контакта с местами, где хранятся воспоминания, - я вздохнул. – Но уверен, что они испробовали, по меньшей мере, некоторые из тех, что там есть.

- О, да. Спарк говорила мне, что некоторые служанки в свободное время не занимаются ничем, кроме поисков эротических воспоминаний, которые одна Элдерлинг заключила в собственной статуе. Малта и Рейн не одобряют этого, и не без причины. Годы назад я слышал сплетни о семье Хупрусов – что отец Рейна провел слишком много времени в захороненном городе Элдерлингов, среди камней. Он умер из-за этого. Или, скорее, был поглощен этим, а затем его тело умерло потому что он перестал заботиться о себе. Они называют это «утонуть в воспоминаниях», - он отпил из своей чашки.

- А мы называем это «утонуть в Скилле». Август Видящий, - громко назвал я имя давно потерянного кузена.

- И Верити, гораздо более драматичным способом. Он не утонул в чьих-то чужих воспоминаниях, но погрузился в дракона, забрав с собой собственные.

Раздумывая о его словах, я какое-то время молчал. Я поднес свой стакан к губам, а потом остановился, чтобы сказать:

- Одна природная ведьма сказала мне однажды, что все магии соприкасаются – как круг – и у людей может быть одна или другая его дуга. Никто не получает их все. Я владею Скиллом и Уитом, но не способен на магию Предсказания. Чейд способен. Или был. Думаю. Он никогда до конца не признавался мне в этом. Джинна могла делать для людей амулеты, но презирала мой Уит как грязную магию… - я наблюдал, как вращается его посеребренная рука. – Зачем ты посеребрил себе руку? И зачем попросил еще Серебра?

Он вздохнул. Его свободная рука встряхнула перчатку и держала открытой, пока посеребренная заползала в нее. Он взял чашку обеими руками:

- Чтобы у меня была магия, Фитц. Чтобы я мог более свободно пользоваться колоннами. Чтобы я мог придавать форму дереву, как когда-то. Чтобы коснуться чего-то или кого-то и познать это до костей, как я когда-то мог, - он глубоко втянул воздух и выдохнул. – Когда они мучили меня… Когда сдирали кожу с моей руки… - он запнулся. Медленно глотнул своего бренди и беззаботным голосом сказал: - Когда на моих пальцах не стало Скилла, я потерял это. И хотел вернуть.

- Тимара сказала, что это убьет тебя.

- Это было медленной смертью для Верити и Кеттл. Они это знали. Они спешили создать дракона и войти в него прежде, чем Серебро убьет их.

- Но ты годами жил с Серебром на кончиках пальцев.

- А ты годами носил на запястье следы моих пальцев. Ты не умер от этого. Как и Малта не умерла оттого, что я коснулся ее шеи.

- Почему нет?

Он хмуро взглянул на свою чашку и, прежде чем повернуться лицом ко мне, отхлебнул из неё:

- Я не знаю. Возможно, потому, что я не совсем человек. Возможно, дело в наследии Белых. Возможно, потому, что ты был обучен управлять Скиллом. Возможно, потому, что на твою кожу, как и на кожу Малты, попала мельчайшая частичка Серебра. Или ее, возможно, сделали неуязвимой драконьи изменения, внесенные Тинтальей, - он улыбнулся, - А также, возможно, потому, что в тебе есть нечто от дракона. Кровь Элдерлингов, с давних времен. Полагаю, она примешалась к крови Видящих, когда первый Завоеватель достиг берегов, ставших впоследствии Бакком. Возможно, стены Баккипа не настолько пропитаны Скиллом, как стены Кельсингры, но мы оба знаем, что немного там все же есть: в Скилл-колоннах и в старейших камнях замка. Возможно, ты невосприимчив к нему потому, что вырос среди них, или, возможно, таким ты был рожден, - он помотал головой по кровати, и она стала мягче, помогая ему расслабиться. – Мы не знаем. Но, думаю, это, - он держал поднятой затянутую в перчатку руку и растирал кончики пальцев, - будет для меня очень полезным, когда мы достигнем Клерреса.

- А пузырьки с Серебром, о которых ты просил?

- Честно говоря, я хотел их для друга. Чтобы улучшить его жизненный удел. И, возможно, получить у него помощь.

Я накапал немного бренди в свой стакан и наполнил его чашку. Мы оба выпили.

- Я знаю этого друга?

Он громко рассмеялся. Этот звук стал таким редким, что я улыбнулся, услышав его, хотя и не знал причины.

- Нет, еще не знаешь. Но узнаешь, - он посмотрел на меня своими бледно-золотыми глазами, и я почувствовал, что он меня видит. – И ты можешь обнаружить, что у вас много общего, - сказал он и снова расхохотался, немного свободнее.

Я не стал ни о чем его спрашивать. Знал - не стоит и мечтать, что он ответит на прямой вопрос. Он удивил меня, спросив:

- Ты никогда не думал об этом? О том, чтобы добавить немного Скилла на пальцы?

- Нет, - я подумал о Верити, о его руках и предплечьях, покрытых Скиллом, из-за чего он не мог коснуться своей женщины. О временах, когда что-то, папоротник или листва, касалось старых отметок от пальцев Шута на моем запястье, и я обескураживающее мгновение нес полное знание об этой вещи. – Нет. Думаю, у меня и так достаточно проблем со Скиллом, чтобы делать себя еще беззащитнее перед ним.

- Но ты годами носил следы моих пальцев. И был очень огорчен, когда я их забрал.

- Это так. Потому что потерял связь с тобой, - я глотнул бренди. – Но как ты убрал их с моей кожи? Как вернул Скилл обратно в свои пальцы?

- Я просто сделал это. Ты можешь рассказать мне, как дотягиваешься до Неттл?

- Так, чтобы ты понял – нет. Нет, потому что у тебя нет Скилла.

- Именно.

Некоторое время между нами висела тишина. Я работал над своими стенами и чувствовал, как бормотание города становилось тихим шепотом, а затем слабело, пока не наступила благословенная тишина. Затем чувство вины пришло на место, занятое прежде бормотанием города. Покой? Какое право я имел на покой, когда так ужасно подвел Пчелку?

- Хочешь, чтобы я забрал их?

- Что?

- Следы моих пальцев на твоем запястье. Ты хочешь, чтобы я снова забрал их?

Я быстро обдумал это. Хотел ли я?

- Я не хотел этого, когда ты их забирал. А сейчас? Боюсь, если ты положишь руку мне на запястье, нас обоих может унести. Шут, я говорил тебе, что чувствую себя побежденным магией. Последнее столкновение с силой Скилла заставляет меня быть очень осмотрительным. Я думал о Чейде и о том, как он постарел за последние несколько месяцев. Что, если со мной внезапно произойдет то же самое? Не владеть своей памятью, терять мысль? Я не могу позволить этому случиться. Я не должен потерять концентрацию, - я отпил из стакана. – У нас… у меня… есть дело, которое нужно закончить.

Он не ответил. Я уставился в потолок, но краем глаза наблюдал, как он опустошает свою чашку. Я протянул ему бутылку, и он налил себе еще. Этот момент не хуже любого другого.

- Ладно, расскажи мне про Клеррес. Остров, город, школа. Как мы войдем?

- Что касается того, как туда войти мне, то это не проблема. Если я покажусь им и меня узнают, они будут крайне озабочены тем, чтобы вернуть меня обратно и закончить начатое, - он попытался рассмеяться, но внезапно умолк.

Я подумал, не испугал ли он сам себя, и попытался отвлечь:

- Ты пахнешь, как она.

- Что?

- Ты пахнешь, как Янтарь. Это немного нервирует.

- Как Янтарь? – он поднес запястье к носу и понюхал. – Едва уловимый аромат розового масла. Как ты можешь его чувствовать?

- Полагаю, во мне все еще есть что-то от волка. Я заметил, потому что обычно у тебя нет запаха. О, если ты грязный, я чувствую запах грязи на твоей коже и одежде. Но не твой, твой собственный. Ночной Волк называл тебя Лишенным Запаха. Он считал это очень странным.

- Я забыл про это. Ночной Волк.

- За Ночного Волка. За давно ушедшего друга, - я поднял свой стакан и осушил его, как и он. Я быстро наполнил его чашку и звякнул бутылкой о край стакана.

Мы оба молчали некоторое время, вспоминая моего волка, но эта тишина была иной. Затем Шут откашлялся и заговорил так, словно был Федвреном, преподающим историю Бакка:

- Далеко к югу и через море на восток лежит земля, откуда я пришел. Я родился в небольшой семье сельских фермеров. Там была хорошая почва, наш ручей редко пересыхал. У нас были гуси и овцы. Моя мать пряла шерсть, родители красили, отцы делали из нее ткань. Те дни были очень давно, как в старой сказке. Мать поздно родила меня, и я рос медленно, как и Пчелка. Но они берегли меня, и я оставался с ними много лет. Они были стары, когда привели меня к Служителям в Клеррес. Возможно, они считали, что слишком стары, чтобы и дальше заботиться обо мне. Они сказали, что я должен стать тем, кем мне было суждено, и боялись, что слишком долго держали меня вдали от этого предназначения. Ведь в той части мира всем известно о Белых Пророках, хотя не каждый этим легендам верит.

Я был рожден на материке, в Мерсении, но мы странствовали от острова к острову, пока не добрались до Клерреса. Это очень красивый город, лежащий в бухте огромного острова под названием Келлс на старом языке. Или Клеррес. Некоторые называют его Белым Островом. Его побережье и пляжи некоторых островов завалены огромными костями. Такими старыми, что превратились в камень. Я сам их видел. Некоторые из этих каменных костей были встроены в крепость на Клерресе. Потому что это именно крепость, оставшаяся со времен, когда еще не было Служителей. В какой-то момент длинный узкий полуостров достиг ее. Тот, кто построил замок на Клерресе, отрезал этот полуостров, оставив только узкую дамбу, ведущую к замку, - дамбу, которая каждый день исчезает с приливом и вновь появляется во время отлива. Каждый конец дамбы тщательно защищается и охраняется. Служители контролируют - кто приезжает и кто приходит.

- Значит, у них есть враги?

Он снова засмеялся:

- О которых я когда-нибудь слышал – нет. Они контролируют поток торговли. Паломников, купцов и нищих. Клеррес притягивает все слои населения.

- Итак, нам следует подойти к нему с моря, на маленькой лодке, ночью.

Он покачал головой и глотнул еще бренди:

- Нет. На каждой башне постоянно дежурят превосходные лучники. У моря устроены высокие каменные валы, и ночами на них зажигаются фонари. Они горят ярко. Ты не сможешь подойти с моря.

- Продолжай, - сказал я со вздохом.

- Как я тебе говорил. Туда приходят люди всех сортов. Купцы из дальних портов, люди, которые беспокоятся о своем будущем, люди, которые хотят стать Служителями Белых, наемники, чтобы присоединиться к страже. Мы спрячемся среди них. В каждодневном потоке людей, стремящихся в Клеррес, ты будешь незаметен. Ты можешь смешаться с теми, кто ищет свою судьбу и каждый отлив переходит дамбу, чтобы попасть в замок.

- Я бы лучше вошел скрытно. Желательно, в темноте.

- Там может быть тайный ход, - признал он. – Под дамбой есть древний туннель. Я не знаю, где вход в него, и не знаю, где он заканчивается. Я говорил тебе, что несколько молодых Белых тайно вывели меня, - он покачал головой и сделал большой глоток бренди. – Я думал, что они мои друзья, - с горечью сказал он. – Позже я был вынужден спросить себя, не служили ли они Четверым. Думаю, они освободили меня, словно выпустили из клетки почтового голубя – зная, что он полетит домой. Боюсь, они будут меня ждать. Возможно они предвидели мое возвращение и будут готовы к нему. Фитц, то, что мы пытаемся сделать, разрушит любое запланированное ими будущее. У них будет много снов об этом.

Я запрокинул голову, чтобы посмотреть на него. Он странно улыбался:

- Когда ты впервые вернул меня из смерти, я сказал тебе, что живу в будущем, которого никогда не предвидел. Мне никогда не снилось ничего дальше моей смерти. Я знал, что смерть была неизбежна. И когда я путешествовал с Прилкопом, обратно в Клеррес, я не видел снов. Я был уверен - мое время быть Белым Пророком закончилось. Разве мы не добились всего, что я когда-либо себе представлял?

- Добились! – воскликнул я и поднял стакан: - За нас!

Мы выпили.

- Годы спустя сны вернулись ко мне, но лишь урывками. Затем Эш дал мне выпить драконью кровь, и мои сны вернулись, как потоп. Сильные сны. Видения, которые предупреждали о значительных расхождениях в том, что может произойти, Фитц. Дважды я видел Разрушителя, который приходит в Клеррес. Им будешь ты, Фитц. Но если сны об этом видел я, то видели и другие. Служители могут ждать нас. Они могли даже сознательно предпринять ходы, необходимые, чтобы я вернулся к ним и привел своего Изменяющего.

- Значит, мы должны убедиться, что они не видят тебя, - я демонстрировал оптимизм, которого не испытывал. Рассказать убийце, что его ждут – сообщить ему наихудшую новость из возможных. Я рискнул задать вопрос, о котором долго размышлял: - Шут. Когда мы меняли мир, направляя его, как ты выражался, на «лучший путь»… как ты узнавал, что мы должны, а чего не должны делать?

- Я не знал наверняка, - он тяжело вздохнул. – Я видел тебя в будущем, которого хотел. Но не часто. Во-первых, было очень мало шансов, что ты выживешь. Поэтому первой моей задачей стало найти тебя и сохранять тебе жизнь так долго, как только возможно. Чтобы создать большую вероятность того, что ты будешь существовать в более вероятном будущем. Понимаешь, о чем я? – я не понимал, но согласно хмыкнул. – Итак. Чтобы сохранить жизнь бастарду, найди влиятельного человека. Добейся, чтобы он был на твоей стороне. Я вложил в голову короля Шрюда мысль, что ты можешь пригодиться ему в будущем. Что он не должен позволять Регалу погубить тебя, иначе лишится инструмента, который позднее мог бы использовать.

Я вспомнил слова, сказанные Регалом, когда он впервые увидел меня:

- Не делай ничего, что не сможешь исправить, до тех пор, пока не поймешь, чего ты уже не сможешь сделать, когда сделаешь это.

- Почти точно, - сказал он, икнул и хихикнул. - О, король Шрюд. Я никогда не предвидел, что буду так беспокоиться за него, как и того, что он будет любить меня. Или ты! – он зевнул и добавил: - Но он любил.

- Итак, мы можем как-то уменьшить вероятность того, что они будут ждать нас?

- Мы могли бы не идти.

- Да, точно.

- Мы могли бы отложить поездку лет на двадцать, или около того.

- Я, вероятно, буду мертв. Или очень стар.

- Верно.

- Я не хочу втягивать во все это остальных. Ланта и молодежь. Я никогда не хотел, чтобы пошел ты, не говоря уж о них. Надеюсь, в Бингтауне мы сможем посадить их на корабль до дома.

Он покачал головой, не одобряя этот план. Потом спросил:

- Ты думаешь, что как-то ухитришься оставить и меня?

- Хотел бы, но, боюсь, ты должен быть рядом со мной, чтобы помочь мне найти дорогу. Так что будь полезен, Шут. Расскажи мне про этот туннель. Он тоже охраняется?

- Думаю, что нет, Фитц. Я так мало могу рассказать тебе. Я был ослеплен и сломлен. Я не знаю даже имен тех, кто вывел меня оттуда. Когда я осознал, что мы куда-то движемся, я подумал, что меня ведут в мусорный отсек, расположенный на уровне нижних подземелий. Это отвратительное место, полное вони, нечистот и смерти. Все отходы замка стекают в бочку, встроенную в пол. Если ты рассердил Четырех, именно туда они выбросят твое расчлененное тело. Дважды в день, с приливом, бочку заливают волны. Желоб уходит вниз и под замковую стену, в бухту. Когда волны уходят, они уносят с собой отбросы, экскременты и маленьких задушенных детей, которых они не сочли достойными жизни…

Его голос дрогнул, когда он сказал:

- Я думал, они пришли именно для этого. Чтобы разорвать меня на кусочки и выбросить с остальными отходами. Но когда я закричал, они успокоили меня и сказали, что пришли спасти меня, завернули в одеяло и потащили наружу. Когда я бывал в сознании, я слышал журчание воды и запах моря. Мы спустились по ступеням. Они долго несли меня. Я чувствовал запах их лампы. Затем несколько ступеней наверх, и наружу, на склон холма. Я ощутил запах овец и мокрой травы. Тряска причиняла ужасную боль. Они несли меня по неровной земле мучительно долго и затем вышли к причалу, где отдали меня морякам на корабль.

Я сохранил в памяти то немногое, что он дал мне. Туннель под дамбой, выходящий на овечье пастбище. Не слишком полезно.

- Кто они? Они захотят нам помочь?

- Не знаю. Даже сейчас я не могу ясно вспомнить этого.

- Ты должен, - сказал я ему. Я почувствовал, как он содрогнулся, и испугался, что слишком надавил. Я заговорил более мягко: - Шут, ты – все, что у меня есть. А мне так много нужно узнать об этих «Четырех». Я должен знать их слабости, их увлечения, их друзей. Должен знать их привычки, пороки, их распорядок дня и их желания.

Я ждал. Он молчал. Я попробовал задать другой вопрос:

- Если бы мы могли убить только одного, кого бы ты выбрал? – он по-прежнему молчал. Спустя какое-то время я тихо спросил его: - Ты не спишь?

- Не сплю. Нет, - по его голосу казалось, будто он трезвее, чем был. – С Чейдом было так же? Вы двое советовались друг с другом и планировали каждую смерть?

Не говори об этом. Слишком личное, чтобы рассказывать, даже Шуту. Я никогда не обсуждал этого с Молли. Только один человек наблюдал, как я выполняю свою работу - Пчелка. Я прокашлялся:

- Давай закончим на сегодня, Шут. Завтра я попрошу у хранителей бумагу, и мы начнем чертить крепость. Все, что ты вспомнишь. А сейчас нам нужно поспать.

- Я не смогу.

Он казался отчаянно несчастным. Я вытащил наружу все, что он похоронил в себе. Я протянул ему бутылку. Он выпил из горла. Я забрал ее и сделал то же самое. Я тоже вряд ли буду спать. Я не хотел напиваться. Это должно было быть уловкой. Планом, как перехитрить моего друга. Я выпил еще и перевел дыхание.

- У тебя там есть союзники?

- Возможно. Прилкоп был жив в последний раз, когда я его видел. Но если он живет, то, вероятно, в заключении, - пауза. – Я постараюсь все это упорядочить в памяти и рассказать тебе. Но это тяжело, Фитц. Есть вещи, воспоминания о которых я не могу вынести. Они возвращаются ко мне только в кошмарах…

Он замолчал. Выуживать из него информацию казалось не меньшим мучением, чем доставать кусочки кости из раны.

- Когда мы покинули Аслевджал, чтобы вернуться в Клеррес… - сказал он внезапно. – Это была идея Прилкопа. Я все еще восстанавливался после всего, что произошло. Я не чувствовал себя достаточно знающим, чтобы наметить свой собственный путь. Он всегда хотел вернуться в Клеррес. Страстно желал этого, так много лет. Его воспоминания об этом месте всегда отличались от моих. Он пришел из времен, когда Служители еще не были порочны. Из времен, когда они действительно служили Белому Пророку. Когда я рассказал ему о своем времени там, о том, как они поступали со мной, он пришел в ужас. И тверже, чем когда-либо, решил, что мы должны вернуться, чтобы все исправить.

Внезапно он вздрогнул, обхватил себя руками и ссутулился. Я повернулся к нему. В бледном свете звезд на потолке он выглядел очень старым и маленьким.

- Я позволил ему уговорить меня. Он был… я надеялся, что он... у него очень большое сердце, Фитц. Даже после того, как он видел все, что сделала Илистор, он не мог поверить, что Служители теперь служат только алчности и злобе.

- Илистор?

- Ты знал ее как Бледную Женщину.

- Я не знал, что у нее есть другое имя.

Его губы изогнула слабая улыбка.

- Ты думал, что когда она была младенцем, ее называли Бледной Женщиной?

- Я… ну, нет. На самом деле я никогда об этом не думал. Ты называл ее Бледной Женщиной!

- Называл. Такова старая традиция, или, быть может, суеверие. Не называй истинное имя того, чье внимание не хочешь привлечь. Возможно, оно пошло от тех дней, когда драконы и люди привыкли уживаться в одном мире. Тинталье не нравилось, что люди знают ее истинное имя.

- Илистор, - тихо сказал я.

- Она ушла. И все же я избегаю ее имени.

- Она действительно ушла, - я вспомнил о ней, какой видел ее в последний раз. Ее руки оканчивались почерневшими обрубками костей, длинные волосы свисали вокруг лица, вся обманчивая красота исчезла. Я не хотел думать об этом, и был благодарен, когда он снова заговорил, мягко размывая границы слов:

- Когда я вернулся с Прилкопом в Клеррес, Служители сперва были… поражены. Я говорил тебе, что был тогда очень слаб. Будь я в себе, я был бы гораздо более осмотрителен. Но Прилкоп ждал лишь мира и покоя, потрясающего возвращения домой. Мы вместе пересекли дамбу, и все, кто видел его, знали, кто он - пророк, который выполнил дело своей жизни. Мы вошли, и он отказался ждать. Мы отправились прямо в комнату для аудиенций, принадлежащую Четверым.

В тусклом свете я наблюдал за его лицом. Начала появляться улыбка. Исчезла.

- Они лишились дара речи. Испугались, возможно. Он откровенно сообщил, что их поддельный пророк провалился, и что мы выпустили Айсфира в мир. Он был бесстрашен, - он повернулся ко мне. – Женщина закричала и выбежала из комнаты. Не уверен, но, думаю, это была Двалия. Так она услышала, что руки Бледной Женщины были съедены, и как она умерла в холоде, как она голодала и замерзала. Илистор всегда презирала меня, а в тот день я получил и ненависть Двалии.

Тем не менее, почти сразу Четверо устроили нам настоящий приветственный праздник. Изысканные обеды, на которых нас сажали за высокий стол вместе с ними. Развлечения, нам предлагали опьяняющие напитки и куртизанок – все, чего мы только могли пожелать, по их представлениям. Нас восхваляли как вернувшихся героев, а не двоих людей, уничтоживших будущее, которого они добивались.

Снова тишина. Затем он перевел дыхание.

- Они были умны. Они попросили полного отчета обо всем, что я совершил, как и следовало от них ожидать. Они предоставили в мое распоряжение писарей, предложили мне лучшую бумагу, прекрасные чернила и кисти, чтобы я мог записать все пережитое в огромном мире. Прилкопа почитали как старейшего из всех Белых.

Он замолчал, и я подумал, что он заснул. Он выпил гораздо больше бренди, чем я. Моя уловка сработала слишком хорошо. Я взял чашку из его расслабленной руки и аккуратно поставил на пол.

- Они предоставили нам роскошные комнаты, - продолжил он наконец. – За мной ухаживали лекари. Ко мне вернулись силы. Они были так покорны, так извинялись за то, что усомнились во мне. Так полны желания учиться. Задавали мне так много вопросов… Однажды я осознал, что, вопреки всем их вопросам и лести, смог… уменьшить тебя. Рассказать свою историю так, будто ты был несколькими людьми, а не одним. Конюх, бастард принца, убийца. Чтобы спрятать тебя от них, оставить безымянным Изменяющим, который служил мне. Я разрешил себе признать, что не доверяю им. Что никогда не забывал и не прощал того, как плохо они со мной обращались когда-то и как удерживали меня там.

И у Прилкопа тоже были опасения. Годами он наблюдал за Бледной Женщиной, когда она жила на Аслевджале. Он видел, как она соблазняла своего Изменяющего, Кебала Робреда, подарками – серебряными украшениями на шею, золотыми серьгами с рубиновыми вставками, - подарками, означавшими, что в ее распоряжении было немалое богатство. Богатство, предоставленное ей Клерресом, чтобы она могла направить мир на так называемый «истинный Путь». Она была не лже-пророком, но посланником, отправленным исполнить их волю. Она должна была погубить Айсфира и положить конец последней надежде вернуть драконов в этот мир. Чего ради, спросил он меня, станут они приветствовать тех двоих, кто разрушил их планы?

Итак, мы сговорились. Мы согласились, что не должны давать им никаких подсказок, которые могут привести к тебе. Прилкоп предположил, что они ищут то, что он называл переходами – места и людей, которые помогли нам направить мир в лучшее будущее. Он полагал, что они могут использовать те же места и людей, чтобы оттолкнуть мир обратно на «истинный Путь», которого они желали. Прилкоп чувствовал, что ты был очень мощным переходом, который необходимо защитить. В то время Четверо еще обращались с нами, как с почетными гостями. У нас было все самое лучшее и свобода, чтобы перемещаться по замку и городу. Именно тогда мы тайно отправили двух своих первых посланников. Они должны были найти и предостеречь тебя.

Я напряг свой затуманенный рассудок:

- Нет. Посланница сказала - ты хотел, чтобы я нашел Нежданного Сына.

- Это было позже, - сказал он тихо. – Намного позже.

- Ты всегда говорил, что Нежданным Сыном был я.

- Потому что тогда я так и думал. И Прилкоп тоже. Вспомни, как настойчиво он советовал нам расстаться, иначе мы могли случайно внести в мир непредсказуемые изменения. Изменения, которые мы не могли бы ни предвидеть, ни контролировать, - он принужденно рассмеялся. – И мы так и сделали.

- Шут, меня заботят не чьи-то видения лучшего будущего для этого мира. Служители погубили моего ребенка, - сказал я в темноте. – Меня заботит лишь, чтобы у них не было будущего вообще.

Я перевернулся на кровати:

- Когда ты перестал верить, что Нежданным Сыном был я? И если эти пророчества не относятся ко мне, то что мы вместе с тобой сделали? Если мы руководствовались твоими снами, а я даже не был тем, сны о ком тебя посещали…

- С этим я боролся, - он так тяжело вздохнул, что я ощутил его дыхание на своем лице. – Пророческие сны говорят загадками, Фитц. Это головоломка, которую нужно решить. Достаточно часто ты упрекал меня, что я истолковывал их уже после того, как события происходили, выворачивал пророчества так, чтобы они соответствовали тому, что на самом деле случилось. А пророчества о Нежданном Сыне? Их много. Я никогда не рассказывал тебе их все. В некоторых на тебе были оленьи рога. В других ты выл, как волк. Сны говорили, что ты придешь с севера, от бледной женщины и смуглого отца. Все эти пророчества подходят. Я ссылался на все эти сны, чтобы доказать: бастард принца, которому я помогаю, был Нежданным Сыном.

- Ты помогал мне? Я думал, я был твоим Изменяющим.

- Ты и был. Не перебивай. Это и без того достаточно сложно, - он снова замолчал, чтобы поднять бутылку. Когда он отпустил ее, я успел поймать ее прежде, чем она упала. – Я знаю, что ты – Нежданный Сын. Всем своим существом я знал это тогда и знаю сейчас. Но они настаивали, что ты им не был. Они ломали меня так серьезно, что мне трудно было удержаться в своей вере. Фитц, они выворачивали мои мысли так же, как выкручивали кости. Они сказали, что некоторые из выведенных в Клерресе Белых все еще видят сны о Нежданном Сыне. Он снился им как темный образ возмездия. Они говорили, что если бы я исполнил те пророчества, сны больше не продолжались бы. Но они продолжались.

- Может быть, они все еще говорят обо мне, - я закупорил бутылку и осторожно опустил на пол. Поставил рядом свой стакан. Повернулся лицом к Шуту.

Я сказал это в шутку. Но то, как резко он втянул в себя воздух, сказало мне, что для него это было чем угодно, но только не шуткой.

- Но… - возразил он и замолчал. Он наклонил голову так внезапно, что почти уткнулся лицом мне в грудь. Он зашептал так, словно боялся громко говорить эти слова: - Тогда они будут знать. Они несомненно будут знать. О, Фитц. Они пришли и нашли тебя. Они забрали Пчелку, но нашли Нежданного Сына, как и утверждали согласно своим пророчествам, что найдут, - он задохнулся на последних словах.

Я положил руку ему на плечо. Он дрожал. Я спокойно заговорил:

- Итак, они нашли меня. И мы заставим их очень пожалеть об этом. Разве ты не говорил мне, что я снился им как Разрушитель? Вот мое предсказание: я уничтожу людей, погубивших моего ребенка.

- Где бутылка? – он казался совершенно обескураженным, и я решил сжалиться над ним.

- Мы выпили. Достаточно поговорили. Иди спать.

- Не могу. Я боюсь спать.

Я был пьян. Слова сами срывались с моих губ:

- Тогда смотри сны обо мне - как я убиваю Четверых, - я глупо засмеялся. – Как я с радостью убью Двалию, - я глубоко вздохнул. – Теперь я понимаю, почему ты разозлился, когда я ушел от Бледной Женщины. Я знал, что она умрет. Но я понимаю, почему ты хотел, чтобы я убил ее.

- Ты нес меня. Я был мертв.

- Да.

Мы молчали некоторое время, думая об этом. Я давно не был так пьян. Сознание начинало ускользать.

- Фитц. Когда родители оставили меня в Клерресе, я был еще ребенком. Мне нужен был кто-нибудь, кто заботился бы обо мне, защищал меня, а у меня не было никого, - его голос, который он всегда так тщательно контролировал, был наполнен слезами. – Мое путешествие в Баккип, когда я впервые сбежал из Клерреса, чтобы найти тебя… Это было ужасно. Что я был вынужден делать, и что делали со мной, - все ради того, чтобы я смог добраться до Бакка. И найти тебя, - он всхлипнул. – Затем король Шрюд. Я пришел туда, надеясь только манипулировать им, чтобы получить то, что мне было нужно. Тебя, живого. Я стал таким, каким меня научили быть Служители, безжалостным и эгоистичным. Готовым подчинять людей и события своей воле. Я добрался до его двора, одетый в лохмотья, почти умирая от голода, дал ему письмо, с которого смылась большая часть чернил, и сказал, что был послан ему в качестве подарка.

Он засопел и провел рукой по глазам. В моих глазах стояли слезы сострадания.

- Я кувыркался, прыгал и ходил на руках. Я ждал, что он будет насмехаться надо мной. Я был готов, что он будет использовать меня любым способом, каким пожелает, но надеялся, что смогу отвоевать у него твою жизнь, - он громко всхлипнул. – Он… он приказал мне остановиться. Регал стоял рядом с его троном, полный негодования, что такое существо, как я, пустили в тронный зал. А Шрюд? Он сказал гвардейцу: «Отведите этого ребенка на кухни и присмотрите, чтобы его накормили. Пусть портнихи найдут для него подходящую одежду. И обувь. Обувь по его ноге».

- И все, что он приказал, было сделано для меня. Это так меня насторожило! О, я не доверял ему. Капра научила меня бояться изначальной доброты. Я ожидал, что меня будут бить, задавая вопросы. Когда он сказал, что я могу спать у очага в его спальне, я был уверен, что он будет… но это было все, что он имел в виду. Когда королева Дизайер уходила, я разделял с ним вечер, чтобы развлечь его фокусами, рассказами и песнями, затем спал у своего очага и поднимался утром, когда вставал он. Фитц, у него не было причин быть таким добрым ко мне. Совсем не было.

Теперь он громко плакал, его стены были полностью сломаны.

- Он защищал меня, Фитц. У него ушли месяцы, чтобы завоевать мое доверие. Но спустя время, когда королева Дизайер путешествовала, а я спал у этого очага, я почувствовал себя в безопасности. Спать было безопасно, - он снова потер глаза. – Я скучаю по этому. Я так скучаю по этому.

Я сделал, думаю, то, что любой бы сделал для друга, особенно такой же пьяный, какими были мы оба. Я вспомнил Баррича, и как его сила укрывала меня, когда я был маленьким. Я обнял Шута и притянул к себе. Мгновение я ощущал эту нестерпимую связь между нами. Я поднял руку и подвинулся так, что его лицо прижалось к моей рубашке.

- Я это почувствовал, - сказал он устало.

- Как и я.

- Ты должен быть осторожнее.

- Буду, - я укрепил от него свои стены. Но хотел, чтобы мне не нужно было делать этого. – Давай спать, - сказал я ему. Я дал обещание, сомневаясь, что смогу его сдержать. – Я буду защищать тебя.

Он шмыгнул носом в последний раз, провел запястьем по глазам и глубоко вздохнул. На ощупь поискал затянутой в перчатку рукой и сжал мою руку, запястье к запястью, в воинском приветствии. Спустя какое-то время я почувствовал, как его тело расслабляется в моих объятьях. Его хватка на моем запястье ослабла. Я был полон решимости.

Защитить его. Мог ли я защитить даже себя самого? Имел ли я право давать ему такое пустое обещание. Я не защитил Пчелку, верно? Я глубоко вздохнул и подумал о ней. Не в бессмысленной тоске, а вспоминая дорогие времена, давно минувшие. Я думал о ее маленькой ручке, сжимающей мои пальцы. Вспоминал, какой толстый слой масла она мазала на хлеб и как двумя руками держала свою чайную чашку. Я позволил страданию освежить мою боль, заново просолить мои раны. Я вспоминал ее тяжесть на плече, и как она обхватывала мою голову, чтобы успокоить саму себя. Пчелка. Такая маленькая. Такое краткое время – моя. И ныне ушедшая. Просто ушедшая в Скилл-поток и потерянная навсегда. О, Пчелка.

Шут тихо застонал от боли. На мгновение его рука сжала мое запястье, а затем снова расслабленно упала.

И какое-то время также, как глазел на поддельное ночное небо, я пьяно наблюдал за ним.


Глава седьмая. Нищенка.


Этот сон очень короткий, но такой потрясающе красочный, что я не могу забыть его. Важен ли он? Мой отец говорит с двухголовым человеком. Они так погружены в разговор, что не имеет значения, как громко я перебиваю их, они не заговорят со мной. Во сне я произношу: «Найдите ее. Найдите ее. Еще не слишком поздно!» Во сне я волк, сотворенный из тумана. Я вою и вою, но они не поворачиваются ко мне.

                                          Дневник снов Пчелки Видящей.


Я никогда не была так одинока. Так голодна. Даже Волк-Отец был в замешательстве по поводу того, что мне следует делать дальше.

Давай найдем лес. Там я смогу научить тебя быть волком, как когда-то твой отец научил меня.

Руины были огромной кучей почерневшего и оплавленного камня. Квадратные края некоторых блоков оплавились и съехали к земле, словно лед, растопленный солнцем. Мне пришлось взобраться на разрушенные стены, чтобы перелезть через них, и я боялась упасть в трещины между камнями. Я нашла место, где два огромных блока оперлись друг о друга, и забралась в затененную нишу под ними. Свернувшись в клубок в их тени, я попыталась собраться с мыслями и силами. Мне надо было продолжать прятаться от Двалии и остальных. У меня не было ни еды, ни воды. Была только одежда на плечах и свеча в кармане. Моя заплесневелая шаль потерялась в последней схватке вместе с шерстяной шапкой. Как могла я найти обратный путь в Бакк или хотя бы к границам Шести Герцогств? Я вспомнила все, что знала о географии Калсиды. Могла ли я добраться домой пешком? Природа Калсиды была суровой. В этой местности жара поднималась прямо от земли. Тут была пустыня, насколько я помнила… и низкий горный массив. Я потрясла головой. Это было бесполезно. Моя голова не работала, пока желудок требовал пищи, а во рту пересохло.

В течение всего дня я продолжала прятаться. Я внимательно вслушивалась, но не слышала ни Двалию, ни остальных. Вероятно, ей удалось выбраться из-под каменных развалин, и, возможно, Винделиар снова подчинил волю калсидийца в угоду ее целям. Что они будут делать? Может быть, направятся в город или в поместье Керфа. Будут ли они искать меня? Так много вопросов, и никаких ответов.

С приближением ночи я начала пробираться сквозь разрушенную драконами часть города. Дома, ранее бывшие жилыми, лишились крыш и таращились пустыми отверстиями на месте окон и дверей. Улицы были по большей части очищены от обломков. Среди руин бродили мусорщики. В стенах в некоторых местах не хватало каменных блоков; из трещин росли высокие сорняки и тощие кусты. За покосившейся стеной сада я обнаружила воду, скопившуюся в мшистом бассейне заброшенного фонтана. Я отпила из сложенных ладоней и брызнула водой на лицо. Пораненные запястья защипало, когда я мыла руки. В поисках укрытия на ночь я раздвинула широко разросшиеся кусты. Пробираясь сквозь траву, я почувствовала запах дикой мяты. Я съела немного только для того, чтобы желудок был не таким пустым. Блуждающие кончики моих пальцев узнали зонтовидную форму листьев настурции. Я набрала целый пучок и засунула в рот. За занавесью из свисающего с покосившейся решетки винограда я обнаружила заброшенный дом.

Я забралась внутрь через низко расположенное окно и, посмотрев вверх, увидела вместо отсутствующей крыши небо. Сегодняшняя ночь обещала быть ясной и холодной. Я нашла почти свободный от обломков угол, частично укрытый упавшей крышей, и забралась в темноту, свернувшись на полу, как бродячая собака. Я закрыла глаза. Сон приходил и уходил вместе с прерывистыми сновидениями. Я ела тосты и запивала их чаем в Ивовом Лесу. Мой отец нес меня на своих плечах. Я проснулась в слезах. Свернувшись еще больше в полной темноте, я попыталась придумать план, который позволил бы мне вернуться домой. Пол подо мной был твердым. Мое плечо все еще ныло. Живот болел, и не только от голода, но и от полученных ударов. Я коснулась уха; кровь запеклась в волосах вокруг. Вероятно, я выглядела так же устрашающе, как и тот нищий, которому я пыталась помочь в Дубах-на-Воде. Так что завтра я побуду нищенкой. Что угодно, чтобы достать еды. Я прижалась спиной к стене и свернулась поудобнее. Я спала прерывистым сном в течение всей ночи, которая не была бы такой холодной для того, кто не спал бы на свежем воздухе в одной только рваной одежде.

Когда взошло солнце, я увидела голубое небо со стремительно несущимися белыми облаками. Я окоченела, проголодалась, хотела пить и чувствовала себя одинокой. Свободной. Странный запах витал в воздухе, оттеняя городские запахи готовящейся на огне пищи, открытых стоков и конского помета.

Отлив, – прошептал мне Волк-Отец. - Так пахнет море, когда волны отступают.

Взобравшись на остатки каменной стены дома, я осмотрела окрестности.

Я находилась на невысоком холме в углублении долины. Ниже за переделами города я увидела реку. Позади меня дома, здания и дороги покрывали землю, словно короста рану. Дым поднимался из бесчисленных труб. Ближе к городу завитки коричневатой воды окружали множество кораблей, стоявших на якоре. Гавань. Я знала это слово, но, наконец, смогла увидеть, что оно означало. Это была вода, окруженная сушей так, словно земля хотела сомкнуть вокруг нее большой и указательный пальцы. А за ней было еще больше воды, простирающейся до самого горизонта. Я так часто слышала о глубоком синем море, что было трудно осознать, что именно об этой воде, переливавшейся всеми оттенками зеленого, голубого, серебристого, серого и черного, пели менестрели. Менестрели также пели о притягательности моря, но я совсем не чувствовала этого. Оно казалось огромным, пустым и опасным. Я отвернулась от него. Вдалеке от города виднелись низкие насыпи желтоватых холмов.

- У них нет леса, - прошептала я.

А-а. Это многое может рассказать о калсидийцах, - ответил Волк-Отец. Моими глазами он осмотрел окружающую нас землю, покрытую домами и мощеными улицами, словно шрамами. - Тут совсем другой и крайне опасный вид дикой природы. Боюсь, что здесь тебе от меня будет мало толка. Будь осторожна, детеныш. Будь очень осторожна.

Калсида просыпалась. На территории всего города виднелись поврежденные участки, но в основном драконы сконцентрировали свою ярость на области вокруг разрушенного замка. Замка герцога, как сказал Керф. В памяти что-то шевельнулось. Я слышала об этом разрушении в разговоре отца и матери. Драконы Кельсингры прилетели в Калсиду и атаковали город. Старый герцог был повержен, и герцогиней Калсиды стала его дочь. Никто уже и не помнил времена, когда Калсидой правила женщина. Мой отец говорил: «Сомневаюсь, что в Калсиде установится мир, но, по крайней мере, они будут так заняты гражданскими войнами, что не станут сильно нас беспокоить».

Но я не видела никаких гражданских войн. Ярко одетые люди передвигались по мирным улочкам. Телеги, запряженные ослами или необыкновенно крупными козлами, начали заполнять улицы, и люди в свободных развевающихся рубашках и черных штанах двигались среди них. Я видела рыбу, сверкавшую серебром из пришвартованных лодок, и корабль, отбуксированный на глубину, где его паруса развевались, подобно крыльям птицы, прежде чем в тишине двинуться прочь. Я видела два рынка: один расположился рядом с доками, а другой – на широкой улице. На последнем были яркие навесы над киосками, а рынок у причала выглядел более серым и бедным. До меня доносились запахи свежеиспеченного хлеба и копченого мяса, совсем слабые, но мой рот наполнился слюной.

Я взвесила свой план изображать немую нищенку и выпрашивать еду и монеты. И подумала, что моя порванная туника, гамаши и меховые ботинки наверняка немедленно выдадут во мне иностранку среди всей этой яркой струящейся одежды.

У меня не было выбора. Можно было прятаться среди руин и голодать либо попытать счастья на улицах.

Я почистилась. Я решила стать нищенкой, но не одной из тех, которые были отвратительно грязными. Оставалось надеяться, что со своими светлыми волосами и голубыми глазами я буду похожа на калсидийку и смогу изобразить немоту. Я потрогала лицо и поморщилась, задев синяки и едва зажившие порезы. Возможно, жалость окружающих поможет мне. Но я не могла полагаться на одну только жалость.

Я сняла меховые ботинки. Этот весенний день уже сейчас был слишком теплым для них. Я вытерла и расправила их как смогла. Потом сняла обрывки чулок и посмотрела на свои бледные съежившиеся ступни. Я не могла вспомнить, когда в последний раз ходила босиком. Придется привыкнуть к этому. Я прижала ботинки к груди и пошла в сторону рынка.

Там, где продаются вещи, есть люди, которые их покупают. К тому времени, когда я пришла на рынок, мои ноги уже были грязными и поцарапанными о камни, но голод перевешивал боль. Мне было трудно идти мимо прилавков, торгующих ранними фруктами, свежеиспеченным хлебом и мясом. Я не обращала внимания на странные взгляды людей в мою сторону и старалась выглядеть спокойной и расслабленной, чтобы не казаться чужой в этом городе.

Я нашла прилавки, на которых продавали ткань и швейные изделия, а затем тележки, торгующие одеждой и ветошью. Я молча предложила свои ботинки нескольким прилавкам, прежде чем кто-то проявил к ним интерес. Женщина, которая взяла их у меня, вертела их снова и снова. Она хмурилась, ворчала на меня, снова смотрела на них, а затем протянула мне шесть медных монет. У меня не было никакой возможности торговаться. Хорошее или плохое, это было единственное сделанное мне предложение, так что я взяла монеты, поклонилась ей и отступила от ее прилавка. Я попыталась раствориться в толпе прохожих, но чувствовала, как ее глаза следили за мной.

Я молча протянула две монеты у прилавка булочника. Продавец задал мне вопрос, и я показала на закрытый рот. Молодой человек посмотрел на монеты, потом на меня, поджал губы и отвернулся к накрытой корзине. Он предложил мне засохшую булку, которой, скорее всего, было уже несколько дней. Я взяла ее трясущимися от нетерпения руками и благодарно поклонилась. Странное выражение пробежало по его лицу. Он схватил меня за запястье, и все, что я могла сделать, - попытаться не закричать. Но затем из свежей выпечки перед собой он выбрал самую маленькую сладкую булочку и дал ее мне. Я думаю, мой полный благодарности взгляд смутил его, потому что он прогнал меня, словно бродячего котенка. Я спрятала еду под туникой вместе со сломанной свечкой и побежала искать безопасное место, чтобы съесть ее.

В конце торговых рядов я обнаружила общественный колодец. Еще никогда я не видела ничего похожего. Теплая вода пузырилась в каменном бассейне. Излишки выливались в специальный лоток. Я увидела, как женщины наполнили ведра, а потом как девочка наклонилась и выпила воды из сложенных ладоней. Я поступила также, опустившись на колени у воды и попробовав ее. Вода странно пахла и имела сильный привкус, но она была влажной и неотравленной, а это было все, что имело для меня значение. Я утолила жажду, затем брызнула немного на лицо и потерла ладони друг о друга. По-видимому, это было не принято здесь, потому что мужчина рядом раздраженно крякнул и послал мне хмурый взгляд. Я поднялась и поспешила прочь.

За рынком находилась улица торговцев. Здесь не было рыночных прилавков, зато стояли большие здания, построенные из камня и дерева. Их двери были раскрыты дневному теплу. Проходя мимо, я почувствовала запах коптящегося в дыму мяса, а затем услышала, как столяр строгает дерево. На открытом пространстве рядом с магазином столяра лежали штабели необработанной древесины. Я посмотрела по сторонам, а затем скользнула в их тень. Сложенные доски скрыли меня от улицы. Я села на землю и прислонилась спиной к поленнице благоухающего дерева. Я достала свой хлеб и заставила себя съесть сперва старую булку. Она была жесткой и залежалой – и невероятно вкусной. Я дрожала, пока ела. Когда с ней было покончено, я замерла, тяжело дыша и чувствуя, как последний кусочек движется из горла в желудок. Я могла бы съесть еще десяток таких.

Взяв в руку маленькую сладкую булочку, я понюхала ее. Я подумала, что было бы мудро сохранить ее до завтрашнего дня. А потом сказала себе, что если понесу ее дальше, то могу уронить, или она раскрошится, и я потеряю эти крошки. Мне было легко убедить себя. Я съела и ее. Сверху она была полита тонким слоем меда, вместе с которым запекалась, а внутри были кусочки фруктов и специи. Я ела ее мучительно долго, смакуя каждую щепотку сладости на языке. Она закончилась слишком быстро. Мой голод был утолен, но воспоминания о ней мучили меня.

Другое воспоминание возникло в голове. Другой нищий, покрытый шрамами, покалеченный и замерзший. Вероятно, он был голоден сильнее, чем я сейчас. Я пыталась быть доброй к нему. А мой отец ударил его, а потом еще и еще раз. А затем оставил меня, чтобы доставить его в Баккип для исцеления. Я попыталась совместить эти кусочки информации с теми, которые слышала позже, но они соединялись только в нечто невразумительное. Так что вместо этого я задалась вопросом, почему никто не смотрел так на меня, маленькую, голодную и одинокую, и не предлагал мне яблоко.

Мой рот наполнился слюной при мысли о яблоке, которое я дала тому бедняку. О, какие были каштаны в тот день - горячие на ощупь, когда я чистила их, и сладкие во рту. Мой живот скрутило, и я съежилась.

У меня осталось четыре маленькие монетки. Если булочник будет завтра так же добр, как сегодня, у меня будет пища еще на два дня.

Солнце грело сильнее, и день светлел. Я посмотрела на свои ноги. Грязь покрывала босые ступни, и ногти на ногах были длинными. Ватные штаны запачкались. Мой прежде зеленый жилет из Ивового Леса теперь был заляпан пятнами, его рваные края свисали до бедер. Манжеты нижней рубашки были все в саже. Очень убедительная нищенка.

Мне следовало спуститься вниз к докам и узнать, не было ли там кораблей, которые направлялись в Бакк или хотя бы куда-нибудь в Шесть Герцогств. Я подумала о том, как бы могла спросить об этом и заработать на проезд. Солнце светило ярко, а моя одежда была слишком теплой для жаркого дня. Я спряталась глубже в тень и, свернувшись, прижалась спиной к поленнице. Я не собиралась засыпать, но уснула.

Я проснулась поздно после полудня. Тень покинула меня, но я спала до тех пор, пока солнечные лучи не добрались до моих глаз и не разбудили меня. Я села, чувствуя ужасную слабость, головокружение и жажду. Я поднялась на ноги и пошла. Мой небольшой запас храбрости исчез. Я не могла заставить себя спуститься к докам или хотя бы продолжить исследование города. Я вернулась к развалинам, у которых нашла приют прошлой ночью.

В городе, полном странностей, я находила утешение в тех немногих вещах, которые были мне знакомы. При свете дня вода в старом фонтане в саду разрушенного дома была зеленоватой, и маленькие черные водяные существа сновали в ее глубине. Но это была вода, а я хотела пить. Я попила, а затем разделась, чтобы помыться, насколько это было возможно. Я постирала свою одежду и удивилась, каким сложным оказалось это занятие. Мне снова подумалось о том, какая легкая жизнь была у меня в Ивовом Лесу. Я вспомнила о слугах, которые удовлетворяли все мои потребности. Я всегда была вежлива с ними, но благодарила ли я их по-настоящему хоть раз за все, что они делали? Мне вспомнилась Коушен и то, как она одолжила мне свои кружевные манжеты. Была ли она еще жива? Думала ли Коушен иногда обо мне? Хотелось плакать, но я не стала.

Я тщательно обдумывала свои планы, пока окунала, терла и отжимала одежду. Двалия сначала подумала, что я мальчик. Выставлять себя мальчишкой было безопаснее. Мог ли понадобиться мальчик на корабле, следующем в Шесть Герцоств? Я слышала истории о диких и невероятных приключениях корабельных мальчишек. В песнях менестрелей некоторые из них становились пиратами, или находили сокровища, или становились капитанами. Завтра я возьму свои две монеты, куплю еще хлеба и съем его. Эта часть моего плана мне очень нравилась. Потом мне надо будет спуститься к набережной и узнать, есть ли там корабли, следующие в Шесть Герцоств, и могут ли они предоставить мне место за работу. Я отбросила мысль о том, что я была маленькой и не слишком сильной, выглядела совсем ребенком и не говорила по-калсидийски. Как-нибудь справлюсь.

Должна справиться.

Я повесила свою одежду сушиться на обломки каменной стены и растянулась обнаженной на нагретых солнцем камнях в пустующем дворе. Свеча моей матери помялась, нитки впечатались в воск, и она была сломана в одном месте, только фитиль скреплял ее части. Но она все еще пахла мамой. Домом, безопасностью и мягкими руками. Я уснула там, в неровной тени накренившегося дерева. Когда я проснулась во второй раз, моя одежда почти высохла, а солнце клонилось к закату. Я снова была голодна и страшилась холодной ночи. Я все еще чувствовала усталость, несмотря на то, что спала так долго, - вероятно, путешествие через каменные колонны отняло больше сил, чем я думала. Я заползла поглубже под наклонившееся дерево, туда, где листва череды осенних сезонов образовала на камнях подушку, и решила не думать о пауках и кусачих насекомых. Свернувшись калачиком, я снова уснула.

Где-то посреди ночи я утратила свое мужество. Собственный плач разбудил меня, и, проснувшись, я не могла сдержать рыдания. Засунув руку в рот, чтобы приглушить звук, я плакала и плакала. По моему потерянному дому, убитым в огне лошадям, Ревелу, умершему на полу в луже собственной крови прямо передо мной. Все, что случилось со мной, все, что я видела, дожидалось, чтобы прорваться, и теперь затопило мой разум. Мой отец оставил меня ради нищего слепца, а Персиверанс, скорее всего, был мертв. Я покинула Шун и могла только надеяться, что она в порядке. Выжила ли она, добралась ли до Ивового Леса, чтобы рассказать им, что с нами случилось? Отправится ли кто-нибудь когда-нибудь искать меня? Я вспомнила Фитц Виджиланта, его красную кровь на белом снегу.

Внезапно возвращение домой показалось невозможным. Вернуться домой куда? К кому? Не возненавидят ли меня все за то, что бледные люди пришли за мной? И если я отправлюсь домой, не проследит ли за мной Двалия или другие представители ее рода? Не последуют ли они за мной снова, чтобы жечь и убивать? Я крепче свернулась в своем убежище под деревом, понимая, что некому меня защитить.

Я буду защищать тебя, - слова Волка-Отца были тише шепота.

Он был лишь в моих мыслях, одной только идеей. Как он сможет защитить меня? Кем он был на самом деле? Кем-то, кого я сочинила из отрывков записей моего отца?

Я реален и я с тобой. Верь мне. Я могу помочь тебе защититься самой.

Я почувствовала внезапную вспышку гнева.

- Ты не защитил, когда они забрали меня. Ты не защитил, когда Двалия избила меня и затащила в колонну. Ты сон. Что-то, что я вообразила, потому что вела себя по-детски и была напугана. Но сейчас ты не можешь помочь мне. Сейчас мне никто не может помочь.

Никто, кроме тебя.

- Замолчи! - закричала я и в ужасе закрыла рот рукой. Мне надо было прятаться, а не кричать посреди ночи на воображаемых существ. Я протолкнулась глубже под дерево, пока не уперлась в каменную стену. Съежившись, крепко закрыла глаза, подняла стены в своих мыслях и уснула.


Я проснулась на следующий день с засохшими на щеках слезами. В голове пульсировала боль, меня подташнивало от голода. Прошло немало времени, прежде чем получилось убедить себя выбраться из-под дерева. Я чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы спуститься к рынкам, так что просто слонялась по разрушенной части города. Я видела ящериц и змей, греющихся под солнцем на каменных обломках. Подумала о том, чтобы съесть одну из них, но при попытках поймать их они тут же скрывались под камнями. Дважды я видела других людей, которые, судя по всему, жили в разрушенных домах. Я чувствовала запах их очагов и видела сохнущую на веревках рваную одежду. Я держалась вне поля их зрения.

Наконец, голод заставил меня вернуться на рынок. Я никак не могла найти хлебный прилавок, который облюбовала вчера. Я петляла между прилавками, надеясь наткнуться на него, но, в конце концов, свирепый голод заставил меня подойти к другому прилавку. Женщина с кислым лицом жарила на сковороде булочки, фаршированные какой-то аппетитной начинкой. Она готовила на огне, который горел в маленьком металлическом котелке. Булочки шипели на широкой сковороде над огнем, и она ловко переворачивала их остроконечной лопаткой, поджаривая со всех сторон.

Я предложила ей одну монету, и она покачала головой. Я отошла за прилавок, где смогла достать еще одну монету из подвязанной рубашки. Получив две монеты, она положила булочку на широкий зеленый лист, обернула лист вокруг, закрепила его деревянной скрепкой и отдала мне. В благодарность я поклонилась, но она не обратила на это внимания, уже глядя поверх моей головы на другого потенциального покупателя.

Я не знала, предназначался ли лист в пищу или служил салфеткой. Я осторожно откусила немного с краю; вкус не был неприятным. Я подумала, что продавец не станет заворачивать еду во что-то ядовитое. Я нашла тихое место за пустующим прилавком и села, чтобы поесть. Булочка была небольшой, размером с мою ладонь, и мне хотелось есть ее медленно. Начинка рассыпалась, а вкус был похож на запах мокрой овцы. Меня это не волновало. Но, откусив второй раз, я увидела мальчика, который смотрел на меня из просвета между двумя прилавками. Я отвернулась от него, откусила еще, но когда снова посмотрела в его сторону, увидела, что к нему присоединился еще один мальчик поменьше в грязной рваной рубашке. Их волосы и голые ноги были пыльными, одежда неопрятной, а глаза - как у маленьких голодных хищников. Посмотрев на них, я на секунду ощутила головокружение. Это напомнило мне о том, как нищий в Дубах-На-Воде держал меня за руку. Я увидела круговорот возможностей, событий, которые могут свершиться. Я не могла разобрать их и отличить хорошие от плохих. Все, что я знала наверняка, - мне нужно было избегать их.

Когда запряженная ослом телега проехала между нами, я скользнула за угол прилавка и засунула остатки булочки в рот, забив его полностью, но освободив руки. Я встала и попыталась смешаться с толпой проходящего мимо народа.

Моя одежда выделялась и притягивала заинтересованные взгляды. Я опустила глаза и постаралась не привлекать внимания. Оглянувшись несколько раз, я не увидела мальчишек, но была уверена, что они преследуют меня. Если они ограбят меня и заберут две оставшиеся монеты, у меня ничего не останется. Я боролась с паникой, которую вызвала эта мысль.

Не думай как жертва.

Предостережение от Волка-Отца или моя собственная мысль? Я замедлила шаг, нашла место за тележкой с мусором и присела, наблюдая за приливами и отливами людского потока.

На рынке были и другие юные нищие вроде меня, причем более искусные в этом деле. Трое ребят, две девочки и один парень, задержались около прилавка торговца фруктами, несмотря на его попытки отогнать их. Внезапно все трое метнулись к прилавку, каждый схватил свою добычу, и затем разбежались, оставив торговца кричать и сыпать проклятьями. Он послал в погоню за одним из них своего сына.

Также я видела и городскую стражу. Они носили короткие оранжевые плащи до колен, холщовые штаны, легкие кожаные туники и низкие сапоги. Они ходили группами по четыре человека, у каждого были короткие шишковатые палки и мечи в ножнах. Когда они проходили мимо, торговцы предлагали им мясо на шампурах, хлеб и куски рыбы на лепешках. Я подумала, была ли эта щедрость вызвана благодарностью или страхом, и скрылась от них как можно быстрее.

Наконец, я добралась до доков. Это было шумное оживленное место. Мужчины толкали тележки, упряжки лошадей тянули груженые повозки, некоторые двигались к кораблям, а некоторые в противоположном направлении. Запахи были ошеломляющими, преобладали ароматы смолы и гниющих морских водорослей. Я попятилась, осматриваясь и размышляя над тем, как определить, куда направляется тот или иной корабль. У меня не было никакого желания уехать еще дальше от Шести Герцогств. Широко открыв глаза, я смотрела, как неизвестное мне устройство подняло сетку, в которой находилось несколько больших деревянных ящиков, и перетащило их с дока на палубу корабля. Я увидела, как молодой человек получил три хлестких удара палкой по голой спине, когда направлял вращающийся груз, опускавшийся на палубу. Я не могла понять, что он сделал не так, за что его ударили, заставив отшатнуться, и представила, как такие удары достаются мне.

Я не видела, чтобы в доках работал кто-то такой же маленький, как я, хотя и подозревала, что некоторые из увиденных мальчишек были моими ровесниками. Они работали без рубашек и босиком метались по усеянным щепками докам, видимо вынужденные бегать, чтобы выполнить срочные поручения. У одного из мальчишек внизу спины был сочащийся влагой рубец. Человек, толкающий тележку, крикнул мне, чтобы я посторонилась, а другой, с двумя тяжелыми мотками веревки на плечах, просто оттолкнул меня с дороги.

Напуганная, я бегом пробежала через рынок и стала подниматься на холм по направлению к руинам.

Когда я покидала рынок, меня, улыбаясь, окликнул молодой человек в красивом плаще, украшенном желтыми розочками. Он подозвал меня ближе, и когда я остановилась на безопасном расстоянии, размышляя - что ему нужно, присел, сравнявшись со мной ростом. Он наклонил голову и мягко сказал что-то убедительными и непонятными мне словами. Он выглядел добрым. Его волосы были желтее моих и подстрижены так, что едва доставали до подбородка. У него были серьги с зелеными нефритами. Человек из хорошей семьи с достатком, подумала я.

- Я не понимаю, - нерешительно ответила я на Общем языке.

Его голубые глаза сузились от удивления, а затем улыбка стала шире. С сильным акцентом он сказал:

- Красивое новое платье. Пойдем. Дам тебе еду, - он сделал шаг мне навстречу, и я почувствовала запах его надушенных волос. Он протянул мне руку ладонью вверх, ожидая, что я возьму ее.

Беги! Беги сейчас же!

Настойчивость Волка-Отца не оставляла поводов для сомнений. Я последний раз посмотрела на улыбающегося человека, покачала головой и побежала прочь. Я слышала, как он зовет меня, и не знала, почему бежала, но бежала со всех ног. Он снова позвал меня, но я не обернулась.

Не беги прямо к убежищу. Спрячься и осмотрись, - предостерег меня Волк-Отец, так я и сделала, но никого не увидела. Позже этой ночью, свернувшись в укрытии моего дерева, я размышляла над тем, почему убежала.

Глаза хищника, - сказал мне Волк-Отец.

Что мне делать завтра? – спросила я его.

Не знаю, - таким был его печальный ответ.

В ту ночь мне снились дом, поджаренный хлеб и горячий чай на кухне. Во сне я была слишком маленькой, чтобы дотянуться до стола, и не могла перевернуть опрокинувшуюся скамью. Я позвала Коушен на помощь, но когда обернулась к ней, она лежала на полу вся в крови. С криками я выбежала с кухни, но повсюду на полу лежали мертвые люди. Я открывала двери в попытках спрятаться, но за каждой дверью были два нищих мальчика, а за ними, смеясь, стояла Двалия. Я проснулась в слезах посреди ночи. К своему ужасу, я услышала голоса, один из них звучал вопросительно. Я заглушила всхлипы и попыталась дышать бесшумно. Я увидела рассеянный свет и факел, плывущий по улице за пределами моего разрушенного сада. Двое людей разговаривали друг с другом по-калсидийски. Я провела в укрытии всю ночь и не спала до самого утра.

Половина утра уже миновала, когда я отважилась вернуться на рынок. Я нашла хлебный прилавок, к которому подходила в первый день, но молодого человека сменила женщина, и когда я показала ей свои две монеты, она отмахнулась от меня с отвращением. Я снова подняла их вверх, думая, что, возможно, она увидела только одну, но она зашипела на меня, разразилась бранью и начала угрожающе хлопать в ладоши. Я отошла, решив найти еду в другом месте, но в то же мгновение меня сбил с ног один из тех двух мальчишек, которых я видела вчера. Тут же другой мальчишка схватил мои монеты, и они оба скрылись в рыночной толпе. Я сидела в пыли, от удара под дых у меня перехватило дыхание. Затем, к моему стыду, меня начали сотрясать рыдания, и так я и сидела в грязи, ревела и терла глаза.

Никому не было до меня дела. Рынок двигался вокруг, словно я была камешком в потоке. Когда рыдания отпустили, некоторое время я просто сидела в отчаянии. Я была ужасно голодна. Болело плечо, солнце неустанно палило голову. У меня не осталось никаких планов. Как я могла думать о возвращении домой, если была не в состоянии протянуть даже один день?

Человек, управлявший повозкой с ослом, хлестнул кнутом в мою сторону. Это было предупреждение, не удар, и я быстро убралась с его пути. Я посмотрела, как он проезжает мимо, вытерла рукавом слезы и пыль с лица и огляделась. Голод, который терзал меня сейчас, был следствием недель без еды, а не одного дня. Пока у меня была надежда есть что-нибудь каждый день, хотя бы помалу, я бы могла справиться с голодом. Но сейчас он управлял мной. Я расправила плечи, снова вытерла глаза и отошла от прилавка с хлебом.

Я медленно двигалась по рынку, осматривая каждый прилавок и продавца. Моя моральная дилемма длилась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы проглотить слюну, вызванную запахом еды. Вчера я видела, как это делается. У меня не было напарников для отвлечения внимания, и если бы кто-нибудь решил погнаться за мной, я была бы единственным кроликом для преследования. Казалось, что голод ускоряет мои мыслительные процессы. Мне надо было выбрать прилавок, цель и путь для отхода. Потом нужно было ждать и надеяться, что что-нибудь отвлечет торговца. Я была маленькой и быстрой. Я могла сделать это. Голод, который я чувствовала сейчас, был невыносимым.

Я бродила по рынку, планируя кражу. Никаких мелочей. Я не хотела использовать этот шанс ради фрукта. Мне нужно было мясо, буханка хлеба или кусок копченой рыбы. Я старалась смотреть, не вызывая подозрений, но маленький мальчик угрожающе поднял прут в мою сторону, когда я засмотрелась на куски соленой рыбы, которые продавала его мать.

Наконец, я нашла то, что искала: прилавок булочника, больше любого из тех, которые я видела раньше. Перед прилавком в корзинах грудами лежали темно-коричневые и золотисто-желтые буханки. На полке перед булочником была выпечка подороже: хлеб, скрученный и запеченный со специями и медом, пироги, усыпанные орехами. Я нацелилась на одну из золотисто-желтых буханок. На соседнем прилавке продавались шарфы, которые развевались на морском ветру. Там столпились несколько женщин, громко и оживленно торговавшихся. Напротив улицы с хлебобулочными изделями жестянщик продавал ножи. Его партнер точил всевозможные клинки на вращающемся точильном камне, который приводил в действие вспотевший ученик. Процесс сопровождался пронзительным визгом и вспышками искр. Я нашла тихую заводь среди людского потока и изобразила сильное удивление при виде точильного камня. Я слегка приоткрыла рот, будто больше ни о чем не могла думать. Я была уверена, что с таким выражением на лице и вкупе с оборванной одеждой народ не будет обращать на меня внимание. На самом деле, все это время я стояла и ждала, пока что-нибудь отвлечет внимание булочника от его товаров и позволит мне стащить свою цель.

Словно в ответ на эти мысли я услышала отдаленный звук рога. На мгновение все обернулись в том направлении, а затем вернулись к своим делам. Следующий гудок рога прозвучал ближе. Люди снова стали оборачиваться, толкая друг друга, и, наконец, мы увидели четырех белых лошадей в роскошной черно-оранжевой сбруе. Стражи, которые ехали на лошадях, были одеты также дорого, их шлемы украшали перья, как и головную часть лошадиной сбруи. Они скакали в нашу сторону, и покупатели сгрудились ближе к прилавкам, чтобы освободить им дорогу. Когда стражи снова подняли рога к губам, я решила, что это мой шанс. Все взгляды были прикованы к ним, когда я подбежала, схватила круглую золотистую буханку и устремилась в ту сторону, откуда появились лошади.

Я была слишком сосредоточена на краже и не обратила внимания, что позади наездников рыночная улица была пустой, а люди на ее обочинах опустились на колени. Я бежала посреди пустой улицы, когда булочник закричал мне вслед. Когда я попыталась втереться в стоящую на коленях толпу и затеряться там, люди стали кричать и хватать меня. Приближался еще один отряд стражей, они маршировали, выстроившись в ряд из шести человек, за ними виднелись еще два таких же ряда, а позади следовала женщина на черной лошади в золотой сбруе.

Стоящие на коленях сгрудились тесно, словно стена. Я попыталась влезть среди них. Мужчина грубо схватил меня и, надавив, опустил в грязь. Зарычав, он что-то скомандовал мне, но я не поняла его. Сопротивляясь, я попыталась встать, и он резко ударил меня по затылку. Звезды посыпались из глаз, и я ослабла. Мгновением позже я осознала, что все вокруг меня замерли в тишине. Значит, он приказывал мне молчать? Я лежала в том положении, в котором он придавил меня. Украденная буханка была прижата к моей груди и подбородку. Она пахла головокружительно. Я не размышляла. Опустив голову, открыла рот и откусила от нее. Я лежала на животе на пыльной улице и грызла буханку, словно мышь, пока мимо проследовали сначала шеренги стражей, за ними женщина на своей черной лошади, а затем еще четыре шеренги стражей. Никто не двигался, пока мимо не прошла вторая шеренга на лошадях. Время от времени они останавливались и звонили в медные колокола. Только после того, как они прошли, торговцы и покупатели вокруг меня встали на ноги и вернулись к своим делам.

Я ждала, старательно пережевывая хлеб, и в тот момент, когда зазвонили колокола, вскочила на ноги и попыталась убежать. Но мужчина, который удерживал меня у земли, схватил меня за куртку и вцепился в волосы. Он тряс меня и что-то кричал. Булочник кинулся к нам, выхватил хлеб из моих рук и закричал, увидев, что буханка грязная и покусанная. Я съежилась, ожидая его удара, но вместо этого он стал громко повторять одно слово, снова и снова. В гневе он бросил хлеб за землю, и мне очень хотелось вновь забрать его, но мой пленитель крепко держал меня.

Городской стражник. Вот кого он звал, и двое из них тут же появились рядом. Один улыбался и смотрел на меня почти с добротой, будто не мог поверить, что поймал такого маленького вора. Но другой оказался деловитым парнем, который схватил меня за тунику и поднял на ноги. Он стал задавать мне вопросы, и булочник начал кричать, рассказывая историю со своей стороны. Я покачала головой и жестами указала на рот, пытаясь объяснить, что не могу говорить. Я думала, что все получится, пока добрый стражник не склонился близко к своему напарнику и внезапно не ущипнул меня так, что я взвизгнула.

Теперь все было кончено. Меня потрясли за шкирку, и когда державший меня стражник занес руку для удара, я выпалила на Общем языке: «Я была голодна, и поэтому украла. Что еще мне оставалось делать? Я так голодна!». Затем я опозорила себя рыданиями и потянулась к хлебу. Поймавший меня мужчина отступил, поднял буханку и отдал мне. Булочник попытался вырвать ее, но держащий меня стражник повернул меня так, чтобы он не дотянулся. Затем, в довершение моего позора, он поднял меня, посадил к себе на бедро, словно я была совсем малышкой, и поскакал через рынок.

Я держала буханку обеими руками. Я не могла сдержать слезы и всхлипы, но это не могло удержать меня от того, чтобы как можно быстрее съесть хлеб. Я понятия не имела, что может случиться со мной дальше, но решила, что в одном могу быть уверена – я наполню свой живот этим хлебом, который принес мне столько проблем.

Я все еще сжимала в руках последний кусок, когда мы остановились в трех шагах от неприметного каменного здания. Он толкнул дверь, занес меня внутрь и опустил на пол, когда вошел его напарник.

Пожилой мужчина в причудливой ливрее поднял взгляд от стола, когда мы вошли. Перед ним был разложен его обед, и он выглядел довольно раздраженным из-за того, что его прервали. Пока я осматривалась, они говорили обо мне поверх моей головы. Около пустой стены стояла скамья. На ней сидела женщина. Ее ноги были скованы вместе. На другом конце скамьи, сгорбившись и закрыв лицо руками, сидел человек. Он поднял взгляд на меня, и я увидела окровавленный рот и опухший глаз. Он снова закрыл лицо руками.

Стражник, который меня нес, схватил за плечо и потряс. Я подняла на него глаза. Он что-то сказал мне. Я покачала головой. Со мной заговорил человек за столом. Я покачала головой снова. Тогда он спросил меня на Общем языке:

- Кто ты? Ты потерялся, малыш?

И от этого простого вопроса я заплакала снова. Он выглядел немного встревоженным. Он махнул двум стражам, и они исчезли за дверью. Выходя, один из них обернулся и посмотрел так, будто переживал за меня. Но человек за столом опять заговорил:

- Скажи мне, как тебя зовут. Твои родители могут заплатить за то, что ты взял, и забрать тебя домой?

Было ли это вообще возможно? Я вздохнула.

- Меня зовут Пчелка Видящая. Я из Шести Герцогств. Меня украли оттуда, и мне нужно вернуться домой, - я вдохнула и произнесла дикое обещание: - Мой отец заплатит за мое возвращение.

- Я не сомневаюсь, что он сделает это, - мужчина облокотился на стол рядом с небольшим кругляшом сыра. - Как ты оказался на улицах Калсиды, Пчелкавидящая?

Он превратил мое имя в одно слово. Я не стала его поправлять. Это не имело значения. Если бы он выслушал меня и отправил весточку моему отцу, я знаю, он заплатил бы за то, чтобы меня вернули домой. Или это могла бы сделать Неттл. Она точно могла бы это сделать. Так что я рассказала ему свою историю, стараясь избегать упоминания неправдоподобных вещей. Я рассказала ему, как калсидийцы напали на мой дом и похитили меня. Я не объяснила ему, как попала в Калсиду, только сказала, что сумела сбежать от Керфа и его сообщников, потому что они были жестоки со мной. И теперь я была здесь и очень хотела отправиться домой, и если бы он написал моему отцу, я уверена, что кто-нибудь бы приехал, привез деньги и забрал меня домой.

Он выглядел немного озадаченным моей запутанной историей, но в конце серьезно кивнул.

- Что ж, теперь я понимаю и, вероятно, даже лучше, чем ты.

Он позвонил в колокольчик, который стоял на краю его стола. Дверь открылась, и вошел сонный стражник. Он был очень молод и выглядел скучающе.

- Сбежавший раб. Собственность некоего Керфа. Отправьте его в крайнюю камеру. Если никто не потребует вернуть его через три дня, продайте его на торгах. Пекарю Серчину полагается цена буханки пыльцевого хлеба. Отметь, что этот Керф должен либо заплатить за него, либо цена буханки будет вычтена из того, сколько за него дадут на торгах.

- Я не раб! - возразила я. - Я не принадлежу Керфу. Он помог украсть меня из дома.

Человек за столом терпеливо посмотрел на меня:

- Военный трофей. Приз победителя. Ты принадлежишь ему, как бы он ни называл тебя. Он может оставить тебя рабом или освободить за выкуп. Это будет всецело зависеть от Керфа, если он придет за тобой, - вздохнув, он откинулся в кресле и сделал глубокий глоток из своей кружки.

Слезы были бесполезны, но полились снова. Скучающий стражник посмотрел на меня сверху вниз.

- Следуй за мной, - сказал он на чистом Общем, и когда я повернулась и побежала в сторону двери, шагнул ко мне, схватил и засмеялся. Он поднял меня за одежду, словно мешок, и пронес сквозь ту же дверь, через которую вошел, не обеспокоившись тем, что ударил меня об косяк. Он захлопнул за нами дверь, бросил меня на пол и сказал:

- Ты можешь идти за мной, или я буду бить тебя на протяжении всего пути по этому коридору. Мне все равно.

Мне не было все равно. Я встала, сдержанно кивнула и пошла за ним. Мы завернули за угол и спустились по каменным ступеням. Внизу было тускло и прохладно. Свет проникал только в несколько маленьких окошек, расположенных в стенах на равном расстоянии друг от друга. Я прошла за ним через несколько дверей. Он открыл последнюю и сказал:

- Заходи сюда.

Я остановилась в нерешительности, тогда он толкнул меня внутрь и захлопнул за мной дверь. Я услышала, как щелкнул замок.

Комната была маленькой, но не такой уж пугающей. Свет проходил в нее сквозь очень маленькое окошко. Оно было настолько крошечным, что даже если бы я добралась до него, то все равно не смогла бы пролезть. В одном углу лежала плетеная соломенная циновка. В противоположном в полу зияла дыра. Пятна и запах сообщили мне о ее предназначении. Рядом с циновкой стоял кувшин. В нем была вода. Я принюхалась, чтобы убедиться, что это действительно вода. Я окунула в него подол рубашки и вытерла с лица глупые слезы. Затем подошла к циновке и села на нее.

Я сидела долго. Потом легла. Должно быть, я ненадолго уснула. Услышав, как отпирается замок, я встала. Мужчина осторожно открыл дверь, оглядел комнату, затем посмотрел вниз на меня. Казалось, он был удивлен тем, что я такого маленького роста.

- Еда, - сказал он и передал мне глиняную плошку. Я была так удивлена, что просто стояла, сжимая ее в руках, пока он выходил и закрывал за собой дверь. Когда он ушел, я посмотрела в тарелку. Там была зерновая каша с лежащими сверху кусочками какого-то оранжевого овоща. Я отнесла ее к циновке и начала осторожно есть руками. Кто-то положил в миску столько еды, что ее бы хватило взрослому. Так много еды у меня не было уже давно. Я старалась есть медленно, думая о том, что делать дальше. Когда еда закончилась, я выпила немного воды и вытерла пальцы о подол рубашки. Свет, проникающий в мою маленькую комнату, тускнел. Я ждала, не случится ли что-нибудь еще, но больше ничего не происходило. Когда в камере стало темно, я легла на циновку и закрыла глаза. Я думала о своем отце. Я представляла, что бы он сделал со стражниками. Или с Двалией. Я представляла, как он душит ее, и, тяжело дыша, сжимала кулаки, настолько мне была приятна эта картина. Он бы проучил их. Он бы всех их убил ради меня. Но моего отца здесь не было. Он не мог узнать, где я. Никто не спешил мне на помощь. Какое-то время я плакала, а затем уснула, сжимая свечу моей мамы.

Когда я проснулась, на полу моей маленькой комнаты лежал небольшой квадрат света. Я воспользовалась дырой в полу, выпила еще воды. Я ждала. Ничего не происходило. Когда мне показалось, что прошло уже очень много времени, я начала кричать и стучать в дверь. Ничего. Когда я больше не могла кричать и стучать, я села на циновку. Потянувшись к Волку-Отцу, я не смогла найти его. Это было тяжелое мгновение. Я решила, что он всегда был просто придуманным. И сейчас я повзрослела, а мир вокруг меня был слишком реальным, чтобы придумывать что-либо.

Когда ты мне нужен, тебя нет. Как и всех остальных.

Когда ты отгораживаешься от меня, то не слышишь, и я не могу говорить с тобой.

Я отгородилась от тебя?

Это происходит, когда ты закрываешь свои мысли. Итак, мы снова в клетке. По крайней мере, твои захватчики добры к тебе. Пока что.

Пока что?

Тебя продадут.

Я знаю. Что мне делать?

Сейчас? Ешь, спи. Позволь своему телу исцелиться. Когда они выведут тебя отсюда, чтобы продать, будь со мной. Может, у нас получится сбежать.

Его слова подарили мне немного надежды, до этого у меня ее не было совсем. Той ночью я плакала, пока не уснула.

Когда следующим утром я проснулась, то почувствовала себя лучше, чем чувствовала долгое время до этого. Я осмотрела синяки на ногах и руках. Из черных и темно-синих они выцвели до желтых и бледно-зеленых. Мой живот болел не так сильно, как раньше, и я могла свободно сделать круг рукой. Я причесала пальцами отросшие волосы и сгрызла ногти покороче. Другой стражник принес мне миску с едой и наполнил кувшин для воды. Пустую миску он забрал с собой. Со мной он не разговаривал. У меня была еще одна большая миска еды. На этот раз в кашу были вмешаны нитеобразные волокна зелени, а сверху лежал кусок желтого овоща. Я все съела, а затем стала наблюдать за тем, как квадрат света передвигался с пола по стене, пока не исчез. Снова настала ночь. И снова я плакала и спала. Мне снилось, как отец отругал меня за то, что я не убрала чернила. Я проснулась в темноте с осознанием, что ничего подобного никогда не случалось, а мне бы хотелось, чтобы это могло произойти. Я уснула снова и увидела важный Сон о плавающем драконе, который взял в плен моего отца. Я проснулась, когда в комнате снова был квадрат света, и мне очень хотелось записать этот сон, но не было ничего, на чем можно было бы писать, как не было и ручки с чернилами. День я провела в попытках привязать свечу к подолу нижней рубашки, чтобы она не потерялась.

День прошел. Еще одна миска с едой. Как скоро они продадут меня? Как они отсчитывают три дня? Начинают ли они со дня, когда поймали меня, или со следующего? Я строила догадки о том, кто купит меня, и какого рода работу мне придется выполнять. Получится ли убедить их послать весточку моему отцу? Возможно, меня купят в качестве домашнего раба, и я смогу уговорить покупателей освободить меня за выкуп? Я слышала о рабах, но понятия не имела, как с ними обращаются. Будут ли меня бить? Держать в собачьей конуре? Я все еще думала об этом, когда услышала скрежет двери. Стражник открыл ее и отступил назад.

- Этот? - спросил он кого-то, и внутрь заглянул Керф. Он смотрел на меня безо всяких эмоций. Я была почти рада видеть его. Затем я услышала голос Двалии:

- Вот она, негодяйка! Сколько же с ней проблем!

- Она? - стражник был удивлен. - Мы думали, это мальчик.

- Мы тоже так думали! - воскликнул Винделиар. - Это мой брат! - Он всунул голову за дверной косяк и улыбнулся мне. Его щеки были не такими пухлыми, как раньше, и редкие волосы потускнели, но глаза все еще светились дружелюбием. Я ненавидела его. Они бы никогда не нашли меня, если бы он не управлял Керфом для Двалии. Он предал меня.

Стражник посмотрел на меня:

- Твой брат. Я вижу, как вы похожи, - но никто не засмеялся.

Я почувствовала слабость.

- Я не знаю этих людей, - сказала я. - Они лгут вам.

Стражник пожал плечами.

- На самом деле, мне без разницы, если они заплатят твой штраф, - он снова перевел взгляд на Керфа. - Она украла буханку пыльцевого хлеба. Вам нужно заплатить за нее.

Керф безучастно кивнул. Я знала, что Винделиар его контролирует, но получалось у него не слишком хорошо. Керф казался бестолковым, словно ему приходилось как следует подумать, прежде чем что-то сказать. Эллик всегда казался очень уверенным в себе. Это Винделиар терял свою магию, или что-то было не так с Керфом? Возможно, причина была в двух переходах через каменные колонны.

- Я заплачу, - сказал он наконец.

- Сначала плати, потом можешь забрать ее. Ты также должен заплатить за четыре дня ее пребывания здесь.

Они закрыли мою дверь и ушли. Я ощутила прилив радости оттого, что они обманом заставят его оплатить дополнительные дни, а потом с волнением подумала, что, возможно, это я потеряла счет времени и на самом деле находилась здесь четыре дня. Я ждала их возвращения, страшась того, что мне снова придется ехать с ними, но чувствуя почти облегчение, что кто-то другой будет отвечать за меня. Мне показалось, что прошло много времени, но наконец я услышала дверной скрежет.

- Идем, - гаркнула мне Двалия. - Ты стоишь гораздо меньше того количества проблем, которые приносишь.

Ее глаза обещали мне последующее избиение, но Винделиар глупо улыбался. Хотела бы я знать, почему он симпатизирует мне. Он был моим злейшим врагом, но в то же время и единственным союзником. Керф, кажется, тоже испытывал ко мне симпатию, но пока Винделиар контролировал его, на его помощь нечего было и рассчитывать. Возможно, мне стоило бы попытаться подружиться с Винделиаром. Возможно, если бы я была мудрее, то сделала бы это с самого начала.

У Двалии был длинный витой шнур. Прежде чем я успела возразить, она обвила его вокруг моей шеи.

- Нет! - закричала я, но она только затянула его туже. Когда я потянулась к шнуру, Керф схватил мою левую руку, а Двалия правую и завернула мне ее за спину. Я почувствовала петлю шнура на своем запястье. Она справилась с этим так быстро, что не оставалось сомнений – она делала это и раньше. Мне было неудобно оттого, что рука находилась слишком высоко, но я не могла опустить ее, не затягивая петлю на шее. Она держала конец шнура в своей руке. Она попробовала потянуть за него, и мне пришлось откинуть голову назад.

- Вот так, - сказала она с явным удовлетворением. - Больше никаких маленьких хитростей от тебя. Мы уходим.

После прохладной темноты моей камеры яркий свет дня причинял боль, и очень скоро мне стало жарко. Керф и Двалия шли передо мной, лишь едва ослабив мой поводок. Мне приходилось торопиться, чтобы успевать за ними. Винделиар семенил рядом со мной. Меня поражала его странная конституция - похожее на боб тело и короткие ноги. Я вспомнила, как Двалия назвала его «бесполым». Я подумала, кастрировала ли она его, как это делали наши мужчины с козлами, которых выращивали на мясо? Или он родился таким?

- Где Алария? - спросила я его тихо.

Он посмотрел на меня с несчастным видом.

- Продана в рабство. За деньги на еду и проезд на корабле.

Керф резко дернулся.

- Она была моей. Я хотел отвезти ее к матери. Она была бы хорошей служанкой. Почему я это сделал?

- Винделиар! - рявкнула Двалия.

На этот раз я открыла свои чувства и ощутила, что он делал с Керфом. Я попыталась это понять. Я знала, как поднять стены, чтобы отгородиться от мыслей отца. Мне приходилось делать это с ранних лет, просто чтобы держать в порядке собственные мысли. Но это ощущалось так, будто Винделиар поместил стену в мысли Керфа, отгородив их от него и заставив его разделить мысли Винделиара. Я надавила на стену Винделиара. Она не казалась прочной, но я не знала, как сломать ее. Затаившись, я слышала, как он шептал Керфу: «Не беспокойся. Иди с Двалией. Делай, как она скажет. Ни о чем не думай. Все будет в порядке».

Не касайся его мыслей. Не ломай его стену, - это предостережение исходило от Волка-Отца. - Слушай, но не позволяй ему обнаружить тебя там.

Почему?

Если ты найдешь путь к его мыслям, он найдет путь к твоим. Будь очень осторожна с проникновением в его разум.

- Куда мы идем? - спросила я вслух.

- Заткнись! - произнесла Двалия одновременно с Винделиаром, который сказал:

- К кораблю, чтобы продолжить наше путешествие.

Я замолчала, но не потому, что так приказала Двалия. Всего на мгновение я ощутила, как трудно было Винделиару говорить, поспевать за Двалией и контролировать Керфа. Он был голоден, его спина болела, и ему требовался отдых, но он знал, что просить Двалию остановиться будет себе дороже. Сохраняя тишину, я чувствовала, как его внимание сосредотачивается на Керфе. Итак. Если отвлечь его, контроль ослабнет. Это была маленькая, но полезная новость.

Точишь когти и клыки. Ты учишься, детеныш. Мы выживем.

Ты существуешь на самом деле?

Он не ответил, но Винделиар склонил голову и странно посмотрел на меня. Поднять стены. Держать его подальше от моего разума. Теперь мне придется быть настороже. Я сосредоточилась на самозащите и знала, что отгораживаясь от Винделиара, я также отгораживаюсь и от Волка-Отца.



 


Глава восьмая. Тинталья.


Этот сон был похож на движущуюся картину. Свет был тусклым, словно поверх всего размыли бледно-серую или голубую краску. Яркие блестящие ленты колыхались на медленном ветерке, который приходил и уходил, приходил и уходил, так что ленты поднимались и опускались. Они мерцали знаменами из золота и серебра, алым, лазурным и изумрудным. Яркие узоры в виде алмазов или глаз и скрученных спиралей пробегали вдоль каждого знамени.

Во сне я приблизилась, плавно переместившись к ним. Там не было звуков, и мое лицо не ощутило касания ветра. Затем ракурс изменился, и я увидела огромные змеиные головы, тупоносые, с глазами размером с дыню. Я подходила ближе и ближе, хотя и не желала этого, так что, в конце концов, я смогла разглядеть слабый отблеск сети, которая удерживала всех этих существ, как жаберная рыболовецкая сеть удерживает рыбу. Нити сети были почти прозрачными, и каким-то образом я знала, что все эти создания одновременно устремились в нее, чтобы оказаться пойманными и утонуть там.

Этот сон был достоверен, как то, что произошло, и произошло не единожды. И повторится снова и снова. Я не могу остановить то, что уже сделано, но также я знаю, что это случится опять.

                                    Дневник сновидений Пчелки Видящей.


В дверь нашей комнаты постучали ранним утром следующего дня. Я скатился с кровати и встал. Шут даже не вздрогнул. Босиком я неслышно подошел к двери, помедлил, чтобы отбросить волосы с лица, и затем открыл. Снаружи был король Рейн, он откинул назад капюшон своего плаща, вокруг него на пол стекла вода. Лоб блестел от дождя, и капли застряли в редкой бороде. Рейн усмехнулся мне белыми зубами, неуместными на тонком чешуйчатом лице.

– Фитц Чивэл! Хорошие новости, и я хотел сразу же поделиться ими. Прилетела птица с того берега реки. Смоляной прибыл туда.

– Из-за реки? – похмельная головная боль разразилась внезапным бряцаньем в моей голове.

– Из деревни. Барже гораздо проще причалить там, чем на этом берегу, и для капитана Лефтрина лучше разгружаться там и понемногу переправлять груз через реку. У Смоляного полные трюмы: рабочие для фермы, дюжина коз, мешки с зерном. Три дюжины кур. Мы надеемся, козы приживутся лучше, чем овцы. Овцы были бедствием – я думаю, только трое пережили зиму. В этот раз мы будем держать кур в заграждении, – он поднял голову и извинился: – Простите, что разбудил вас так рано, но я думал, вы захотите узнать. Корабль будет нуждаться в очистке перед тем, как будет пригоден для пассажиров. День, может быть, два, в худшем случае три. Но скоро вы сможете отправиться.

– В самом деле, приятные новости, – сказал я ему. – Хотя ваше гостеприимство было замечательным, мы с нетерпением ждем возможности продолжить наш путь.

Он кивнул, разбрызгивая вокруг капельки воды.

– Есть другие, которых я должен уведомить. Простите, мне нужно торопиться.

И он ушел, усеивая каплями коридор. Я попытался представить Дьютифула, передающего такое сообщение гостю. Наблюдая, как он уходит, я почувствовал укол зависти к тому, как непринужденно драконьи торговцы общаются. Возможно, у меня всегда все было шиворот-навыворот. Возможно, то, что я был бастардом, дало мне гораздо больше свободы, чем жизнь в рамках правил, которые связывают принца.

Я закрывал дверь, когда Шут переполз на край кровати.

– Что это было? – спросил он несчастно.

– Король Рейн с новостями. Смоляной пришвартовался на том берегу. Мы отправляемся через день-два.

Он спустил ноги с кровати, сел, а затем, наклонившись вперед, спрятал лицо в руках.

– Ты напоил меня, - пожаловался он.

Я так устал лгать.

– Есть вещи, которые я должен знать. Так или иначе, Шут, тебе нужно было поговорить со мной.

Он медленно, осторожно оторвал голову от рук.

– Я очень сержусь на тебя, – сказал он тихо. – Но я должен был этого от тебя ожидать. – Шут снова спрятал лицо. Его следующие слова были приглушенными: – Спасибо.

Он выбрался из кровати, двигаясь так, будто мозги могут вытечь из черепа, и заговорил голосом Янтарь:

– Тимара просила меня выделить время для визита. Полагаю, ей чрезвычайно любопытно узнать о Серебре на моих руках и том, как оно воздействует на меня. Я думаю сегодня навестить ее. Вызовешь Спарк помочь мне одеться?

– Конечно, – я отметил, что Янтарь не попросила меня проводить ее. Я подумал, что заслужил это.


В тот день, когда дождь ослабел, я рискнул выйти на улицу с Лантом. Мне хотелось увидеть башню с картой. Впервые я увидел ее много лет назад, когда случайно прошел через Скилл-колонну и очутился в Кельсингре. Точные карты, которые дали мне Чейд и Кетриккен, не выжили после медвежьей атаки, так что я надеялся освежить то, что помню, взглянув на карту Элдерлингов. Но мы не успели далеко уйти, как я услышал дикий рев драконов, а затем крики возбужденных людей.

– Что это? – спросил меня Лант и выдохнул: – Нам следует вернуться к остальным.

– Нет. Это приветственные крики. Вернулся дракон, один из тех, которых давно не было, – порыв ветра донес до моих ушей имя. – Тинталья возвращается, - сказал я ему, – и я снова ее увижу.

– Тинталья, - произнес Лант с тихим благоговением. Его глаза были широко распахнуты. – Риддл говорил о ней. Королева-Драконица, пришедшая, чтобы помочь освободить Айсфира, а затем ставшая его самкой. Та самая, которая принудила Айсфира положить голову на домашний очаг в материнском доме королевы Эллианы, чтобы выполнить условие, поставленное Эллианой Дьютифулу.

– Тебе все это известно?

– Фитц, это известно каждому ребенку в Шести Герцогствах. Нед Гладхарт поет ту песню про драконов, в которой одна из строчек: «Синее сапфиров, мерцая подобно золоту». Я должен увидеть ее собственными глазами!

– Я думаю, мы увидим, – прокричал я, потому что дикий хор трубивших драконов заглушал наши голоса. Они поднялись из города в знак приветствия или вызова. Это было удивительное зрелище, в котором в равной степени мешались красота и ужас. Они резвились, как ласточки перед бурей, но эти существа были больше, чем дома. Они мерцали и сверкали на фоне покрытого облаками неба красками, более похожими на драгоценности, чем на живую плоть.

Затем я увидел Тинталью, летящую высоко над верхушками деревьев. На мгновение мне показалось, что она очень близко, но затем, когда она подлетела ближе, я понял, что ошибся. В действительности она была огромной – она затмевала любого из драконов, которого мы видели в Кельсингре, – и она была намного больше, чем когда я видел ее в прошлый раз.

Эта драконья королева была осведомлена о переполохе, вызванном ею в городе. Она пронеслась над нами, делая большой круг. Пока она спиралью спускалась, делая круг за кругом, я едва мог оторвать от нее глаза. Сердце забилось в восхищении, и я обнаружил, что лицо расползлось в улыбке. Я ухитрился бросить взгляд на Ланта и увидел, что он сложил руки на груди и улыбается ей.

– Драконьи чары, – прохрипел я, но так и не смог прекратить улыбаться. – Осторожно, Лант, или ты запоешь!

– О, ярче сапфиров и мерцающая, как золото! – в его голосе звучала музыка и тоска. – Песня менестреля не в силах отдать ей должное. Она переливается золотом и серебром, она синее драгоценных камней! О, Фитц, вот бы мне никогда не отрывать от нее взгляда!

Я ничего не говорил. Рассказы о драконьих чарах были хорошо известны теперь во всех Шести Герцогствах. Некоторые никогда не становились их жертвами, а другие были околдованы простым взглядом дракона на расстоянии. Лант бы не услышал никаких предостережений от меня сейчас, но я надеялся, что чары рассеются, как только Тинталья исчезнет из виду. Не будь мои Скилл-стены уже поднятыми для защиты от голосов Кельсингры, то, вероятно, и я бы почувствовал такое же головокружение, как и Лант.

Скоро стало ясно, что она приземлится на площади перед Залом приветствий. Лант торопился, и я не отставал от него. И все же она была на земле прежде, чем прибыли мы и стали собираться Элдерлинги и младшие драконы. Лант попытался ринуться вперед, но я поймал его за руку и удержал.

– Королева Малта и король Рейн, – предостерег я Ланта, – и их сын. Они будут первыми, кто поприветствует ее.

И они были первыми. Даже драконы Кельсингры держались на почтительном расстоянии – нечто, чего я не ожидал. Тинталья неторопливо сложила крылья, дважды встряхнув ими, словно желая убедиться, что каждая чешуйка на своем месте, прежде чем постепенно закрыла их под хор восхищенных вздохов собравшихся. Когда Рейн и Малта появились вместе с Фроном, следующим за ними по пятам, мне стало ясно, что Малта успела торопливо прихорошиться, а Рейн надел чистую тунику и пригладил волосы. Фрон улыбался в благоговейном изумлении, но выражение лица Малты было более сдержанным, почти холодным, когда она спустилась по ступенькам, чтобы предстать пред Тинтальей. Королева к королеве, осознал я, несмотря на разницу в размерах.

Рейн шел рядом с Малтой, но в шаге позади, когда королевы вышли вперед поприветствовать друг друга. Тинталья изучала Малту, ее шея выгнулась, а глаза медленно вращались, пока она осматривала ее. Выражение лица Малты не изменилось, когда она равнодушно сказала:

– Итак, ты вернулась в Кельсингру, Тинталья. На этот раз твое отсутствие было долгим.

– Разве? Для тебя возможно, – рев драконицы был музыкальным, и вместе со звуком голоса разносились ее мысли. – Ты должна помнить, что драконы не измеряют время в крохотных капельках дней, которые кажутся столь значительными людям. Но да, я вернулась. Я прибыла пить. И чтобы меня хорошо вычистили.

Как будто наказывая Малту за упрек, драконица проигнорировала Рейна и качнула головой, чтобы посмотреть вниз на Фрона, который взирал на нее с обожанием. Глаза драконицы завращались с нежностью. Она склонилась и выдохнула на него, и я увидел, как одежда мальчика пошла волнами от ее дыхания. Внезапно она вскинула голову, а затем с негодованием уставилась на него.

– Это мое! Кто вмешался в его изменения? Какой глупый дракон осмелился изменить то, что принадлежит мне?

– Ты имеешь в виду, кто осмелился спасти ему жизнь? Кто осмелился исправить его тело так, чтобы ему не приходилось выбирать между пищей и дыханием? Об этом ты спрашиваешь? – требовательно переспросила Малта.

Взгляд Тинтальи перепрыгнул на Малту, ее горло и щеки покрылись красными пятнами, а чешуйки на шее резко встопорщились в ряд гребней. Я думал, королева Малта, по крайней мере, отступит. Вместо этого она шагнула вперед, Рейн одновременно переместился с ней, все также держась рядом. Я был поражен, увидев схожий румянец, окрасивший гребень из плоти над ее лбом. Малта стояла, уперев руки в бедра и запрокинув голову. Узоры на чешуйках ее лица повторяли в миниатюре, как в зеркале, узоры Тинтальи.

Огромные глаза дракона сузились:

– Кто? – снова потребовала она ответа.

Холодок пополз по моему позвоночнику, и я задержал дыхание. Никто не проронил ни слова. Ветер бродил среди нас, вдобавок к ознобу взъерошивая волосы и заставляя краснеть носы.

– Я думал, ты будешь рада увидеть, что я до сих пор жив. Ведь без изменений, произошедших во мне, сомневаюсь, что так и было бы, – Фрон шагнул вперед и встал между родителями и драконицей. Рука Малты потянулась, чтобы удержать его в безопасности, но Рейн перехватил своей рукой ее запястье. Медленно он опустил ее руку вниз и затем сжал в своей. Он что-то проговорил Малте, и я увидел, как ее лицо на миг исказилось страданием. Она вынуждена была молча смотреть, как ее сын противостоял сформировавшему их всех дракону.

Тинталья не отвечала. Признает ли она, что ей было все равно, жив мальчик или умер? Но она была драконом.

– Кто? – потребовала она, и цвета на ее горле вспыхнули ярче. Никто не ответил, и тогда она просто толкнула Фрона в грудь мордой. Он отшатнулся, но не упал. Этого было достаточно.

– Держись от меня подальше, – сказал я Ланту и сделал три шага на открытое пространство, окружавшее дракона. Мои стены были напряжены. Я усилил голос до крика:

- Тинталья! Я здесь!

Быстрее броска змеи она повернула голову, и ее пристальный взгляд обратился ко мне. Я практически ощущал давление этого тяжелого взгляда, когда она сказала:

– И кто же ты, тот, кто осмелился использовать мое имя?

– Ты знаешь меня, – я говорил сдержанно, но громко, чтобы быть услышанным. Фрон оглянулся на родителей, но не стал отступать и укрываться за их спинами.

Тинталья фыркнула. Она переместилась и оказалась передо мной. Запах ее дыхания был мясным и сильным.

– Мало тех людей, кого я знаю, маленький комарик. Тебя я не знаю.

– Но ты знаешь. Это было много лет назад. Ты желала выяснить, где находится черный дракон, и преследовала меня во снах. Ты хотела освобождения Айсфира из его заточения. Я один из тех, кто сделал то, что ты сделать не могла. Я сломал ледник и освободил его от обоих видов мук – ото льда и от пыток Бледной Женщины. Так что ты знаешь меня, драконица. Также, как знаешь мою дочь, Неттл. И тебе известно, что ты моя должница.

Общий вздох пронесся вслед за моими словами. Краем глаза я увидел, как на ступеньках появилась леди Янтарь, Спарк и Пер сопровождали ее с обеих сторон. Я молился, чтобы она не вмешалась и тем самым уберегла молодежь от знакомства с драконом. Тинталья пристально смотрела на меня, ее глаза переливались золотом и серебром, и я чувствовал давление ее разума на мой. На мгновение я опустил свои стены пред ней. Я показал Неттл в ее наряде с крыльями бабочек из снов. Затем я захлопнул врата моего сознания, вытолкнув ее прочь и отчаянно надеясь, что мои стены смогут выстоять.

– Она, – Тинталья превратила простое слово в ругательство, – не комар, нет. Овод, кусачее, жужжащее кровососущее…

Я никогда не видел дракона, который бы так выражался. Я почувствовал внезапный приступ гордости за Неттл. Она использовала свой Скилл и манипуляции со сном, чтобы нанести ответный удар драконице, обратив против этого существа ее же собственное оружие. Без какого-либо соответствующего обучения магии Видящих Неттл не только склонила Тинталью к своей цели, но и убедила эту королеву с характером сделать так, чтобы Айсфир сдержал обещание, данное принцем Дьютифулом - положить голову черного дракона на камни очага материнского дома Эллианы. Вторжение Айсфира в материнский дом нарчески привело к некоторому повреждению дверной притолоки, но обещание было исполнено, и Дьютифул получил свою невесту.

И драконица вспомнила мою дочь! На одно волнующее мгновение мое сердце балансировало на грани восторга. Так близко к бессмертию, как только может подойти к нему человек!

Тинталья приблизилась ко мне. Цвета захлестывали ее, как пламя поглощает лес.

– Ты вмешался в моих Старших. Это оскорбляет меня. И я ничего тебе не должна. У драконов нет долгов.

Я заговорил прежде, чем успел обдумать свои слова:

– У драконов есть долги, просто они их не платят.

Тинталья встала на задние лапы, высоко подняла голову и откинула подбородок. Ее глаза быстро завращались, цвета замерцали, и я скорее почувствовал, чем увидел, что все – и драконы, и люди, отступили от нее.

– Фитц, – резко прошептал Лант, – извинись.

– Вернись обратно, не подходи! – прошептал я.

Я готовился умереть. Умереть или быть ужасно искалеченным. Я видел, что кислотный выброс дракона делает с людьми и камнем. Я приготовился. Если бы я побежал, если бы укрылся за другими, они погибли бы вместе со мной.

В меня ударил порыв ветра, и затем, так же легко, как пикирует вниз ворона, между мной и смертью приземлился маленький алый дракон. Через мгновение я почувствовал внезапный вес на плече, и:

– Фитц! – приветствовала меня Мотли и добавила: – Привет, глупыш!

Алый дракон сложил свои крылья так, словно это было важной задачей, которую нужно было выполнить особым образом. Я думал, Тинталья распылит кислоту в это существо за то, что оно воспрепятствовало излить ей свою ярость. Вместо этого оказалось, что она рассматривает красного дракона с недоумением.

– Хеби, – сказала мне ворона. – Хеби, Хеби, – Мотли развернулась и внезапно злобно клюнула меня в ухо. – Хеби! – настаивала птица.

– Хеби, – повторил я, чтобы успокоить ее. – Дракон генерала Рапскаля.

Мое подтверждение успокоило ее, и ворона радостно захихикала:

– Хеби. Хороший охотник. Много мяса.

Лант схватил меня за руку.

– Отойди, дурак! – прошипел он мне. – Пока ее отвлекает красный дракон, убирайся с ее глаз. Она хочет убить тебя.

Но я пошевелился, только чтобы избавиться от его хватки. Маленький алый дракон встретился лицом к лицу с огромным синим. Голова Хеби покачивалась на змеевидной шее. Все мыслимые оттенки красного вспыхнули на ней. В ее вызывающей стойке не было сомнений. Я ощутил, как они начали общаться между собой, но я не мог извлечь никакого смысла человеческих слов из низкого громыхания красного дракона. Это было, как волны давления в воздухе, поток мыслей, который я мог ощутить, но не разделить.

Гребень и ряд встопорщенных чешуек на шее Тинтальи укладывались, как опускается сама собой шерсть на загривке собаки, когда ее агрессия спадает. Изгиб шеи смягчился, затем она подняла глаза, и я ощутил ее пронзительный взгляд. Тинталья заговорила, и ее слова были понятны всем, вопрос прозвучал как обвинение:

– Что тебе известно о бледных людях и их Служителях?

Я вздохнул и заговорил отчетливо, чтобы все драконы и собравшиеся люди услышали:

– Я знаю, что Служители украли мою дочь. Я знаю, что они уничтожили ее. Я знаю, что я разыщу их и убью стольких из них, скольких смогу, прежде чем они уничтожат меня, – мое сердце забилось быстрее. Я стиснул зубы и затем добавил: – Что еще мне нужно знать?

И Хеби, и Тинталья совершенно успокоились. И снова я ощутил поток общения между ними. Я задавался вопросом, были ли посвящены в предмет их разговора другие драконы или кто-то из Элдерлингов. Сквозь толпу протискивался генерал Рапскаль. Он был одет очень просто, в гамаши и кожаную рубашку, руки были грязными, будто он только что оторвался от какой-то работы.

– Хеби! – закричал он, увидев ее, а затем остановился. Он оглянулся на собравшихся Элдерлингов и драконов, увидел меня и поспешил в мою сторону. Подойдя, он вытащил из ножен свой кинжал. Я потянулся к собственному и был поражен, когда Лант оттолкнул меня в сторону и встал между Рапскалем и мной. Не обращая внимания на ощетинившегося Ланта, Рапскаль окликнул меня:

– Хеби вызвала меня, чтобы защитить тебя. Я пришел тебе на помощь!

Лант смотрел на него в изумлении. Я ощутил на мгновение потрясение, а затем злость, когда и Пер вмешался в ситуацию.

– Назад! – цыкнул я на мальчишку, но он сообщил мне:

– Ваша спина, сэр, да, я буду охранять вашу спину!

Это было не то, что я имел в виду, но хотя бы удалило его от клинка Рапскаля.

– Не понимаю, – пожаловался я Рапскалю, и он потряс головой в том же недоумении.

– И я тоже. Я добывал воспоминания, когда Хеби срочно меня вызвала, чтобы защищать тебя здесь. Затем она исчезла из моего сознания, будто была убита! Это испугало меня, но вот я здесь, чтобы исполнить ее волю. Я буду защищать тебя или умру.

– Хватит болтать! – Тинталья не ревела на нас, но сила ее мысли, приложенная к словам, почти оглушила меня. Хеби сохраняла бдительную позицию между безмерно огромным синим драконом и мной, но это было небольшое укрытие. Тинталья возвышалась над ней и могла легко плюнуть кислотой, если бы захотела. Вместо этого она наклонила голову и сосредоточила на мне свой взгляд. Я ощутил сильное воздействие ее присутствия, и когда ее огромные вращающиеся глаза посмотрели на меня, мои стены не смогли полностью отразить хлынувшие на меня драконьи чары.

– Я решила принять внесенные тобой изменения. Я не убью тебя.

Пока я наслаждался этой толикой хороших новостей, а мои защитники торопливо вкладывали в ножны свои клинки, она наклонила свою большую голову, приблизилась ко мне и глубоко втянула воздух:

– Я не знаю дракона, пометившего тебя. Возможно, позже он ответит мне за твое своеволие, но сейчас нет необходимости меня бояться.

У меня закружилась голова от благодарности и благоговения перед ее великолепием. Мне потребовалась вся воля, которую я смог собрать, чтобы заговорить:

– Я стремился только помочь тем, кто нуждался в моей помощи: тем, кем пренебрегли их драконы, или тем, кого изменили и не управляли их изменениями.

Она широко открыла челюсти, и с замиранием сердца я увидел зубы, что были длиннее мечей, и мерцающие желтым и красным мешочки с ядом у нее в горле. Она снова заговорила со мной.

– Не дави на меня, человечек. Будь доволен тем, что я не убила тебя.

Тогда Хеби поднялась, ее передние лапы оторвались от земли, так что она стала немного повыше. Я снова ощутил силу их безмолвного общения.

Тинталья ухмыльнулась ей, подтянув губы и обнажив свои клыки. Но мне она сказала:

– Ты и подобные тебе могут вмешиваться в тех, на кого драконы не заявили свои права. Это я тебе позволяю, потому что они для меня ничто. Изменяй их всех, как тебе хочется. Но оставь мне то, что принадлежит мне. Это милость, которой я одариваю вас за то, что вы послужили мне в прошлом. Но не воображай, что я плачу тебе долг.

Я почти позабыл о Мотли на своем плече. Не знал, что ворона может шептать, но услышал ее низкий хриплый голос:

– Будь благоразумным.

– Конечно же нет! – поспешно согласился я. Пришло время отказаться от моего непродуманного высказывания. Я перевел дух, осознал, что намереваюсь сказать гораздо худшую вещь, и все равно произнес:

– Я прошу у тебя еще об одной милости.

Она снова продемонстрировала зубы и мешочки с ядом.

– Не собираюсь сегодня умирать, – сказала Мотли и вспорхнула с моего плеча. Мои защитники сжались в круг около меня, но не сбежали. Я счел это мужественным поступком.

– Разве не достаточно в твоей жизни благодеяний, блоха? – потребовала ответа драконица. – О чем еще ты мог бы просить меня?

– Я прошу у тебя знаний! Белые Служители стремились положить конец не одному только Айсфиру, когда искали его смерти, а всем драконам навечно. Я хочу знать, выступали ли они раньше против драконов, а если да, то почему? Больше чего-либо еще я желаю знать обо всем, что известно драконам, и что может помочь мне покончить со Служителями!

Тинталья откинула свою огромную голову на длинной шее. Воцарилась тишина. Затем Хеби произнесла робким детским голосом:

– Она не помнит. Никто из нас. Кроме… меня. Иногда.

– О Хеби! Ты заговорила! – прошептал с гордостью Рапскаль.

Тогда Тинталья подалась вперед, бессловесно взревев, и я ужаснулся, увидев, как Хеби припала к земле и съежилась. Рапскаль снова вытащил свой кинжал из ножен и выскочил вперед, заслонив своего дракона и замахиваясь клинком на Тинталью. Я никогда не видел такого глупого и смелого поступка.

– Рапскаль, нет! – вскричал какой-то Элдерлинг, но тот не остановился. И все же, если Тинталья и заметила этот акт безумного неповиновения, она не придала ему значения. Она переместила свое внимание обратно на меня. Ее рев был низким грохотанием, заставившим мои внутренности завибрировать. Гнев и разочарование излились в словах:

– Это знания, которые я должна иметь, но не имею. Я отправляюсь искать их. Не как благодеяние для тебя, человек, а чтобы выжать из Айсфира то, чем ему следовало поделиться с нами давным-давно, вместо того, чтобы насмехаться над нами из-за истории, которую мы не можем знать. Ведь никакой дракон не может помнить случившееся в то время, когда он был в яйце или плавал в обличье змеи, – она отвернулась от нас, не заботясь о том, что при этом движении как люди, так и Элдерлинги вынуждены были рассыпаться в разные стороны, чтобы избежать удара ее длинного хвоста. – Я иду пить. Мне нужно Серебро. Когда я напьюсь, я должна быть вычищена. Все подготовьтесь к этому.

– Будет сделано! – крикнул ей вслед Фрон, когда она величественно прошествовала прочь. Он повернулся к своим родителям, его щеки Элдерлинга пылали, насколько это позволяли чешуйки. – Она великолепна! – прокричал он, и согласный радостный рев вторил его эмоциям.

Я не разделял ликования толпы. Сейчас, когда у меня было время сообразить - насколько близко я подошел к смерти, я чувствовал дрожь в животе. И ради чего был риск? Я знал о Служителях не больше, чем раньше. Я мог надеяться, что получил одобрение Тинтальи для любых Скилл-целителей, которых Неттл и Дьютифул могут со временем прислать. Я мог надеться, что Дьютифул заключит союз с людьми, которые время от времени способны влиять на поведение дракона.

Но теперь я знаю, что Айсфир жив. Моя слабая надежда состояла в том, что Тинталья поделится со мной хоть чем-нибудь, что обнаружит. Я предполагал, что между драконами и Служителями существовала давняя вражда. Могли ли Элдерлинги не подозревать о такой вражде? Я сомневался в этом, и все же мы не обнаружили никаких доказательств.

Или обнаружили? Я вспомнил, как Бледная Женщина захватила Аслевджал. Илистор, так ее назвал Шут. Заключенный во льдах город Элдерлингов стал ее грозной крепостью, отличным местом для наблюдения за войной Внешних Островов против Шести Герцогств, и тем местом, где она могла мучить угодившего в ледяную ловушку дракона и пытаться уничтожить его и весь его род. Она сделала все возможное, чтобы разрушить древний город. Произведения искусства были испорчены или уничтожены, коллекция свитков о Скилл-колоннах оказалась в безнадежном беспорядке… Не говорило ли это о глубоко укоренившейся ненависти? Стремилась ли она разрушить все следы тех людей и остатки их цивилизации?

Я не ждал поддержки от драконов против Служителей. У Айсфира были годы, чтобы отомстить им, имей он такое желание. Я подозревал, что он излил всю свою ярость, когда обрушил ледяной зал Аслевджала и положил конец силам Бледной Женщины. Он предоставил мне убедиться в ее смерти и смерти того каменного дракона, которого она выковала с Кебалом Робредом. Возможно, черный дракон не был таким жестоким созданием, каким казалась Тинталья.

– Это не редкость, что самки могут быть гораздо более жестокими, чем самцы.

– Правда? – переспросил Пер, и я обнаружил, что сказал это вслух.

– Правда, – ответил Лант за меня, и я задался вопросом, не вспомнил ли он при этом о покушении своей мачехи на его жизнь. На открытой площади перед нами Рапскаль суетился над Хеби, будто она его любимая собачка, пока Малта, Рейн и Фрон были заняты оживленной беседой, едва ли не походившей на ссору. Меня накрыло волной головокружения.

– Я хотел бы вернуться в наши комнаты, – тихо сказал я и не нашел сил противиться Ланту, взявшему меня под руку. Слабость, которую я чувствовал после произведенного мной исцеления Скилом, вновь охватила меня, и я не понимал — почему. Янтарь и Спарк присоединились к нам, когда я прокладывал путь наверх по ступенькам. Янтарь остановила остальных у двери.

– Я поговорю с вами позже, – объявила она и велела им уйти.

Лант сгрузил меня в кресло, стоявшее у стола. Я услышал, как он тихо прикрыл за собой дверь, и уже опустил голову на скрещенные руки, когда Шут заговорил со мной:

– Ты болен?

Я покачал головой, не поднимая ее.

– Я обессилен. Как будто Скилл меня опустошил. Не знаю, почему, – я невольно рассмеялся. – Возможно, все еще дает о себе знать выпитое прошлой ночью бренди.

Он мягко положил руки мне на плечи и стал их разминать.

– Тинталья выбросила мощный заряд чар. Я был парализован им и боялся ярости, которую она направила на тебя. Так странно чувствовать, но не видеть. Я знаю, она собиралась убить тебя, а я был беспомощен. Однако я слышал тебя. Ты твердо стоял перед этой силой.

– Я держал свои стены. Думал, что скоро умру. Однако мы выудили кусочек информации, Айсфир жив.

Мне нравилось ощущение его рук на своих плечах, но оно слишком напомнило мне о Молли. Я повел плечами, уходя от его прикосновений, и он молча пересел в кресло за столом около меня.

– Ты мог умереть сегодня, – объяснил он и покачал головой. – Не знаю, что бы я делал. Ты едва ли не бросал ей вызов убить себя. Ты хочешь умереть?

– Да, – признался я. И добавил: – Но не сейчас. Не до того, как положу в землю многих других людей. Мне необходимо оружие, Шут. Лучшее оружие убийцы – информация, и много информации, – я вздохнул, – Не знаю, известно ли Айсфиру что-то полезное. Также, как не знаю, поделится ли он этим с Тинтальей, или как мы получим эти сведения, если он это сделает. Шут, я никогда не чувствовал себя таким неподготовленным к заданию.

– То же самое со мной. Но никогда прежде я не ощущал такой решимости довести дело до конца.

Я выпрямился и облокотился одной рукой на стол. Коснулся его руки, затянутой в перчатку

– Ты все еще сердишься на меня?

– Нет, – затем: – Да. Ты заставил меня думать о вещах, которые я не хочу вспоминать.

– Мне нужно, чтобы ты вспомнил эти вещи.

Он отвернулся от меня, но руку не выдернул. Я ждал.

– Спрашивай, – резко приказал он мне.

Итак. Время пытать моего друга. Что мне больше всего нужно было знать?

– Есть ли кто-нибудь в Клерресе, кто может нам помочь? Кто-нибудь, кто вступит с нами в сговор? Есть ли способ доставить им сообщение, что мы идем?

Молчание. Собирался ли он и сейчас избегать ответов? Я знал, что хитрость с бренди не сработает еще раз.

– Нет, – наконец выдавил он. – Нет способа передать сообщение. Прилкоп может быть все еще жив. Они разделили нас, когда начали пытать. Я предполагаю, он перенес такое же обращение, какому подвергли и меня. Если он жив, то, вероятнее всего, до сих пор в заключении. Думаю, они считают его слишком ценным, чтобы убить, но я могу ошибаться.

– Я знаю, ты сомневаешься в тех, кто помог тебе сбежать. Но вы с Прилкопом рассылали гонцов. Они были верны вам? Кто-то из этих людей по-прежнему в Клерресе?

Он покачал головой. Его лицо все еще было повернуто в сторону.

– Мы были в состоянии сделать это только в первые несколько лет нашего пребывания в Клерресе. После того, как мы перестали ладить с Четырьмя, но до того, как они поняли, что мы им не доверяем. В первую очередь мы отправили гонцов, чтобы предупредить тебя о том, что Четверо могут попытаться причинить тебе вред. В то время, пока мы этим занимались, Четверо продолжали попытки привить нам свой образ мыслей. Возможно, они действительно полагали, что их Коллаторы и Манипулоры заставят нас поверить, что мы допустили ошибку, – он иронично усмехнулся. – Вместо этого мы пошли другим путем. Я думаю, они нашли наши рассказы захватывающими, ведь знали так мало о жизни за пределами стен. Когда мы рассказали им больше о жизни вне их изолированно мира, некоторые стали задаваться вопросами, чему же учили их Служители. Я не думаю, что Четверо с самого начала понимали, каким сильным влиянием мы начали обладать.

– Коллаторы? Манипулоры?

Он с отвращением фыркнул.

– Замысловатые названия. Коллаторы классифицируют сны и ищут связи и потоки. Манипулоры стараются найти людей или предстоящие события, которые наиболее уязвимы для произведения будущих изменений, такими способами, что принесут наибольшую выгоду Четверым и их Служителям. Они так старались убедить нас с Прилкопом в том, что мы ошибались. Ошибались во всем, но в особенности – утверждая, что один из моих Изменяющих уже исполнил пророческий сон о Нежданном Сыне. Они поведали нам о снах нового Белого Пророка, рожденного «на воле», как они говорили. Сны этого ребенка соотносились со снами о Нежданном Сыне таким образом, что их не мог отрицать даже я. Они говорили о сне про ребенка, который носит сердце волка.

Помнишь, ты спрашивал, если ты не Нежданный Сын, то как я могу быть уверен, что все, что мы сделали, все, что мы изменили, было правильным путем для мира? Это был тот самый вопрос, которым они меня терзали. И я видел, что это сломало уверенность Прилкопа. В последующем мы обсуждали это между собой. Я всегда настаивал на том, что ты был единственным, а потом он спросил, и справедливо спросил, «но что делать с этими новыми снами?» И у меня не было на это ответа, – он сглотнул. – Вообще никакого ответа.

И вот однажды вечером за вином и дружеской беседой наши маленькие друзья по секрету сказали нам, что вольнорожденного ребенка собираются найти и взять под контроль прежде, чем он сможет нанести какой-либо вред существующему порядку развития мира. Они знали, что Четверо собирались искать этого ребенка. Не все Четверо верили, что новый пророк был Нежданным Сыном, но одна из них верила. Симфи. Когда бы мы не обедали с Четырьмя, она бросала мне вызов. И ее возражения были настолько сильны, что поколебали даже мою веру. Изо дня в день Четверо приказывали прочесывать библиотеку сновидений, чтобы найти ребенка. Найти и «взять его под контроль». Я начал бояться, что они найдут те же зацепки, которые я обнаружил и которыми воспользовался много лет назад, чтобы отыскать тебя. Поэтому я отправил других посланников, тех самых, что просили тебя найти Нежданного Сына. Потому что они убедили меня, что существует «вольнорожденный» Белый Пророк. И вот, они были правы. Они узнали, что Пчелка существует, задолго до того, как узнал я. А Двалия убедила их, что ребенок, которого они ощутили, и есть Нежданный Сын.

Его слова напугали меня. Они «почувствовали», что Пчелка существует? Я сложил в уме его слова по кусочкам в целую картину, чтобы полностью понять все, что он мне говорил.

– Что ты подразумеваешь под «вольнорожденным»?

Его плечи напряглись. Я ждал.

– Клеррес, который помнил Прилкоп… – начал он и остановился, поперхнувшись.

– Хочешь чаю? – предложил я.

– Нет, – он вдруг крепко сжал мою руку. Затем спросил:

– У нас остался еще бренди?

– Я посмотрю.

Я нашел закупоренную неполную бутылку под подушкой. Чуть-чуть осталось. Не так уж и много, но хоть что-то. Я нашел его чашку, наполнил и поставил на стол. Его голая рука потянулась к ней. Он поднял и выпил. Когда я снова занял свое место, то заметил, что его рука в перчатке была все там же, где я ее оставил. Я взял его за руку:

– Клеррес Прилкопа?

– Это была библиотека. Вся история Белых, все сны, которые когда-либо были записаны, тщательно упорядочены и проанализированы в трудах других. Это было место для историков и лингвистов. Все Белые пророки были «вольнорожденными» в его время. Люди осознавали, что их ребенок был... особенным. И они отдавали его в Клеррес. Или ребенок вырастет и сам поймет, что он или она должен будет совершить такое путешествие. Белый Пророк получал там доступ ко всем давним снам и историям других Пророков. Их воспитывали и защищали, кормили, одевали и готовили. А когда Белый Пророк чувствовал, что готов начать свою работу в мире, его обеспечивали припасами: деньгами, лошадью, дорожной одеждой, оружием, перьями и бумагой, и отправляли в путь, как это было с Прилкопом. Служители, которые оставались в Клерресе, записывали все, что знали о Пророке, и вместе со своими потомками терпеливо ждали прихода следующего, – он снова выпил. – Не было «Четырех». Только Служители. Люди, жаждущие служения.

Последовало долгое молчание. Я рискнул:

– Но Клеррес не был таким для тебя?

Он покачал головой, сначала медленно, а затем исступленно.

– Нет! Совсем не таким! Когда родители оставили меня там, я был поражен, обнаружив, что я совсем не уникален в том месте! Сначала с добротой и нежностью они проводили меня к ряду маленьких домиков в красивом саду, с виноградной беседкой и фонтаном. А в домике, куда меня поместили, я встретил трех других детей, почти таких же бледных, как и я.

Они все были сводными братьями и все родились там, в Клерресе. Воспитывались там с рождения. Служители служили теперь не Белому Пророку, а лишь себе. Они собрали детей, потому что могли отследить происхождение каждого Белого Пророка. По слухам, наследие передавалось кузенам, внучатым племянникам, внукам. Соберите их, поселите вместе и разводите их как кроликов. Скрестите их снова друг с другом. Рано или поздно проявятся характерные черты. Ты видел, как Баррич это делал. То, что работает с лошадьми и собаками, работает и с людьми. Вместо того чтобы ждать появления вольнорожденного Белого, они делали своих собственных. И собирали урожай их снов. И Служители, верившие раньше, что Белые Пророки рождались, чтобы направить мир на лучший путь, забыли свой долг и стали заботиться только об обогащении и своем собственном комфорте. Их «истинный Путь» является заговором, позволяющим любым путем заполучить в свое распоряжение как можно больше богатства и власти! Их доморощенные Белые делали все, что им говорили. В небольших масштабах. Поместите на трон соседнего королевства другого человека. Скупайте шерсть и никого не предупреждайте о чуме, которая убьет всех овец. В конце концов, возможно, они решили избавить мир от драконов и Элдерлингов, – он допил остаток бренди в чашке и поставил ее на стол.

Наконец, он повернулся ко мне лицом. Слезы размыли пудру и краски, аккуратно нанесенные Янтарь. Черная, подчеркивающая глаза, превратилась в темные разводы на щеках.

– Хватит, Фитц, – сказал он тоном, не допускающим возражения.

– Шут, мне нужно знать…

– Хватит на сегодня, – он ощупью нашел бутылку с бренди. Для слепого он неплохо справился с задачей, опорожнив остатки бутылки в свою чашку. – Я знаю, что должен говорить с тобой об этом, – хрипло сказал он. – И я буду. В своем собственном темпе, – он покачал головой. – Какую кашу я заварил. Белый Пророк. Вот он, я, слепой и разбитый, снова вовлекающий тебя в это. Наша последняя попытка изменить мир.

Я прошептал про себя:

– Я делаю это не для мира. Я делаю это для себя самого, – тихо поднявшись, я оставил его за столом с бренди.


Спустя два дня Смоляной покинул деревню и перебрался через реку к нам, и за все это время я больше не встречал Тинталью. Лант слышал, что синяя драконица пила запоем Серебро, поохотилась и съела добычу, отоспалась и была начищена ее Элдерлингом в дымящейся паром драконьей купальне. Затем она снова выпила Серебра и покинула город. Отправилась она охотиться или искать Айсфира – не знал никто. Моя надежда узнать что-нибудь у нее погасла. Шут сдержал свое слово – на столе в моей комнате он построил карту острова, города и замка Клерреса. Я откладывал тарелки, приборы и салфетки с наших обедов, и Шут на ощупь выстраивал стены из ложек и расставлял башни из тарелок. Основываясь на этом своеобразном макете, я сделал наброски карты Клерреса. Четыре мощные башни возглавляли внешние укрепления, каждая из которых была увенчана огромным куполом, имеющим форму черепа. По ночам в глазницах зажигались фонари, а на зубчатых внешних стенах всегда несли дозор искусные лучники.

Внутри высоких белых стен замка находилась вторая стена, окружающая благодатные сады, домики, в которых помещались Белые, и крепость, возведенную из белого камня и кости. Крепость имела четыре башни, каждая выше и меньше в диаметре сторожевых башен внешних стен. Мы перетащили тумбочку из спальни в гостиную и на ней соорудили карту основного этажа цитадели Служителей.

– В крепости четыре наземных этажа и два подземных, – рассказывал мне Шут, выстраивая стены из салфеток и возводя башни из чашек, – это не считая величественных башен, где проживают Четверо. Эти башни выше сторожевых башен у внешних стен. Крыша крепости плоская, на ней расположены бывшие помещения гарема с того времени, когда Клеррес был в равной мере и дворцом, и замком. Эти помещения использовались для содержания под стражей более важных заключенных. С башен открывается прекрасный обзор на остров вокруг замка, а также на гавань и холмы за пределами города. Это очень древнее строение, Фитц. Не думаю, что кто-либо знает, каким образом башни выстроили настолько узкими, но расширяющимися наверху в такие огромные помещения.

– Похожими формой на грибы? – спросил я, пытаясь представить это.

– Возможно, на изысканно-грациозные грибы, – он почти улыбался.

– Насколько узкие ножки этих грибов? ­– задал я вопрос.

Он подумал.

– У основания – такого же размера, как большой зал в замке Баккип. Но по мере подъема они сужаются вполовину.

Я кивнул сам себе, довольный этим образом.

– Значит, вот где каждый из Четырех спит ночью? Наверху в башнях?

– По большей части. Феллоуди, как известно, имеет плотские желания, которые он удовлетворяет в разных местах. Капра практически всегда находится в своей башне, Симфи и Коултри проводят там большинство ночей, я полагаю. Фитц, много лет прошло с того времени, как я был причастен к их жизням и привычкам.

Замок Клеррес располагался на белокаменном острове один. От его внешних стен до крутых берегов острова простилалась плоская каменистая земля, которую должен был пересечь, чтобы добраться до стен цитадели, любой вторгнувшийся на остров. Часовые наблюдали за водой и за узкой дамбой, обнажавшейся дважды в день во время отливов. Она позволяла приходить и уходить слугам, а также обеспечивала проход паломникам, спешащим узнать свое будущее.

– Как только паломники пересекают дамбу и проходят за стены замка, они видят крепость с древним поврежденным барельефом на фасаде. Все самые значительные помещения находятся на первом этаже: приемные покои, бальный зал, трапезная, и каждая комната обшита панелями из белого дерева. Здесь размещены несколько учебных комнат, но большинство из них находятся на втором этаже. Там молодых Белых обучают и собирают урожай их снов. На этом же этаже находятся расточительно дорого украшенные залы для приема гостей, где богатые покровители могут отдохнуть, потягивая вино и слушая, как Коллаторы читают избранные свитки, а Лингстры их растолковывают. За большую плату, разумеется.

– А Лингстры и Коллаторы все Белые?

– Большинство имеет отпечаток наследственности Белых. Рожденные в Клерресе, они взращиваются, дабы служить Четырем. Также они «служат» тем Белым, которые видят пророческие сны. Они это делают практически так же, как клещ цепляется к собаке. Высасывают сны и толкования и предсказывают возможное будущее богатых дураков, которые приходят к ним за советом.

– Значит, они – шарлатаны.

– Нет, – тихо сказал он. – Это худшая часть, Фитц. Богатые покупают знания о будущем, чтобы еще больше обогатиться. Лингстры собирают видения о предстоящей засухе и советуют человеку накопить зерна для продажи голодающим соседям. Мор и чума могут обогатить семью, если они ожидают этого. Четверо теперь думают не о том, чтобы направить мир по лучшему пути, а только о том, как получить выгоду от бедствий и непредвиденных радостей.

Он глубоко вздохнул:

– Третий этаж – это сокровищница Служителей. Есть шесть помещений, в которых хранятся собрания свитков. Некоторые из свитков такие старые, что их не разобрать, и каждый день записываются и добавляются новые сны. Только богачи могут себе позволить прогуляться здесь. Бывает, что состоятельного жреца Са допускают к самостоятельному обучению, но лишь в том случае, когда у него есть богатство и влияние, которые можно использовать.

Наконец, на четвертом этаже находятся жилые комнаты Служителей, которые пользуются благосклонностью Четырех. Здесь живут некоторые стражники, те, кому больше всего доверяют и кого используют для охраны входов в каждую личную башню Четырех. И наибольшее число Белых сновидцев находится на этом же этаже, куда Четверо могут легко спуститься со своих величественных башен, чтобы переговорить с ними. Правда этот разговор не всегда носит высокоинтеллектуальный характер, если кем-то заинтересуется Феллоуд, – он замолчал. Я не стал спрашивать, был ли он когда-либо жертвой такого рода внимания.

Он резко поднялся и пересек комнату, заговорив через плечо:

– Поднимись еще на один лестничный пролет и ты окажешься на крыше, в старых помещениях гарема, которые теперь стали камерами, где содержатся непокорные Белые, – он хотел уклониться от темы нашего разговора. – Возможно, Прилкопа держат там и по сей день. Или то, что от него осталось, – он глубоко вздохнул и заговорил голосом Янтарь: – Здесь душно. Пожалуйста, позови ко мне Спарк, я хотела бы выйти подышать свежим воздухом.

Я сделал, что она просила.

Наши беседы с Шутом были краткими и непостоянными. Я слушал гораздо чаще, чем говорил, и если он молча поднимался, превращался в Янтарь и выходил из комнаты, я отпускал его. В его отсутствие я зарисовал и записал ключевую информацию. Я ценил то, чем он поделился, но нуждался в большем. У него не было свежих сведений об их пороках или слабостях, не было имен любовников или врагов, не было представления об их распорядке дня. Об этом я разузнаю, шпионя, когда доберусь до Клерреса. Нет нужды спешить. Спешка не вернет Пчелку. Это должна быть холодная, точно рассчитанная месть. Когда я нанесу удар, я сделаю это со всей тщательностью. Моя месть была бы сладка, думал я, если бы они, умирая, знали, за какое преступление расплачиваются. Но даже если они не будут знать, то все равно умрут. Мои планы, в силу сложившихся обстоятельств, были упрощенными, а стратегия – ограниченной. Я упорядочил свои припасы и взвесил возможности. Пять взрывающихся горшков Чейда пережили нападение медведя. Один из них треснул и просыпался грубым черным порошком. Я растопил свечной воск и починил его. У меня были ножи, моя старая праща, топор, слишком большой, чтобы пронести его спокойно в город, – я сомневался, что это оружие принесет пользу. У меня были порошкообразные яды для смешивания с едой и несколько других для нанесения на поверхность предметов, масла, которые могли использоваться на дверной ручке или крае кружки, безвкусные жидкости и гранулы – все виды ядов, которые я знал. Нападение медведя лишило меня большей части запаса ядов. У меня не было никакой надежды отравить водоснабжение замка или достаточной дозы, чтобы отравить большой котел пищи. Мне хватило бы яда, чтобы применить его, если бы я смог заставить Четверых сесть и сыграть со мной в кости, но сомневаюсь, что мне представится такой шанс. Хотя, если бы я мог получить доступ к их личным покоям, то сумел бы покончить с ними.

На тумбочке в маленьких чашках, изображающих башни, я разместил четыре черных камня. Я держал пятый в руке, размышляя, когда Пер и Спарк вошли с леди Янтарь и Лантом.

– Это игра? – спросил Пер, уставившись в смятении на загроможденные столы и мой набор убийцы, аккуратно сложенный на полу.

– Если убийство – игра, – тихо сказала Спарк. Она подошла и встала рядом со мной. – Что представляют собой черные камни?

– Чейдовы горшки.

– Что они делают? – спросил Пер.

– Они взрывают вещи. Как застывшая в поленьях смола взрывается в костре, – я указал на пять маленьких горшков.

– Только более мощно, – сказал Шут.

– Гораздо более, – тихо сказала Спарк. – Я проверяла один с Чейдом. Когда он был здоров, мы проделали взрывом большую дыру в скале у пляжа. Куски камня разлетелись повсюду, – она коснулась щеки, словно вспоминая жгучий осколок.

– Хорошо, – сказал Шут, усаживаясь за стол. Янтарь мысленно перенеслась далеко отсюда, пока ее пальцы танцевали над тщательно расставленными предметами. – Зажигательные снаряды для каждой башни?

– Это может сработать. Размещение горшков и прочность башенных стен – вот что главное. Горшки должны быть достаточно высоко в башне, чтобы она рухнула, пока Четверо находятся в своих постелях. Горшки должны взорваться одновременно, поэтому мне нужны запалы разной длины, чтобы я мог разместить и поджечь горшок, а потом перейти к следующему, пока не загорятся все четыре.

– И еще дать тебе время отбежать, – высказался Лант.

– Это было бы замечательно, да, – я не считал вероятным, что горшки взорвутся одновременно. – Мне нужно что-то, из чего сделать запалы.

Спарк нахмурилась:

– Разве они до сих пор не находятся сверху в горшках?

Я уставился на нее:

– Что?

– Подайте мне один, пожалуйста.

С неохотой я поднял починенный котел и протянул ей. Она сердито взглянула:

– Я не уверена, что вам стоит даже пытаться его использовать, – Спарк вытащила колпачок из горшка, и я увидел, что он был зафиксирован густой смолой. Внутри находились две скрученные спиралью нити. Одна синяя, а другая – белая. Она извлекла их. Синяя была в два раза длиннее белой. – Синяя длиннее и горит медленнее. Белая горит быстро.

– Насколько быстро?

Она пожала плечами:

– Белую нужно поджечь и бежать. Бежать со всех ног, будто за тобой гонятся. Синюю ты можешь спрятать, допить свое вино, попрощаться с хозяином и благополучно выйти из дома.

Лант перегнулся через мое плечо. Я услышал улыбку в его голосе:

– Гораздо проще использовать это вдвоем. Один человек не сможет поджечь все четыре и уйти до взрыва.

– Втроем, – настояла Спарк. Я взглянул на нее. Выражение ее лица стало негодующим. – У меня больше опыта работы с этим, чем у любого из присутствующих!

– Вчетвером, - сказал Пер. Интересно, понял ли он, что мы говорим об убийстве. Моя вина, что они оказались вовлечены в это. Более молодой и более энергичный Фитц сохранил бы свои планы в тайне. Я был старше, более усталым, и они уже знали слишком многое, что чрезвычайно опасно и для них, и для меня. Я подумал, буду ли иметь хоть какие-то секреты, когда умру.

– Увидим, когда наступит время действовать, – сказал я им, зная, что они будут спорить, если я просто скажу «нет».

– Я не увижу, – нарушил тишину Шут. Секундная неловкость, и затем Пер неуклюже рассмеялся. Мы присоединились, хотя наш смех был скорее горьким, чем веселым. Но мы все еще были живы и все еще двигались к нашей смертоносной цели.


Глава девятая. Смоляной.


Еще до того, как король Шрюд довольно неразумно предпочел ввести строгие ограничения на обучение Скиллу только членов королевской семьи, магия стала уходить в забытье. Когда я был на своем 22-м году жизни, по всем прибрежным герцогствам прокатился кровавый кашель. Молодых и старых уносило без числа. Многие пожилые, владеющие Скиллом, умерли от этой чумы, и вместе с ними умерли их знания о магии.

Когда принц Регал обнаружил, что торговцы назначали высокую цену за свитки о магии Скилла, он начал тайно истощать библиотеки Баккипа. Знал ли он, что эти драгоценные свитки в конечном итоге попадут в руки Бледной Женщины и пиратов Красных Кораблей? Это вопрос, который долго обсуждался среди дворянства Бакка, и поскольку Регал был мертв уже в течение многих лет, то, вероятно, мы никогда не узнаем правды об этом.

            Об упадке знаний о Скилле во времена правления короля Шрюда,

                                                      Чейд Фаллстар.


Мы вместе отправились вниз, к пристани, чтобы посмотреть, как Смоляной прибывает в Кельсингру. Я вырос в городе Баккип, где доки были из тяжелых черных брусьев, благоухающих смолой. Они, казалось, стояли со времен, как Эль привел море к нашим берегам. Этот же док был построен недавно, из светлых досок, на сваях из камня и частично сырой древесины. Новое сооружение крепилось к древним останкам пристани Элдерлингов. Я подумал, что это было не самым лучшим местом. Съеденные наполовину здания на берегу говорили мне, что река часто выходила из своего русла. Новым Элдерлингам Кельсингры необходимо было отвести взгляд от прошлого и рассмотреть реку и город, какими они были сейчас.

Над разбитыми утесами, поддерживавшими город, на самых высоких холмах, местами еще лежали тонкие пальцы снега. Вдалеке я видел, как порозовели березки, а ивы покраснели на кончиках ветвей. Ветер с реки был мокрым и холодным, но зимняя острота уже покинула его. Год менялся, а вместе с ним и моя жизнь.

Когда приблизился Смоляной, моросил дождь. Мотли цеплялась за плечо Персиверанса, плотнее пригибая голову от дождя. Лант встал позади него. Спарк – рядом с Янтарь. Мы подошли достаточно близко, чтобы наблюдать, и достаточно далеко, чтобы не мешаться. Рукой в перчатке Янтарь опиралась о мое запястье. Я рассказывал ей приглушенно:

– Река стремительная, глубокая и, несомненно, холодная. Бледно-серая, с илом и кислым запахом. Когда-то берег здесь был больше. За многие десятилетия река пробралась в Кельсингру. Здесь есть еще два корабля. Они оба простаивают. Смоляной – речная баржа. Вытянутая, весла длинные и низко к воде. Сильная женщина у рулевого весла. Корабль прошёл вверх по реке на противоположной стороне и теперь, преодолевая течение, повернул назад и движется с потоком. Без носового украшения, – я был разочарован. Я слышал, что носовые фигуры на кораблях могли двигаться и говорить. – На его корпусе нарисованы глаза. Он быстро приближается, и два матроса присоединились к женщине у руля. Экипаж борется с течением, чтобы корабль причалил здесь.

Когда люди на пристани подхватили лини с приблизившегося к докам Смоляного и обмотали вокруг палов, баржа взвилась, как норовистая лошадь, и вода разбилась о ее корму. Было нечто странное в том, как корабль сражался с течением, но я не мог понять, что именно. Вода вспенивалась вокруг него. Лини и доковые бревна заскрипели, приняв его вес.

Некоторые лини затягивались сильнее, а другие ослаблялись, пока капитан не был удовлетворен тем, как его корабль пришвартован к пристани. Грузчики ожидали со своими тележками, и один высокий Элдерлинг улыбался, как может лишь человек, надеющийся увидеть улыбку возлюбленной. Алум. Так его звали. Я смотрел на палубу и вскоре заметил ее. Она все время двигалась, передавая команды и помогая Смоляному причалить быстрее, но дважды я заметил, как ее глаза блуждали по толпе приветствующих. При виде возлюбленного Элдерлинга ее лицо просияло, и она, казалось, задвигалась сноровистее, будто выставляя напоказ свое мастерство.

Трап был сброшен вниз, и высадилось около десятка пассажиров, с вещами в мешках и сумках. Переселенцы вышли на берег нерешительно, в изумлении или, возможно, в смятении глядя на полуразрушенный город. Я задался вопросом, что они себе представляли и останутся ли здесь. По отдельному трапу засновали грузчики, как колонна муравьев, разгружающих корабль.

– Это лодка, на которой мы будем путешествовать дальше? – с сомнением спросила Спарк.

– Именно.

– Я никогда не была на лодке.

– Я уже бывал на маленьких лодках. Гребные лодки на Ивах. Никакого сходства, – глаза Персиверанса блуждали по Смоляному. Его рот был слегка приоткрыт. Я не мог сказать, был ли он обеспокоен или воодушевлен.

– Все будет хорошо, – заверил их Лант. – Посмотрите, как надежен этот корабль. И мы ведь будем только на реке, а не на море.

Я отметил для себя, что Лант разговаривал с подростками, словно они были его младшими братом и сестрой, а не слугами.

– Вы видите капитана?

На вопрос Янтарь ответил я:

– Я вижу, как человек среднего возраста приближается к Рейну. Думаю, раньше он был крупнее, но сейчас выглядит изможденным. Они приветствуют друг друга с нежностью. Я полагаю, что это Лефтрин, а женщина с ним – Элис. У нее очень пышные рыжие кудри, – Янтарь рассказала мне скандальную историю о том, как Элис оставила своего законного, но неверного мужа в Бингтауне, чтобы связать жизнь с капитаном живого корабля. – Оба ахают над Фроном. Они выглядят восторженными.

Ее ладонь слегка сжала мою руку, на лице появилась улыбка.

– Они идут, – тихо добавил я. Лант подошел ко мне. Позади замолчали Пер и Спарк. Мы ждали.

Улыбающийся Рейн познакомил нас:

– А вот и наши гости из Шести Герцогств! Капитан Лефтрин и Элис с живого корабля Смоляного, могу ли я представить принца Фитца Чивэла Видящего, леди Янтарь и лорда Ланта из Шести Герцогств?

Мы с Лантом поклонились, Янтарь присела в изящном реверансе. Пораженный Лефтрин тоже изобразил поклон, Элис же сделала почтительный реверанс, выпрямилась и в изумлении уставилась на меня. Улыбка мелькнула на ее лице, прежде чем она, казалось, вспомнила о своих манерах.

– Мы рады предложить вам проезд на Смоляном до Трехога. Малта и Рейн рассказали нам, что выздоровление Ефрона связано с вашей магией. Спасибо вам. У нас нет собственных детей, и Ефрон также дорог нам, как и его родителям.

Капитан Лефтрин серьезно кивнул.

– Как сказала леди, – добавил он с хрипотцой. – Дайте нам день или около того, чтобы получить наш груз с пляжа, немного времени на берегу для нашей команды, и мы будем готовы доставить вас вниз по реке. Каюты на Смоляном не вместительные. Мы сделаем все возможное, чтобы вам было удобно, но я уверен, что это будет не то путешествие, к которому привыкли принц, лорд и леди.

– Я уверен мы будем более чем удовлетворены тем, что вы нам предлагаете. Наша цель – не комфорт, а передвижение, – ответил я.

– Что Смоляной и может обеспечить быстрее и лучше, чем кто-либо на этой реке, – он говорил с гордостью капитана и владельца корабля. – Мы будем рады приветствовать вас на борту и показать приготовленные для вас каюты.

– Мы были бы в восторге, – тепло ответила Янтарь.

– Сюда, пожалуйста.

Мы последовали за ними на причал, до трапа. Дорога была узкой, и я беспокоился, что Янтарь может оступиться, но когда я вошел на палубу баржи, это беспокойство сменилось новым. Живой корабль резонировал как с моим Уитом, так и со Скиллом. Действительно живой корабль, такой же живой, как любое движущееся и дышащее существо, которое я когда-либо знал! Я был уверен, что Смоляной знал обо мне, как я и о нем. Лант оглядывался с широкой усмешкой на лице, довольный, как мальчишка во время приключения, и Пер ему вторил. Мотли поднялась с плеча юноши и подозрительно кружила над баржей, тяжело взмахивая крыльями, чтобы устоять против речного ветра. Спарк была более сдержанной, чем Лант и Пер, почти настороженной. Янтарь поспешно положила ладонь на мою руку и крепко сжала ее. Элис шагнула на корабль, за ней последовал Лефтрин. Оба остановились так резко, будто столкнулись со стеной.

– О боже, – тихо произнесла Элис.

– И даже больше, – твердо сказал Лефтрин. Он застыл, связь между ним и кораблем была похожа на бренчание натянутой струны. Он пристально посмотрел на меня. – Мой корабль... Я должен спросить. Вы связаны с драконом?

Мы оба напряглись. Неужели корабль ощутил кровь дракона, которую приняла Янтарь? Она отпустила мою руку и осталась одна, готовая взять любую вину на себя.

– Я думаю, то, что ваш корабль чувствует во мне, на самом деле...

– Прошу прощения, мэм, это не вы беспокоите мой корабль. Это он.

– Я? – даже мне самому мой голос показался глупо-испуганным.

– Вы, – подтвердил Лефтрин. Его губы сжались. Он взглянул на Элис. – Моя дорогая, может ты покажешь дамам их каюты, пока я улажу это?

– Конечно,– глаза Элис округлились, и я знал, что она помогает ему отделить меня от спутников, хотя и не мог догадаться, почему.

– Спарк, не могла бы ты сопровождать свою госпожу, пока я поговорю с капитаном? Лант и Пер, извините нас, – повернулся я к своей небольшой свите.

Спарк уловила невысказанное предупреждение и быстро схватила руку Янтарь. Лант и Персиверанс уже спустились по палубе, осматривая корабль.

– Расскажи мне все о корабле, Спарк, – беззаботно попросила Янтарь.

Они медленно двинулись за Элис, и я услышал, как девушка добавляла описания ко всему, что говорила им Элис. Я повернулся к Лефтрину:

– Я не нравлюсь вашему кораблю? – спросил я. Этого не читалось в моем ощущении Смоляного, но я никогда раньше не был на борту живого корабля.

– Нет, мой корабль хочет поговорить с вами, – Лефтрин скрестил руки на бочкообразной груди, затем, похоже, понял, насколько недружелюбно это выглядит. Он опустил руки и вытер ладони о штаны. – Подойдите к носовой балке. Там он разговаривает лучше всего.

Он тяжело шагал, и я медленно следовал за ним. Он заговорил через плечо:

– Смоляной говорит со мной, – сказал он. – Иногда с Элис. Может, с Хеннеси. Иногда с другими, во снах и так далее. Я не спрашиваю, а он мне не говорит. Он не похож на другие живые корабли. Он более своеобразный, нежели чем ... ну, вы не поймете. Вы ведь не торговец. Позвольте мне сказать это. Смоляной никогда не просил поговорить с незнакомцем. Я не знаю, о чем, но понимаю, что он говорит идти к нему. Хранители заключили с вами сделку, но если Смоляной не захочет, чтобы вы были на его палубе, так и будет, – он вздохнул и добавил. – Извините.

– Я понимаю, – сказал я, хотя это было не так. С приближением к носу мое ощущение Смоляного стало более острым. И неудобным. Это было похоже на то, как обнюхивает собака. Большая и непредсказуемая собака. С оскаленными зубами. Я подавлял порыв показать свои собственные зубы или каким-либо образом проявить агрессию. Его присутствие сильнее надавило на мои стены.

Я позволяю это, - подчеркнул я, когда он вдавил свои чувства в мой разум.

Как будто у тебя есть право отказаться. Ты ступаешь по моей палубе, и я познаю тебя. Какой дракон коснулся тебя?

В сложившихся обстоятельствах лгать было бы глупо.

Дракон вошел в мой сон. Я думаю, что это дракон по имени Синтара, который владеет Элдерлингом Тимарой. Я был близок к драконам Тинталье и Хеби. Возможно, это то, что ты чувствуешь.

Нет. Ты пахнешь драконом, которого я никогда не ощущал. Подойди ближе. Положи руки на поручни.

Я оглядел поручни. Капитан Лефтрин с каменным выражением лица смотрел на реку. Я не мог понять, знал ли он о том, что корабль сказал мне.

– Он хочет, чтобы я положил руки на поручни.

– Тогда я предлагаю вам это сделать, – ответил он угрюмо.

Я рассмотрел их. Древесина была серой, мелкозернистой и незнакомой. Я снял перчатки и положил руки на нее.

Так и есть. Я знал, что почуял его. Ты касался его своими руками, не так ли? Ты ухаживал за ним.

Я никогда не ухаживал за драконом.

Ты делал это. И он утверждает, что ты его.

Верити.

Я не хотел делиться этой мыслью. Мои стены пасовали перед решимостью этого корабля пробиться в мой разум. Я возвел более крепкие стены, пытаясь работать тонко, чтобы корабль не заметил, что я его блокировал, но удивление заставило мою кровь разогнаться. Неужели драконы из плоти и крови действительно считали Верити драконом, который мог претендовать на меня? Я смахнул листья с его спины. Это был тот «уход», который ощутил этот корабль? И если драконы рассматривают Верити как дракона, то и эта баржа считает себя драконом?

Корабль молчал. Затем:

Да. Этот дракон. Он заявил права на тебя.

Наверху Мотли громко каркнула.

Самое сложное в этом мире – ни о чем не думать. Я рассматривал узор ветра и течения на поверхности реки. Я хотел дотянуться до Верити с таким невероятным желанием, которое почти превосходило мою потребность дышать. Прикоснуться к этому холодному камню своим умом и сердцем, почувствовать, что в некотором смысле он оберегал мою спину. Корабль ворвался в мои мысли:

Ты принадлежишь ему. Ты отрицаешь это?

Я его, - я был поражен, узнав, что это правда. - Я принадлежу ему в течение очень долгого времени.

Как будто человек знает, что такое «очень долго». Я принимаю тебя как его. Я отвезу вас в Трехог, как пожелают Лефтрин и Элис. Но ты делаешь это по своей воле. Я не вмешиваюсь в дела человека, принадлежащего дракону.

Было удивительно знать, что живой корабль «принял» меня и поверил, что каменный дракон сделал меня своим. Я не мог понять, как Верити мог отметить меня как принадлежащего ему. Знал ли он, что сделал это? Мне пришло в голову с десяток вопросов, но Смоляной отпустил меня. Будто захлопнулись двери шумной таверны, оставив меня в темноте и тишине. Я почувствовал одновременно невероятное облегчение от этого одиночества и сожаление из-за утраты того, что он мог бы мне рассказать. Я потянулся, но совсем не смог ощутить Смоляного. Капитан Лефтрин узнал об этом тут же, как только я это сделал. Мгновение он всматривался в меня. Затем ухмыльнулся:

– Он закончил с вами. Хотите увидеть, где вы будете ночевать во время путешествия в низовья реки?

– Я, э-э, да, пожалуйста, – изменение в его поведении было столь резким, подобно солнцу, внезапно выглянувшему из-за облаков в ветреный день.

Он повел меня на кормовую часть мимо рубки корабля до двух блочных строений, устроенных на палубе.

– Сейчас они выглядят намного лучше, чем в первый раз, когда мы их использовали. Никогда не думал, что Смоляной будет перевозить столько же людей, сколько ящиков с грузом. Но времена меняются, и мы вместе с ними. Медленно, иногда и без особого изящества, но даже Дождевые Чащобы могут измениться. Это для вас, лорда Ланта и вашего слуги, – на мгновение он неловко замялся. – Было бы лучше, если бы вы и леди имели личные покои, но куда бы я поместил вашу служанку? Девушки с берега, похоже, не рады делить помещения с экипажем, хотя на моем корабле опасности для них не существует. Просто никакой личной жизни. Мы отдали другую каюту женщинам. Я уверен, что это много меньше того, что мог бы ожидать принц, но это лучшее, что мы можем предложить.

– Транспорт – это все, чего мы желаем, и я буду счастлив спать даже на палубе. Это было бы не в первый раз в моей жизни.

– А-а-а, – мужчина заметно расслабился. – Что ж. Это облегчит заботы Элис. Она очень беспокоилась, когда мы получили известия о том, что должны помочь вам с проездом. «Принц из Шести Герцогств! Чем мы будем кормить его, где он будет спать?». И так без конца. Такова моя Элис. Всегда хочет сделать все в лучшем виде.

Он открыл дверь:

– Было время, когда эти каюты были не более чем большими встроенными грузовыми ящиками. Но у нас было около двух десятков лет, чтобы сделать их удобными. Не думаю, что остальные уже побывали здесь, так что вы можете выбрать любую койку, какую хотите.

Люди, живущие на борту судов, знают, как наилучшим образом использовать небольшое пространство. Я приготовился к запаху старого белья, к холщовым гамакам и занозистому полу. Два маленьких окна пропускали дневной свет, и он танцевал по мерцающему желтому дереву. Пара двухъярусных коек, расположенных впритык к стене, не оставляли никакого простора. В каюте приятно пахло маслом, которое использовалось для втирания в дерево. На одной стене вокруг маленького окна были расположены шкафы, ящики и тайники. Пара голубых занавесок откинута от открытого окна, чтобы пропускать свет и воздух.

– Более приятной каюты я себе и представить не мог! – сказал я капитану и повернулся, чтобы обнаружить за его спиной Элис, просиявшую от радости при моих словах. За ней стояли Лант и Персиверанс. Щеки юноши были ярко-красными от ветра, а глаза сияли. Его улыбка стала еще шире, когда он заглянул в нашу каюту.

– Дамы тоже были довольны, – радостно заметила Элис. – Тогда добро пожаловать на борт. Вы можете принести свои вещи в любое время, и не стесняйтесь приходить и уходить, когда вам будет угодно. Экипажу понадобится как минимум день отдыха. Я знаю, что вы хотите спуститься вниз по реке, но...

– День или даже два не помешают нашим планам, – ответил я. – Наши задачи подождут до нашего приезда.

– Но Совершенный не может ждать, поэтому полтора дня – это все, что я могу дать на этот раз своему экипажу, – заметил Лефтрин. Он повернулся к Элис: – Мы успеем встретиться с Совершенным в Трехоге в последнюю минуту. Время и приливы не ждут, дорогие мои, и у обоих кораблей есть графики, которые нужно соблюдать.

– Знаю, знаю, – улыбнулась она, отвечая.

Он повернулся ко мне с такой же улыбкой:

– Другие корабли регулярно ходят вверх и вниз по реке, но ни один не ходит, как Смоляной, когда вода весной поднимается высоко. Когда снеготаяние закончится, и река успокоится, Смоляной и его команда смогут сделать долгий перерыв – тогда настанет очередь непроницаемых лодок. Когда с таянием снегов река бежит быстро или в главном русле течет белая кислота, мы оставляем красивые лодки надежно привязанными, и груз берет Смоляной, – он говорил больше с гордостью, чем с сожалением.

– Мы пойдем вниз переполненными пассажирами? – спросила его Элис слегка тревожно.

– Нет. Я говорил с Харрикином. Если кто-нибудь из новых переселенцев не сможет выдержать шепот города, он отправит их через реку в деревню, чтобы дождаться нашего следующего рейса. Я думаю, он надеется, что они осядут там и будут работать, а не сбегут обратно к тому, от чего ушли, – он повернулся ко мне. – Двадцать лет привозим сюда людей, а затем отвозим обратно половину тех, кто не справляется. Это приводит к переполненности судна и очереди на камбузе. Но в этом рейсе будете только вы, экипаж и немного груза. Путешествие будет приятным, если погода останется хорошей.


Следующее утро было столь ясным и голубым, насколько это было возможно. Ветер на реке никогда не был добрым, но теперь весна была уже весной. Я чувствовал запах свежих раскрывающихся липких листьев и пробуждения темной земли. На завтрак, который мы разделили с хранителями, собравшимися попрощаться, был омлет с зеленым луком и жареный картофель. Сильве с радостью сообщила нам, что куры снова исправно несутся, и значит, она не зря настаивала, что зимой их надо содержать в домиках.

Прощальная встреча включала также детей и спутников хранителей. Многие пришли поблагодарить меня еще раз и предложить прощальные подарки. Прагматичный человек по имени Карсон принес нам сушеные полоски мяса в кожаном мешочке.

– Это сохранит их, если вы не позволите влаге проникнуть внутрь.

Я поблагодарил его и в тот же миг почувствовал связь, что возникает иногда – чувство той глубокой дружбы, которая могла бы быть.

Янтарь и Спарк получили серьги от женщины по имени Джерд.

– В них нет ничего магического, но они красивые, и в трудное время вы сможете их продать.

Она родила маленькую девочку, которую я исцелил, но, как ни странно, Элдерлинг по имени Седрик растил ребенка вместе с Карсоном.

– Я привязана к девочке, но никогда не думала становиться матерью, – весело сказала нам Джерд.

Маленькая девочка, сидевшая на плечах Седрика и сжимавшая его волосы двумя крепкими маленькими ручками, выглядела довольной своей судьбой. Седрик восторгался ею:

– Она начала издавать звуки. Сейчас она поворачивает голову, когда мы говорим, – пышные медно-рыжие волосы ребенка скрывали ее крошечные ушки. – И теперь Релпда знает, в чем проблема, и поможет нам с этим. Наши драконы не жестоки, но они не всегда понимают, как должен расти маленький человек.

И от королевы Элдерлингов – ящичек с разными чаями. Она улыбнулась, когда предложила его Янтарь.

– Маленькое удовольствие может быть большим утешением, когда ты путешествуешь, – сказала она, и Янтарь с благодарностью приняла его.

Миновал полдень, когда мы перешли на корабль. Наш багаж уже был уложен на борту, подарки заполнили тележку, которую толкал Персиверанс. Татс передал аккуратно сложенный шарф Элдерлингов Перу и тихо спросил, не сможет ли он отправить его матери в Бингтаун. Я заверил его, что мы сможем. Тимара увела Янтарь в сторону от нас, чтобы подарить ей плетеный мешок. Я услышал, как она дает предостерегающие наставления о Серебре на пальцах.

Прощание на пристани казалось бесконечным, но Лефтрин, наконец, окрикнул нас и сказал, что настало время уезжать, если мы хотим застать хоть немного дневного света. Я наблюдал, как Алум поцеловал свою девушку, которая затем поспешила на борт и возглавила экипаж палубы. Лефтрин заметил, что я смотрю на них.

– Скелли – моя племянница. Однажды она станет капитаном Смоляного после того, как я лягу на палубу и отдам свои воспоминания его дереву.

Я вскинул брови.

Капитан Лефтрин, поколебавшись, рассмеялся:

– Обычаи живых кораблей уже не столь секретны, как были когда-то. Живые корабли и их семьи очень близки. Дети рождаются на борту семейного корабля, растут в команде, чтобы стать капитанами. Когда они умирают, корабль поглощает их воспоминания. Наши предки живут в наших кораблях, – он странно усмехнулся. – Своеобразное бессмертие.

Такое же, как если поместить воспоминания в каменного дракона, подумал я про себя. Действительно, своеобразное бессмертие.

Он встряхнул своей седой головой, а затем пригласил нас присоединиться к нему и Элис на камбузе за кофе, пока экипаж выполнял свои задачи.

– Вам не нужно быть на палубе? – спросил его Персиверанс, и капитан Лефтрин ухмыльнулся.

– Если я не могу доверять Скелли сейчас, мне лучше просто перерезать себе горло сегодня. Моя команда любит корабль, и Смоляной любит их. Мало с чем они не смогут справиться, и я наслаждаюсь свободным временем с моей леди.

Мы разместились в тесноте вокруг исцарапанного стола камбуза. Маленькая комната была наполнена дружеской обстановкой, благоухала ароматами пищи, готовящейся здесь в течение многих лет, и мокрой шерстью. Кофе добавлял свой собственный аромат. Раньше я уже пробовал этот напиток, и знал, чего ожидать, но я смотрел, как Пер с удивлением скривил рот.

– О, тебе вовсе не нужно пить это, юноша! Я легко могу приготовить чашку чая, – Элис стремительно взяла его кружку, сливая содержимое обратно в кофейник, и налила воды в помятый медный чайник. Маленькая железная печь нагрела комнату почти невыносимо, и вскоре чайник на ней зашипел.

Я оглядел нас, так дружески рассевшихся за столом. В замке Баккип Спарк и Пер были бы отправлены за стол слуг, и, возможно, Лант и я пообедали бы отдельно от капитана скромного корабля и его дамы. Каюта просела и накренилась. Глаза Пера широко распахнулись, у Спарк перехватило дыхание. Жадное течение бросило нас на реку. Потянувшись выглянуть в окно, я увидел только серую речную воду.

Лефтрин с удовлетворением вздохнул:

– Да, теперь мы уже в пути. Я выйду и посмотрю, нужна ли Большому Эйдеру помощь на румпеле. Он хороший работник, хотя и простодушный. Хорошо знает реку. Но мы все еще скучаем по Сваргу. Тридцать лет он крепко удерживал нас в течении. Ну, теперь он ушел в Смоляного.

– Как и все мы, в конце концов, – подтвердила Элис с улыбкой. – Я тоже должна выйти. Мне нужно спросить Скелли, куда она убрала последний бочонок с сахаром, – она посмотрела на Спарк. – Я рассчитываю, что вы заварите чай, когда вода закипит. Он в коробке на полке у окна.

– Благодарю, леди Элис. Я сделаю.

– Ах, леди Элис! – ее щеки стали розовыми, и она рассмеялась. – Я не леди уже много лет! Я просто Элис. Если я забуду обратиться к вам как к знатным людям, вы должны извинить меня. Боюсь, мои бингтаунские манеры исчезли после почти двух десятков лет на реке.

Мы засмеялись и заверили ее, что нам это было бы удобно. И это действительно было так. Я чувствовал себя более спокойно на Смоляном, чем в городе драконов.

Открытая дверь впустила порыв речного ветра и захлопнулась за ней. Мы были предоставлены сами себе, и я услышал, как Янтарь вздохнула с облегчением.

– Вы думаете, они будут возражать, если я пойду на палубу и осмотрюсь? – спросил Пер задумчиво. – Я хотел бы увидеть, как работает румпель.

– Иди, – сказал я. – Они скажут, если будешь мешать, и если прикажут пошевеливаться - делай это быстро. Возможно, они найдут для тебя какую-нибудь работу.

Лант развернулся вслед за юношей:

– Я присмотрю за ним. Я тоже хотел бы осмотреться. Я был на рыбалке с друзьями в заливе Баккипа, но на реке – никогда, не говоря уж о такой большой и быстрой.

– Ты еще хочешь чаю? – спросила Спарк, так как чайник начал закипать.

– Скорее всего. Думаю, там довольно холодно, ветер и все такое.

И снова ветер хлопнул дверью, когда они уходили.

– Какой странной маленькой семьей мы стали, – Янтарь наблюдала, как Спарк снимала прекрасный котелок для чая цвета морской волны. Она улыбнулась и добавила: – Мне никакого чая. Я довольна кофе. Прошло много лет с тех пор, как у меня был хороший кофе.

– Если это «хороший» кофе, я боюсь представить, какой же тогда плохой, – сказал я, сделав то же самое, что и Элис ранее, вылив содержимое чашки обратно в большой черный горшок на плите. Я ждал, когда заварится чай.


Мы легко приспособились к жизни на корабле и вошли в новый ритм наших дней. Экипаж с радостью принял Персиверанса, и ему давали небольшие задания. Когда парнишка не изучал узлы с Беллин, большой и почти безмолвной женщиной, которая управлялась с палубным шестом не хуже любого мужчины, его ставили на полировку, шлифовку, смазку и чистку. Он был, как рыба в воде, и однажды сказал, что если бы не присягнул мне, то был бы счастлив стать юнгой. Я почувствовал укол ревности, но также и облегчение, видя его занятым и счастливым.

Мотли присоединилась к нам, как только Смоляной отчалил от Кельсингры. Ворона быстро справилась с настороженностью и шокировала всех нас, взгромоздившись на носовую балку. В первый раз пронзительно крикнув: «Смоляной! Смоляной!», – она завоевала сердце экипажа и заставила Персиверанса лучиться гордостью.

Она с радостью оставалась на барже, если погода была ветреной. С удовольствием каталась на Пере, когда он выполнял свои обязанности, но стоило леди Янтарь выйти на палубу, Мотли перелетала к ней. Ворона научилась хихикать и обладала сверхъестественной способностью смеяться в нужный момент. Ее дар мимикрии стал подозрительно силен, но всякий раз, когда я тянулся к ней Уитом, то обнаруживал только мягкое туманное существо, которое горделиво не было заинтересовано в создании связи.

- Как много ты понимаешь? – спросил я однажды у нее.

Она вскинула голову на меня, встретила мой взгляд и спросила:

- Как много ТЫ понимаешь? - и с хихиканьем она полетела вниз по реке, опережая Смоляной.

Путешествие на борту судна бывает либо скучным, либо пугающим. На Смоляном я был рад скуке. Чем дальше от города, тем меньше поток Скилла давил на мои стены. Каждую ночь рулевой направлял нас к месту причала у берега реки. Иногда там был пляж, и мы могли сойти на сушу, но часто нас подводили к деревьям со змеевидными корнями. На третий день река сузилась и углубилась, и течение стало намного сильнее. Лес сомкнулся, и больше не было видно настоящего горизонта. Берега реки теперь были сплошными стенами деревьев с торчащими корнями, и ночью мы пришвартовывались к ним. Начался дождь и не прекращался. Мотли переселилась на камбуз. Я передвигался между нашей тесной каютой и полным пара камбузом корабля. Моя одежда и постельные принадлежности всегда были слегка влажными.

Я старался проводить время с пользой. Янтарь предложила мне выучить Мерсен - старый язык Клерреса.

– Большинство людей будут говорить с вами на общем, но полезно знать, что они говорят друг другу, когда думают, что вы не можете понять их.

К моему удивлению, мои спутники присоединились. В долгие дождливые дни все мы теснились на койках, пока Янтарь обучала нас лексике и грамматике. Я всегда легко изучал языки, но Персиверанс превзошел меня. Ланту и Спарк давалось с трудом, но мы спешили. Я велел Ланту оказать помощь Персиверансу с буквами и цифрами. Ни одному из них эти задачи не пришлись по вкусу, но вместе они добились прогресса.

По вечерам, когда мы пришвартовывались, Лант, Спарк и Персиверанс вместе с командой играли в кости, карты и какие-то резные палочки. Через стол из рук в руки часто переходили воображаемые состояния.

Пока они играли, мы с Янтарь уединялись у нее в каюте. Я отважно игнорировал улыбки, которыми обменивались Лефтрин и Элис, когда позже я присоединялся к компании. Я хотел бы найти в этом юмор, но на самом деле чувствовал себя так, будто мучил Шута во время наших встреч наедине. Он хотел бы помочь, но жестокость, перенесенная им в Клерресе, мешала ему последовательно излагать свои воспоминания. Горечь историй, которые я вытаскивал из него, не вызывала желания копать глубже. И все же я знал, что должен. Я узнавал о Четырех по кусочкам и упоминаниям вскользь. Это было лучшее, что он мог мне предложить.

Единственной из Четырех, о ком я узнал подробно, была Капра. Капра, казалось, гордилась тем, что была старшей из Четырех. У нее были длинные серебряные волосы и синие одежды, украшенные жемчугом. Она казалась мягкой, доброй и мудрой. Она была его наставником, когда он впервые прибыл в Клеррес. В первые дни он ежедневно приглашался в ее комнату в башне, когда заканчивал свои уроки. Там они сидели вдвоем на полу перед огнем, и он записывал свои сны на толстую мягкую бумагу, желтую, как сердцевина маргаритки. Они вместе ели вкусные маленькие пирожные, экзотические фрукты и сыры. Она научила его пить вино крошечными глотками из маленьких кубков с золотой оправой и приучила к чаям. Иногда Капра приглашала туда акробатов и жонглеров, просто чтобы развлечь его, а когда он захотел присоединиться, стала учить его их навыкам. Капра хвалила его, и он расцвел в ее заботе. Когда она произносила его имя, Любимый, он верил, что именно это она и имела в виду. Он говорил о юности, которой я завидовал. Окружен заботой, восхвален, образован – мечта любого ребенка. Но все мы просыпаемся от снов.

Чаще всего я сидел на полу нашей каюты, он занимал нижнюю койку и, рассказывая, незряче смотрел вверх. Дождь обрызгивал маленькие окна каюты. Одна-единственная свеча, которую он не мог разглядеть, давала мне тусклый свет, соответствующий его темным рассказам. Он был Шутом во время этих встреч, в свободной блузке с разлитым кружевом на груди и простых черных гамашах, платье Янтарь – увядший цветок на полу каюты. Его поза и одежда были как в дни нашей молодости: колени подтянуты к подбородку, руки - обнаженная и в перчатке, обхватывали колени. Его невидящие глаза смотрели в то далекое время.

– Я усердно учился, чтобы угодить ей. Она давала мне читать сны и слушала мои искренние толкования. Я сидел перед огнем, когда впервые прочитал о Нежданном Сыне в старом разваливающемся свитке. Он рассказал мне о том, о чем не мог сообщить ни один другой. Я буквально начал дрожать. Мой голос дрожал, когда я рассказывал ей о детском сне. Мой новый сон и старый, сплетенные вместе, как переплетенные пальцы. Я говорил ей правду, сказав, что мне будет жаль покидать ее, но я был Белым Пророком этого времени. Я знал, что мне нужно быть в мире, готовясь к изменениям, которые мне необходимо совершить. Действительно, я был глупцом, я боялся, что мой уход ранит ее.

Шут сдавленно вздохнул:

– Она выслушала меня. Затем печально покачала головой и мягко сказала: «Ты ошибаешься. Белый Пророк этого времени уже проявил себя. Мы обучили ее, и вскоре она начнет свои изменения. Любимый, каждый молодой Белый хочет быть Белым Пророком. Каждый ученик в Клерресе делал это заявление. Не грусти. Есть другие задачи для вас, чтобы смиренно и хорошо помогать истинному Белому Пророку».

Я не мог поверить в то, что слышал. У меня зазвенело в ушах, в глазах поплыло, и я услышал, как она отреклась от меня. Но Капра была такой мудрой, доброй и старой, я знал, что она должна быть права. Я пытался признать, что не прав я, но сны не позволили мне. С тех пор, как она отреклась от меня, мои сны стали похожи на бурю, по два или три за ночь. Я знал, она будет недовольна тем, что я их записал, но не мог удержаться. Она изучила каждый и объяснила мне, что это относится не ко мне, а к другому.

Он медленно покачал головой:

– Фитц, я не могу объяснить свое горе. Это было... как смотреть сквозь плохо сделанное стекло. Есть гнилое мясо. После ее отвратительных слов я чувствовал себя физически больным. Они звенели неправдой в моих ушах. Но она была моим наставником. Она относилась ко мне с такой любовью. Как она могла быть неправа?

Он так искренне задал этот вопрос. Его руки, в перчатке и голая, растирали друг друга. Он отвернулся от меня, будто я мог прочитать что-то в его закрытых глазах.

– Однажды Капра повела меня по лестнице в верхнюю башню. Фитц, она был огромной, больше, чем Сад Королевы в замке Баккип. И башня была завалена сокровищами. Удивительные вещи, невообразимо прекрасные, были раскиданы, как брошенные игрушки. Там был посох, который весь сверкал на свету, и чудесный трон, сделанный из крошечных переплетенных цветов нефрита. Некоторые из них, теперь я знаю, были сделаны Элдерлингами. Ветряные колокольчики, которые пели, статуя горшка с растением, которое вырастало из него, цвело, уходило в землю, а затем снова вырастало. Я с удивлением посмотрел на Капру, но она решительно сказала мне, что они прибыли с далекого пляжа, на который море выносило такие сокровища, и что хранители этого места договорились с ней – все, что море даст им, будет принадлежать ей, если она предоставит им покровительство.

Я хотел узнать больше об этой истории, но она взяла меня за руку, подвела к окну и велела посмотреть вниз. Я увидел там женщину в обнесенном стеной саду, полном цветов, виноградных лоз и фруктовых деревьев. Она была Белой, как и я. Я встречал других в Клерресе, которые были почти такими же бесцветными, как я. Почти. Все родились там, и все они, казалось, были родственниками, брат и сестра, дядя и кузен. Но никто из них не был таким Белым, как я. Пока я не увидел ее.

Там была еще одна женщина, с рыжими волосами и большим мечом. Она учила белую женщину владеть им, помогала и подбодряла. Белая женщина танцевала с этим мечом, ее волосы разметались, она двигалась так красиво. Тогда Капра сказала: «Вот она. Настоящий Белый Пророк. Ее подготовка почти завершена. Ты увидел ее. Давай покончим с глупостями», – он вздрогнул. – Это был первый раз, когда я увидел Бледную Женщину.

Он замолчал.

– Ты рассказал достаточно на сегодняшний вечер.

Он покачал головой, поджав губы. Поднял руки и крепко потер лицо, и на мгновение на его коже проявились выцветшие шрамы.

– Поэтому я больше не говорил о своей судьбе, – сказал он резко. – Я записывал свои сны, но больше не пытался их толковать. Она брала их у меня и откладывала в сторону. Непрочитанными, как я думал, – он покачал головой. – Я понятия не имею, сколько знаний ей передал. Днем я учился и старался быть всем довольным. У меня была прекрасная жизнь, Фитц. Все, что я мог попросить. Хорошая еда, внимательные слуги, музыка и вечерние развлечения. Я думал, что приношу пользу, потому что Капра поставила меня на сортировку старых свитков. Это была работа писаря, но я был хорош в этом, – он размял свои покрытые шрамами руки. – По обычаям моего народа я был еще ребенком. Хотел угодить и скучал по любви. Поэтому я попытался.

Но, разумеется, я потерпел неудачу. Работая в библиотеке, я встретил писания о Нежданном Сыне. Мне приснился сон, про шута, поющего глупую песню про «сало припас». Он спел ее волчонку, Фитц. У детеныша появились рога, – он издал приглушенный смешок, но на руках у меня волосы встали дыбом. Действительно ли он видел меня во сне задолго до того, как мы встретились? Но это был не я. Это была всего лишь головоломка, на которую я, возможно, был ответом.

– О, мне не нравится выплескивать на тебя этот рассказ. Жаль, что я не говорил об этом раньше. Так много всего, о чем мы никогда не говорили. Так много вещей, за которые мне не так стыдно, если больше о них никто не знает. Но я закончу, – он посмотрел на меня, незрячие глаза наполнились слезами. Я скользнул по полу и взял его руку в перчатке в свою. Его улыбка была нерешительной. – Я не мог вечно отрицать то, кем я был. Во мне росли гнев и негодование. Я записывал свои сны и начал опираться на другие сны, некоторые древние, некоторые недавние. Я построил крепость доказательств, которые Капра не могла отрицать. Я не настаивал, что именно я Белый Пророк, но начал задавать ей вопросы, и совсем не невинные, – он слегка улыбнулся. – Я знаю, ты не догадываешься, Фитц, но я могу быть упрямым. Я был полон решимости заставить ее признать, кто я и что.

Снова он сделал паузу. Я ничего не говорил. Это было похоже на извлечение осколков из зараженной раны. Он отнял у меня руку и обхватил себя, словно замерз.

– Меня никогда не били родители, Фитц. Не то, чтобы я был послушным и легким ребенком. Нет. Я уверен, что не был. Однако они меня терпеливо поправляли, и это было все, что я ждал от взрослых. Они никогда не оспаривали мои знания о природе вещей. Всегда слушали меня, а когда я рассказывал им что-то новое, они так гордились мной! Мне казалось, я достаточно умен, чтобы задавать Капре правильные вопросы о моих собственных снах и о тех, что я читал. Мои вопросы привели бы ее к неизбежному выводу, что на самом деле Белым Пророком был я.

И я начал. Несколько вопросов в один день, еще несколько на следующий. Но в тот день, когда я задал Капре подряд шесть вопросов, после которых она должна была признать меня, она подняла руку и сказала: «Больше никаких вопросов! Здесь я говорю тебе, какой будет твоя жизнь». Не задумываясь, что молодость бывает лишь один раз, я сказал: «Но почему?» И все. Не говоря ни слова, она поднялась и потянула колокольчик. Пришел слуга, и она послала его за кем-то еще, чьего имени я тогда еще не знал. Кестор. Очень крупный и мускулистый мужчина. Он подошел, повалил меня на пол, прижал ногой шею, и его кожаная плеть прошлась по всему моему телу. Я кричал и умолял, но ни один из них не говорил ни слова. Мое наказание закончилось так же внезапно, как началось. Она отпустила Кестора, уселась за свой стол и налила чаю. Когда я смог двигаться, я выполз из ее комнаты. Я помню свой длинный путь вниз по каменной лестнице ее башни. Плеть попала на икры и обвилась вокруг одной из лодыжек. Кончик ее не раз врезался в живот. Попытка встать оказалась мучительной. Я опустился на четвереньки, стараясь не растягивать рубцы, дополз до своего дома и пробыл там два дня. Никто не приходил. Никто спрашивал обо мне, не приносил воды и еды. Я ждал, думая, что кто-то придет. Нет, – он покачал головой, прежняя растерянность отразилась на его лице. – Капра больше никогда не вызывала меня к себе. Она больше никогда со мной не разговаривала, – он легонько выдохнул.

– Что ты должен был извлечь из этого урока? – спросил я в наступившей за этим тишине.

Его слезы пролились, когда он покачал головой.

– Я никогда не знал. Никто никогда не говорил о том, что она сделала со мной. Когда прошло два дня, я похромал в комнату целителя и ждал весь день. Другие приходили и уходили, но меня он не вызывал. Никто, даже другие ученики, не спросил, что случилось со мной. Будто этого никогда не происходило в их мире, только в моем. В конце концов, я начал выбираться на уроки и чтобы поесть. Но мои наставники презирали меня, упрекали за пропущенные занятия и лишали еды в наказание. Меня заставляли сидеть за столом и заниматься уроками, пока другие ели. В один из этих дней я снова увидел Бледную Женщину. Она прошла через зал, где мы собирались, чтобы поесть. Все остальные ученики смотрели на нее восхищенными глазами. Она была одета в зеленое и коричневое, как охотник, а ее белые волосы были заплетены сзади золотой нитью. Так красиво. За ней следовала служанка. Я думаю... оглядываясь назад, я думаю, ее служанкой была Двалия, та, которая забрала Пчелку. Один из поваров поспешил навстречу и дал корзинку Двалии. Затем Бледная Женщина вышла из зала со служанкой, несущей корзину. Проходя мимо меня, она остановилась. Она улыбнулась мне, Фитц. Улыбнулась, будто мы были друзьями. Потом она сказала: «Я. А ты нет». Потом она пошла дальше. И все засмеялись. Переворот в разуме и мыслях был хуже, чем рубцы по всему телу.

Ему понадобилась тишина на какое-то время, и я позволил ему хранить ее.

– Они такие умные, – сказал он, наконец. – Боль, которую они причинили моему телу, была лишь воротами для того, что они могли сделать с моим сознанием. Капра должна умереть, Фитц. Четверо должны умереть, чтобы покончить с разложением Белых.

– Ее слугой была Двалия? Та самая Двалия, что похитила Пчелку? – я чувствовал себя плохо.

– Я так думаю. Но могу ошибаться.

Вопрос, который я не хотел задавать, вопрос неразумный, вырвался сам:

– Но после всего... этого, и всего, что ты рассказал мне... ты вернулся с Прилкопом?

– Фитц, я был не в себе. Ты вернул меня из мертвых. Прилкоп был силен и спокоен. Он был так уверен, что сможет вернуть Клеррес на путь надлежащего служения. Он пришел из того времени, когда слово Белого Пророка было приказом для Служителей. Он был так уверен в том, что мы должны делать. И я понятия не имел, что делать с этой неожиданной жизнью, – он горько засмеялся.

– Я вспоминаю подобное время в моей жизни. Баррич принимал все решения за нас.

– Тогда ты понимаешь. Я не мог ни о чем думать. Я просто следовал тому, что он говорил нам делать, – он стиснул зубы, а затем сказал: – И теперь я возвращаюсь в третий раз. И больше всего на свете боюсь, что снова окажусь в их власти, – он внезапно перевел дыхание. Но никак не мог отдышаться. Он начал задыхаться, словно после бега. И едва смог выговорить: – Ничто не может быть хуже этого. Ничто, – обхватив себя руками, он начал раскачиваться. – Но... я... должен... вернуться... я должен... – он дико мотнул головой. – Нужно видеть! – вдруг вскричал он. – Фитц! Где ты! – он хватал ртом воздух все быстрее. – Я не чувствую... Мои руки!

Я опустился на колени рядом с кроватью и обнял его. Он вскрикнул и изо всех сил попытался ударить меня.

– Это я, ты в безопасности. Ты здесь. Дыши, Шут. Дыши, – я не отпускал. Я не был груб, но держал его крепко. – Дыши.

– Я... не могу!

– Дыши. Или ты потеряешь сознание. Но ты можешь себе это позволить. Я здесь. Ты в безопасности.

Неожиданно он обмяк и перестал бороться со мной, и постепенно его дыхание замедлилось. Когда он оттолкнул меня, я отпустил его. Он съежился и обнял колени. Когда он, наконец, заговорил, ему было стыдно.

– Я не хотел, чтобы ты знал, как я боюсь это делать. Фитц, я трус. Я скорее умру, чем позволю им схватить меня.

– Тебе не обязательно возвращаться. Я могу сделать это.

– Я должен вернуться! – он разозлился на меня. – Я должен!

Я тихо сказал:

– Тогда ты это сделаешь, – и с большой неохотой добавил: – Я могу дать тебе кое-что, что ты мог бы нести с собой. Быстрый конец, если думаешь, что ты... предпочтешь это.

Его взгляд блуждал по моему лицу, как будто он мог видеть меня. Он тихо сказал:

– Ты сделаешь это, но не одобришь. И у тебя есть то же самое для себя.

– Это правда, – сказал я и кивнул.

– Почему?

– Я услышал кое-что давным-давно. Это казалось бессмысленным, когда я был моложе, но чем старше я становлюсь, тем мудрее это звучит. Принц Регал говорил с Верити.

– И ты придаешь значение тому, что сказал Регал? Регал хотел, чтобы ты умер. С того момента, как он узнал о твоем существовании, он хотел твоей смерти.

– Верно. Но он цитировал то, что сказал ему король Шрюд, видимо, когда Регал предположил, что убить меня - самое простое решение. Мой дедушка сказал ему: «Не делай ничего, что не сможешь исправить, до тех пор, пока не поймешь, чего ты уже не сможешь сделать, когда сделаешь это».

Медленно улыбка утвердилась на его лице:

– Ах. Это слова моего короля, – улыбка его стала еще шире, и я почувствовал секрет, которым он не собирается делиться.

– Мое убийство положило бы конец всем другим возможностям. И каждый раз в моей жизни, когда я думал, что смерть – это мой единственный выход, или что это неизбежно, и я должен смириться с этим, я оказывался неправ. И каждый раз, несмотря на любой огонь, сквозь который должен был пройти, я находил в своей жизни что-то хорошее.

– Даже сейчас? Когда Молли и Пчелка мертвы?

Я почувствовал себя предателем, но сказал это:

– Даже сейчас. Даже когда я чувствую, что большая часть меня мертва, жизнь иногда пробивается. Еда вкусная. Или что-то в словах Пера заставляет меня смеяться. Горячая чашка чая, когда холодно и сыро. Я думал о прекращении своей жизни, Шут. Я признаю это. Но всегда, независимо от ран, тело пытается продолжать жить. И если это удается, тогда разум следует за ним. В конце концов, независимо от того, что я пытаюсь это отрицать, есть частички моей жизни, которые по-прежнему сладки. Беседа со старым другом. Вещи, которым я до сих пор рад.

Он нащупал меня рукой в перчатке, и я предложил свою. Он перевел руку в воинское пожатие, запястье к запястью. Я сжал в ответ.

– Это верно и для меня. И ты прав. Я бы никогда не подумал признаться в этом, даже для себя, – он отпустил мое запястье и откинулся назад, а затем добавил: – Но все же я взял бы твое спасение, если ты приготовишь его для меня. Потому что, если им удастся схватить меня, я не смогу... – его голос начал дрожать.

– Я могу приготовить кое-что для тебя. Что-то, что можно было бы носить с собой в манжете рубашки.

– Это было бы хорошо. Спасибо.

Из таких веселых разговоров состояли мои вечера.


Я не понимал, что мы находимся в притоке, пока мы не покинули его и не присоединились к яростной Реке Дождевых Чащоб. Бурные воды, которые несли нас теперь, были серыми, с кислотой и илом. Мы больше не черпали воду из реки, а полагались только на наши бочки. Беллин предупредила Персиверанса, что если он упадет за борт, то «твои кости будут единственным, что мы сможем поднять обратно!». Это совсем не охладило его энтузиазма. Он носился по палубе, несмотря на дождь и ветер, и команда хорошо принимала его. У Спарк было куда меньше выносливости для ненастной погоды, но они с Лантом иногда стояли на верхней площадке рубки, укрываясь куском брезента и наблюдая за пейзажами, проплывающими мимо, когда нас несло течение.

Интересно, что их очаровывало – пейзаж был неизменным. Деревья. Много деревьев таких размеров, каких я никогда не мог представить себе, со стволами огромными, словно башни. Деревья из сотен тоненьких стволов, деревья, которые наклонились и бросили вниз лишние стволы с ветвей в болотистый берег реки. Деревья с лианами, взбирающимися по ним, деревья с оборванными лианами, занавесями свисающими вниз. Я никогда не видел столь густой и непроницаемый лес, который мог бы жить в таких влажных условиях. Дальний берег реки отступил в туманную даль. В течение дня мы слышали множество птиц, и мне было очень странно увидеть однажды пронзительно визжащую стаю обезьян.

Все было так не похоже на знакомые пейзажи Бакка. Даже когда я был очарован и жаждал исследовать все вокруг, я тосковал по дому. Мысли часто возвращалась к моей Неттл, беременной первым ребенком. Я бросил ее, когда она еще росла в Молли, подчиняясь срочному вызову моего короля. И теперь я оставил ее вынашивать мою первую внучку в одиночестве, по воле Шута. Как дела у Чейда? Неужели он поддался старению и пошатнувшемуся разуму? Бывали времена, когда месть за умерших казалась слишком высокой ценой за отказ от живых.

Я хранил такие мысли при себе. Мой страх перед использованием Скилла утих. Давление, которое я чувствовал в Кельсингре, уменьшилось, но живой корабль под моими ногами был постоянным гулом сознания у границы моих стен. Скоро, пообещал я себе. Даже краткий Скилл-контакт мог передать гораздо больше, чем крошечные записки на свитках почтовых птиц. Скоро.

Однажды, когда мы пришвартовались на ночь, Скелли встала из-за стола, принесла из каюты экипажа лук и колчан, а затем беззвучно ступила на палубу. Никто не двигался, пока мы не услышали ее крик:

– Речной кабан! Свежая свинина!

Все пришли в движение и скатились с палубы на поиски мертвого животного. Мы разделали его на узком илистом пляже.

В тот вечер мы пировали. Команда разожгла огонь, бросили зеленых ветвей и поджарили полоски свинины в огне и дыме. Свежее мясо привело экипаж в веселое настроение, и Персиверанс был доволен, что его дразнили, как своего. Когда мы поели, огонь, использовавшийся для приготовления пищи, превратился в обычный костер, который отгонял тьму и кусачих ночных насекомых. Лант пошел за дровами и вернулся с охапкой ранней цветущей лозы с ароматными цветами. Спарк дала несколько в руки Янтарь, а затем надела на нее венок. Хеннеси завел непристойную песню, и команда присоединилась к нему. Я улыбался и пытался притвориться перед самим собой, что я не убийца и не отец, оплакивающий потерю ребенка. Но присоединиться к их простому шумному удовольствию казалось предательством по отношению к Пчелке и того, как закончилась ее маленькая жизнь.

Когда Янтарь сказала о своей усталости, я заверил Спарк, что она должна остаться с Лантом и Пером и наслаждаться вечером. Я направлял Янтарь, когда мы переходили через илистую береговую линию и по грубой веревочной лестнице, брошенной через борт Смоляного. Ей потребовалось приложить усилия, чтобы взобраться на провисшие ступеньки в своих длинных юбках.

– Не проще было бы, если бы ты отказался от обличия Янтарь?

Она выбралась на палубу и привела юбки в порядок:

– И кем же мне притвориться тогда? – спросила она меня.

Как и всегда, такие слова вызвали у меня приступ боли. Неужели Шут был всего лишь притворством, воображаемым спутником, придуманным для меня. Как будто услышав мои мысли, он сказал:

– Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо, Фитц. Я дал тебе столько своей истинной сущности, сколько осмелился.

– Пойдем, – сказал я и взял его за руку, чтобы не дать упасть, пока мы оба скидывали грязную обувь. Капитан Лефтрин справедливо требовал держать палубу в чистоте. Я отряхнул грязь с наших ботинок за борт, принес их обратно и повел его в каюту. С берега внезапно раздался смех. В ночи, когда кто-то бросил в костер тяжелый кусок дерева, поднялся вихрь искр.

– Для них неплохо немного развлечься.

– Это верно, – ответил я. Детство было украдено у Спарк и Персиверанса. Даже Ланту удалось пробить брешь в стене своей меланхолии.

Я пошел на камбуз, чтобы зажечь маленький фонарь. Когда я вернулся в каюту, Шут уже скинул вычурное платье Янтарь и был в своем скромном одеянии. Он вытер тряпкой краску с лица и повернулся ко мне со своей старой шутовской улыбкой. Но в свете моего маленького фонаря следы пыток все еще отражались на его лице и руках, как серебряные нити на светлой коже. Его ногти отросли, но были толстыми и короткими. Мои усилия по исцелению и кровь дракона, которую он принял, способствовали восстановлению его тела больше, чем я смел надеяться, но он никогда не станет таким, как прежде.

Но это справедливо для всех нас.

– О чем ты вздыхаешь?

– Я размышляю о том, как это изменило всю нашу жизнь. Я был... Я был на пути к тому, чтобы стать хорошим отцом, Шут.

Да уж, сжигание тел убитых гонцов ночью - отличный опыт для растущего ребенка! - подумал я про себя.

– Да. Что ж… – он сел на нижнюю койку. Верхняя была аккуратно застелена. Две другие койки, казалось, служили складом для слишком большого гардероба, который они со Спарк таскали с собой. Он вздохнул, а затем признался: – Мне снились сны.

– Да?

– Значимые сны. Сны, которые требуют, чтобы их произносили вслух или записывали.

– И? – ждал я.

– Трудно описать давление, которое испытываешь, чтобы поделиться значимыми снами.

Я постарался быть проницательным:

– Ты хочешь мне их рассказать? Возможно, у Лефтрина или Элис есть перо, чернила и бумага. Я мог бы записать их для тебя.

– Нет! – он закрыл рот на мгновение, как будто запальчивое отрицание что-то прояснило для него. – Я сказал о них Спарк. Она была здесь, когда я проснулся в ужасном состоянии, и я рассказал ей.

– О Разрушителе.

Он помолчал. Затем сказал:

– Да, о Разрушителе.

– Ты чувствуешь себя виноватым из-за этого?

– Она слишком юна для столь тяжкого бремени. Она уже так много делает для меня, – он кивнул.

– Шут, я не думаю, что тебе нужно беспокоиться. Она знает, что я Разрушитель. Что мы идем низвергнуть Клеррес. Твой сон просто повторяет то, что мы все знаем.

Он вытер ладони о бедра, а затем сцепил их вместе.

– То, что мы все знаем, – глухо повторил он. – Да, – он резко добавил: – Спокойной ночи, Фитц. Думаю, мне нужно поспать.

– Тогда спокойной ночи. Надеюсь, твои сны будут мирными.

– Надеюсь, я совсем не увижу снов, – ответил он.

Странно было встать и оставить его там, взяв с собой фонарь. Оставить Шута в темноте. Когда он был в темноте все время.


Перевод осуществлен командой https://vk.com/robin_hobb (целиком и полностью на на бескорыстной основе)


Глава десятая. Дневник Пчелки.


К изготовлению дротиков нужно подходить с твердой рукой. Перчатками воспользоваться не получится, и нужно быть предельно осторожным, ибо малейшая царапина может привести к заражению, и паразиты быстро распространятся. Лекарства не существует.

Мною было выяснено, что для медленного и болезненного убийства эффективнее всего использовать сочетание яиц сверлящих червей с яйцами кишечных цепней. Заражение одним видом будет мучить жертву, но не вызовет летального исхода, в то время как совместная атака этих паразитов приведет к самой подходящей смерти для трусов и изменников, посмевших предать Клеррес.

                  Различные приспособления моей собственной разработки,

                                                Коултри из Четырех.


Спустя несколько дней на борту Смоляного я начал привыкать к тому, что на меня постоянно слегка давит сознание корабля. Мне по-прежнему не нравилось, что корабль узнает о любом сообщении, которое я пошлю с помощью Скилла, но, после некоторых раздумий, я решил рискнуть и установить контакт с домом. На корабельной койке напротив меня сидела леди Янтарь. На маленькой полке рядом стояла чашка с дымящимся ароматным чаем. В тесноте наши колени почти соприкасались. Она со вздохом сняла с головы мокрый платок, встряхнула его, и теперь уже Шут взъерошил волосы, чтобы они высохли быстрее. Они больше не походили на пух одуванчика, как в детстве, но не были и золотыми, как у лорда Голдена. К моему удивлению, среди золотистых волос проглядывали седые, как у старика, пряди, которые росли из шрамов на голове. Он вытер пальцы о юбку Янтарь и устало улыбнулся.

— Ты готов? — спросил я.

— Готов и запасся всем необходимым, — заверил он.

— Как поймешь, если потребуется твоя помощь? Что будешь делать, если меня захватит Скилл-поток?

— Если не будешь отвечать на вопросы, я тебя встряхну. Если не отреагируешь и на это, я выплесну чай тебе в лицо.

— Не думал, что именно для этого ты попросил Спарк сделать чай.

— Не для этого, — он сделал глоток: — Не совсем.

— А если и это не поможет меня вернуть?

Он пошарил рукой по койке и поднял маленький мешочек.

— Эльфовая кора мелкого помола, любезно предоставленная Лантом. Ее можно размешать в чае и влить тебе в горло или просто всыпать тебе в рот, — он наклонил голову. — А если эльфовая кора не подействует, я приложу пальцы к твоему запястью. Но уверяю, что к этому я прибегну в последнюю очередь.

— А что, если я утяну тебя с собой?

— Что, если Смоляной наткнется на скалу, и мы все пойдем ко дну в едких водах Реки Дождевых Чащоб?

Я молча посмотрел на него.

— Фитц, или делай, или нет. Но перестань сомневаться. Мы далеко от Кельсингры. Попробуй использовать Скилл.

Я сосредоточился и расфокусировал взгляд, выровнял дыхание и медленно опустил стены. Я почувствовал поток Скилла, такой же холодный и мощный, как река под нашим судном. Такой же опасный. Не такой агрессивный, как в Кельсингре, но я знал, что он таит в себе скрытые течения. Я колебался на границе, а затем вошел, нащупывая Неттл. Я не нашел ее. Я потянулся к Олуху. Далекий отзвук музыки мог быть им, но он исчез, будто его сдул ветер. Дьютифул? Тоже нет. Я снова попробовал дотянуться до Неттл. Мне показалось, будто мои пальцы коснулись лица дочери и соскользнули. Чейд? Нет. У меня не было никакого желания раствориться в потоке Скилла вместе со своим старым наставником. Когда я в последний раз видел старика, его рассудок был маленьким островом в море тумана. Его Скилл, когда-то столь слабый, теперь иногда кричал, и он использовал его неосмотрительно. Последний раз, когда мы общались с помощью Скилла, он чуть не утянул меня за собой. Лучше не пытаться дотянуться до Чейда…

Чейд схватил меня. Это было, словно меня сзади схватил неугомонный товарищ по играм и бросил с головой в дикий поток Скилла.

О, мой мальчик, я так по тебе скучал, - его мысли заключили меня в тесные объятия нежности. Я почувствовал, как превращаюсь в образ, который представлял Чейд. Как глина, которую прессуют в кирпичную форму, а те части меня, о которых он никогда не знал, выдавливались наружу.

Остановись! Отпусти меня! У меня есть сообщение для Дьютифула и Неттл, новости о Кельсингре и драконьих торговцах!

Он тепло усмехнулся, но я почувствовал холод от мягкого прикосновения его мыслей:

Брось. Бросай все и присоединяйся к нам. Здесь нет одиночества, совсем нет разделения. Не болят кости, не беспокоит изношенное тело. Нам солгали, Фитц! Все эти предупреждения и ужасные предостережения - тьфу! И мир также спокойно проживет без нас. Просто отпусти его.

Это правда? Его слова были пропитаны убежденностью. Я расслабился в его объятиях, когда Скилл-поток пронесся мимо нас. Мы не растворяемся.

Я крепко держу тебя. Сохраняю тебя частью себя. Это как учиться плавать. Ты не поймешь - как, пока не войдешь в воду. Перестань цепляться за берег, мой мальчик. Ты только огорчаешь меня, когда стараешься держаться на суше.

Он всегда был мудрее меня. Чейд всегда давал мне советы, учил и направлял. Он казался спокойным и довольным. Видел ли я раньше Чейда довольным и счастливым? Я потянулся к нему, и он ещё более ласково обнял меня. Или мной овладел Скилл? Где заканчивается Чейд и начинается Скилл? Неужели он уже утонул в Скилле? Он тянет меня, чтобы я присоединился к нему?

Чейд! Чейд Фаллстар! Вернись к нам! Дьютифул, помоги мне, он сопротивляется.

Неттл схватила его и попыталась оттащить от меня. Я отчаянно держался за него, изо всех сил стараясь привлечь ее внимание, но она была сосредоточена только на попытках расцепить нас.

Неттл! — я прокричал свою мысль, стараясь выделится на фоне шума и гаммы мыслей вокруг нас. Нет, не мыслей, а сознания. Сознаний.

Я отбросил все озарения. Вместо того чтобы цепляться за Чейда, я подтолкнул его к Неттл.

Я поймала его! — едва ощутимо сказала она Дьютифулу. — Па? Это ты здесь? Ты жив?

Да. У нас все в порядке. Отправим вам птицу из Бингтауна.

Затем, отведенная от Чейда, река Скилла начала давить на меня. Я попытался отступить, но Скилл держал меня, как болото. Я сопротивлялся, а он затягивал меня глубже. Сознания. Река была потоком сознаний, и все были устремлены ко мне. Я собрал все силы и бросился против ее течения, решительно поднимая свои стены. Я открыл глаза в благословенной тесной маленькой каюте, полной запахов. Я согнулся к коленям, задыхаясь и дрожа.

— Ну что? — спросил Шут.

— Я едва не потерял себя. Там был Чейд. Он чуть не затянул меня с собой.

— Что?

— Он сказал мне, что все, что я знал о Скилле, было неверно, что я должен погрузится в Скилл. «Просто отпусти», — сказал он. И я почти поддался ему. Я почти отпустил.

Его рука в перчатке опустилась на мое плечо и слегка встряхнула меня:

— Фитц, я даже не думал, что ты пробовал. Я сказал тебе перестать мучиться на этот счет, и ты замолк. Я думал, ты обиделся, — он поднял голову. — С момента нашего разговора прошло всего несколько секунд.

— Несколько секунд?

Я уткнулся лбом в колени. Меня тошнило от страха и мутило от тоски. Это было так легко. Я бы мог опустить свои стены и уйти. Просто уйти... Слиться с теми другими сознаниями и раствориться в них. Моя безнадежная миссия закончилась бы вместе с чувством утраты, которое мучило меня при мыслях о Пчелке. Всепоглощающий позор исчезнет. Исчезнет стыд, который я испытывал, потерпев неудачу как отец. Я мог перестать чувствовать и думать.

— Не уходи, — сказал Шут мягко.

— Что? — я медленно выпрямился.

Он осторожно сжал мое плечо.

— Не уходи туда, куда я не смогу за тобой последовать. Не бросай меня. Я все равно должен. Должен вернуться в Клеррес и попробовать убить их всех. Даже если мне это не по силам. Даже если снова окажусь в их власти, - он отпустил меня и обхватил себя руками, будто хотел удержать. Я не осознавал связи, которая исходила от его прикосновения, пока он не разорвал ее.

— Однажды нам придется расстаться. Это неизбежно. Одному придется жить без другого. Мы оба знаем это. Но, Фитц, пожалуйста, не сейчас. Не до того, как мы закончим дело.

— Я не брошу тебя.

Я подумал, не соврал ли. Я уже пытался бросить его. Эта безумная миссия была бы легче, если бы я работал в одиночку. Вероятно, задача была бы такой же невыполнимой, но неудача была бы менее ужасной, менее постыдной для меня.

Какое-то время он молчал, словно глядя вдаль. Его голос был жестким и отчаянным, когда он потребовал:

— Обещай мне.

— Обещать что?

— Обещай, что ты не попадешься на приманку Чейда. Что я не найду тебя сидящим где-нибудь, как пустой мешок, без ума. Обещай, что не бросишь меня, как обузу. Что не бросишь меня, чтобы я был в безопасности. Чтобы не мешал тебе.

Я попробовал найти подходящие слова, но на это ушло слишком много времени. Не скрывая боли и горечи, он сказал:

— Ты не можешь, так ведь? По крайней мере, я знаю свое положение. Что ж, мой старый друг, вот что я могу тебе обещать. Неважно, что ты сделаешь, Фитц, неважно, устоишь ты или сдашься, убежишь или умрешь, но я вернусь в Клеррес и сделаю все возможное, чтобы разрушить его на их глазах. Как я сказал ранее, с тобой или без тебя.

Я сделал последнее усилие:

— Шут. Ты знаешь, что я лучше всего подхожу для этой миссии. Я знаю, что лучше всего работаю один. Позволь мне сделать по-своему.

Он был неподвижен. Потом он спросил:

— Если бы я сказал то же самое тебе, и это было бы правдой, позволил бы ты мне одному отправиться туда? Ты бы просто сидел и ждал, пока я спасу Пчелку?

Легкая ложь.

— Да, — сказал я со спокойной душой.

Он не ответил. Он знал, что я солгал? Возможно. Но нам нужно было отталкиваться от реального положения дел. Он не мог это сделать. Ужас, овладевший им, вызывал у меня серьезные сомнения. Если он поддастся ему в Клерресе... я просто не могу взять его с собой. Я знал, что он говорит правду. Он отправится в Клеррес со мной или без меня. Но если я доберусь туда до него и выполню задачу, у него не будет причин идти в Клеррес.

Простит ли он меня за это?

Пока я молчал, он положил мешочек с эльфовой корой в свою сумку. Он отпил из чашки.

— Мой чай остыл, — объявил он и встал с чашкой и блюдцем в руке. Пригладил волосы, привел юбки в порядок, и Шут исчез. Янтарь пробежалась пальцами вдоль стены, пока не нашла дверь, и оставила меня сидеть одного на узкой койке.


У нас с Шутом была одна серьезная ссора в этом путешествии. Однажды вечером я пришел в каюту Янтарь в оговоренное время, Спарк как раз уходила. Ее лицо было бледным и напряженным, и, выходя, она бросила на меня мрачный взгляд. Я подумал, не Янтарь ли испортила ей настроение? Я боялся застать её в плохом расположении духа. Я медленно закрыл за собой дверь.

Внутри комнаты желтые свечи горели в стакане, Шут сидел на нижней койке. Его серая шерстяная ночная рубашка была довольно поношенной, вероятно, позаимствованная из гардероба Чейда. Круги под глазами и перекошенная линия рта делали его старше. Я сел на койку напротив него и подождал. Затем я увидел свою наскоро зашитую сумку рядом с ним.

— Что это здесь делает? — спросил я. На мгновение я подумал, что сумка попала к нему в комнату случайно.

Он положил на нее руку и хрипло сказал:

— Я пообещал взять вину на себя. Боюсь, я даже разрушил наши дружеские отношения, когда попросил сделать это. Она принесла мне ее.

Холод растекся по моим венам. Я сделал трудный и осознанный выбор. Никакого гнева. Несмотря на это, ярость накатила на меня. Я знал, но все же спросил:

— И почему ты попросил ее сделать это?

— Потому что Персиверанс сказал ей, что у тебя есть книги, принадлежащие Пчелке. Он увидел, как ты читал то, что она написала. Две книги, одна с яркой тисненой обложкой и одна простая. Он узнал ее почерк, когда залезал на свою койку рядом с тобой.

Он остановился. Я поежился, ужасаясь, как же сильно я могу разозлиться. Я контролировал свое дыхание, как учил Чейд, тихое дыхание убийцы на грани убийства. Я подавил эмоции. Я испытывал колоссальную жажду насилия.

Шут сказал негромко:

— Думаю, она вела дневник снов. Если она моя, если в ней течет кровь Белых, у нее должны быть видения. Стремление поделится своими снами, записать их или рассказать, должно быть непреодолимым. Она расскажет их нам. Фитц, ты злишься. Я это чувствую, будто шторм бьет по моим берегам. Ты должен прочитать эти книги для меня. От начала до конца.

— Нет.

Одно слово. На одно слово я мог сохранить спокойствие в голосе.

Его плечи поднялись и опустились во время глубокого вдоха. Он тоже пытался контролировать себя? Его голос был натянутым, как струна:

— Я мог бы спрятать их от тебя. Я мог бы попросить Спарк выкрасть книги и читать их мне здесь, в тайне. Но я этого не сделал.

Я разжал кулаки, расслабил горло:

— То, что вы не поступили подобным образом, не делает это менее оскорбительным.

Он убрал свою руку с сумки. Положил обе кисти на колени, ладонями вверх. Мне пришлось наклониться к нему, чтобы разобрать его шепот:

— Если ты думаешь, что это случайные фантазии маленького ребенка, тогда твой гнев оправдан. Но ты не можешь так думать. Это записи Белого Пророка, — он понизил голос еще больше: — Это записи твоей дочери, Фитц, твоей маленькой Пчелки. И моей.

Если бы он ткнул меня в живот посохом, удар не мог бы получиться хуже.

— Пчелка была моей маленькой девочкой, — слова вырвались рычанием волка. — Я не хочу ей делиться! — откровение хлынуло из меня как из закипающего котелка. Знал ли я причину своего гнева, прежде чем высказать его?

— Я знаю, что ты не хочешь, но ты должен, — он слегка коснулся рукой сумки.

— Это все, что осталось нам от нее. Кроме одного славного мгновения, когда я держал ее и видел, что она вот-вот взорвется, как гейзер света темной ночью, это все, что я когда-либо смогу узнать о ней. Пожалуйста, Фитц. Пожалуйста. Позволь мне узнать ее.

Я молчал. Я не мог. Слишком многое было в этих книгах. В ее дневниках слишком мало упоминалось обо мне с тех пор, как она начала сторониться меня. Слишком много маленькой девочки, в одиночку сражающейся с другими детьми Ивового Леса. Слишком много записей, которых я стыдился, выставляли меня слепцом. Ее рассказ о конфликте с Лантом и о том, как я пообещал ей, что буду уделять ей больше внимания, и какую неудачу я потерпел в этом отношении. Мог ли я прочитать эти страницы вслух Шуту? Мог ли я обнажить свой стыд?

Он знал, что я не смогу поделится с ним этими записями даже до того, как попросил меня об этом. Он настолько хорошо меня знал. Он так же знал, что есть вопросы, в которых я не уступлю. Почему он осмелился просить?

Он двумя руками взял сумку и прижал ее к груди. Слезы текли из его золотых глаз по шрамам на лице. Он протянул сумку мне, сдаваясь. Я чувствовал себя, как капризный ребенок, чей родитель поддался его истерике. Я взял сумку и сразу же открыл ее.

В ней мало что осталось, кроме книг и свечей Молли. Я сложил большую часть одежды, огненный камень Элдерлингов и другие вещи в аккуратные шкафы каюты. На дне сумки в одну из моих рубашек были замотаны склянки с драконьим Серебром. Я решил, что моя сумка самое подходящее место для таких вещей. Они были завернуты так, как я оставил их. Он говорил правду - он не рылся в ней. Я почувствовал аромат свечей Молли. С ним мне стало спокойнее, разум прояснился. Я взял книги, чтобы переложить их в более безопасное место.

Его слова были нерешительными:

— Мне жаль, что я причинил тебе боль. Не вини Спарк или Персиверанса. Это было случайное замечание с его стороны, а девочка действовала по принуждению.

Спокойствие Молли. Ее упрямое чувство справедливости. Почему это было так трудно? Было ли в этих книгах что-нибудь, чего он не знал обо мне раньше? Что я теряю? Не было ли для меня все уже давно потеряно?

Не разделил ли он со мной эту потерю?

Снег размочил один угол дневника снов Пчелки. Он высох, но кожаная обложка слегка сморщилась, напоминая узор. Я попытался разгладить ее пальцем, но она не поддалась. Я медленно открыл дневник, прокашлялся.

— На первой странице, — произнес я скрипучим голосом. Шут слепо посмотрел на меня, слезы все так же текли по его щекам. Я снова откашлялся. — На первой странице есть рисунок пчелы. Он отображает реальный размер и цвет пчелы. Над ним дугой написано: «Это дневник моих видений, моих важных снов».

У Шута перехватило дыхание. Он сидел очень тихо. Я встал. Меньше трех шагов понадобилось, чтобы пересечь эту маленькую комнату. Что-то, не гордость, не эгоизм, что-то, для чего у меня нет названия, сделало эти три шага самым крутым подъемом в моей жизни. Я сел рядом с ним и открыл книгу на коленях. Он не дышал. Я потянулся и взял его руку за шерстяной рукав. Я поднес его руку к странице и провел опущенными пальцами по дуге:

— Это слова, — я поднял его руку снова и провел указательным пальцем по пчеле. — А это пчела, которую она нарисовала.

Он улыбался. Он поднял запястье, чтобы вытереть слезы с лица.

— Я чувствую чернила, которые она нанесла на страницу.

Мы вместе читали дневник нашей дочери. Мне была противна сама мысль о том, чтобы называть ее так, но я сделал над собой усилие. Мы читали не быстро. Это было по его воле, не по моей. Меня удивляло, что он не просил зачитывать ее дневник. Он хотел услышать лишь ее сновидения. Я зачитывал ему их, как сказку ребенку перед сном. Несколько снов из ее книги, прочитанные вслух. Мы касались не более трех-четырех видений каждый вечер. Часто я повторял каждую запись по нескольку раз. Я наблюдал, как Шут молча шевелил губами, когда старался запомнить их. Он улыбался, когда я прочитал любимый сон, о бегущих волках. Видение о свечах заставило его резко сесть прямо и надолго впасть в размышления. Сон о том, что она стала орехом, озадачил его также сильно, как и меня. Он плакал, когда я прочитал видение о человеке-бабочке.

— О, Фитц. Она получила его. Она получила подарок, но они уничтожили его.

— Так же, как мы уничтожим их, — пообещал я.

— Фитц, — его голос застал меня у двери. — Мы уверены, что она погибла? Ты задержался, когда путешествовал через Скилл-колонну с Аслевджала, но в итоге ты оказался в Баккипе.

— Откажись от этой мысли. Я тренированный маг Скилла. Я нашел выход. Пчелка не практиковалась, у нее не было опытного проводника, она находилась в цепочке неподготовленных людей. Это известно со слов Шун. Группа Неттл не обнаружила следов, когда последовала за ней. Никаких следов не было, когда мы последовали за ней по тому же маршруту месяц спустя. Ее больше нет, Шут. Она канула в пустоту, — я хотел бы, чтобы он не заставлял меня произносить эти слова вслух. — Все, что мы можем сделать - отомстить.


Мне плохо спалось на Смоляном. В некотором роде это было, как спать на спине огромного животного, которого все время ощущаешь Уитом. Раньше я часто спал, прижавшись к волчьей спине. Ночной Волк приносил мне покой, потому что его звериное чутье дополняло мои притупленные человеческие ощущения. Я всегда спал лучше, когда он был рядом со мной. Но не на Смоляном. Корабль был отдельным от меня созданием. Как будто кто-то непрерывно следит за мной, пока я сплю. Я не чувствовал злых намерений, но постоянное ощущение чьего-то присутствия щекотало мне нервы.

Так что иногда я просыпался измотанным посреди ночи или ранним утром. Рассвет был непривычным на реке Дождевых Чащоб. Днем мы путешествовали в полосе дневного света, но стены деревьев на берегах реки прятали от нас восход и закат. Но я чувствовал, когда наступал рассвет, и часто, просыпаясь с восходом солнца, выходил на тихую влажную палубу, вслушиваясь в звуки медленно пробуждающегося леса. Я обретал покой в те часы, когда мог уединиться, насколько это возможно на судне. Во время стоянок на якоре всегда была смена, но в основном вахтенные не вмешивались в мое безмолвие.

Одним таким ранним утром я стоял у левого борта, оглядываясь на путь, который мы прошли. Двумя руками я держал чашку чая, наслаждаясь исходившим от нее теплом. Я слегка дул на нее и наблюдал за струящимися линиями пара. Я поднес чашку ко рту, чтобы сделать глоток, но меня отвлекли легкие шаги на палубе позади.

— Доброе утро, — сказал я Спарк тихо, когда она подошла ко мне. Я не поворачивался к ней, но если она и удивилась, что я узнал ее по шагам, то виду не показала. Она встала рядом со мной, опершись на поручни.

— Не буду говорить, что мне жаль, — сказала она. — Не хочу врать.

Я сделал глоток.

— Спасибо, что не стала меня обманывать, — сказал я прямо. Чейд всегда утверждал, что умение лгать - ключевой навык любого шпиона, и требовал, чтобы я практиковался в блефе. Может, она мне соврала, а на самом деле раскаивалась? Я отбросил эту мысль.

— Вы на меня сердитесь? — спросила она.

— Вовсе нет, — солгал я. — Я понимаю, что ты верна своей госпоже. Я не смог бы доверять тебе, будь иначе.

— Вам не кажется, что я должна быть предана вам больше, чем леди Янтарь? Я знаю вас дольше. Чейд был моим учителем. И велел слушать вас.

— Когда он вынужден был отказаться от опеки над тобой, ты выбрала нового опекуна. Будь верна леди Янтарь, - я сказал ей часть правды: — Мне спокойнее, когда рядом с ней человек, на которого она может положиться.

Она смотрела на свои руки и кивала. Славные руки. Умелые руки шпиона или убийцы. Я решился спросить:

— Как ты узнала о книгах?

— От Персиверанса. Не то чтобы он хотел поделиться секретом. Это случилось, когда вы сказали, что нам всем не помешало бы поднабраться знаний. Мы с Пером потом разговаривали об этом, и он сказал, что ему не нравится сидеть на месте и смотреть в книгу, чтобы научится читать. Он сказал, что у вас есть книга, написанная Пчелкой. Она показывала ему свои записи, и он узнал почерк. Он упомянул это, так как надеялся, что когда научится читать, то сможет прочесть записи своей подруги.

Я кивнул. Я не говорил парнишке о том, что это личные книги. Он спас один из дневников, когда наш лагерь разнес медведь. И он рассказал мне о них. Я не мог винить его за то, что он рассказал Спарк. Но все же я мог порицать Спарк за то, что она нашла книги в моей сумке и отнесла их Янтарь. Касалась ли она свечей Молли? Нашла ли колбы с Серебром в моих носках? Я ничего не сказал, но, думаю, она почувствовала упрек.

— Она сказала, где искать, и попросила забрать их. Что я должна была сделать?

— То, что сделала, — ответил я кратко. Я удивился, почему она разыскала меня и начала этот разговор. Я не упрекал ее, мое отношение к ней не изменилось из-за того, что она отдала дневники Шуту. Тишина затянулась. Я усмирил жар своего гнева, и внезапно он превратился в мокрые угли, пропитанные безнадежностью нашей миссии. Какое это имеет значение? Рано или поздно Шут нашел бы способ получить книги. И теперь, когда это произошло, будет правильным, если он будет знать, что написано в дневнике снов Пчелки. Для меня не было никакого смысла злиться или обижаться, что Спарк способствовала этому. Но тем не менее...

Она откашлялась и сказала:

— Чейд говорил мне о секретах, об их могуществе, о том, что если больше одного человека знают тайну, она может стать опасностью, а не источником силы, — она помолчала и затем добавила: — Я уважаю чужие секреты. Хочу, чтобы вы это знали. Я умею держать при себе чужие тайны, которые нельзя раскрывать.

Я пристально посмотрел на нее. У Шута были секреты. Некоторые из них я знал. Может, она предлагала мне тайны Шута как компенсацию за кражу дневников Пчелки? Меня оскорбляло, что она думает, будто меня можно подкупить секретами моего друга. Вполне вероятно, я знал их, но даже если нет, у меня не было никакого желания узнать их вследствие предательства. Я нахмурился и отвернулся.

Некоторое время она молчала, затем продолжила размеренным тоном, голос звучал отстраненно:

— Я хочу, чтобы вы знали, я предана и вам тоже. Эта привязанность не такая сильная, какую я испытываю к леди Янтарь, но я знаю, что вы делали все возможное, чтобы позаботиться обо мне, когда лорд Чейд начал угасать. Я знаю, что вы приставили меня к леди Янтарь в равной степени ради нас обеих.

Я медленно кивнул, но вслух сказал:

— Лучший способ отблагодарить меня - хорошо служить леди Янтарь.

Она молча стояла рядом со мной, словно ожидала, что я скажу что-то еще. Поскольку я этого не сделал, она добавила:

— Тишина хранит тайны, я понимаю.

Я продолжал вглядываться в воду. Она удалилась от меня так тихо, что только мой Уит дал мне знать, что я снова один.


В ясный безветренный день мы наткнулись на поселение Дождевых Чащоб. Берега реки не стали более гостеприимными. Деревья подобрались к самому краю воды, или, наверное, правильнее было бы сказать, разлившаяся река вторгалась на опушку леса. Деревья, свисавшие над водой, выглядели свежо, благодаря блестящим молодым листьям. Птицы с ярким оперением щебетали и боролись за места гнездования, что заставило меня глянуть вверх. Я уставился на самое большое гнездо, какое когда-либо видел, а затем разглядел, как из него вышел ребенок и быстро прошел вдоль ветви к стволу. Я безмолвно смотрел, испугавшись, что из-за малейшего шума ребенок может упасть. Большой Эйдер увидел направление моего взгляда и поднял руку в приветственном жесте. Из того, что оказалось висящей на дереве маленькой хижиной, выбрался мужчина и помахал рукой, прежде чем последовать за ребенком.

— Это охотничья хижина? — спросил я Эйдера, и он уставился на меня, будто в моих словах не было смысла.

Мимо по палубе проходила Беллин.

— Нет, это дом. Народ Дождевых Чащоб вынужден строиться на деревьях, сухой земли нет. Их постройки маленькие и легкие. Иногда на одном дереве расположены пять или шесть маленьких комнат. Так безопаснее, чем делать один большой дом.

Она прошла мимо, увлеченная какой-то навигационной задачей, и оставила меня любоваться поселением, украшавшим деревья.

Я оставался на палубе до раннего вечера, привыкая находить глазами маленькие группы висящих жилищ. Когда стемнело, свет начал пробиваться сквозь хлипкие стены, и они засверкали, словно далекие фонари в верхушках деревьев. В ту ночь мы пришвартовались рядом с несколькими небольшими суденышками, и люди спустились с деревьев, чтобы узнать сплетни и поторговать. Кофе и сахар были самыми востребованными товарами, и они выменивали их в небольших количествах на свежесобранную зелень деревьев, из которой делают освежающий чай, и ожерелья из ярких раковин. Беллин подарила Спарк колье из ракушек и улыбнулась радости девушки.

— Мы близко к Трехогу, — сообщил нам Лефтрин за камбузным столиком тем вечером. — Вероятно, пройдем Кассарик утром и к полудню будем в Трехоге.

— Вы не будете останавливаться в Кассарике? — поинтересовался Персиверанс. — Я думал, драконы вылупились там.

— Это так, — Лефтрин нахмурился и сказал: — И это гнездо изменников, людей, которые предали путь торговцев и не понесли никакой ответственности, людей, которые укрывали тех, кто убил бы драконов за их кровь, кости и чешую. Мы дали им шанс оправдать себя и предать правосудию предателей. Они отказались. Ни одно судно драконьих торговцев не будет с ними торговать. До тех пор, пока Кандрал и его приспешники не предстанут перед судом.

Спарк побледнела. Я задумался, насколько хорошо она спрятала крохотный флакон драконьей крови, который стащила у Чейда, или Шут использовал его целиком. Я никогда не слышал, чтобы Лефтрин говорил так решительно. Однако Янтарь показалась мне спокойной, почти веселой, когда сказала:

— Я буду так рада снова увидеть Альтию и Брэшена. Или, полагаю, слово, которое я должна использовать теперь - встретить. Хотела бы я снова увидеть и Бойо.

Капитан Лефтрин на мгновение показался пораженным:

— Я забыл, что вы с ними знакомы. В любом случае, Бойо вы не увидите. Несколько лет назад он ушел, чтобы отслужить сезон-другой на Проказнице, но так и не вернулся. Проказница была вправе оставить его себе, но я знаю, что для Альтии и Брэшена было непросто решиться отпустить его. Он повзрослел и имеет право выбирать свой собственный путь. Он может носить фамилию Трелл, но по матери он Вестрит, и Проказница имеет право на него. Как и он на нее, хоть Пиратские Острова могут быть с этим и не согласны.

Он понизил голос:

— Совершенный не был рад его уходу. Он потребовал обмен. Он захотел, чтобы ему отдали его тезку, Парагона Ладлака. Он Ладлак по праву, но я слышал, что на Пиратских островах они зовут его Кеннитсоном, - Лефтрин почесал щетину на щеке. — Но, конечно, Кеннитсон - сын королевы Пиратских Островов, и она не захотела отпустить парня. Совершенный заявил, что его обманули. Он назвал это так, как видел - обмен заложниками, правда, быстро добавил, что его претензии на обоих более справедливы. Но королева Этта с Пиратских Островов все равно сказала: «Нет». До нас дошел слух, что Кеннитсон ухаживал за богатой дамой с Островов Пряностей и, возможно, женился на ней. Что ж, королеве Этте лучше поскорее женить его, если таково ее намерение. Давно пора. И если он женится, то сомневаюсь, что когда-нибудь он отправится в плавание на палубе Совершенного. Корабль становится капризным или мрачным, когда говорят о них, поэтому лучше задавать меньше вопросов о Бойо.

— Не понимаю, — мягко сказал я, хотя, очевидно, Янтарь понимала.

Лефтрин заколебался:

— Ну, что ж… — он говорил медленно, словно выказывая доверие. — Альтия и Брэшен руководят на Совершенном, но в течение нескольких поколений он принадлежал семье Ладлак. Он был угнан, и какое-то время пират Игрот использовал его для грязной работы. Затопленный и разрушенный, он каким-то образом смог найти дорогу к пляжу Бингтауна. Потом его вытащили на берег, где он томился годами. Брэшен Трелл и семья Вестрит приобрели Совершенного, когда он был выброшенным на берег остовом. Его отремонтировали и спустили на воду, но он по-прежнему остается кораблем Ладлаков, и на какое-то время пират Ладлак вернул его. И умер на палубе Совершенного. Корабль хочет сына Кеннита. И Бойо тоже.

— А Альтия? — спросила Янтарь. — Она говорила — что думает по поводу сына Кеннита, который будет жить на борту Совершенного?

Лефтрин посмотрел на нее. Я почувствовал невысказанную историю, но он ответил только:

— Еще один разговор, который лучше не вести на палубе Совершенного. Его больше не называют безумным кораблем, но я бы не стал испытывать его терпение. Или терпение Альтии. Разногласия относительно некоторых вещей имеют свои пределы.

Янтарь благодарно кивнула:

— Спасибо за предупреждение. Беспечные разговоры могут сильно навредить.


В эту ночь спать было невозможно. Все мысли были о следующей части нашего путешествия и новом корабле. Я углублялся в неизвестные мне края, и детей со мной было больше, чем хотелось бы.

—Персиверанс, я подумываю, спросить капитана Лефтрина, согласится ли он взять тебя юнгой. Ты вроде хорошо подходишь для этой профессии. Что думаешь?

После моих слов наступила тишина. Потом из темноты раздался встревоженный голос:

— Вы имеете в виду потом? Когда мы будем на пути домой?

— Нет, я имею в виду завтра.

Он понизил голос:

— Но я поклялся служить вам, сэр.

— Я могу освободить тебя от клятвы, помочь тебе ступить на более светлый и чистый путь, чем тот, которым должен следовать я.

Я слышал, как он глубоко вздохнул:

— Вы можете освободить меня от службы, сэр. В самом деле, если бы вы отказались от меня, я не смог бы больше претендовать на роль вашего помощника. Но только Пчелка может освободить меня от обещания отомстить за нее. Отзовите меня, если вы этого желаете, но я все равно должен следовать с вами до конца.

Я услышал, как Лант заворочался на своей койке. Я думал, что он спит, и, судя по голосу, сначала так и было.

— Даже не разговаривай со мной на эту тему, — предупредил он. — Я дал обещание отцу, и ты не можешь попросить меня нарушить его. Мы последуем за тобой, Фитц, до конца. Неважно, какой ценой.

Я ничего не ответил, но мой разум сразу же пришел в движение. Что Лант сможет посчитать за «конец»? Смогу ли я убедить его в том, что он выполнил обещание и может с честью вернуться в Баккип без меня? Я не считал безопасным отправлять Пера и Спарк на судне без сопровождения. Я мог бы сказать, что Дьютифул Скиллом призывает Ланта срочно вернуться к Чейду. Когда он узнает, что это была ложь, он будет в безопасности. Да. Я подтянул колени, поудобнее устраиваясь на маленькой койке, и закрыл глаза. Эта часть, по крайней мере, была решена. Маленькая, но убедительная ложь в Бингтауне, и я смогу отправить его домой. Оставалось найти способ избавиться от Персиверанса и Спарк.

Следующий день прошел так, как предсказывал Лефтрин. Экипаж начал прощаться с нами за завтраком.

— Ох, мне будет так не хватать вас на борту, — жаловалась Элис Янтарь.

Беллин оставила сережки-ракушки рядом с тарелкой Спарк. Строгому матросу девочка понравилась. Пер сам обошел членов экипажа, прощаясь.

Мы провели наши последние часы на крыше рубки, день был безветренным и совсем не холодным, если запахнуть плащ. Погода изменилась, и над рекой появилась полоса голубого неба. Скелли показала нам пляж, где вылупились драконы, а затем верхушки города Кассарик. Мы не останавливались, и Лефтрин не ответил ни на одно приветствие, которые нам оттуда кричали. На отрезке реки между Кассариком и Трехогом маленькие висящие жилища располагались так часто, как фрукты на плодоносном дереве, и я не понимал, где заканчивалось одно поселение и начиналось другое. Но в какой-то момент капитан начал отвечать приветственными жестами людям на верхушках деревьев.

Нам начали встречаться плавучие причалы, привязанные к стволам деревьев, и маленькие подплывающие к ним суда. Люди рыбачили, сидя на деревьях, нависающих над водой и опускающих свои ветви прямо в воду. Смоляной широко развернулся, чтобы обойти подвижные причалы. Меня очаровывали висячие дорожки и легкодоступные ветви, которые служили тропинками. Спарк сидела рядом со мной и Янтарь, указывая на деревья и изумляясь, как безрассудно некоторые дети бегали по ветвям, которые ей казались слишком узкими даже для аккуратной ходьбы.

— Доки Трехога только за следующим поворотом, — крикнула нам Скелли, когда проходила рядом с надстройкой.

Большой Эйдер вел Смоляного близко к плотно растущим деревьям. Течение замедлилось, и река стала мельче. Команда взялась за весла, чтобы сбавить скорость, а затем направить Смоляного. Меня поразило странное чувство, будто этой работой была занята не только команда с веслами. Корабль казался слишком отзывчивым. Когда я отметил это, Спарк сказала:

— Но ведь Смоляной - это живой корабль. Он помогает экипажу доставить его, куда требуется.

— Каким образом? - я был заинтригован.

Она усмехнулась:

— Вы бы последили за его пробуждением после ночной остановки, — на мой озадаченный взгляд она добавила: — И подумали о том, как лягушка гребет лапами.

Мы обогнули поворот, и с первым взглядом на Трехог я позабыл о «лапах» Смоляного. Это был старейший город Дождевых Чащоб. Величественные деревья, нависавшие над широкой серой рекой, украшали мостики, дорожки и дома всевозможных размеров. Болотистая подтопленная земля под ветвями древнего леса была непригодна для постоянного жилья. Город Трехог оказался почти полностью построен на ветвях деревьев, выстроившихся вдоль реки.

На низких и толстых деревьях были возведены жилища величиной с усадьбу. Они напомнили мне о домах Горного Королевства, где деревья тоже были неотъемлемой частью сооружений. Но эти не так хорошо вписывались в окружающие джунгли. Я мог бы с легкостью поверить, что шторм сорвал большой дом в Фарроу и выбросил его здесь. Все дома были построены из богатого дерева, со стеклянными окнами, и выглядели невероятно величественными и массивными. Я восхищался одним, который целиком был выстроен вокруг ствола одного огромного дерева, когда Скелли сказала:

— Это дом Хупрусов, семьи Рейна.

Я проанализировал вырисовывающуюся картину. Что ж. Он олицетворял собой богатство и значимость. Семья принадлежала к правящему классу задолго до того, как Рейн стал «королем» Кельсингры. Старинное богатство, воплощенное в выдержке древних опорных конструкций. Это надо запомнить. Так много полезной информации, которую я хотел донести до Баккипа. Когда доберусь до Бингтауна, я отправлю Дьютифулу несколько птиц. То, чем я хочу поделиться, не уместится в одной капсуле для сообщений.

— Посмотрите! Вы когда-нибудь видели такое? Он великолепен!

Крик Персиверанса заставил меня отвести взгляд от дерева вниз, к длинному причалу впереди нас. Вдоль него был пришвартован живой корабль. Паруса были спущены, он спокойно раскачивался у пирса. Серебристое дерево его корпуса говорило о том, что это не обычный корабль. В отличие от Смоляного, у этого живого корабля была вырезанная носовая фигура. Темная голова склонялась над мускулистой грудью, будто он дремал на своих скрещенных руках. Странная поза для носовой фигуры. Когда фигура подняла голову, у меня волосы встали дыбом.

— Он смотрит на нас! — воскликнула Спарк. — Ах, леди Янтарь, если бы вы могли это видеть. Он по-настоящему живой! Голова фигуры повернулась и смотрит на нас!

Я уставился на судно, разинув рот. Спарк и Персиверанс переводили взгляд с меня на корабль. Я потерял дар речи, но Лант произнес эти слова вслух:

— Милая Эда, Фитц, у него твое лицо, до кончика носа.

Янтарь откашлялась. Она сказала, затаив дыхание, пока мы шокировано молчали:

— Фитц. Пожалуйста. Я могу все объяснить.



 

Глава одиннадцатая. В пути.


Это мой самый страшный сон. Мне снится лоза, расходящаяся двумя ветвями. На одной из ветвей растут четыре свечи. Одна за другой они зажигаются, но их свет ничего не освещает. Зато ворона говорит:

«Вот четыре свечи - ждет кроватка тебя.

Зажжены они - значит, мертво дитя.

Так горят - чтоб их ночь не сменила заря.

Волк и шут свои жизни потратили зря».

Затем на другой ветви вдруг загораются три свечи. Их свет почти ослепляет. И та же ворона говорит:

«Три огня ярче солнца, и станет светло,


Пламя их поглотит совершенное зло.


Гнев и слезы стрелой прямо к цели летят,


Но не знают они, что их живо дитя».

И тут у вороны внезапно появляется сломанная свеча. Она роняет свечу, а я подхватываю. Ее голос звучит размеренно и жутко: «Дитя, зажги огонь. Сожги будущее и прошлое. Для этого ты родилась на свет».

Я проснулась, вся дрожа, выбралась из кровати и побежала в родительскую спальню. Мне хотелось поспать там, но мама отвела меня обратно, легла рядом и пела песню, пока я снова не смогла уснуть. Это приснилось мне, когда я была очень маленькой - я совсем недавно научилась выбираться из кровати самостоятельно. Но с тех пор не могу забыть этот сон и стихи вороны. Я рисую, как она держит сломанную пополам свечу, чьи кусочки повисли на жгутике фитиля.


                                          Дневник снов Пчелки Видящей.


Лучшее, что было в нашем морском путешествии - это мучения Двалии от морской болезни. Мы вчетвером находились в крохотной каюте, где было всего две узкие койки. Двалия заняла одну из них и в последующие дни с нее не вставала. Ведро со рвотой и ее пропитанная потом постель сильно воняли. В спертом воздухе этой каморки без окон запахи густели, как суп, день за днем все плотнее обволакивая нас.

Первые два дня путешествия морская болезнь не миновала и меня. Потом Двалия начала верещать, что от нашего шума и суеты ей становится только хуже, и приказала нам уйти. Я пошла за Винделиаром и Керфом. Мы миновали темное пространство между палубой и трюмом, где с балок свисали, тихонько покачиваясь, масляные фонари. Балки очерчивали изогнутые стены, а под потолком в центре были подвешены гамаки - некоторые пустые, а некоторые занятые. Там пахло смолой, маслом для ламп, потом и испорченной едой. Вслед за Керфом я поднялась по лестнице и вылезла из квадратного люка. На воздухе, где ветер холодил лицо, я сразу почувствовала себя лучше.

Как только мой желудок смирился с тем, что мир вокруг качало вверх-вниз и кренило во все стороны, я полностью выздоровела. Двалия понимала, что я никуда не денусь с корабля в открытом море, и думать о большем ей мешала болезнь. Кое-какую еду мы взяли с собой на палубу, но иногда ужинали вместе с остальными путешественниками. Здесь была кухня, которая называлась камбуз, а также столовая - кают-компания, где стоял длинный стол с бортиками, чтобы при качке тарелки и кружки не съезжали на пол. Пища была не хорошая и не плохая - после голодания я была рада просто тому, что могу регулярно есть.

Я старалась молчать, выполняла все нечастые распоряжения Двалии и внимательно наблюдала за любой мелочью на корабле и за моими двумя сопровождающими. Пусть их бдительность ослабнет, пусть думают, что я больше не сопротивляюсь. Я надеялась, что в следующем порту найду способ сбежать. Морской бриз, наполнявший наши паруса, все дальше и дальше уносил меня от дома. Минута за минутой, день за днем прежняя жизнь отдалялась от меня. Никто не мог меня спасти, никто даже не знал, где я. Если я хочу поспорить с судьбой, то должна рассчитывать только на себя. Вряд ли мне удастся добраться до Шести Герцогств, но, по крайней мере, я могла надеяться на свободную жизнь, пусть даже в каком-нибудь чужом порту за тридевять земель от дома.

Двалия велела Винделиару сделать нас «неинтересными» для членов команды и прочих пассажиров, и он поддерживал свои чары на нас. Никто не заговаривал с нами и не смотрел, как мы перемещаемся по кораблю. Большинство пассажиров были калсидийскими купцами, сопровождавшими свои грузы в пункты назначения. Изредка встречались торговцы из Бингтауна и Дождевых Чащоб, а некоторые были из Джамелии. Богатые сидели в своих каютах, а молодежь качалась в парусиновых гамаках. Были здесь и рабы, даже ценные. Я видела красивую женщину, которая двигалась с грацией и статью лошади чистых кровей, даром что носила ошейник и бледную татуировку возле носа. Интересно, была ли она когда-нибудь свободной? Видела и согбенного мужчину в годах, которого продали за стопку золотых монет. Он был ученым, знал шесть языков, на которых мог говорить, читать и писать. Он терпеливо стоял, пока хозяйка сторгуется, а затем склонился над бумагой и чернильницей, чуть ли не касаясь их носом, составляя расписку о собственной купле-продаже. Интересно, сколько еще писанины выдержат его узловатые пальцы, и что станется с ним, когда он постареет еще сильнее?

На корабле время течет иначе. День и ночь здесь носятся матросы, выполняя свои задания. Звон колокола делил сутки на смены и мешал мне высыпаться. Когда он трезвонил посреди ночи, я просыпалась на щербатом полу нашей каюты, вдыхая кислый запах болезни Двалии, и мечтала выбраться на палубу. Но поперек узенькой двери разлегся храпящий Керф. На верхней койке над Двалией бормотал во сне Винделиар.

Когда я спала, мне снились сны, подчас бурлящие и клокочущие. А когда пробуждалась, то старалась описать их на досках пола, отчаянно пытаясь очистить от них голову, ибо то были темные видения о смерти, крови и дыме пожарищ.

Несколько ночей спустя после начала этого морского путешествия я лежала на полу среди наших скудных пожитков и вдруг услышала, как Винделиар сквозь сон произнес: «Брат», вздохнул и глубже погрузился в сон. Я отважилась опустить стены, которые до сих пор держала, защищаясь от него, сосредоточила разум и ощупала его границы.

Там меня ждал сюрприз.

Даже во сне он держал поводок Керфа. Калсидиец вел себя покорно, словно дойная корова, что никак не вязалось с его воинским снаряжением и шрамами. Он не брал еду без разрешения и не бросал опасных взглядов на женщин, даже на вереницу рабынь, которых раз в день выводили на палубу подышать воздухом. Этой ночью я почувствовала, как Винделиар окутал его скукой, граничащей с отчаяньем, затуманившей все воспоминания о победах и радостях. Керф мог помнить только отупляющую беспрекословную обязанность изо дня в день выполнять приказы командира. А командиром для него была Двалия.

Я пыталась нащупать нить, которой Винделиар контролирует меня, но если она и существовала, то была слишком тонкой и не давала себя обнаружить. Вот чего я никак не ожидала найти - это туманный покров, которым была окутана Двалия.

Возможно, она сама попросила Винделиара об этом? Чтобы лучше спалось? Впрочем, не похоже на нее - желать чувствовать тошноту и все время оставаться в постели. Однажды она выплеснула на него свое отвращение, осыпая оскорблениями, а он сжался под напором ее презрения. Случалось ли подобное раньше? Я тихонько изучила чары, наложенные на нее: она верит, что Винделиар справится с нами, что он раскаивается в своем кратком бунте, ведь он - ее слуга, преданный ей до мозга костей. Он в силах управлять Керфом и скрывать меня от чужих глаз, пока она отдыхает. Я, затаив дыхание, обошла вокруг навеянного им тумана. Как далеко зашел он в своем тщательно скрытом неповиновении? Сможет ли она догадаться об этом, когда поправится?

Если он позволит ей поправиться! Я обдумала эту мысль. Так это он наводит на нее тошноту? Валяющаяся в постели Двалия больше не пинала нас, не раздавала оплеухи и затрещины. Не начал ли он противиться ей? Если он больше не служил Двалии, если хотел освободиться, могу ли я этому поспособствовать? Переманить его на свою сторону? Сбежать, отправиться домой?

В тот миг, когда эта мысль посетила меня, я как можно быстрее воздвигла обратно свои стены. Он не должен знать, что мне стало что-то известно, и тем более – какие я питаю надежды. Как мне завоевать его? Чего он жаждет?

- Брат, - мой голос прозвучал не громче шепота.

Его шумное дыхание на мгновенье сбилось, затем снова вошло в свой ритм. Я боролась сама с собой - не сделаю ли я этим свое положение еще хуже?

- Брат, я не могу уснуть.

Его храп прекратился. После долгого молчания он удивленно произнес:

- Ты назвала меня «брат»!

- Как ты - меня, - ответила я. Что это могло значить для него? Я должна быть очень осторожной в этой игре.

- Мне снилось, что я зову тебя братом, а ты - отзываешься и тоже называешь меня братом, - он повернул голову, не поднимая ее с подушки, которой ему служила свернутая одежда, и с грустью продолжил: - Но все остальное здесь совсем не похоже на мой сон. Мой единственный сон.

- Твой сон?

- Да, - подтвердил он и со стыдливой гордостью добавил: - Такой никому больше не снится, только мне.

- Разве кто-то может увидеть то, что тебе снится?

- Ты так мало понимаешь в снах. Многие Белые видят одни и те же сны. Если что-то снится большому числу Белых, значит, это важно для Пути! Если сон был увиден лишь однажды, значит, скорее всего, его события не произойдут, разве что кто-то смелый не постарается как следует ради этого, чтобы через другие сны отыскать нужный путь. Так сделала для меня Двалия.

Двалия зашевелилась на своей койке, приведя меня в ужас. Наверняка она проснулась! Старая змея никогда по-настоящему не спит. Она слышала наше перешептывание и теперь похоронит мой план еще до того, как я его до конца обдумаю!

И тут я почувствовала - глубокий и сладостный сон опустился на меня, как пушистое одеяло, теплое, но не удушающее, мышцы расслабились, ушла головная боль, больше не подпитываемая зловонием каюты. Я едва не поддалась ему, несмотря на собственные стены. Как же, должно быть, сильно это подействовало на Двалию, и досталось ли Керфу? Сказать ли Винделиару, что мне известно, что он творит? Может, пригрозить, что я все расскажу Двалии, если он не согласится помочь мне?

- Ты чувствуешь, что я делаю, и защищаешься от этого.

- Да, - призналась я, отрицать было бы бессмысленно. Я ждала, что еще он скажет, но он молчал. Раньше я считала его туповатым, но сейчас подумала - возможно, в своем молчании он обдумывает собственную стратегию. Что бы такого придумать, чтобы он разговорился? - Расскажи мне о своем сне.

Он повернулся на бок. По звуку голоса можно было определить, что его лицо обращено ко мне. До меня донесся шепот:

- Каждое утро Самисаль требовал приносить бумагу и кисть. Мы с ним дважды братья - наши родители были братом и сестрой, и их родители - тоже. Иногда я притворялся, что видел во сне то же самое, что и он. Но меня всегда обзывали лжецом, понятное дело. Так вышло, что Самисаль видел сон за сном, а я - только один-единственный. Даже моя сестра-близнец Оддэсса, от рождения такой же уродец, как и я, - и то видела сны. У меня же был всего один. Бесполезный Винделиар.

Братьев женили на сестрах? Ну и жуткая у него родословная, впрочем, в том нет его вины. Я сдержала свое удивление и спросила только:

- Но один у тебя все-таки был?

- Да. Мне снилось, что я нашел тебя. В день, выбеленный снегом, я позвал тебя: «Брат!», и ты пошла со мной.

- Значит, сон сбылся.

- Сны не «сбываются», - поправил он. - Если сон лежит на истинном Пути, мы просто отправляемся ему навстречу. Четверо ведают Путь. Они отыскивают верные сны и посылают Служителей творить Путь для этого мира. Наткнуться на сюжет из сна - все равно что встретить веху с указателем на дороге, которая подтверждает, что идешь верным Путем.

- Понятно, - сказала я, хотя ничего не поняла. - Значит, нас свел вместе твой сон?

- Нет, - печально признался он. - Мое сновидение - всего лишь крошечный сон. Краткий эпизод, не такой уж и важный, как говорит Двалия. Я не должен считать себя значимым. У многих сны были куда лучше моего, так что те, кто сортирует и упорядочивает сны - Коллаторы, узнали, куда нам следует отправиться и что сделать, чтобы творить истинный Путь.

- И все эти сны утверждали, что я мальчик? - это я спросила из чистого любопытства.

- Не знаю. Большинство называли тебя сыном, либо вообще не уточняли твою сущность. В моем сне ты была моим братом, - я услышала, как он почесывается. - Так что Двалия права, мой сон мелок и не слишком точен, - он говорил, словно обиженный ребенок, жаждущий, чтобы кто-то стал убеждать его в обратном.

- Но ты увидел меня и действительно назвал «братом». Кому-нибудь снилось то же самое?

Не знала я, что молчание может быть медленным, но у него оно было именно таким. С победным удовлетворением он ответил:

- Нет, это не снилось больше никому.

- Значит, по-видимому, ты единственный, кто мог найти меня, брат. Ведь никто иной больше не мог воплотить этот сон?

- Да-а-а-а, - отозвался он, смакуя это слово.

Пауза молчания казалась абсолютной необходимостью. Пусть Винделиар осознает, что владеет кое-чем, о чем раньше не догадывался. Я подождала, сколько смогла, а потом спросила:

- Значит, чтобы сон воплотился и подтвердил Путь, обязательно нужен был ты. Но зачем понадобилась именно я?

- Потому что ты и есть тот самый Нежданный Сын, о ком было столько снов.

- Ты уверен в этом? Алария и Реппин сомневались.

- Это точно ты! Наверняка ты, - в его голосе было больше отчаяния, чем уверенности.

В день нашей первой встречи он назвал меня Нежданным Сыном. Я решила копнуть чуть глубже:

- Значит, в твоем сне ты единственный нашел Нежданного Сына, и тот оказался мной.

- Мне снилось… - он затих. - Мне снилось, что я нашел тебя. Двалии требовалось отыскать Нежданного Сына, - теперь в нем говорили сразу страх и злость: - Я бы не нашел тебя, если бы она его не разыскивала. Она велела мне поискать его, и я нашел тебя и узнал, как в моем сне! Значит, ты и есть Нежданный Сын, - Винделиар фыркнул, недовольный тем, что я сомневалась в его словах.

Он сам видел изъян в своей логике. В темноте я не могла ничего прочитать на его лице и заговорила мягко, чтобы не разозлить его:

- Но как, каким образом, ты знаешь об этом, а я - нет?

- Я знаю, что видел тебя во сне, и знаю, что нашел тебя. Во мне не так-то уж много крови Белого. Кое-кто высмеивает меня и утверждает, что ее во мне вообще нет. Но если мне суждено было, как Белому, совершить единственную вещь в жизни - то это найти тебя. Что я и сделал, - в его словах, в конечном счете, возобладало удовлетворение. Тут он зевнул и уже перестал четко выговаривать окончания: - Когда я иду по Пути, я чувствую это. Это приятное чувство. Безопасность. Ты не истинный сновидец, откуда тебе знать такие вещи, - он вздохнул. - Непонятно мне, в чем тут смысл. Во всех снах, которые мне цитировали, Нежданный Сын - точка колебания весов. За ним - все оборачивается либо порядком, либо хаосом. С одной стороны, ты направила нас на ложный путь. Но создаваемое Нежданным Сыном расхождение может нести ужасные разрушения. Или чудесные блага. Путь, который создала ты, может вести нас в тысячу разных будущих, недоступных больше никому… - его голос почти утих. Он вздохнул: - Теперь надо спать, брат. Днем я не могу отдыхать. Единственная возможность - когда Керф спит.

- Тогда отдыхай, брат.

Я лежала тихо и всю оставшуюся ночь почти не спала и строила планы, соединяя вместе драгоценные крохи узнанного. Винделиар использовал свою силу против Двалии. Он устает от того, что держит в узде Керфа. Он считает, что я очень важна - и Двалия, по всей видимости, тоже так считает. Но верит ли она до сих пор, что я и есть Нежданный Сын? Парой добрых слов я взбодрила Винделиара - если продолжить в том же духе, станет ли он моим союзником? Надежда моя была хрупка. Если Винделиар захочет помочь мне, мы с ним можем сбежать от Двалии в следующем порту. Его магия сильно облегчит мое путешествие домой. При мысли о том, как я еду по тележной дороге в Ивовый Лес, я улыбнулась. Персиверанс придет меня встречать. А может, и отец тоже, и Ревел откроет дверь и спустится к …

Хотя…нет, Ревел мертв. Конюшни сгорели. Писарь Лант тоже мертв, как, вероятно, и Пер. Опять же интересно, выжила ли Шун и добралась ли до дома? Она оказалась гораздо крепче, чем я себе представляла. Если у нее получилось, расскажет ли она нашим, что меня забрали через камень? И если да, то бросятся ли они на поиски? Мое сердце встрепенулось надеждой - отец ведь знает, как путешествовать через камни. Конечно, он отправится за мной!

Я сжалась калачиком на полу. Тревожная мысль не давала покоя: догадается ли он, что мы вошли в камень второй раз? Я почувствовала запах маминой свечи у себя за пазухой, и на какую-то минуту он успокоил меня. Но затем нахлынула трепещущая уверенность: свеча нашлась, потому что отец принес ее туда. Шун добралась домой, рассказала, куда меня забрали, и, значит, он уже отправился за мной. Только каким-то образом мы разминулись с ним в камне. Он уронил свечу - уронил и не нагнулся поднять? Я вспомнила разбросанные вещи, изодранную на лоскуты палатку. Медвежьи экскременты! На него напал зверь? И он погиб? Не лежат ли там во мху под деревьями его обглоданные кости?

Я позвала Волка-Отца:

Если бы мой отец умер, ты бы почувствовал?

Ответа не было. Я сжалась в комок за своими стенами. Если мой отец мертв, значит, никто не придет и не спасет меня. Никогда. И кошмары о том, кем я могу стать, сбудутся.

Если я не спасусь сама.


 


Глава двенадцатая. Живой корабль Совершенный.

Поколениями секрет создания живых кораблей был известен только избранным торговым семьям. К концу калсидийской войны, с появлением дракона Тинтальи, некоторые вещи стало невозможно скрыть. За последнее десятилетие парадокс живого корабля, верного семье, создавшей его путем уничтожения существа, которым он мог стать, стал еще более очевиден.

Создание живого корабля начинается с кокона дракона. Когда жители Дождевых Чащоб впервые обнаружили массивные колоды необычного дерева, они не имели представления, что это драконьи коконы. «Колоды» хранились в руинах, лежащих под городом Трехог, в зале со стеклянной крышей. Нашедшие их полагали, что это особо ценные части экзотического дерева. В тот момент в Дождевых Чащобах особенно отчаянно нуждались в материале, который не поддается кислотным водам реки Дождевых Чащоб. Независимо от того, насколько хорошо были смазаны корпуса традиционных кораблей, они несли огромный ущерб от пребывания в речных водах, а во времена белых наводнений, когда река становилась особенно кислотной, некоторые суда просто растворялись, оставляя груз и пассажиров в смертоносной воде. «Дерево», найденное в заброшенных поселениях Элдерлингов, оказалось именно тем, что было нужно. Диводрево, как его назвали, доказало, что оно идеально подходит для кораблестроения, так как стойко к речной кислоте.

Только корабли, созданные из этого материала, могли многократно совершать путешествия кислотными водами реки Дождевых Чащоб. Эти широко востребованные суда стали существенным преимуществом для торговцев артефактами Элдерлингов, которые теперь могли быть доставлены из древних городов в поселения Дождевых Чащоб и проданы по непомерным ценам по всему миру.

Прошло несколько поколений, прежде чем первая носовая фигура живого корабля «проснулась». Строители и судовладельцы были поражены. Золотой Рассвет был первой ожившей фигурой. Разговоры с ним вскоре дали понять, что корабль впитывает воспоминания тех, кто живет на нем, в особенности капитанов и семьи, к которой он испытывает отдельную привязанность. Знания корабля позволяли ему не сходить с курса, управляться с любой погодой и сообщать о необходимости ремонта. Подобные корабли стали практически бесценными.

Те, кто разрезал «колоды» на части, должны были понять, что это не было деревом. В середине каждой колоды они наверняка нашли наполовину сформированных драконов. Даже если они не были способны понять, кем те были, бесспорно они догадывались, что это некогда были живые существа. Это был наистрожайший секрет, который семьи не раскрывали никому, кроме кровных родственников. Считается, что перед появлением из диводрева дракона Тинтальи живые корабли сами не осознавали своей связи с драконами.

                                          О живых кораблях Бингтауна,

                                                торговец Колдра Редвинд.


Я стоял на палубе Смоляного и не мог оторвать взгляд от носовой фигуры Совершенного. Мое лицо. И топор, ремнями привязанный к его груди. Лант и Персиверанс замерли. Спарк прошептала:

— Он смотрит на нас.

Он действительно смотрел, и фигура пришвартованного судна выглядела настолько же оскорбленной, насколько чувствовал себя и я. Совершенный имел почти абсолютное сходство со мной.

— Я не верю, что ты сможешь объяснить это.

— Я могу, — уверила меня Янтарь. — Но не сейчас, позже. Наедине. Обещаю.

Я не ответил. Пока расстояние между кораблями сокращалось, команда Смоляного занялась своими обязанностями, замедляя ход и проворно направляя корабль ближе к берегу. Трехог был оживленным торговым центром, и на пристани обычно не оставалось свободного места. Экипажи взяли обычай швартоваться к другим причаленным суднам и достигали берега по палубам других кораблей. Я предполагал, что также сделаем и мы. Рядом с Совершенным было немного пространства, хотя оно казалось слишком маленьким, чтобы вместить Смоляного. Когда мы приблизились к Совершенному, он ответил на мой взгляд, сердито нахмурившись.

— Почему у него голубые глаза? — подумал я вслух. Мои были темными.

На лице Янтарь появилась странная сентиментальная улыбка. Она сложила руки груди, словно бабушка, увидевшая любимого внука.

— Совершенный выбрал их, — любовно сказала она. — У многих Ладлаков, включая Кеннита, голубые глаза. Ладлаки изначально были его семьей. Фитц, я сделала его лицо, точнее, переделала. Он был ослеплен, его глаза были вырублены топором. И он нес на себе метку своего мучителя. …О, это долгая и ужасная история. Когда я вырезала его лицо, он хотел, чтобы я сделала его глаза закрытыми. Какое-то время он отказывался их открывать, а когда открыл, они оказались голубыми.

— Почему мое лицо? — потребовал я. Мы приближались к берегу.

— Позже, — тихо попросила она.

Я еле расслышал ее среди криков команды и отдаваемых приказов. Смоляной подходил к Совершенному, и команда усердно работала. Мы с моими четырьмя спутниками, чтобы не мешать, стояли над рубкой и смотрели. Один из матросов ловко греб веслом, чтобы держать нас против течения, пока остальные управлялись с мачтами, не давая Смоляному резко врезаться в палубу. На двух пришвартованных поблизости судах команда взволнованно наблюдала за нами, готовая в любой момент помешать возможному столкновению. Однако Смоляной вошел гладко, будто меч в ножны. Скалли спрыгнула с палубы Смоляного на причал, поймала швартовый конец, быстро обвязала его вокруг пала и поспешила вниз по пристани к следующему швартову.

Наша приземистая речная баржа резко контрастировала с высоким морским кораблём. Низкая посадка Смоляного позволяла ему путешествовать по рекам, где не может пройти корабль с высоким килем вроде Совершенного, созданного для глубоких вод и высоких волн. Рядом с ним наше судно казалось карликом. Носовая фигура размером в несколько раз больше человеческой смотрела на нас сверху вниз. Его взгляд внезапно переметнулся с меня на стоявшую рядом женщину и его осуждающая хмурость сменилась недоверчивой улыбкой.

— Янтарь! Ты ли это? Где тебя носило последние двадцать с лишним-то лет?

Он протянул к ней свои огромные руки, и будь мы немного ближе, наверное, он поднял бы ее с палубы Смоляного. Она подняла вытянутые руки навстречу, будто предлагая объятие.

— На краю света, друг мой. На краю света! Как же хорошо снова услышать твой голос.

— Но не увидеть меня — твои глаза слепы. Кто сделал это с тобой? — участие в его голосе сливалось с гневом.

— Слепы, как некогда твои. Это долгая история, друг, и я обещаю, что расскажу ее.

— А как же! Кто это с тобой? — мне показалось, что в этом прозвучали обвинительные нотки.

— Мои друзья из Бакка в Шести Герцогствах. Позволь мне приберечь эту историю, пока мы не окажемся у тебя на борту. Кричать на пристани — это не дельный разговор.

— Согласна! — крикнула маленькая темноволосая женщина, опиравшаяся на поручни Совершенного. Белые зубы выделялись на ее обветренном загорелом лице. — Добро пожаловать на борт. Лефтрин и Элис перенесут ваши вещи и потом, надеюсь, присоединятся к нам за бокалом. Янтарь, как я рада встрече! Я не сразу поверила, когда птицы принесли новости. Добро пожаловать! — она перевела взгляд на меня, и ее улыбка стала еще шире. — С нетерпением жду знакомства с человеком, который разделяет лицо с нашим кораблем! — после этого она удалилась.

Эти слова стерли улыбку с лица Совершенного, и он скрестил руки на груди. Он повернул голову и краем глаза посмотрел на Янтарь. Она слегка улыбнулась мне:

— Это Альтия Вестрит, тетка королевы Малты. Она или капитан, или старпом на Совершенном, смотря кого спрашивать, — она повернулась ко мне. — Тебе она понравится, и Брэшен Трелл тоже.

Швартовка и выгрузка проходили медленно и требовали скрупулезности. Капитан Лефтрин приказал спустись трап, лишь удостоверившись в надежном положении корабля. Он велел перенести наши пожитки на Совершенный. Тогда они с Элис сопроводили нашу небольшую компанию вниз по сходням, через пристань к веревочному трапу, свисавшему с релингов Совершенного. Лефтрин вел, Лант с Персиверансом следовали сразу за ним. Больше проблем с подъемом на корабль возникло у Спарк, так как ей мешали юбки. Я держал трап натянутым и ждал, чтобы поднялась Янтарь.

— Нет нужды, — объявила фигура.

Она ловко повернулась, наклонилась вниз к Янтарь и вытянула руки.

— Фигура тянется к тебе. Осторожно! — тихо предупредил я ее.

Она не понизила голос:

— Мне не нужно предостережений среди старых друзей. Направь меня, Фитц.

Я неохотно выполнил ее просьбу и невольно задержал дыхание, когда фигура обхватила ее руками поперек груди, будто ребенка. Я стоял и смотрел, как Совершенный поднимает ее в своих огромных руках. Они были цвета человеческих, потемневшие от долгих дней под солнцем, но еще можно было различить структуру диводрева, из которого они были вырезаны. Из всей магии Элдерлингов живые фигуры больше всего поражали меня и одновременно вызывали наибольшее беспокойство. Я мог понять дракона — это существо из плоти и крови, с теми же нуждами и аппетитами любого животного. Но корабль из живого дерева, который мог двигаться и говорить, и, судя по всему, думать, но не нуждался ни в еде, ни в воде, ни в спаривании, ни в потомстве? Как можно предсказать действия или желания такого существа?

В одиночестве оставшись на пристани, я слышал голос Янтарь, но она разговаривала с фигурой тихо, и я не различал слов. Он держал ее, словно куклу, и сосредоточенно смотрел ей в лицо. Будучи ослепленным раньше, он сочувствовал ей? Может ли корабль, вырезанный из драконьего кокона, сочувствовать? Не впервые я столкнулся с осознанием того, какой же малой частью своей жизни Шут делился со мной. Здесь его знали как Янтарь, умную сильную женщину, которая отдала состояние, чтобы восстановить Бингтаун и помочь бывшим рабам построить новую жизнь в Дождевых Чащобах. В этой части нашего путешествия она та, кем должна быть. Янтарь. Женщина, все еще остававшаяся для меня незнакомкой.

— Фитц? — Лант склонился через леера Совершенного. — Ты идешь?

— Да.

Я взобрался по веревочному трапу, что оказалось намного сложнее ожидаемого, и ступил на палубу Совершенного. По ощущениям он был не таким, как Смоляной, а ближе к человеку. Уитом и Скиллом я чувствовал его как живое существо. Сейчас, пока его внимание было сосредоточено на Янтарь, я мог осмотреться.

Прошло долгое время с тех пор, как я в последний раз был на столь большом корабле. Я вспомнил о путешествии на Внешние Острова и затянувшейся морской болезни Олуха. Вот это был опыт, который мне никогда не хотелось бы повторить! Совершенный был меньше и изящнее того корабля, и я подозревал, что лучше пригоден для плавания. Он был очень ухожен. Палубы сверкали чистотой, тросы аккуратно сложены, а команда чем-то занята, даже в то время, когда корабль стоял пришвартованным.

— Где Спарк и Персиверанс? — спросил я Ланта.

— Осматриваются с разрешения капитана Брэшена. Нас же пригласили присоединиться к капитану и леди Альтие в их каюте, чтобы перекусить и переговорить.

Я посмотрел в сторону носа, где Совершенный по-прежнему держал Янтарь. Мне не хотелось оставлять ее буквально в хватке корабля, и также не хотелось оскорбить людей, которые предложили нам бесплатно добраться до Бингтауна. Нам предстояло долгое путешествие вниз по реке Дождевых Чащоб, а потом вдоль ненадежной зыбучей линии Проклятых Берегов вплоть до Торговой бухты. Я предпочитал оставаться со всеми в хороших отношениях. Но сомневался в том, что Шут будет помнить об осторожности в присутствии фигуры. Очевидно, Янтарь давно приняла решение доверять ему.

— Фитц? — подтолкнул меня локтем Лант.

— Иду.

Я еще раз глянул на Янтарь. Я видел ее лицо, но не его. Ветер с реки развевал ее юбки и трепал волосы, выбившиеся из-под платка. Она улыбалась его словам. Ее руки свободно лежали поверх его ладоней, будто на подлокотниках удобного кресла. Я решил поверить ее инстинктам и последовал за Лантом.

Дверь в капитанскую каюту была открыта, и, уже подходя, я услышал оживленные голоса. Спарк над чем-то смеялась. Мы вошли и увидели, что Лефтрин держит Пера за шкирку так, что его ноги еле касаются пола.

— Он плут и умом не блещет, проследи, чтобы ему дали побольше работы! — объявил он.

Только мои мышцы напряглись, Лефтрин засмеялся и подтолкнул мальчика к крепко сложенному мужчине средних лет. Мужчина придержал мальчика за плечо и ухмыльнулся в ответ, показывая белоснежные зубы, окруженные аккуратно подстриженной бородой. Он хлопнул Пера по спине.

— Мы называем это «управляться с такелажем», и да, этому можно научиться, но только если Клеф, Альтия или я разрешим. Мы скажем, когда ты понадобишься сверху и что именно ты должен делать, — мужчина глянул на Лефтрина. — Он знает какие-нибудь узлы?

— Несколько, — вклинился я в разговор. Я поймал себя на том, что улыбаюсь капитану Треллу.

— О, больше чем несколько, — возразил Лефтрин. — Он работал с Беллин вечерами, когда вы запирались со своей леди. Мы дали ему хорошую основу для того, чтобы стать матросом. Но Трелл прав, парень. Если ты полезешь на ванты, в первые разы иди с кем-то знающим и слушай! Слушай без возражений и делай без возражений, только то, что тебе сказано. Ты понял меня?

— Да, сэр, — Пер ухмылялся то одному, то другому капитану. Будь он щенком, он бы завилял хвостиком. Я гордился им, но еще и немного ревновал.

Трелл подошел ко мне и протянул руку. Мы обменялись торговым рукопожатием. Его темные глаза встретились с моими, во взгляде читалась откровенность.

— У меня никогда не было на борту принца, но Лефтрин говорит, что с вами легко. Мы сделаем все, что в наших силах, но Совершенный — корабль, и мы живем по его законам.

— Уверяю, я не великая знать. Я провел доброе количество времени, выгребая веслом на Руриске во время войны Красных Кораблей, все мои принадлежности помещались под скамьёй, и она же обычно служила мне и спальным местом.

— Ага, значит, вы справитесь. Я хочу представить вам Альтию Вестрит. Я пытался сделать ее Трелл, но она настаивает на своем. Упрямство — главная черта женщин в ее семье, но вы, должно быть, знаете, раз уже встречали Малту.

Альтия сидела за столом, где стоял большой котелок, исходящий паром, чашки и блюдо с небольшими лепешками. Котелок был создан Элдерлингами, с блестящей металлической отделкой и орнаментом в виде змей. Нет. Это не просто змеи, а морские змеи, так как рядом нарисованы еще и маленькие рыбки. Лепешки были начинены семенами и кусочками ярких розовых фруктов. Альтия привстала и наклонилась над столом, чтобы пожать мне руку.

— Не обращайте внимания на него. Хотя, моей племяннице досталось даже слишком много этого вестритского характера, как мы его называем.

Мозоли на ее руке потерлись о мои. Ее улыбка отражалась морщинками в уголках глаз. Темные волосы, тронутые сединой, были забраны назад и заплетены в тугую косу, которая спадала ниже поясницы. У нее была мужская хватка, и я понимал, что она оценивала меня, как и я ее. Она снова села и сказала:

— Что ж. Странное удовольствие — видеть мужчину с лицом моего корабля, хотя, бесспорно, вы считаете иначе. Пожалуйста, садитесь за стол, выпейте кофе и расскажите мне, каково было увидеть фигуру, вырезанную Янтарь в честь мужчины, которому принадлежало ее сердце.

Тишина, последовавшая за очень неловким заявлением, по-своему шумна. Клянусь, я слышал, как Лант задержал дыхание, и буквально почувствовал, как Спарк и Персиверанс уставились на меня широко раскрытыми глазами.

Я попытался поспешно перевести разговор:

— Для начала, кофе было бы кстати! Пусть и весна, но ветер с реки пробирает прямо до костей.

Она ухмыльнулась:

— Ты не знал, что она вырезала твое лицо кораблю, не так ли?

Становилась ли честность опасной привычкой? Что бы подумал Чейд? Я позволил себе смущенный смешок и признал:

— До очень недавнего времени, - нет.

— О, Са, — пробормотала Альтия, а Брэшен выдал приглушенный смешок, который больше не мог сдерживать.

Я услышал тонкий возглас за спиной и, повернувшись, увидел, что к нам присоединилась Элис.

— О, что же делают с нами наши женщины! — воскликнул Брэшен и подошел похлопать меня по плечу. — Садись, садись, Альтия нальет. Еще есть бренди, спорим, оно согревает немного лучше! Элис! Лорд Лант! Садитесь к нам. И если я приглашу сюда ваших слуг, то сильно нарушу этикет? Вам стоит прямо говорить мне о таких вещах.

— Подобные путешествия сами по себе очень быстро нарушают протокол. Персиверанс и Спарк, хотите присоединиться к нам за чашкой кофе?

Персиверанс скорчил гримасу, прежде совладеть со своей мимикой:

— Нет, сэр, но я все равно очень благодарен. Я бы хотел пойти осмотреться на корабле, если можно.

— Пожалуйста! — в унисон ответили Альтия и Брэшен.

Тогда Брэшен повернулся ко мне и добавил:

— Только если твой хозяин не против.

— Конечно нет. Пер, если кто-то скажет тебе не путаться под ногами, живо отходи.

— Хорошо.

Он уже был на полпути к двери, когда заговорила Спарк:

— Я бы хотела, — начала она и запнулась. Ее щеки покраснели.

Все взрослые смотрели на нее. Элис улыбнулась:

— Дорогая, просто скажи.

Она открыла рот и сказала голосом подчиненной:

— Мне нужно заняться распаковкой вещей леди Янтарь.

— Или, — предложила Элис, — пойти осмотреться на палубе с Пером. Нет ничего плохого в том, чтобы интересоваться кораблем. От Дождевых Чащоб до Бингтауна женщины уже не первое время стоят наравне с мужчинами. Даже если некоторые периодически об этом забывают, — она улыбнулась мне. — Когда вы были заняты, Спарк задавала нам с Беллин много вопросов о Смоляном. Она быстро учится, и уверяю, нет ничего плохого, чтобы девочка разбиралась в большем, нежели шитье и ленты.

Я встал на защиту Шести Герцогств:

— Уверяю, в Шести Герцогствах мы нисколько не ограничиваем своих женщин. Они и менестрели, и стражницы, писари, охотницы, и кто угодно, кем им захочется быть.

Спарк снова обрела дар речи:

— Я не просила разрешения. То есть, это тоже, но я еще хотела уточнить, не оскорбит ли вас, если на время пребывания на корабле я буду носить штаны? Я тоже хочу лазить на мачты, а в юбках нелегко было даже подняться на корабль.

На лице Персиверанса появилось странное выражение. Он остановился, держась за дверную ручку, и посмотрел на Спарк так, будто она на его глазах превратилась в кошку.

Альтия встала и расправила свои поношенные штаны.

— Думаю, на корабле найдется немного мальчишеской одежды для тебя.

Спарк ухмыльнулась, и внезапно я увидел в ней Эша:

— У меня есть своя, если только никто не будет против, если я буду ее носить.

— Никто даже не заметит. Я в самом деле не представляю, как Элис удается всегда быть леди в широких юбках.

Альтия улыбнулась своей подруге, а потом кивнула Спарк:

— Беги, найди свою одежду. Все вещи должны быть уже на борту в ваших каютах. Мы — судно больше Смоляного, но рассчитанное на груз, а не на пассажиров. Я поместила принца Фитца Чивэла и леди Янтарь в ту же каюту, где когда-то она жила со мной и Йек. Лорд Лант, Клеф предложил вам разделить каюту с ним. Он уступает койку, а себе повесит гамак. Пер будет под палубой с командой, — она бросила на меня извиняющийся взгляд. — Пока что мы поместили вашу служанку к вам с Янтарь, но…

— На самом деле, я не против гамака под палубой вместе с Персиверансом. Это все лучше, чем спать на открытом воздухе.

— О, нет, мы можем все устроить. Нет необходимости разлучать вас с вашей леди, — вмешался Брэшен.

Пока я пытался найтись, что ответить, мы вернулись к неловкой тишине. Ее нарушил громкий крик, от которого содрогнулся весь корабль:

— Аль-тиии-я!

— Совершенный, — пояснила она, что было излишним. — Пойду, посмотрю, чего он хочет. Не ждите меня, угощайтесь кофе с лепешками. Брэшен, проводишь всех к их каютам?

— Конечно.

— Боюсь, нам уже пора, — отозвалась Элис, держа за руку Лефтрина. — Груз ждет. Нужно все подсчитать, когда товар окажется на борту и перейдет под ответственность Лефтрина. Нельзя допустить задержки. Молодые фруктовые деревья из Бингтауна в кадках с землей и утята с гусятами. Думаю, мы пожалеем, что взяли их на борт, но это вряд ли хуже, чем овцы. Прощайте! Спасибо за компанию.

Все торопливо обменялись пожеланиями, и они ушли.

После того, как вышла Альтия, Трелл тихо сказал:

— Наш корабль не в себе в последнее время. Мой сын сейчас служит на борту другого судна — Проказницы семьи Вестритов. Совершенный очень скучает. Иногда он как избалованный ребенок. Если он скажет что-то необычное, сообщи мне.

Он выглядел обеспокоенно, и я сделал все возможное, чтобы не выдать свою тревогу, размышляя, какую же истерику может закатить живой корабль. Избегая моего взгляда, он добавил:

— Позвольте пока показать, что да как вокруг. Котелок сохранит тепло.

Когда мы выходили из каюты, Лант поднял брови, и я пожал плечами в ответ.

Брэшен передал Пера матросу по имени Клеф. Возле носа у него была старая татуировка раба, а вдоль спины свисала длинная просаленная коса.

— Твои вещи внизу, — сказал он Перу с отголоском почти исчезнувшего иностранного акцента.

Они удалились вместе, и я улыбнулся, заметив, что Пер подсознательно копирует походку моряка. Лант пошел вслед за ними. Брэшен провел меня и Спарк в каюту, которая преимущественно была занята багажом Янтарь и Спарк. Мои собственные узелки казались маленькими по сравнению с их разбухшими сумками. Мне стало интересно, нашли ли они новую одежду в Кельсингре, и как нам предстоит нести эти пожитки за спинами, когда придет время. Моя небольшая сумка, в которой хранились книги Пчелки и свечи Молли, успешно перебралась на Совершенный, а с ней и кирпич Элдерлингов. Я приподнял его, зная, что под аккуратно запакованными котелками Чейда в мою рубашку еще были завернуты тяжелые стеклянные емкости со Скиллом. Браслет забрала себе Янтарь.

Спарк сразу же принялась рыться в своей сумке, словно собака в поисках желанной кости. Мы оставили ее одну.

По дороге к носу корабля Трелл представил меня команде. Кто-то кивнул, кто-то улыбнулся, но никто не оставил свои занятия. Китл, Корд, Тван, Хафф, Ант, Джок, Кипрос… Я отложил в памяти их имена и попытался связать их с лицами. Ант наполовину поднялась на мачту, и мое сердце замерло, когда она помахала мне двумя руками. Трелл нисколько не впечатлился.

— Одна рука для тебя и одна для корабля! — прорычал он. — Никаких ненужных рисков у меня на борту, а то отправлю обратно к дереву, откуда ты взялась!

— Сэр! — ответила она, наскоро забираясь на мачту, как белка, убегающая от лающего пса.

Трелл закатил глаза:

— Если она выживет и когда-нибудь повзрослеет, из нее выйдет отличный матрос. Но у нее нет ни капельки страха, и это может ее убить, — он показал в сторону Трехога. — Когда ребенок растет там, мачта корабля кажется низкой.

Я проследил за взмахом его руки. Высоченные деревья, являвшиеся основой Трехога, заставляли мачты Совершенного казаться действительно крохотными. Переплетающиеся ветви густого леса были полны пешеходов, подобно улицам и переулкам любого города. Везде, на каждом дереве виднелись следы пребывания людей. Вывески рекламировали таверны, одна, в форме корзины, - все виды плетения. Я видел людей в вуалях, как и говорилось о жителях Чащоб, а некоторые ходили с открытыми лицами и руками, на которых виднелись чешуя и наросты. Плетеный подъемник стоял на верхней ветке, пока пешеходы поднимались и спускались по лестнице, огибавшей ствол дерева. Я стоял и смотрел на все это, пока не осознал, что Брэшен меня ждет.

— Вы выросли здесь? — спросил я Брэшена.

— Здесь? О, нет. Я бингтаунского воспитания и породы, из образцовой торговой семьи. Только я паршивая овца и не наследник, так что вот он я, командую живым кораблем, вместо того, чтобы пересчитывать фамильное состояние.

Он явно был доволен свой участью.

— Не очень отличается от моей истории, — сказал я. — Янтарь может называть меня принцем, но мое имя говорит правду. «Фитц» означает, что я родился не по ту сторону простыни, так что я Видящий, но из бастардов.

— Вот как? Объясняет, почему вы могли оказаться у весла на боевой галере.

Я ухмыльнулся.

— Да. Бастарды более расходуемы, чем принцы.

И на этом нам стало легко друг с другом. Мы направились к носу. Я слышал голоса Янтарь, Альтии и корабля, но ветер с реки и шум лесного города не давали мне разобрать слов.

— ... значит, месть? — спросила Альтия, когда мы подошли ближе.

— Больше, чем месть, — ответила Янтарь. — Мы должны разрушить жестокую тюрьму, уничтожить элиту, которая с каждым проходящим годом становится только более жадной и испорченной.

Она понизила голос и произнесла слова, которые я так часто от нее слышал:

— Мы должны стать камнем на дороге, который заставит повозку свернуть на новый путь.

Нельзя было вообразить себе более странную сцену. Альтия опиралась на фальшборт корабля. Корабль, мой более молодой профиль, смотрел в сторону реки. Янтарь сидела в его сплетенных руках. Ее ладони лежали на его больших пальцах, изящно обутыми ногами она махала над пустотой, где внизу текла холодная кислотная река. Ее вязаный платок позволял коротким волосам обрамлять ее лицо. Пудра и румяна скрыли шрамы и чешуйки, появившиеся от драконьей крови. В образе Янтарь Шут был очень привлекательной женщиной.

Альтия говорила подавленно:

— Я никогда раньше не слышала, чтобы ты говорила с такой страстью, даже когда мы вместе были на грани смерти.

Лицо Янтарь исказила ненависть:

— Они забрали нашего ребенка и уничтожили ее.

Мне было обидно слышать, как Янтарь подобным образом предъявляет права на Пчелку, ведь я знал, что подумают Альтия с Брэшеном. Шут может верить, что это так, но услышать, как он говорит об этом с незнакомцами, было мучительно для меня. Молли, яростно подумал я. Она и никто другой была матерью Пчелки. Я не хотел, чтобы эти люди думали, будто мою Пчелку выносила Янтарь. Нет, это Молли была беременна и многое переживала в одиночестве; и Молли защищала и лелеяла ребенка, которому остальные были бы рады позволить исчезнуть. Янтарь была неправа, вычеркивая ее. Обида охватила меня, и я вдруг осознал, что у нее был еще один источник.

— Моего мальчика тоже нет! — прогремел Совершенный.

Я почувствовал, как волна эмоции прокатилась по всему кораблю. Его чувство негодования и потери разжигало огонь обиды и во мне. Трелл спокойно заговорил:

— Бойо в порядке, Совершенный. Проказница никогда бы не позволила, чтобы с ним что-то случилось. Его нет временно, ты же знаешь, что он вернется.

— Вернется? — грубо спросил Совершенный. — Его не было два года! И он когда-нибудь вернется? Или его заберет Проказница? Он родился здесь, на моей палубе! Он мой! Я что, единственный живой корабль без семьи? Единственный живой корабль без наследника своего капитана? Брат Альтии требует моего мальчика к себе на палубу, но держит меня от того, кто тоже должен быть моим! От сына Кеннита!

— Королева Этта, а не Уинтроу удерживает от тебя Парагона Кеннитсона, — строго отметила Альтия.

Я понял, что ей не впервые пришлось произносить эти слова кораблю. Я увидел, как Брэшен распрямил плечи и сделал шаг вперед, готовый взять на себя роль миротворца.

— Совершенный, — мягко сказала Янтарь. — Мой друг, я чувствую твою тоску. Ее слишком много, чтобы мне это вынести. Пожалуйста, — и, задыхаясь: — Ты слишком сжимаешь меня. Пожалуйста, верни меня на палубу.

Я бессильно смотрел. У меня было два небольших спрятанных ножа, бессмысленное оружие против такого огромного противника. Если бы я напал на него, он бы бросил Янтарь в реку? Я посмотрел на Брэшена, его лицо побледнело. Альтия склонилась над поручнями. Она заговорила негромко и рассудительно:

— Если ты раздавишь свою подругу, это не вернет тебе сына Кеннита. Корабль, успокойся.

Какую потребность в воздухе может испытывать корабль, пусть и созданный из драконьего кокона? Однако грудь Совершенного то и дело поднималась и опускалась, будто он был мальчишкой, охваченный сильными эмоциями. Его глаза были плотно сомкнуты, а большие руки, державшие Янтарь, дрожали. Пустой взгляд Янтарь неподвижно смотрел вдаль. Ее лицо покраснело от нехватки воздуха. Совершенный поднял руки ближе к груди. Он наклонился над ней, и я испугался, что он откусит ей голову, но он повернулся и выпустил ее на палубу столь резко, что она споткнулась и упала. Альтия встала на колено рядом, взяла ее за плечи и оттащила назад.

— Не нужно убирать ее туда, где я не достану! — хрипло пожаловался Совершенный. — Я бы не причинил ей вреда.

— Я знаю, — вдохнула Янтарь.

Альтия была невысокой, но, закинув руку Янтарь себе на плечо, она помогла ей подняться.

— Я забираю Янтарь в нашу каюту, — спокойно объявила она.

Прежде, чем я смог возразить, Брэшен взял Янтарь за другую руку, и они пошли в сторону кормы. Я решил пойти следом, но корабль внезапно заговорил:

— Ты, с моим лицом. Стой.

Я замер. Брэшен остановился и оглянулся на меня с широко раскрытыми глазами. Он предупреждающе чуть-чуть покачал головой. Взгляд Ланта перебегал с меня на Янтарь. Я наклонил голову в ее сторону, указывая, чтобы он шел за ней, и он быстро занял место Брэшена. Капитан скрестил руки и встал, глядя на фигуру.

— Ты, Баккиец. Я хочу говорить с тобой. Подойди сюда.

Корабль не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен вдаль через широкую Реку Дождевых Чащоб. Далекий берег казался зеленой полосой на горизонте.

— Я здесь, — ответил я, пытаясь, чтобы это не прозвучало как вызов.

Корабль никак не показал, что услышал меня. Я стоял и ждал, слушая как в движении вода ударяется о борт. Отдаленные крики речного города на расстоянии звучали как птичья песня.

— Баккиец?

Я подошел ближе и повысил тон:

— Я здесь, корабль.

— НЕТ!

Брэшен опоздал с предупреждением. Фигура вывернулась, дотянулась до палубы и схватила меня. Я было отшатнулся, но он поймал меня за левое плечо и вцепился в руку. Я зажал один из его пальцев другой рукой и попытался отцепить и скрутить его. Бестолку. Он поднял меня в воздух и прижал к фальшборту вниз головой.

— Совершенный, отпусти его! — проревел Брэшен.

Покачивание корабля привлекло команду. Подбежавший Клеф замер на полпути, уставившись на меня и придерживая за локоть бледного Пера. Еще двое, Корд и Хафф, поспешили к нам, но тоже остановились. Замерла Альтия, все еще поддерживающая Янтарь. Я не слышал, что она сказала, но Янтарь слепо повернулась обратно в нашу сторону.

Совершенный спокойно заговорил, и его слова отдались эхом внутри меня.

— Это не касается никого из вас. Возвращайтесь к своим делам.

— Совершенный, — попросила Альтия.

Совершенный усилил хватку и поднял меня выше. Его пальцы пережимали мою грудь слева. Я не сопротивлялся — когда победить невозможно, лучше не злить противника и не давать ему повод снова применить силу.

— Все в порядке, — выдохнул я, хватаясь за его пальцы и стараясь ослабить давление.

— Займитесь делами, — любезно предложил Совершенный, и я склонил голову в одобрении.

Альтия повела за собой Янтарь. Она шла неохотно, то и дело оглядываясь, но я не мог прочитать выражение ее лица. Клеф сжал плечо Пера и потащил его за собой. Лант пошел помочь ему. Брэшен, чьи губы сжались в тонкую линию, молча удалился. Совершенный поставил меня на ноги, но продолжал прижимать к поручням.

— Теперь, — сказал он очень мягко, — мы поговорим, ты и я, чтобы быть уверенными, что мы друг друга понимаем. Ты слушаешь, баккиец? Твоя задача — слушать.

— Слушаю, — прохрипел я.

— Отлично. Янтарь, кажется, увлечена тобой. Возможно не первый год, — он сделал паузу.

Я кивнул:

— Друзья с детства.

Хватка ослабилась.

— Друзья?

— С тех пор, как мы… с тех пор, как я был мальчишкой.

Он издал глубокий звук, который прошел по всему моему телу, и сказал:

— Пойми это. У нас одно лицо, хотя мое моложе и красивее. Я попросил ее вырезать мне лицо, которое она могла бы полюбить, и она дала мне твое. «Могла полюбить», а не «любила». Помни. Она любит меня намного больше, чем тебя, и всегда будет.

На последних словах хватка снова усилилась. Я кивнул.

Над головой я услышал взволнованное карканье. Я не мог посмотреть наверх, но знал, что над нами кружила Мотли. Я взмолился, чтобы она не попыталась напасть на корабль.

Пожалуйста, не надо, - я попытался донести до нее эту мысль.

Совершенный разжал пальцы. Я схватился за поручни, чтобы не упасть. На мгновение мне показалось, что он отозвался на мой Уит. Затем он угрожающе улыбнулся:

— Итак. Мы поняли друг друга?

— Да.

Я боролся с порывом убежать. Мне не хотелось поворачиваться к нему спиной, даже когда он уже отвернулся от меня. Глядя на воду, он скрестил руки на груди и напряг плечи. На них проступили рельефные мышцы. Я не был уверен, что когда-то выглядел также.

Он молчал. Шаг за шагом, я, наконец, отошел, не отводя глаз от него до тех пор, пока кто-то не схватил меня за ворот и не оттянул назад. Я оттолкнулся ногами от палубы, чтобы ускорить процесс, и мы оба свалились вниз. Брэшен судорожно вдохнул, когда я придавил его.

— Пожалуйста, — прохрипел он, пока я, откатившись в сторону, шатаясь, пытался встать.

— Спасибо, — ответил я.

— Ты в порядке? — Янтарь уже присела рядом со мной.

Альтия протянула руку Брэшену. Пер подошел ко мне и взял за руку меня.

— Немного помят, но не ранен, если не брать во внимание мою гордость, — я повернулся к Альтии с Брэшеном. — Вы меня предупреждали. Я не мог представить, что он способен двигаться настолько быстро или быть таким… — я замолчал, пытаясь подобрать слово.

— Обманчивым, — подсказал Брэшен и вздохнул. — В последнее время с ним тяжело.

— Тяжелее обычного, — поправила Альтия.

Она взяла Янтарь за руку и подняла ее на ноги.

— Странная встреча для тебя, Янтарь, но я уверена, что ты помнишь, каков Совершенный. С ним может быть все в порядке месяцы или годы, а потом вдруг что-то да выведет его из себя.

— Ревность, — очень тихо сказал я. — Янтарь, он не хочет тобой делиться.

— Я сделаю все возможное, чтобы успокоить его, но дело не только в этом. Его корпус и фигура сделаны из разных колод диводрева. В нем сущность и частично воспоминания двух драконов. Его палубы видели слишком много жестокости и насилия, он был в плену у печально известного пирата Игрота, который использовал его как личное судно. На его борту пытали Кеннита Ладлака, сына его семьи. Пытали и сломали.

Шепотом она добавила:

— Жестокость порождает жестокость.

— Намеренная жестокость непростительна, — резко сказала Альтия.

Янтарь коротко кивнула:

— Сейчас я наверняка понимаю это лучше, чем раньше.

Мы ушли с бака. Брэшен кинул хмурый взгляд в сторону матросов, которые смотрели на нас, и они сразу вернулись к работе. Я аккуратно высвободил руку из хватки Пера.

— Я в порядке, — сказал я. — Продолжай изучать корабль, я позову тебя, если будет нужно.

Он колебался, но Клеф свистнул, и мальчик подпрыгнул, как пес.

— Иди, — сказал я, зная, что он этого хочет, и что так будет лучше для него, и он пошел.

Мотли спустилась на плечо Пера, потеряв пару черных перьев в полете. Клеф дернулся от удивления, а Пер засмеялся. Напряжение исчезло, словно лопнул мыльный пузырь. Я предоставил ему возможность самому объяснить появление птицы Клефу и Ант.

Мы не прошли и десятка шагов, как перед нами вдруг появился Эш.

— Все нормально? — быстро спросил он с тревогой в мальчишеском голосе.

Я понял, что он изменил и себя вместе с одеждой. Меня кольнула совесть, что мы забрали столь талантливого шпиона, именно тогда, когда он мог понадобиться Чейду, но еще я знал, что ее вторую личность нельзя упоминать на корабле.

— Да, Спарк, — сказал я.

Она странно посмотрела на меня.

— Расслабься, — добавил я и показал на Клефа: — Иди, осмотри корабль с Пером.

Она с облегчением улыбнулась и побежала с таким энтузиазмом, что стало понятно - я поступил правильно.

Альтия поджидала меня в каюте. В ее глазах сверкала ярость:

— Нельзя быть невнимательным на этом корабле! Мы предупреждали!

— Да, — согласился я. — Он перехитрил меня и подманил близко к себе. Я сам виноват.

Альтия немного смягчилась. Янтарь потянулась руками вперед, и я предложил ей взяться за мое плечо. Она крепко сжала его.

— О, Фитц. Ты не знаешь историю Совершенного, иначе ты бы испугался также сильно, как я.

— Нам пора вниз, люди смотрят. Чем скорее мы отдалимся от Трехога, тем меньше у них будет поводов для сплетен, — кратко отметил Брэшен.

Я посмотрел на город. Да, люди показывали пальцами, кто-то вовсе пялился. Я задумался, сколько из них видели, что произошло на самом деле, и как ревность Совершенного объяснят те, кто не слышал, что он говорил.

— Проводи меня к моей каюте, пожалуйста. Я только начала вспоминать палубу корабля, — соврала Янтарь, давая мне красивый предлог уйти.

— Они даже не спросили, о чем он говорил со мной, — тихо заметил я.

— Кое-что они подслушали. Я даже не думала, что он будет таким собственником по отношению ко мне.

— Тебе обязательно быть настолько довольной? — спросил я.

Она засмеялась:

— Я боялась, что он забыл меня.

— После того, как ты вырезала ему новое лицо и вернула зрение?

— Совершенный переменчив. В один момент он добродушный ребенок, а в другой — сердитый мстительный подросток. Иногда он мужественный, храбрый и галантный. Никогда нельзя полагаться на его настроение, потому что оно может очень быстро перемениться.

— Ты действительно забыла, где и что расположено на корабле?

Горестная улыбка скривила ее губы.

— Фитц, у тебя потрясающая вера в меня. Я не была на этом корабле десятилетиями. Я помню общее расположение, но сколько шагов от носа до кормы, сколько ступенек на лестнице, где повернуть к двери? Нет. Но я должна идти, будто уверена в своем пути. Я чувствую, что когда шарю руками в поисках или припадаю к стене, я становлюсь больше обузой, чем человеком. Так что я притворяюсь, что вижу лучше, чем на самом деле.

— Прости.

Я правда именно это имел в виду. Это расстраивало. Я снова подумал о долгом и тяжелом пути, который ему пришлось преодолеть в одиночку, страшно израненному, слепому посреди снега.

— Дверь здесь? — спросила она.

— Наверное.

Я отвлекся больше, чем готов был признать. Я был глуп. Я продолжал размышлять о своем, даже когда Совершенный схватил меня.

— Я думала, ты ведешь меня.

— Я позволил тебе держаться за мое плечо, пока мы шли.

Я постучал в дверь, и когда никто не ответил, открыл ее.

— Я вижу твои вещи, везде. Здесь три койки и складной столик. Сумка Спарк открыта, видимо это она рылась в ней.

Янтарь вошла и позволила себе ощупать комнату. Я закрыл за нами дверь. Она осторожно двигалась по маленькой каюте, измеряя расстояние аккуратными шагами и протянутыми руками.

— Я помню ее, — сказала она, присев на нижнюю койку. — Однажды я делила эту комнату с Альтией и Йек. Трое в этой тесноте. Иногда было сложно.

Я поставил сумку с одеждой у двери и задвинул остальные вещи под самую нижнюю койку.

— Так бывает в тесноте.

Я сел рядом с ней. Движение корабля изменилось, и меня это не радовало. Мы отчалили от пристани, и течение реки начинало управлять нами. Я посмотрел в маленькое окошко. Мы набирали скорость и смещались от берега к более глубокому руслу и постоянному течению. Мне никогда не нравилось быть оторванным от земли. У скачущей лошади есть ритм, корабль же может в любую минуту стремительно отклониться от курса. Я пытался прийти в себя и принять непредсказуемое.

— Что с тобой? — мягко спросила она.

— У меня нет морской болезни, но мне не нравится движение. Я только привык к ходу Смоляного, а Совершенный…

— Нет. Что на самом деле тебя волнует? — он говорил как Шут.

Я не смотрел на него. Разве я мог признать это перед кем-то еще? Наверное, нет.

— Я… я не тот, кем был. Я делаю больше ошибок, и они серьезнее. Мне кажется, что я начеку и готов к чему угодно, но потом выясняется, что нет. Меня застигают врасплох обстоятельства, люди. Брэшен хватает меня сзади, а я настолько сосредоточен на Совершенном, что даже Уит не подсказывает мне, что он там. Несмотря на предупреждения, корабль почти без усилий заманил меня в зону досягаемости. Он мог убить меня. Моментально.

— Фитц. Сколько тебе лет?

— Точно? Я не уверен, ты же знаешь.

— Угадай, — упрекнул он меня.

Я откинул свою нелюбовь к этой теме разговора.

— Шестьдесят два, возможно, шестьдесят три. Может, шестьдесят четыре. Но я не выгляжу на них и в основном не чувствую себя на столько.

— Но тебе именно столько, за это ты и расплачиваешься. У тебя была хорошая жизнь, какое-то время была. Простая жизнь. С Молли. Спокойствие и благополучие отнимают силы ровно также, как бесконечные битвы и лишения приглушают в душе нежность.

— Мне нравилось, Шут. Я хотел, чтобы это длилось вечность, постареть и умереть, пока она сидит у моей кровати.

— Но тебе выпала другая участь.

— Да, мне досталось другое. Через полмира гнаться, чтобы убить, за людьми, которых я не знал, и которые не знали меня, но все равно пришли разрушить единственную известную мне частичку умиротворения и счастья.

Стоило выразить это словами, как я почувствовал неудержимую ярость, что тянула меня сломать кому-то шею. Двалия. В этот момент я мог бы разорвать ее на куски голыми руками. Потом это прошло, и я почувствовал себя глупым и опустошенным. И что хуже — не способным совладать с этим. Я озвучил свой страх:

— Они выманили меня из Ивового Леса, так ведь? Чтобы напасть, пока меня не будет?

— Боюсь, что да.

— Как они могли спланировать это?

Он уже объяснял, но я хотел услышать еще раз.

— У них есть доступ к тысячам вещих снов из записей молодых Белых. Они могли высчитать нужные обстоятельства, чтобы выманить тебя в желаемом направлении.

— А ты?

— Возможно, я был частью этого. Действительно ли я сбежал, или они просто отпустили меня? Могли ли люди, которые помогали мне в дороге, быть в сговоре со Служителями? Я не знаю, Фитц. Но я не думаю, что ты можешь винить себя.

— Я позволяю себе слишком много ошибок! Я держал меч у горла Эллика, но у меня не хватило сил. У меня не хватило магии, когда я должен был войти с Пчелкой в Скилл-коллону. Шут, столько ошибок. Как я небрежно «исцелил» тех детей…

Я посмотрел в его незрячие глаза.

— И теперь, с Совершенным… Глупый, глупый, глупый.

Я потянулся к его руке в перчатке.

— Шут, я неспособен сделать то, что ты хочешь от меня. Я подведу тебя, и из-за меня ты снова подвергнешься пыткам или умрешь. А выживут ли Лант и Пер, и Спарк? Нам придется слушать крики Пера? Смотреть, как они мучают и рвут на части Спарк? Я не смогу этого вынести, мне невыносимы даже мысли об этом. Ты думаешь, я хочу отправить их домой, потому что боюсь брать кого-то с собой? Я боюсь подвести вас сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Если я попадусь на какую-то их уловку… как можно сражаться с людьми, которые даже сейчас могут знать мой последующий шаг. Они могут знать и то, что мы сейчас идем убить их.

— О, мне это кажется очень вероятным, — безжалостно заметил Шут. — Мне больно, — тихо добавил он.

Я разжал хватку, и он потер свою руку.

Его слова погасили во мне последние огоньки храбрости. Тишину нарушал движущийся корабль. Я слышал воду и скрип диводрева Совершенного. Чувствовал давление его сущности, и мне пришлось укрепить стены.

— Это безумие, я не могу. Мы оба умрем, и, возможно, непросто.

— Может быть. Но как бы еще ты провел остаток наших жизней?

Я подумал об этом, как волк, грызущий голую кость. Или свою ногу, застрявшую в ловушке.

— Ночной Волк, — сказал он.

— Он умер, — тупо ответил я. — Если бы он еще был со мной, я не был бы таким слабым. У него было обостренное чутье, и он всегда делился им. Но теперь его нет. Раньше я иногда чувствовал его, бывало, что почти слышал, как он смеется надо мной. Теперь я утратил и это, его больше нет, совсем.

— Мне жаль это слышать, но я имел в виду другое. Нет, я вспоминал Ночного Волка в конце его жизни, когда ты хотел исцелить его, а он отказался. Как ты пытался удержать его в безопасности, пока мы гнались за Полукровками, а он пришел тебе на помощь.

Я улыбнулся, вспоминая решимость моего волка жить до самой смерти.

— Что ты хочешь сказать?

Он заговорил торжественно:

— Это наша последняя охота, старый волк. И мы, как всегда, идем на нее вместе.



 


Глава тринадцатая. На всех парусах.


Меня очень беспокоило, если в снах не обнаруживалось смысла, но они все равно казались важными. Трудно записать историю, в которой нет последовательности и смысла, не говоря уже об образах из моих снов. Вот, например.

Охваченный пламенем человек предлагает моему отцу что-то выпить. Тот пьет, а потом встряхивается, как мокрый пес, и во все стороны летят древесные щепки. Он превращается в двух драконов, и они улетают.

      Я почти уверена, что этот сон сбудется. Сон, который не имеет смысла!

                                    Дневник сновидений Пчелки Видящей.


День выдался прохладным и дождливым. Я надела старую безрукавку поверх дешевой свободной рубашки и штаны, которые Двалия неохотно купила для меня в Калсиде. Многослойная одежда оказалась неудобной, но плаща у меня не было. Керф, Винделиар и я сбежали из зловония крохотной каюты. Мы сгрудились под узким навесом рубки и смотрели на вздымающиеся серые волны, которые бил нескончаемый дождь. Мало кто из торговцев решился сегодня выйти подышать. Мимо нас прошли двое, поглощенные беседой, от которой с надеждой подпрыгнуло мое сердце.

− Шесть дней до Вултона. Там я получу хороший барыш за бренди из Песчаного Края. Хочу поискать местный смородиновый ликер. В нем есть приятная кислинка, он хорош как тоник для мужчин и его любят леди.

Торговец был маленький, пронырливый, как крыса, и одетый во все крысино-серое.

Его собеседница, высокая женщина, рассмеялась и покачала головой. Она гуляла под дождем без шляпы, кольца в ее ушах задевали плечи, а золотые косы были уложены на голове короной.

– Мне нечего там продавать, но я надеюсь кое-что купить, чтобы не зря заходить в Вултон. Местные ткачи делают великолепные ковры. Если я возьму один в подарок моему покупателю на Островах Пряностей, он будет легче тратить деньги своих клиентов. Буду только рада ненадолго сбежать с этой посудины. У нас там остановка, а пока семь дней плавания до Тележьей бухты, если ветер будет попутным.

– Ветер - это хорошо, но дождь надоел.

– Мне нравится шторм, – женщина подняла голову, подставляя лицо дождю, а мужчина уставился на ее голую шею. – Меньше шансов, что нас заметят пираты Таможенного флота. Но я не против провести пару дней на твердой земле.

Два дня в порту. Два дня, за которые надо найти способ убраться с корабля и из-под опеки Двалии. Шесть дней, чтобы привлечь Винделиара на свою сторону. Если он сбежит со мной и будет скрывать нас обоих, будут ли у Двалии шансы нас найти? Я знала, что «путь» соблазняет его, как ягодный куст дикую птицу. Неверное слово может полностью его отпугнуть. Мне нужно быть очень осторожной. Я должна четко следовать плану. Три дня я буду добиваться его дружбы. И только на четвертый начну убеждать помочь мне.

Керф сидел рядом со мной, сгорбившись и опустив плечи под дождем. Под влиянием Винделиара на его лице застыло почти пустое выражение. Мне стало его жалко. Он выглядел как некогда гордый жеребец, запряженный в телегу с навозом. Когда вечером он раздевался перед сном, я заметила, что у него начали ослабевать мускулы на руках и на груди. Под властью Винделиара он все больше двигался как слуга, а не как воин. Еще немного – и как защитник он станет бесполезен. Интересно, заметила ли это Двалия.

С другого бока от меня сидел Винделиар. У него было странное лицо: временами оно казалось мальчишеским, а иногда – как у расстроенного старика. Сегодня, когда он уставился на волны, его пересекали унылые складки.

– Так далеко до дома, – печально сказал Винделиар.

– Брат, расскажи о месте нашего назначения, – ему всегда льстило, когда его просили что-то рассказать. Я жадно слушала его, никогда не поправляя и не перебивая. – Что мы увидим, когда прибудем туда?

– О! – он испустил долгий вздох, как будто не знал, с чего начать. – Зависит от того, где мы пристанем. Можем причалить на глубине с другой стороны острова. Или в Сизале или Круптоне. Как решит Двалия. Я надеюсь переночевать в удобной гостинице и хорошо поесть. Например, ягненка в мятном соусе. Люблю ягнятину. И теплая, сухая комната, – он замолчал, словно уже наслаждался этими простыми удовольствиями. – Двалия может нанять экипаж, чтобы отвезти нас в Клеррес. Надеюсь, так она и поступит, не хочу трястись верхом. Мой зад не приспособлен для верховой езды.

Я сочувственно кивнула.

– И мы отправимся в Клеррес. Может, причалим прямо там... Будет зависеть от того, какой мы найдем корабль. Когда мы приедем, лето будет уже в разгаре. Слишком жаркое для тебя, маленькая северянка. Приятное для меня. Солнце прогонит боль из моих суставов. В солнечный день Клеррес сияет белизной. Часть его выстроена из древней кости, а часть из белого камня.

– Из кости? Звучит пугающе.

– Пугающе? Не для меня. Обработанная кость может быть красивой. Там мы подождем отлива, чтобы обнажился перешеек, и пройдем на наше островное святилище. Ты наверняка о нем слышала! Вершины сторожевых башен выполнены в виде черепов древних чудовищ. По ночам факелы внутри изображают горящие оранжевым светом глаза, и они смотрят во все стороны. Выглядит очень внушительно, – он замолчал и почесал мокрую шею. Капли дождя стекали у него с подбородка. Наклонившись, он понизил голос, чтобы поведать важный секрет: – Мебель в этих четырех башнях сделана из костей драконов! У Симфи есть чайный сервиз, вырезанный из драконьих зубов и покрытый серебром! Чашки очень старые, они поколениями переходили от Симфи к Симфи.

– От Симфи к Симфи?

Он поднял бледные брови.

– Женщину из Северной Башни всегда зовут Симфи. Как ты можешь не знать? Меня этому научили еще в детстве. Клеррес – сердце мира, а сердцебиение мира должно быть ровным.

Последнюю фразу он произнес так, будто это широко известная поговорка.

– Я ничего не знала о Служителях Клерреса, пока вы меня не похитили, – это была не совсем ложь. Я немного читала о них в бумагах отца, но недостаточно, чтобы быть готовой к тому, что на меня обрушилось.

– Наверное, потому что ты слишком мала, – задумчиво ответил Винделиар и посмотрел на меня с жалостью.

Я покачала головой. Мои волосы отросли настолько, что кудрявились под дождем, и с них стекала вода.

– Не думаю, что они настолько известны, как ты считаешь. Керф, ты слышал о Клерресе до того, как тебя наняли Служители?

Он медленно повернулся ко мне и уставился расширенными голубыми глазами, тупыми, как у коровы, пытаясь вникнуть в смысл услышанного.

– Тише! – шикнул на меня Винделиар. – Не задавай ему вопросов!

Винделиар наморщил лоб, и на лицо Керфа тут же вернулось обычное хмурое выражение, а глаза потухли. Выбрав момент, когда мимо пробегали два юных матроса, я вдруг встала и выпрямилась. Матросы посторонились, а один удивленно оглянулся. Я с улыбкой посмотрела прямо на него. Он споткнулся, устоял на ногах и отвернулся. Думаю, он бы заговорил со мной, если бы на него кто-то не прикрикнул. Приказ сопровождался хлопаньем веревки по леерному ограждению. Оба юноши убежали по своим делам. Я медленно села. Винделиар шумно дышал носом, будто только что пробежался. Вокруг меня все замерло, словно я плыла в лодке, а теперь тону в неподвижной морской пучине. Не глядя в лицо Винделиару, я попыталась повторить его фразу:

– Клеррес – сердце мира, а сердцебиение мира должно быть ровным.

Я всмотрелась в него сквозь пелену усилившегося дождя. По лицу Винделиара текла вода, и я не поняла, дождь это или слезы. У него слегка дрожал подбородок.

– Мы, те, кто служит Служителям, помогаем им поддерживать сердцебиение ровным. Тем, что повинуемся. Тем, что придерживаемся Пути.

– А что насчет тебя? – спросила я. – Что плохого, если ты пойдешь на праздник, поешь жареных орехов и выпьешь пряного сидра? В этом нет зла.

Его маленькие круглые глазки были полны страдания.

– Но и добра тоже. Единственное, что я должен делать, – удерживать мир на Пути. Вред может таиться в простых вещах. Я съем пирожное, а кому-то другому не достанется. Это как сдвигать маленькие камешки на склоне, пока он не осыпется и не похоронит под собой дорогу.

Слышала ли я когда-то давно что-то подобное? Его слова звучали странно, хотя мне и был ненавистен их смысл. Мне нечего надеяться на его помощь в побеге, если он считает, что Двалии известно его предназначение, и он следует ее указаниям.

Будто услышав мои мысли, он сказал:

– Вот почему я не могу тебе помочь против нее. Если ты попытаешься сбежать, мне придется тебя остановить и вернуть обратно, – он покачал головой. – Она очень рассердилась, когда ты убежала в город. Я сказал, что не могу заставить тебя повиноваться. Однажды, в первый раз, у меня получилось. В тот день моя сила была свежей и мощной – Двалия подготовила меня к трудной работе, которую я проделал. Но с тех пор я не могу заставить тебя подчиняться мне. Она говорит, что я лгу. Она много раз била меня.

Его язык переместился за щеку, будто нащупал там болячку. Меня охватило виноватое сочувствие.

– О, брат, – я взяла его за руку.

Мою руку будто захлестнуло холодной водой, таким сильным было течение. Как прикосновение отца, когда он не ограждал своих мыслей, до того, как я научилась защищаться. Течение Винделиара выдергивало мысли из моей головы. Я ощущала, как он держит Керфа, словно затягивая веревку на его разуме. Керф не был слабаком. Он весь напрягался, будто пес, рвущийся на поводке. Я отдернула руку и, сочувственно похлопав Винделиара по предплечью, попыталась скрыть то, что почувствовала.

– Мне жаль, что она тебя за это наказала.

Он уставился на меня.

– Ты подумала о своем отце.

У меня сильно забилось сердце.

Стены, стены, стены.

– Все время скучаю по отцу, – ответила я.

Он потянулся ко мне, и я встала.

– Мне так холодно. Пойду в каюту. Керф, ты не замерз?

Глаза Керфа вспыхнули, и Винделиар отвлекся, чтобы призвать дернувшегося пса обратно к ноге. Пока он занимался Керфом и не следил за мной, по пути в каюту я оказалась вне его доступа. Матрос на палубе, который сворачивал трос, опустил руки и уставился на меня. Итак, Винделиар маскирует меня и контролирует Керфа. Но два дела одновременно его напрягают. Полезная информация.

Однако я вручила ему оружие, которое лучше бы ему не иметь. А если он догадается, что, соприкоснувшись со мной кожей, сможет проникнуть в мой разум? Я на него не оглянулась и постаралась не задерживаться на этой мысли. Теперь я сомневалась, что способна привлечь Винделиара или Керфа на свою сторону. Мимо прошел старый матрос в облепившей спину мокрой рубашке, шлепая по палубе босыми ногами. На меня он даже не глянул.

Через люк я спустилась по трапу в недра корабля, где меня ждала наша убогая каюта. Я пробиралась между висящими гамаками и матросскими сундуками, рассматривая людей, мимо которых шла. Несколько калсидийских торговцев, сгрудившись, ворчали на погоду и пиратов. Я остановилась возле них. На меня никто не взглянул, но из их беседы я узнала, что наш корабль славится как самый быстрый в Калсиде. Его неоднократно преследовали пираты, но ни разу не взяли на абордаж. Корабль также избежал столкновений с так называемым Таможенным флотом и проскользнул незамеченным мимо Пиратских Островов, так и не заплатив дань королеве Этте и ее головорезам.

– А пиратские корабли, которые могут за нами погнаться, они из Таможенного флота? – громко поинтересовалась я, но ко мне никто не обернулся.

Спустя мгновение сидящий с краю молодой парень сказал:

– Забавно, что у королевы, которая правит Пиратскими Островами, проблемы с пиратами.

Седоусый торговец громко рассмеялся.

– Забавно и радостно для тех из нас, кому доводилось быстро проплывать мимо Пиратских Островов, надеясь, что король Кеннит нас не заметит. Он забирал корабль, команду, груз и поступал с ними по своему усмотрению. Те, кто не могли заплатить выкуп, становились жителями Пиратских Островов.

– Кеннит? Или Игрот? – уточнил юноша.

– Кеннит, – ответил мужчина постарше. – Игрота я не застал, он был гораздо более жестокой скотиной. Он забирал груз, убивал и насиловал команду и пускал судно ко дну. У него был живой корабль, а такие невозможно обогнать. Из-за Игрота торговля заглохла на годы. А однажды он просто исчез, – торговец уставился на юношу и насмешливо добавил: – Поговаривают, что в штормовые ночи можно увидеть вдали его призрачный корабль – паруса охвачены пламенем, а носовая фигура пронзительно кричит в агонии.

Мгновение царила тишина. Юноша испуганно смотрел на рассказчика, а затем все разразились смехом.

– Как ты думаешь, мы ускользнем от Taможенного флота королевы Этты? – спросил юноша, пытаясь немного спасти свою гордость.

Засунув руки за богато украшенный кушак, торговец постарше поджал губы и принял философский вид.

– Либо ускользнем, либо нет. Я заключил сделку, что если корабль сможет провезти нас мимо Таможенного флота, я заплачу капитану половину того, что заплатил бы им. Хорошая сделка, у нас уже были такие договора. В трех рейсах из пяти мы от них ускользнули. Я считаю, это неплохой расклад. Думаю, мое скромное предложение заставит его прибавить парусов.

– И правда, неплохой расклад, – согласился юноша.

Я услышала, что по трапу кто-то неуклюже спускается, и, подняв голову, увидела Керфа и за его спиной Винделиара.

– А вот и вы! – живо сказала я. – Я поспешила вперед, чтобы укрыться от дождя.

Керф ничего не ответил, а Винделиар бросил на меня хмурый взгляд и сухо произнес:

– Нам лучше вернуться в каюту.

Он провел Керфа мимо меня. Я не сдвинулась с места.

– Что со мной будет? – громко спросила я. – Зачем я Двалии? Почему она отправилась в такую даль, столько всего разрушила и пролила так много крови? Она продала в рабство Аларию, чтобы увезти нас из Калсиды, даже не задумавшись над тем, что они вместе совершили такое далекое путешествие. Почему не продала меня? Или тебя?

– Тише! – прошептал Винделиар. – Я не могу говорить с тобой здесь.

– Потому что они меня не слышат? И не видят? И сочтут тебя помешанным, который разговаривает сам с собой?

Я повысила голос и отчетливо выговаривала каждое слово.

Один из мужчин повернул голову, нахмурившись, будто ему что-то послышалось, и Винделиар потерял контроль над Керфом. Спустя мгновение у Керфа опять стали пустые глаза, а Винделиар взглянул на меня, дрожа от усилий.

– Пожалуйста, брат, – попросил он прерывистым голосом.

Я должна была его ненавидеть. Он содействовал моему похищению и держал в подчинении, когда меня увозили. Он скрывал меня и Шун от всех, кто мог нам помочь, и до сих пор делал меня невидимой. Я была узницей Двалии, но он – моим тюремщиком.

Очень неразумно его жалеть, но я жалела. Я старалась сохранить ледяное выражение, когда из его светлых глаз хлынули слезы.

– Пожалуйста... – выдохнул он, и я сломалась.

– Тогда в каюту, – сказала я тише, более нормальным тоном.

От страха он сорвался на визг.

– Она нас услышит. Нет!

Один из торговцев отвернулся от товарищей и осуждающе посмотрел на Винделиара.

– Сэр! Вы подслушиваете нашу личную беседу?

– Нет. Нет! Мы вымокли под дождем и хотим немного обсохнуть. И все.

– И не нашли другого места, кроме как стоять возле нас?

– Я... мы уходим. Сейчас.

Винделиар бросил на меня отчаянный взгляд и подтолкнул Керфа. Должно быть, торговцу показалось странным, что они развернулись и поднялись по трапу на палубу под дождь. Я неторопливо пошла за ними. Винделиар дрожал, ведя нас обратно к рубке. Но наше место уже занял один из матросов и сидел там, пыхтя трубкой. Он посмотрел на Винделиара и отвернулся. Я громко откашлялась. Парень лишь слегка вздрогнул.

– Брат! – упрекнул меня Винделиар и побрел по палубе, а Керф вяло потянулся за ним. Подстегиваемый разыгравшимся ветром, усилился дождь. Укрыться было негде. Нам ничего не оставалось, кроме как горестно прислониться к ограждению у борта.

– Она меня убьет, если узнает, что я отвечал на твои вопросы, – он покосился на меня. – Если я не отвечу, ты станешь принуждать меня к этому. Скрывать тебя все труднее и труднее. А я скрывал отряд людей от целого города. Почему так тяжело скрывать тебя?

Я не знала, и меня это не волновало.

– Почему я? – настойчиво спросила я. – Почему вы разрушили мой дом и мою жизнь?

Он покачал головой, сильно уязвленный моим непониманием.

– Мы забрали тебя не за тем, чтобы разрушить твою жизнь, а чтобы направить на Путь. Чтобы контролировать тебя, иначе ты можешь пойти по неверной дороге и навлечь на всех нас ужасное будущее.

Я изумленно уставилась на него.

Он вздохнул.

– Пчелка, ты очень важна. Ты часть истинного пути! Уже очень давно существуют сны о Нежданном Сыне. Его упоминают в сотнях записях, и некоторые из них очень старые. С Нежданным Сыном связано множество изменений. Он сам – распутье. Связующее звено, как говорит Симфи. Ты создаешь все больше и больше развилок. Ты опасна, – он ссутулился, чтобы заглянуть в мое забрызганное дождем лицо. – Ты понимаешь?

– Нет.

Он обеими руками стиснул голову, будто сдерживая боль. По его лицу текла вода – то ли дождь, то ли слезы, то ли пот. Керф тупо, как бык, пялился на море, даже не пытаясь прикрыть лицо от потоков дождя. Начался шторм. Хлопали паруса, корабль вздымался и падал, отчего у меня скрутило желудок.

– Чем больше снов, тем более вероятен их смысл, – продолжал Винделиар. – Нежданный Сын приносит в мир изменения. Если тебя не контролировать, ты направишь мир не по тому пути. Ты опасна для Служителей, для Клерреса! Во всех снах он несет такие изменения, что будущее невозможно предсказать. Тебя нужно остановить!

На этих словах он резко замолчал.

– И ты думаешь, что я – это он? – недоверчиво спросила я и развела руки, чтобы показать, какая я маленькая. – Я уничтожу мир, если вы меня не остановите? Я? – меня хлестнул порыв ветра. – Как вы меня остановите? Убьете?

Корабль тряхнуло, и я ухватилась за ограждение. Завыл ветер, дождь усилился.

– Ты должна им быть! – в его словах прозвучала отчаянная мольба. Я подумала, что он сейчас заплачет. – Двалия сказала, что убьет меня, если я найду не того. Она так рассердилась, когда обнаружила, что ты девочка. Тогда она начала во мне сомневаться. И ты. Но для меня все просто. Если ты не он, то тогда кто ты? В истинных снах мне снилось, что я найду тебя. Ты – это он, если мы не возьмем тебя в Клеррес, ты изменишь пути мира, – вдруг он заговорил строго. – Когда мы приедем в Клеррес, то должны заставить всех поверить, что ты Нежданный Сын и мы поступили правильно. ТЫ должна заставить их поверить, что ты – он. Если у нас не получится...

Он замолчал так внезапно и резко, что с невнятным звуком захлопнул рот. Вытаращив глаза, он уставился поверх моей головы в никуда. Когда он перевел взгляд на меня, в его глазах я увидела гнев и обиду на предательство.

– Ведь ты это делаешь, да? Прямо сейчас. Заставляешь меня все тебе выкладывать, а потом ты будешь знать и будешь. Потому что ты – это он. Ты сопротивляешься мне, когда я пытаюсь тебя скрыть. Из-за тебя Двалия на меня сердится. Ты убежала, и потому погибло столько людей. Мы снова поймали тебя, но Реппин умерла, а Алария продана в рабство. Теперь только я и Двалия, и этот Керф. А все остальные... ты изменила, превратила их жизни в смерти! Вот что будет делать Нежданный Сын!

Винделиар казался взбешенным.

Меня охватил страх. Винделиар был так близок к тому, чтобы стать моим союзником. Я задохнулась от разочарования.

– Брат, – сказала я дрогнувшим голосом. – Все это произошло только потому, что вы меня похитили! – я не хотела плакать, но из моей груди вырвались рыдания. – Это не я! Это все Двалия! Она явилась и стала убивать. Она обрекла на смерть всех тех луриков. Не я. Не я!

Я упала на колени. Не может быть, что он прав. Я не виновата во всех этих смертях. Фитц Виджилант. Отец Пера. Ревел. Не я причина их смерти!

Усилившийся шторм вторил моему страху. Он будто вырывался из моей груди и сносил все вокруг. Через борт перехлестнула волна. Меня окатило водой, и я невольно ухватилась за ногу Керфа. Кто-то прокричал приказ, и мимо нас пробежали трое мужчин. Нос корабля начал задираться, будто мы взбираемся на крутой холм.

– Спускайся вниз, идиот! – на ходу крикнул Винделиару один из моряков.

Я поднялась на ноги, стараясь крепче стоять на палубе. Вокруг бушевал ветер, нас почти сдувало.

Корабль опять накренился, и мы заскользили вниз по мокрой палубе. Я налетела на визжащего Винделиара.

– Хватай ее! – скомандовал он Керфу. – Тащи обратно в каюту.

Нагнувшись, Керф вцепился в мою рубашку на спине и как мешок потащил к корме, к люку, который держал Винделиар. Моряки ругались, обегая нас. Они двигались целенаправленно, но я не понимала смысла звучащих над палубой команд. Матросы карабкались на мачты, а штормовой ветер хлестал их и с каждым порывом трещали паруса. Палуба опять накренилась. Мы добрались до люка, но он оказался закрыт. Винделиар упал на палубу и принялся молотить по люку кулаками и кричать, чтобы нас впустили. Керф бросил меня и, став на одно колено, со стоном поднял крышку и отодвинул в сторону. Мы скорее скатились, чем спустились по трапу. Над нами кто-то захлопнул крышку, и мы очутились в полумраке.

На мгновение я почувствовала себя в безопасности. Но вдруг неровный дощатый пол наклонился. Кто-то испуганно закричал, над ним засмеялись и стали поддразнивать:

– Не бывать тебе торговцем, мальчишка, если ты так вопишь от небольшого шторма.

– Убери этот фонарь! – прокричал кто-то.

Тут же темнота стала кромешной, и мир вокруг меня закачался.

Я не знала, как пройти к нашей жалкой каюте. Но Керф знал. Винделиар сказал мне на ухо, чтобы я следовала за ними. Вцепившись в его рубашку, я двинулась маленькими шажками, натыкаясь на балки, гамаки, матросские сундучки, и, наконец, ввалилась в открытую дверь – как оказалось, в нашу каюту. Пол наклонился, я опустилась на корточки и уселась, упираясь ладонями, чтобы удержаться на месте. Ощупью я проскользнула в угол и вжалась в него. Здесь я и сидела в темноте, положив на колени ушибленные руки. Я промокла до нитки, вода с волос текла по шее. Я замерзла, несмотря на тесноту каюты. И меня охватила безысходность. Пусть Двалия будет злой настолько, насколько возможно. Мне нужен настоящий ответ!

– Зачем вы меня похитили? Что вы собираетесь со мной делать?

Мои слова прозвучали во тьме громко и отчетливо.

Корабль накренился на другой бок, и Двалия заворочалась на койке.

– Заткни ее! – приказала она Винделиару. – Пусть она уснет.

– Он не может! Я блокирую его в своем разуме. Он не может мной управлять.

– Зато я могу! Я могу управлять тобой палками, поэтому лучше замолчи.

Это была угроза, но к злости в ее голосе примешивалось страдание. И немного страха. Вдруг качка вдавила меня в угол. Я чувствовала себя котенком в коробке, которую трясут. Мне это совсем не нравилось. Но я напомнила себе, что матросы на палубе выглядели занятыми и озабоченными, но не напуганными. Я решила, что меня не запугать.

– У тебя нет палки, и ты не сможешь разглядеть меня в темноте, чтобы ударить. Ты боишься ответить? Почему вы меня похитили? Что вы собираетесь со мной делать?

Вдруг она села на койке. Я поняла это, потому что услышала шорох одеяла и глухой звук, с каким она ударилась о верхнюю койку. Я сначала подавила смешок, но затем позволила ему вырваться. Неожиданно я ощутила странную силу, бросая Двалии вызов в темноте и среди шторма.

– А если корабль затонет? – спросила я. – Тогда все ваши планы пойдут прахом. Представляешь – тогда мы здесь застрянем. Даже если мы выберемся из каюты, в темноте ни за что не отыщем трап и люк. Мы все умрем здесь, когда хлынет холодная вода. А если корабль сначала перевернется?

Дыхание Винделиара стало прерывистым. Жалость к нему боролась с удовлетворением. Могу ли я заставить их ощутить, каково было мне, напуганной и больной, когда они меня похитили?

Корабль снова накренился, затем его что-то ударило, и толчок прокатился по всему судну. Спустя мгновение Двалию затошнило. Рядом с койкой стояло ведро, но я услышала, как после сдавленного звука струя рвоты плеснула на пол. Вонь усилилась.

– Ты считала, что я Нежданный Сын. Потом решила, что нет! А я думаю, что я и правда он! И я изменяю мир, прямо сейчас. Ты никогда не узнаешь, как я его изменю, потому что умрешь до того, как мы прибудем в порт. Ты худеешь и слабеешь. А если ты умрешь, а Винделиар оставит нас в покое? Сомневаюсь, что я отправлюсь в Клеррес.

Я опять рассмеялась.

На мгновение воцарилась полная тишина, будто замерли и шторм, и корабль. Двалия заговорила в этой тишине.

– Что я с тобой сделаю? То же, что и с твоим отцом. Я разорву тебя на куски. Я вытяну из тебя все секреты, даже если придется содрать с твоей плоти каждый дюйм кожи. А когда я закончу с тобой, отдам тебя на разведение. Наши заводчики давно хотели кого-нибудь из твоего рода. Неважно, как я тебя изуродую, они найдут желающего насиловать тебя до тех пор, пока ты не понесешь. Ты очень юна. Представляю, сколько детишек выйдет из твоего брюха прежде, чем ты подохнешь.

Она издала каркающий звук.

Я никогда не слышала, как Двалия смеется, но поняла, что это был смех. Меня охватил леденящий страх, холоднее, чем морская вода за бортом. Я была озадачена. Что она мне рассказывает? Я попыталась вернуть уверенность в себе.

– Ты ничего не сделала с моим отцом. Ты его даже никогда не видела!

Пол наклонился на другой бок, и в тишине раздался треск деревянной обшивки. Затем Двалия заговорила, и она сама казалась воплощением тьмы.

– Так ты даже не знаешь, кто твой отец!

– Я знаю своего отца!

– Правда? Знаешь его светлые волосы и глаза? Знаешь насмешливую улыбку и длинные пальцы? А я думаю, что нет. Я ослепила эти глаза, я навсегда вырвала из них насмешливость! И я срезала кончики длинных пальцев твоего отца. Срезала в несколько приемов по тонкой полоске, после того, как выдрала ногти. Он больше не будет показывать фокусы, доставать из воздуха яблоки. Не будет танцевать и кувыркаться. Также медленно я содрала кожу с его ступней. Я зажала его левую ногу тисками и медленно, медленно их стягивала, меньше чем на четверть оборота на каждом вопросе. Мне было неважно, отвечает он или нет! Я спрашивала, а он визжал или выкрикивал слова. И тогда я снова закручивала винт. Туже и туже, а его ступня раздувалась, пока не хрустнула!

Двалия опять каркнула.

В темноте шумно дышал Винделиар. Он что, старается не рассмеяться? Или сдерживает рыдания?

– Кости не выдержали. Одна выступила из ноги как маленькая башня слоновой кости. О, как он кричал. Я стояла рядом, и ждала, ждала, пока он не перестанет кричать. Тогда я затянула винт еще на четверть!

На мгновение мир вокруг меня замер. Казалось, даже корабль завис неподвижно и почти ровно. Отец, которого я не знаю? Отец, которого она пытала. Я была уверена, что кого-то она пытала. Она рассказывала об этом, как о самой вкусной еде, какую когда-либо пробовала, как о самой чудесной песне, какую когда-либо слышала. Но мой отец? Я знаю своего отца. Он также был отцом Неттл и мужем моей мамы. Конечно же, он мой отец.

Но поскольку мой мир качался, как и корабль, этот вопрос необходимо было поднять. Что если он мне не отец? Если он никогда не был моим отцом? Баррич не был отцом Неттл. Я могла оказаться не первым ребенком, которого удочерили. Но Молли была моей мамой. В этом я уверена. Разве что... Я подумала о матери немыслимое. Объяснило бы это то, что я совсем не похожа на отца? Или то, почему он меня в тот день оставил? Он сказал, что должен идти, что должен спасти избитого старого нищего. Слепого нищего, со сломанной рукой и хромого...

Корабль медленно, тошнотворно накренился. Мне показалось, что он стоит на носу. Мы плывем? Я не могла этого определить, пока не раздался отвратительный удар, одновременно тяжелый и мягкий. Корабль пытался выровняться, но тут что-то бухнуло по стене рядом со мной и упало на палубу. Мы пошли было ко дну, но тут же всплыли, как пробка. Даже под палубой я слышала грохот и крики. Что случилось?

– Похоже, мы потеряли часть такелажа, возможно, даже мачту, – раздался в темноте низкий, неторопливый голос Керфа. Затем с неожиданной настойчивостью он спросил: – Куда мы плывем? Когда мы взошли на корабль? Я захватил трофей, женщину, чтобы отвезти домой к матери. Где она? Как мы сюда попали?

– Возьми его под контроль! – сердито сказала Двалия Винделиару, но тот не ответил.

Я вытянула по полу ногу и уткнулась во что-то большое и мягкое.

– Винделиар ударился головой, – сказала я и тут же отругала себя за глупость. Он без сознания и не может меня остановить. А Керфу все равно. Это мой шанс убить Двалию и освободить нас всех. Корабль содрогнулся и внезапно опять стал вздыматься. Я услышала, как тело Винделиара заскользило по полу.

Оружие. Мне нужно оружие. В каюте не было ничего, что послужило бы мне оружием. У меня нет ничего, чем можно ее убить.

Только Керф.

– Ты пленник. Как и я, – я пыталась говорить глубоким ровным голосом. Мне нужно казаться разумной и более взрослой, а не перепуганным ребенком. – Они забрали у тебя Аларию и продали в рабство. А до этого из-за них ты навсегда потерял леди Шун. Они обманом заставили вернуть ее похитителям вместо того, чтобы взять домой в безопасность. Помнишь, Керф? Помнишь, как они тащили тебя через магический камень, и ты чуть не потерял рассудок? Они снова это сделали. А теперь они заставили тебя оставить Калсиду и дом.

Несмотря на все усилия, мой голос становился все более детским и высоким, пока я пыталась уязвить его сотворенными с ним несправедливостями.

Он мне не ответил. Я рискнула всем.

– Мы должны ее убить. Нам надо убить Двалию. Это единственный способ ее остановить!

– Ты злобная маленькая тварь! – завизжала Двалия.

Я услышала, как она возится, пытаясь подняться с койки, но качка была на моей стороне. Двалия оказалась ниже меня. Я не могла ждать Керфа. Он слишком одурманен и вял. Стараясь тихо двигаться в темноте, я наполовину подползла, наполовину соскользнула к Двалии. Чтобы добраться до нее, у меня было всего лишь мгновение, пока корабль не выровнялся на гребне волны.

Приблизившись к ее койке, я с трудом поднялась на ноги и потянулась к Двалии. Она пыталась встать. Я старалась не дотрагиваться до нее, чтобы она не поняла, где я и что собираюсь сделать. Мне пришлось догадываться, где может находиться ее шея. Резко выбросив руки к голове Двалии, одной рукой я коснулась ее носа и подбородка, опустилась ниже и обеими руками схватила ее за горло и сжала.

Она сильно ударила меня по голове. В ухе зазвенело. Я держала крепко, но мои руки были слишком маленькими. Я могла самое большее немного сжать ее шею, но не перекрыть доступ воздуха, как надеялась. Она вопила, я не понимала слов, но слышала в них ненависть. Я потянулась, чтобы вцепиться в ее горло зубами, но наткнулась на щеку. Так я не могла ее убить, но все равно укусила и крепко стиснула на мясистом лице зубы, пытаясь их сомкнуть. Она завизжала и принялась колотить меня кулаками, но вдруг я поняла: она бьет меня в надежде, что я ее отпущу. Она боится оттащить меня от себя, потому что тогда я вырву кусок лица, который у меня во рту. Живое мясо гораздо крепче вареного. Я с усилием двигала челюстями, перемалывая ее плоть, охваченная в равной степени бешенством и ликованием. Она меня мучила, но я ей отплачу. Я знаю – как. Смыкая зубы, я принялась трепать ее плоть, будто волк с кроликом в пасти.

На нас налетел Керф. Я испытала прилив надежды. Если он мне поможет, мы ее убьем. Корабль выровнялся. Керф может поразить ее мечом. Я хотела прокричать ему это, но не могла выпустить свою добычу. И тут, к моему ужасу, он схватил меня.

– Пусти, – сказал он безразличным голосом сомнамбулы.

– Оттащи ее, – велел ему Винделиар. Он уже пришел в себя.

– Нет! Нет, нет, нет! – вопила Двалия.

Она держала меня за голову, прижимая к своему лицу, но Керф был сильнее. Мои зубы сомкнулись, и когда он дернул меня, я вырвала кусок из ее лица. Керф отшвырнул меня, будто землю с лопаты. Я упала, выплюнула мясо Двалии и заскользила по полу, когда корабль опять начал качаться. Добравшись до угла, я постаралась там удержаться. Двалия истерично визжала, а Винделиар приставал к ней с вопросами – ранена ли она, что случилось, что ему делать? Меня затошнило от того, что я сделала. Подбородок был в крови. Я провела по зубам языком и сплюнула.

Винделиар был занят Двалией. Где Керф и что он делает, я не имела понятия. Прочь. Она начнет меня бить, как только сможет. Теперь я знала, какое удовольствие для нее мучить меня. Она меня убьет, и ничто ее не остановит.

Я потеряла опору в темноте на качающемся корабле. Меня прижало к стене, и я стала пробираться вдоль нее, пока не наткнулась на дверь. В корабль ударила волна, и он накренился. Матросы на палубе испуганно закричали. Грядет кое-что пострашнее Двалии. Я решила, что буду бояться кораблекрушения после того, как выберусь из каюты подальше от моей мучительницы.

Когда корабль накренился в очередной раз, меня потащило к противоположной стене. Остановилась я, наткнувшись на чей-то сапог, наверное, Керфа. Я кинулась к стене, нащупала дверь, открыла и выбралась наружу. Дверь закрылась за моей спиной. Двалия все еще орала, проклиная меня. Интересно, сколько у меня времени, прежде чем она поймет, что я ускользнула из каюты.

Я пробиралась в темноте под висящими гамаками. Взрослые люди ругались, молились и плакали. Я налетела на какой-то столб и на мгновение задержалась. Я старалась двигаться тихо, припоминая, что я видела в межпалубном пространстве. Когда корабль начал взбираться на очередную волну, перебежала к следующему столбу. Вцепившись в него, подождала и двинулась дальше, обходя человека. Прочь отсюда. Если мне суждено утонуть вместе с кораблем, пусть это будет подальше от Двалии.


Глава четырнадцатая. Сделка с Парагоном


В отношении рожденного на воле Белого, известного как Любимый:

Нам не удалось определить деревню, где он родился. Все записи о его прибытии в Клеррес либо были неправильно сохранены, либо были уничтожены. Я считаю, что Любимый нашел способ проникнуть в наши архивы, нашел записи, относящиеся к нему и его семье, и спрятал или уничтожил их.

Сговорчивый, когда мы впервые его приняли, он стал неуправляемым, любознательным, лживым и подозрительным. Он по-прежнему был убежден, что он - истинный Белый Пророк, и не собирался принимать наш подход, при котором из нескольких кандидатов Слуги выбирают того, кто лучше всего подходит для этой задачи. Ни доброта, ни суровая дисциплина не поколебали его веру в себя.

Хотя он был бы ценным дополнением к продолжению рода Белых, когда он достиг соответствующего возраста, его темперамент и откровенное поведение давали понять, что будет слишком опасным развлечением для других позволять ему беспрепятственно с ними контактировать.

Я представляю трем коллегам свое мнение. Мы допустили ошибку, изнежив и испортив мальчишку. План усыпить его бдительность и собирать его сны, только побуждал его быть непокорным и скрытным. Продолжить позволять ему свободно передвигаться, посещать деревню, общаться с другими сомневающимися - накликать беду. Моё предложение таково: как предложил наш Белый Пророк, пометьте его татуировками. Ограничьте его. Продолжайте добавлять в блюда снадобья сна и следите, чтобы он был снабжен кистью, чернилами и свитками.


      Продержите его до двадцати лет. Тешьте его тщеславие. Скажите ему, что мы держим его в изоляции, чтобы его сны не могли быть запятнаны разговорами с другими. Скажите ему, что, хотя он не истинный Белый Пророк, он служит миру и Пути, продолжая видеть сны. Позвольте ему проводить время, но не позволяйте ему смешиваться с другими Белыми.

Если к концу этого времени он не станет управляемым, отравите его. Это мое предложение. Вы можете проигнорировать его, но потом не вините меня в его деяниях.

                                                            Симфи


Дайте человеку пугающее задание. Затем поставьте его в ситуацию, когда он должен ждать, чтобы выполнить это задание. Сделайте это ожидание максимально сложным. Удерживайте его там, где он мало что сможет сделать и ограничьте возможность побыть в одиночестве. Время остановится для этого человека. Я знаю, что это правда.

Я пытался заполнить свои дни на борту Совершенного полезными занятиями. Мы с Янтарь запирались в ее каюте, чтобы прочесть и обсудить дневник сновидений Пчелки. Это было болезненное занятие для меня, становящееся еще более раздражающим из-за жадной страсти, с которой Шут слушал записи.

- Прочти это еще раз! - командовал он, или, еще хуже, - разве этот сон не связан с тем, который ты читал мне четыре дня назад? Или пять? Вернись назад, Фитц, пожалуйста. Я должен услышать, как эти две записи звучат вместе.

Он смаковал сны, которые, как он утверждал, были доказательством того, что Пчелка была его ребенком, но меня мучали моменты жизни моей маленькой девочки, которые я не помнил. Она написала эти тщательно выведенные слова в одиночестве и проиллюстрировала их с помощью чернил и кисти, украденных с моего стола. Она кропотливо трудилась над каждой страницей, каждая иллюстрация была настолько точной, каждая буква была так аккуратно выведена, а я ничего не знал о ее одержимости. Неужели она сделала это поздно вечером, пока я спал, или, может быть, в то время как я игнорировал ее и Молли, чтобы мрачно писать свои мысли в моем личном кабинете? Я не знал и никогда не узнаю. Каждый пересказанный сон, каждое своеобразное небольшое стихотворение или подробные иллюстрации были упреком тому, каким я был отцом. Я могу отомстить за ее смерть. Я могу убивать в память о ней и, возможно, умереть в результате и покончить с моим позором. Но я не могу изменить того, что я пренебрег своим ребенком. Всякий раз, когда Шут восклицал, как умно она сформулировала рифму, это было похоже на крошечный пылающий уголек стыда, выжигающий мое сердце.

Погода была для нас благоприятной. Корабль двигался плавно. Когда я шел по палубе, мне казалось, что команда двигалась вокруг меня в ритме танца, совершая сложные шаги под музыку, которую только они могли услышать. Речной поток подхватил нас в течение первой части нашего путешествия, так что парус почти не использовали. Плотные зеленые стены леса, уходящего кронами в небо, были выше любой мачты. Иногда река становилась более глубокой и быстрой, деревья были так близко, что мы ощущали запах цветов и слышали хриплые крики птиц и проворных существ, населявших все лесные ярусы. Однажды утром я проснулся поздно, обнаружив, что к реке присоединился приток, и теперь водная гладь вокруг нас стала широкой и плоской. С левой стороны корабля лес отступил к зеленой дымке на горизонте.

- Что там? - спросил я Клефа, когда он остановился возле меня, выполняя свои обязанности.

Он прищурился.

- Не знаю. Вода слишком мелкая для Совершенного или любого крупного корабля. Есть только один канал посередине, и нам чертовски повезло, что Парагону это известно. На той стороне река становится мельче, а затем переходит в зловонную серую отмель, которая может засосать мужчину до бедер. Прогулка по ней затянется, по крайней мере, на один день, а может быть, на два, прежде чем снова начнутся деревья.

Он покачал головой и продолжил размышлять вслух:

- Большая часть Дождевых Чащоб не приспособлена для людей. Нам не стоит забывать, что не весь мир создан для нас. Вот и эти места вам точно не по зубам!

Он спустился по палубе, и я остался в одиночестве смотреть на воду.

Река уносила нас все ближе и ближе к берегу, и мой Уит и Скилл стали осознавать, что корабль не был пассивным компонентом нашего путешествия. Днем я ощущал его осознанность.

- Он управляет собой? - спросил я однажды у Янтарь.

- В некоторой степени. Каждая часть его, касающаяся воды, сделана из волшебного дерева. Или, точнее, кокона дракона. Жители Дождевых Чащоб строили корабли таким образом, потому что вода этой реки быстро разъедает любые другие материалы. По крайней мере, так было раньше. Я понимаю, что Джамелийцы придумали способ обработки дерева, который позволяет обычным кораблям курсировать по этой реке, не будучи «съеденными». Имперские корабли, так они их называют. Так мне сказали. Живые корабли имеют некоторый контроль над своим движением. Но только некоторый. Совершенный также может контролировать каждую доску своего корпуса. Он может сжиматься и расслабляться. Может предупредить команду о своей протечке. Волшебное дерево кажется способным «излечиваться» после повреждений, если Живой Корабль царапает дно или сталкивается с другими судами.

Я удивленно покачал головой.

- Действительно чудесное творение.

Легкая улыбка Янтарь поблекла.

- Творение не людей или даже судостроителей. Каждый живой корабль должен был быть драконом. Некоторые помнят это более ясно, чем другие. Каждое судно действительно живое, Фитц. Озадаченное в некоторых случаях, сердитое или смущенное в других. Но живое.

Янтарь, задумавшись, отвернулась от меня, положила руки на перила и уставилась на серую воду.

Наши дни на судне были однообразны. Мы завтракали с Брэшеном или Альтией, но редко с обоими. Один из них всегда был на палубе и бродил наблюдая. Спарк и Персеверанс занимали сами себя. Корабль, казалось, завораживал и пугал их, и они бросали друг другу вызов каждый день. Это было задачей Ланта загнать их в угол и успокоить письмами и обучением. Спарк уже умела читать и писать, но имела ограниченное представление о географии или истории Шести Герцогств. Хорошо, что она, казалось, наслаждалась теми часами, которые Лант проводил, наставляя ее, потому что Пер не мог сосредоточено держать в руке перо, пока Спарк разгуливала по кораблю. Довольно часто уроки проводились на палубе, в то время как я и Янтарь спокойно составляли план воображаемого убийства.

Обед в полдень был менее формальным, и часто у меня было мало аппетита, так как утро я проводил в безделье. Меня беспокоило то, что навыки, которые я пытался вернуть себе в Баккипе, теперь снова заржавели, но я не видел способа достать топор или меч, чтобы не спровоцировать лишние вопросы и не создать тревогу. Во второй половине дня мы с Янтарь часто запирались с дневниками Пчелки. Ужин проходил в компании Брэшена и Альтии. Корабль к тому времени, как правило, стоял на якоре или был привязан к деревьям в зависимости от состояния реки.

После ужина меня часто оставляли одного, потому что Янтарь проводила почти каждый вечер с Парагоном. Она надевала шаль и шла к носовому узлу, где садилась, скрестив но