Book: Месть княгини Софьи



Месть княгини Софьи

Александр Прозоров

Месть княгини Софьи

Пролог

27 сентября 1433 года

Галичский тракт в сорока верстах от Юрьевца, близ реки Кусь


Небо над заволжскими лесами затянуло низкими, тяжелыми облаками, угрожающими вот-вот пролиться холодным осенним дождем. И затем наступит время долгой и нудной распутицы. Все дороги, кроме самых главных трактов, засыпанных песком и галькой, размокнут, превращаясь в липкую глиняную грязь, колеи наполнятся водой, болота поднимутся, затапливая низины, валежник в лесах намокнет, лишая путников топлива для костров, да и сами придорожные стоянки станут чавкающим месивом, в которое уже не приляжешь отдохнуть на мягкую шелестящую траву, мечтая о ночной встрече с нежной и прекрасной берегиней – каковые, по слухам, по сей день иногда навещают на отдыхе честных и добрых путников.

В таковую погоду разумный человек предпочитает сидеть дома: готовить к зиме сани, набивать сеновалы и погреба да накрывать дранкой поленницы, спасая дрова от будущих ливней, а не в дальний путь отправляться.

Для путешествия, знамо, лучше дождаться заморозков – когда грязь схватится, превращаясь в скользкий от ледяной корки твердый камень, а прочая земля хотя бы припушится снегом, как бы приглашая на себя широкие полозья саней.

А коли еще немного терпения проявить, то лужи, болота, ручьи и вовсе покроются толстым прочным панцирем, заменяющим любые мосты и гати.

Вот тогда и настанет самое лучшее время для дальних поездок! Куда ни повернешь – ни ям тебе, ни грязи, ни топей. И даже вчерашние болота становятся ровной и гладкой дорогой.

Покуда же небеса дождями плачут – лучше дома сидеть да крапиву прошлогоднюю на нитки лущить. Нить крапивная хороша – не гниет, не тянется, не рвется. Для сетей и бредней – самое то…

И тем не менее в сие неурочное время по уже влажному от висящей в воздухе водяной пыли Галичскому тракту неспешным шагом двигались восемь всадников. Сабли на поясах, щиты и луки на крупах коней, толстая броня на теле и рогатины в седельных петлях выдавали вышедших в поход воинов. Трое ратников были в броне железной – один в кольчуге, а двое в чешуйчатых куяках[1]. Остальные – в толстых, засаленных тегиляях, крытых сукном, плотно набитых конским волосом и простеганных мягкой железной проволокой.

Сиречь: трое были детьми боярскими – причем не самыми знатными, судя по простеньким поясам, почти без украшений. Пятеро – обычными холопами.

И потому больше всего сей малый отряд напоминал обычный сторожевой разъезд.

Правда, для дозорных ратники вели себя не самым правильным образом. Щиты находились у них не в руках, а лежали на крупах коней, рогатины болтались возле стремени, шлемы висели на луках седла рядом с колчанами. И смотрели воины не столько по сторонам, сколько на упитанного бородача в кольчуге, каковой громко рассказывал:

– …и вот покуда она Триглаве кланялась, к нам на подворье тесть с тещей прикатили. Ну, я, знамо, холопов послал баню топить, сам припасы привезенные в погреб перетаскал, покуда гости сундуки свои в дом относили. Когда бочонки перекатывал, на штаны рассолу капустного набрызгал. Ну, и гости, сами понимаете, взмокли. Теща исподнюю рубаху свою стянула, потную-то, и на лавку бросила…

– Че, прямо при тебе, Велиша? – оживленно полюбопытствовал облаченный в куяк молодой воин с короткой темной бородой клинышком и с толстой войлочной тафьей на бритой голове.

– Та не-е, – отмахнулся воин. – Они с тестем париться ушли! Я же в опочивальню к ним заглянул… Ну, в смысле в горницу, в которую гостей на постой определил. Глянул хозяйским оком, чего там, как? Прибрано ли, хорошо ли, чего родне понадобиться может? Тюфяков там принести, лавок добавить али еще чего потребно? Ну, а поелику един в доме остался, порты, рассолом залитые, скинул. И пояс снял. Ну, жарко, и мокрый весь! Но, как бы со всеми приличиями, без сраму. Рубаха-то до колен! Ничего лишнего не видать.

Прислушиваясь к рассказу, головные холопы приотстали, задние подтянулись, навострив уши и не отрывая глаз от боярского сына.

– Стало быть, выхожу я такой из гостевой опочивальни, – отер густые кучерявые усы воин, – без порток и пояса и вижу, как супруга моя тама в светелке стоит и на рубаху женскую смотрит. Я, стало быть, обрадовался и сказываю: «Как вовремя ты, милая, вернулась!» А она табуретку схватила и со всего замаха – тресь меня по башке! Скамейка аж на доски рассыпалась, а у меня перед глазами искры закружились. А ей мало! Она ножку в руке удержала – и ну меня ею охаживать, похабщину всякую выкрикивая! Я же понять никак не могу, что за бес в нее вселился?! Токмо прячусь. А она следом несется, да шустро-то как! Да деревяхой этой то промеж лопаток, то по голове, то по плечам, да при всем при том меня же еще и всячески поносит!

– Так дал бы ей под дых али в рожу! – не выдержал молодой ратник. – Она бы враз и успокоилась!

– Ага, конечно… – покачал головой третий воин с аккуратной окладистой бородой и короткими русыми волосами. – Жену по брюху кулаком! Коли супругу изувечишь, с кем потом век куковать? Со смоквой тоскливой и бесплодной? По лицу бить – и вовсе дурость последняя. Захочешь опосля приласкать да поцеловать, а перед тобой заместо милого личика перекошенное с синяком под глазом да челюстью набекрень. Не-е‑ет, так поступать нельзя, неправильно. Меня еще по молодости, как медовый месяц миновал, волхв научил, что жену карать надобно со всем уважением. Во первую голову, позорить ее никак нельзя и потому наказывать надлежит в уединении, слуг всех прогнав и от детей подальше уведя. Во вторую голову, наказывать надобно не кулаком али еще какой штукой сдуру, а тоненьким ремешком, дабы вреда здоровью никакого не причинять[2]. Увести в светелку дальнюю, возле лавки крепкой наклонить, юбки и рубаху исподнюю на спину ей задрать, так, чтобы повыше… Да-а… – воин замолк…

– Чего мычишь, Беролом? – не выдержал молодой. – Помогает?

– Да уж раз двадцать пытался, ни разу до ремня дело не дошло… – развел руками Беролом, и весь дозор отозвался оглушительным хохотом. Воин же повернулся к бородачу в кольчуге: – Так чего там далее было-то, боярин? Выбрался ты из сей передряги али забила тебя супружница до смерти?

– Э‑э… – почесал тот в затылке. – О чем это я? А‑а‑а, да. В общем, чего там дурная баба себе удумала, я на тот миг еще не сообразил, и потому всерьез помыслил, что злой дух в нее вселился. А как духов изгоняют? Знамо, водою колодезной. Ну, я, от колотухи оберегаясь и супружницу покамест не трогая, через дом пробежал да во двор, и вниз, и к коновязи. Там аккурат бочка с водою стояла. Я до нее добег, наклонился, под палку поднырнул, жену на плечо поднял, да вниз головой в бочку сию и заметнул. Распрямляюсь, духа не успел перевести, – ан передо мною тесть с тещею стоят. Угораздило их, понимаешь, ужо попариться и не к месту на двор выйти! И взгляд у них у обоих таковой, я вам скажу, что словами не передать…

Двое передовых холопов повалились из седел молча, никто и понять ничего не успел. Рассказчик даже не прервался. Но уже через миг длинные стрелы с гранеными наконечниками ударили по боярским детям. Молодому воину одна из них пробила лоб, а другая – живот, Беролому сразу три впились в грудь и плечо, а четвертая попала прямо в горло.

Трое уцелевших всадников натянули поводья, торопливо поворачивая коней – но лучники, понятно, оказались быстрее, и стрелы с легким зловещим шелестом глубоко впились в тело, пробив пухлые стеганые халаты…

* * *

Спустя полтора часа двое запарившихся всадников, вырвавшись из тесной лесной дороги на небольшую поляну, осадили покрытых розовой пеной скакунов перед небольшим отрядом явно знатных людей, богато наряженных кто в алые плащи, крытые добротным индийским сукном, кто в тяжелые шубы, украшенные жемчугом и самоцветами, кто в войлочные подшлемники, а кто в собольи и бобровые шапки. Весь отряд сверкал дорогими перстнями на пальцах, ожерельями и цепями на шеях, и сидели все путники верхом на драгоценных туркестанских лошадях, каждая ценою в целый табун обычных скакунов…

Не иначе – князья родовитые али самые достойные бояре!

Сбив шапки перед князьями, оба всадника поклонились прямо из седел и почти одновременно выдохнули:

– Московская дружина впереди!

А затем уже по очереди добавили, снова кланяясь знатным людям:

– Княже… Княже…

– Москва? Откуда?! – переглянулись князья.

– Мы дозор ихний на переходе сбили! – спешно отчитался один из гонцов. – Стрелами посекли!

– Зачем же посекли?! – повысив голос, привстал на стременах широкоплечий всадник с накинутой на плечи вместо плаща лисьей шубой. – Живые они надобны! Мертвых не допросишь!

– Не совсем мертвые, Василий Юрьевич! – поспешил уверить второй дозорный. – Половина токмо преставились. Трое еще дышат. Они о вороге и поведали.

– Мы так помыслили, – добавил его спутник, – известие сие зело важное, поспешили доставить. Раненых с разъездом оставили. Они бы скачки не перенесли.

– Надобно было хоть пару ворогов живыми вязать! – продолжил отчитывать ратников воевода. – Зачем валили всех подряд?!

– Так это, княже… – с тревогой переглянулись гонцы. – Видим, едут мужи оружные, гомонят на весь лес… Татары отродясь так себя не вели! Да и служивые не должны. Время для походов ратных ныне неуместное, распутица на носу. Мы так помыслили: ушкуйники сие али тати лесные, душегубы-разбойники. Чего их жалеть-то, дрянь поганую? Вот из-за кустов луками и посекли…

– Неуместное, неуместное… А сами мы кто?! – грозно рявкнул старший сын звенигородского князя. – В нежданное время по ворогу ударить – самое милое дело! Когда не ждут, не готовы, расслабились…

Дозорные испуганно переглянулись и снова попытались оправдаться:

– Вестимо, бояре московские тоже… Не ждали…

– Но вы-то, вы должны были…

– Обожди, брат! – Выехал вперед всадник безусый, но уже плечистый, в синем суконном плаще с рысьим подбоем и лисьим воротом, сколотым на плече фибулой, сверкающей агатами и яхонтами. Пояс юноши отливал золотом накладок, а ножны белели резной слоновой костью. Сразу видно – воин знатнейший из знатных. Тонкие черты лица, острый нос, голубые глаза. И раз уж он назвал звенигородского княжича братом, несложно было догадаться, что в разговор вмешался средний сын лучшего воеводы ойкумены Дмитрий Юрьевич.

– Чего тебе, Димка? – оглянулся на него Василий Юрьевич, но средний из сыновей звенигородского князя обратился не к нему, а к дозорным:

– Сколько дружинников под московским стягом? Кто ведет, как далеко?

– Бают, тысяч семь собралось, – облизнулся один из дозорных. – Хотя, может статься, и привирают для страху. А разъезд, знамо, впереди полков на день пути… Князь Василий Серпуховской у них за воеводу.

– Князь Серпуховской… – задумался старший из княжичей и мотнул головой: – Нет, не помню такового. А ты?

– Нет. – Дмитрий Юрьевич оглянулся на третьего всадника в дорогих одеяниях, совсем еще мальчишку лет шестнадцати на вид. – А ты, братишка?

– Нет… – пожал плечами младший из княжичей и тронул пятками скакуна, продвигаясь вперед на несколько шагов.

Он тоже был голубоглазым, крепким, с развернутыми плечами и тонкими чертами лица. Любому понятно – одна кровь.

– Коли в переходе идут, то ночевать, вестимо, на Коровьем Языке собрались, на водопое у излучины Куси, – пригладил свою небольшую, пушистую и совсем еще мяконькую юношескую бородку Василий Юрьевич и словно бы оценивающе потер волоски между пальцами руки. Затем резко поднял взгляд на гонцов: – Вы разъезд весь положили, никто не ушел?

– Никто, – поспешно замотали головами воины.

– Выходит, московские воеводы о нас пока ничего не зна-ают… – сделал вывод старший из княжичей.

– Коли дозор к вечеру к своим не вернется, московские воеводы о нашей близости догадаются, – предупредил средний княжич.

– Встревожатся! – вскинув палец, поправил его Василий. – Не догадаются, но встревожатся. Но это тоже плохо. И, стало быть, до вечера надобно успеть…

– Чего успеть? – громко поинтересовался младший из братьев, однако Василий его не расслышал. Он расстегнул поясную сумку, достал весьма увесистый кошель и бросил дозорным:

– Молодцы! – После чего он повернулся к свите и быстро, четко начал отдавать приказы: – Заводных коней к полкам! Надеть броню! Обоз бросить с возничими, охрану – в строй. Мне нужны все ратники до последнего! Без телег мы втрое быстрее пойдем, успеем к Языку вовремя.

– Но их же семь тысяч, брат! – не выдержал младший из княжичей. – А нас хорошо, коли пятнадцать сотен!

– Зато мы о них знаем, а они о нас – нет, – через плечо ответил старший из Юрьевичей. – Вот когда к вечеру дозоры не вернутся, москвичи наверняка насторожатся, изготовятся к схватке, и вот тогда точно случится беда. Посему выбор у нас простой… – Василий потянул повод, заставив тонконогого скакуна повернуться к собеседнику. – Али бежать, ако зайцы трусливые при виде тетеревятника, али самим кречетами стремительно напасть, покуда не ждут. Ты хочешь прослыть трусом, братишка?

Юный Дмитрий Юрьевич медленно покачал головой.

– Тогда, выходит, выбора и вовсе не осталось, – пожал плечами галичский княжич. – Вели холопам скакать за твоей броней! Всего полдня осталось, а нам надобно успеть и снарядиться, и еще пятнадцать верст промчаться до первых сумерек!

* * *

На Коровий Язык московские полки начали выходить задолго до вечера – медленно, лениво, словно бы устало. Воины выезжали по четверо в ряд, ибо на узком тракте больше всадников стремя к стремени не помещалось, – и растекались в стороны по обширному наволоку[3] примерно четырехсот саженей[4] в ширину и не меньше версты длиной.

С одной стороны этот громадный луг омывала мелководная речушка Кусь, с другой огибал плотный зеленый ольховник, слабо шелестящий листвой и громко чирикающий голосами тысяч невидимых птиц. Появление из леса все новых и новых сотен людей осенних птах отчего-то ничуть не беспокоило. Вестимо – пернатые малыши слишком ценили последние теплые дни перед совсем уже близкими неизбежными морозами.

Между тем вооруженные саблями и топориками путники спешивались, расседлывали скакунов и начинали заниматься хозяйственными делами. Кто-то вел лошадей к водопою, кто-то отправлялся в лес за дровами, кто-то раскладывал потники, стеганые халаты и седла, готовя стоянку. Судя по простеньким поясам и одеждам, потертым ножнам и явно старому оружию, все эти мужчины были самыми худородными из бояр да обычными холопами.

Впрочем, оно и понятно. Не князьям же и знатным боярам грязной работой заниматься!

Полчаса, час, поток всадников непрерывно вытекал и вытекал на обширный заливной луг: ратники разъезжались по своим отрядам, спешивались и отпускали подпруги, отдавали лошадей коноводам, подключаясь к общим хлопотам. Тут и там, отчаянно дымя и потрескивая, медленно разгорались костры. Найти сухие дрова во влажной осенней роще оказалось не так-то просто, и потому приходилось запаливать то, что есть – всякую гниль, лыко, кору; мелко щипать на лучинки срубленные стволы, накрывая слабые огоньки хворостинками, прошлогодней травой и ветками.

За головным полком с узкого тракта стали выкатываться к стоянке телеги с припасами и необходимым походным снаряжением: котлами и палатками, коврами и кошмами, поддоспешниками и плащами; щитами, копьями, пучками стрел и броней.

Однако в сей час воинам куда больше требовались мешки с сечкой и посудой, короба с сушеной мясной крупкой, салом, вяленой рыбой. Ратники стали оживленно разбирать возки, вешать котлы над огнем, наполнять водой, в то время как возничие, опять же, распрягали кобылок, поили их и отводили на выпас. Ибо лошадям среди людского ночлега делать, понятно, нечего.

Солнце медленно опускалось к макушкам деревьев, на наволоке тут и там поднимались палатки, в воздухе к едкому запаху дыма наконец-то стали примешиваться щекочущие ноздри ароматы вареных круп и жареного мяса.

Вот как раз в эти минуты, словно бы специально подгадав к ужину, из лесного сумрака на открытый, а потому все еще светлый луг начали выезжать всадники, одежды которых сверкали золотом и самоцветами. Застегнутые драгоценными фибулами плащи, столь же дорогие пряжки и накладки на ремнях, рукояти оружия с рубиновым навершием, меховые шапки со страусиными перьями да сверкающими драгоценными камнями. Причем и сами меха – сплошь соболя, бобры да чернобурка.

Перстни на руках, ожерелья на шеях, браслеты на запястьях…

Сразу видно – знать из знати! Самые родовитые из бояр и князей русских!

Головной полк выходил на луговину спокойно и вальяжно, богато одетые бояре громко смеялись, приподнимались в седлах, оживленно разговаривая:

– Обученный кречет, он и лису, и лань возьмет, и куропатки не упустит! – громко убеждал один. – Да и умен, ровно мысли твои читает, когда в воздух подбрасываешь!

– После кречета твоего, Тиславич, от куропатки токмо перья да клюв останутся! – издалека, через несколько голов, возразил другой всадник. – Для каждой охоты свой сокол надобен! На куропатку – тетеревятник, на зайца – беркут, на цаплю и журавля – свистун али канюк.



– При таковом обычае на охоту надобно полтора десятка орлов с собою брать, княже!

– А то мы меньше берем!

Увлеченные разговором о соколиной охоте, знатные люди, добравшись до стоянки, еще долго не разъезжались по лагерю к своим отрядам – обсуждали птиц, добычу, любимые выезды и рассказывали о забавных случаях из жизни.

Бояре словно бы забыли, что находятся на войне, а не на прогулке…

Хотя, с другой стороны, – до вражеского города еще несколько дней пути, тревожных вестей от дозорных нет. Чего посреди собственного ратного лагеря опасаться?

К тому же совсем еще юный князь Василий Серпуховской – главный московский воевода в силу внезапно свалившейся на него знатности – изрядно перестраховывался с первого дня дороги. Почти не имея походного опыта и потому невероятно преувеличивая возможные опасности, паренек заставил всю личную охрану Великого князя – всех дворовых холопов и призванных от дворцовых земель боярских детей – постоянно носить броню и возить рогатины у седла. Посему вокруг государя Василия Васильевича и его свиты всегда находилось четыре сотни недовольных своей судьбой, злых, усталых и потных, но всегда готовых к смертельной схватке воинов.

Вот и сейчас личные телохранители государя, одетые в добротные юшманы[5] и кольчуги, в остроконечные ерихонки со сверкающими бармицами, широко окружали своего правителя и его свиту в несколько рыхлых рядов, придерживая поставленные на стремя рогатины и хмуро глядя по сторонам.

Войско же продолжало выбираться на наволок: малые отряды отдельных боярских детей или мелкопоместных бояр, телеги и кибитки с припасами и снаряжением, заводные лошади – и снова отдельные отряды ополчения.

Расседлывались, распрягались, разгружались…

В самом центре лагеря великокняжеские холопы начали возводить светлый и просторный шатер для государя, расстилать ковры там, где ночью появятся пол и постель, выкладывали очаг из собранных вдоль берега камней, заправляли мелко порезанным вяленым мясом ячневую крупу в котле…

– Василий Ярославович, а ты каковых ястребов держишь?!

Князь Серпуховской вздрогнул, оглянулся на государя, нахмурился.

Он еще не привык к своему высокому титулу и не знал, считать ли своими соколами только отцовских птиц или перечислять всех доставшихся по наследству.

В задумчивости юный полководец огладил ладонью золотистую грудь – броню из крупных позолоченных пластин, наклепанных на кожаную подкладку…

Да, в отличие от всей остальной свиты главный воевода носил броню! Носил с самого начала похода – несмотря на общее спокойствие, несмотря на то, что враг находится невесть как далеко, в десятке дней пути. И хотя куда более многоопытные бояре откровенно посмеивались над излишней опасливостью своего двадцатидвухлетнего начальника, он все равно продолжал таскать на себе два пуда железа – это еще не считая поддоспешника, – и постоянно возил щит на крупе коня и шлем с личиной на луке седла.

Единственная слабость, каковую позволил себе пятый по знатности русский князь, – так это оставить в обозе рогатину. Очень уж неудобно постоянно удерживать рядом с собой длиннющее и тяжелое копье!

– Так каковые соколы тебе по нраву, Василий Ярославович? – приподнялся на стременах восемнадцатилетний государь Великий князь всея Руси Василий Васильевич. Улыбчивый и розовощекий, с белесым пушком над алыми губами, в собольей шапке с ярким агатом в золотой оправе на лбу и в бобровой шубе, крытой изумрудным, ярким на изумление индийским сукном, он тоже выглядел так, словно бы выехал на охоту, а не находился в ратном походе.

– Крапчатые! – кратко ответил великокняжеский шурин, чем вызвал новый приступ всеобщего хохота. Ибо крапчатыми легко могут оказаться и огромный кречет, и крохотная пустельга. Уродились бы они только светлыми в темную крапинку!

Князь Серпуховской на миг заколебался, не зная, как лучше поступить: вместе со всеми улыбнуться, делая вид, что ловко увернулся от прямого ответа, или свысока прогневаться смеху худородных? Он ведь теперь более не мелкий новик[6], а знатный князь!

Василий Ярославович на миг отвел взгляд от государя – и тут же все мысли до единой мгновенно вылетели у него из головы!!!

Главный московский воевода увидел, как из темной чащи, всего лишь в двухстах шагах от него, с уходящего под густые кроны галичского тракта вылетают на рысях молчаливые всадники – полностью одетые в броню, в шлемах с опущенными личинами, со щитами в руках и с копьями наперевес.

– Кто это? Откуда? – судорожно сглотнул юный воин, хотя мгновенно наполнивший желудок ледяной холод уже дал ему совершенно точный и однозначный ответ: это – не друзья!!!

Воины вылетали, готовые к бою и ищущие его. Десяток, другой, третий – они тут же поворачивали вправо, на просторный выпас перед осинником.

Нежданные враги хорошо знали здешние места и догадывались, где именно будет стоять московский лагерь, а где – щипать травку беззащитные лошади. И поскольку атаковать считаными десятками многотысячный лагерь есть занятие бессмысленное – незваные гости разворачивались на коноводов, каковых общим числом даже двух сотен холопов не набиралось, да вдобавок еще бездоспешных и разбросанных по всему полю группами по пять-шесть человек.

Коли лишить армию лошадей, сие уже не войско окажется, а так… Бродяжки с мечами.

– Рынды[7], ко мне!!! – спохватившись, во весь голос закричал воевода. – Бунчук[8]! Трубача!

Однако носитель его знака и горнист успели куда-то отъехать, готовясь к привалу. Хорошо хоть великокняжеские телохранители находились рядом и услышали зычный приказ командира.

– Ко мне! Все сюда! Копья наперевес! – Василий Ярославович схватился за шлем, нахлобучил на голову, оглянулся.

Окружавшие свиту рынды уже скакали к нему, снимая с петель и перехватывая рогатины, – а чужаки все это время неумолимо продолжали выхлестывать на пастбище, и счет им явно перевалил сильно за две сотни.

Или уже три?

Однако сейчас юному воеводе было не до арифметики. Василий Ярославович дотянулся до щита, ощутил в руке его успокаивающую тяжесть и выхватил саблю. Привстал на стременах и громко крикнул, указывая вперед: – Слушай меня, бояре! Сию дорогу надобно заткнуть! Запрем ворогов в лесу, оттуда не навредят! За мно-о‑ой!!!

Он дал шпоры коню, разгоняя его для атаки, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и быстрым движением опустил личину, закрывая лицо.

По коже пробежал огонек азарта, предвкушения близкой схватки – веселящий и пугающий, зажигающий душу смертельным азартом, наполняющий жилы жаркой шипящей бодростью.

Сейчас начнется сеча!!!

План воеводы выглядел единственно правильным и вполне осуществимым. Ударить в основание потока конницы, опрокинуть вражеских ратников на дороге, у выезда к лагерю – связать врага боем, завалить ему путь телами и конскими тушами. Верховому через лес пробираться трудно, а в темноте станет и вовсе невозможно. Если перекрыть выход, вражеская армия так и останется в чащобе. Застынет на дороге, совершенно бессильная, будь она числом хоть в тысячу, хоть в десять, да хоть бы даже и в сто тысяч копий!

Опрокинуть, остановить, запереть до темноты.

А утро вечера мудренее…

– Геть, геть, геть! – громкими выкриками горячил и себя, и стремительного скакуна князь Василий Ярославович, как вдруг…

– Государь, государь! – закричали сразу в несколько голосов холопы и боярские дети. – Государя спасайте!

Василий Ярославович оглянулся – и громко выругался!

Оказывается, три сотни вырвавшихся на простор пастбища чужих воинов не стали гоняться за лошадьми, сечь коноводов, собирать и уводить табун – а умело развернулись в плотный полк из четырех линий… И стали разгоняться прямо на великокняжескую свиту – кованые да против бездоспешных и безоружных бояр!

Без брони и с саблями супротив кованого копейщика – это как зайцу супротив медведя. Токмо в сказке победить и возможно. Свита и государь в такой схватке окажутся обречены.

Говоря по совести, несколько мгновений главный воевода все-таки колебался. Василий Ярославович был уверен, что сможет заткнуть поток вражеских воинов, что сеча на выходе с тракта остановит наступление чужаков, по крайней мере, на время, достаточное, чтобы московские бояре успели вооружиться и собраться для отпора. А скорее всего – и до утра, ибо до ночи оставалось уже совсем ничего – меньше часа, а сражаться во мраке невозможно. Когда сгустится тьма, всем придется остаться там, где они оказались, а к рассвету московская дружина сможет снарядиться для правильного сражения.

Нужно просто выиграть немного времени.

Всего лишь полчаса, самое большее – час…

В начавшейся битве князь Серпуховской совершенно точно мог победить!!!

Но что проку в ратной победе, если при этом погибнет тот, ради которого войска идут в битву?

– Проклятые небеса!!! – во весь голос закричал юный воевода и что есть силы потянул левый повод, уводя свои сотни в широкий разворот, дабы атаковать врага сбоку.

Удар в бок, а уж тем более в беззащитную спину способен уничтожить любое, даже превосходящее в силах войско, – и потому вражеская кованая рать, заметив опасность, тоже стала поворачивать, так и не успев стоптать великокняжескую свиту.

В этом кружении оба полка потеряли скорость и потому не сшиблись в сече – а просто съехались левыми краями, нанося друг другу удары саблями и копьями. Однако без хорошего разгона удар рогатины неспособен пробить даже щита – и потому вместо криков боли и ярости воздух над полем наполнился громким стуком, звоном и руганью.

Князь Василий Ярославович, как всегда, вырвавшись вперед, встретил грудью сразу три копья. Поспешно закрылся, приняв левые на щит, а третье без труда отвел саблей.

В сей схватке, случившейся без разгона, все происходило невероятно медленно, плавно, словно бы во сне.

Оттолкнув в сторону своим клинком копейный наконечник, воевода обратным движением с широкого замаха рубанул врага поперек посеребренного улыбающегося лица. Личина сверкнула в воздухе, улетая в сторону, брызнули кольца бармицы, чужак опрокинулся на спину. Воевода же торопливо ударил щитом влево вниз, пытаясь попасть в колено другого оказавшегося слева чужака. По ноге – промахнулся, но от сильного удара в бок вражеский конь скакнул вперед, поднялся на дыбы и стал заваливаться набок.

И тут из-за спины падающего противника очень медленно, но все-таки тяжело ударила увесистая рогатина – точнехонько в открытую княжескую грудь…

Броня выдержала – Василий Ярославович лишь поперхнулся воздухом, быстро прикрылся от повторного укола, ударами пяток заставил коня двигаться вперед, увидел из-под щита другого ворога, что есть силы уколол его саблей в бок, потом еще раз, продвинулся еще немного вперед, приопустил щит, чтобы осмотреться, – и тут же в голове словно бы разлетелся сноп огненных искр…

* * *

Княжич Василий Юрьевич останавливался на Коровьем Языке раз пятнадцать и потому знал эту стоянку наизусть, мог бы сражаться на ней даже с завязанными глазами. Однако на сей раз он хотел этой схватки всеми возможными способами избежать. Ибо последние два часа галичская дружина шла на рысях – и потому кони были вымотаны, совершенно не годясь для боя, да и сами воины тоже изрядно устали.

Противник же превосходил галичскую дружину только числом чуть ли не впятеро!

Коли дело дойдет до сечи – москвичи своих врагов затопчут. Просто задавят числом – тут уж никакая доблесть не поможет.

Однако сын лучшего воеводы своего времени успел хорошо усвоить, что главный залог победы в любой сече – это не число и даже не умение. Залог победы – это неожиданность. Способность воеводы перехитрить врага, поймать его в ловушку, запутать маневром, испугать нежданной опасностью. И потому старший сын галичского князя без колебаний встал в первые ряды головного отряда, решительно поведя всего лишь несколько сотен галичских бояр против семитысячной московской армии.

– Вперед, вперед, вперед! – двадцатилетний воевода во весь голос подгонял воинов, пришпоривающих своих измотанных, тяжело дышащих коней. – За мной, други! За мной, не отставай! Впере-е‑д!!!

Вылетев во весь опор на обширный луг, Василий Юрьевич чуть поддернул поводья, замедляя шаг, и привстал на стремена, оглядываясь.

Здесь все было, как всегда. Люди стояли ближе к воде, разводя костры и собирая палатки, кони паслись у осинника, на сочной траве. И выезжающие сотни очень удачно отрезали воинов от их скакунов.

Правда, в самом центре широкого поля стояло под бунчуками и хоругвями почти полторы тысячи верховых. По виду – княжеская свита с охраной. К бою явно не готовая, но числом сильно превосходившая его отряд, и вдобавок – свежая.

«Стопчут!» – пробежал холодок по спине княжича. Но обратной дороги у него уже не оставалось.

Василий Юрьевич оглянулся – галичане стремительно вылетали из леса, десяток за десятком пополняя головные сотни. Уставшие, но привычные к походам, не знающие поражений, послушные и уверенные в себе.

Княжич ждал – ведь каждая минута промедления увеличивала его силы.

Сообразили это и москвичи – от свиты неожиданно отделилось несколько сотен одетых в броню бояр, во весь опор устремившись к тракту.

Поняв, что его сейчас отрежут, Василий Юрьевич вскинул рогатину и громко закричал:

– За мно-о‑ой! За Гаа-а‑алич!!!

Его сотни без колебаний устремились следом, понукая тяжело дышащих скакунов и вынуждая их разогнаться если не в галоп, то хотя бы на рысь. Щиты вперед, копья наперевес, через прорези в личинах пляшут над остриями рогатин золотые и серебряные фигурки.

– Вперед, други мои, вперед! Напоим нашу сталь парной московской кровушкой! За Га-а‑а‑а‑алич!!!

Вестимо, в копейном ударе галичане снесли бы половину княжеской свиты, наряженной в меха и ферязи[9] вместо брони. Но потом завязли бы в сече, растеряли рогатины и оказались изрублены бодрыми московскими воинами все до последнего.

Однако Василию Юрьевичу повезло – отделившийся передовой отряд не захотел рисковать и стал разворачиваться, чтобы защитить государя.

Тракту больше ничто не угрожало – и княжич тоже повернул, но ровно настолько, чтобы не сойтись с врагом в лоб, а проскочить мимо. И провел свой отряд буквально впритирку с московскими сотнями, зло ощетинившимися длинными рогатинами! А затем снова сделал вид, что готовится ударить по свите.

Москвичи, спасая Великого князя, поскакали наперерез, опрокидывая собственных обозников, свита бестолково попятилась к лесу, медленно скрываясь под деревьями.

Передовой отряд развернулся в несколько рядов, готовый отразить атаку, – Василий Юрьевич легонько наскочил на храбрецов, дав боярам потыкать в щиты копьями, а затем отозвал галичан и сместился вправо, показывая, что желает обойти защитников, что готов преследовать Великого князя даже через чащу!

Московские ратники попятились еще дальше, закрывая и эту возможность…

А между тем далеко за спиной княжича Василия из зева лесного тракта продолжали вырываться на простор Коровьего Языка все новые и новые сотни галичских бояр. И это означало, что старший сын князя Юрия Дмитриевича победил. Даже не вступив в битву, он не дал врагу собраться к сражению, не допустил его к лошадям, оставил рассеянным мелкими отрядами тут и там по огромному наволоку, отрезал от собственного обоза и почти без боя смог выдавить Великого князя Василия с ратного поля, загнав его в густой темный лес.

Что же это еще, как не победа?

Теперь галичанам оставалось только праздновать и собирать трофеи.

* * *

Когда князь Серпуховской открыл глаза, небо все еще оставалось серым.

Не черным.

Значит, пролежал он в беспамятстве всего ничего, считаные минуты.

Однако, судя по звукам вдалеке, все уже было кончено.

Главный воевода дал себе еще несколько мгновений покоя, затем поднялся на локтях, перевернулся на живот, оттолкнулся ладонями от окровавленной травы и встал на колени, осматривая поле брани.

Там, где недавно гарцевала великокняжеская свита, осталась только примятая трава, но возле самого леса все еще продолжалась рубка. Вестимо, государь с ближними боярами все-таки ушли, а телохранители остались прикрывать их отступление.

Василий Ярославович перевел взгляд на лагерь. Там через костры и палатки быстро катилась железная волна из одетых в броню всадников: чужаков успело набраться уже никак не менее тысячи.

Наступлению кованной рати почти никто не противился – боярские дети и холопы убегали со всех ног, перепрыгивая костры и затаптывая лежанки. Многие уже успели перебраться через реку и скрыться в ивовых зарослях на том берегу, другие еще только брели через Кусь по грудь в воде, поднимая над головой какие-то узелки и сумки, луки или мечи, – то, что догадались схватить с собой, спасаясь от неминуемой смерти.

Оно и понятно. Пеший ратник способен выстоять перед конной атакой только в плотном строю, прикрывшись щитами и выставив вперед крепко упертые ратовищами в землю копья; в прочных шлемах и хорошо бы еще и в надежной броне. Сейчас же в лагере, бездоспешные и рассыпанные по одному, воины могли только бесславно и бесполезно умереть.



Или…

Или убежать, спасая себя для будущих походов.

Чем они сейчас вполне разумно и занимались.

– Василий Ярославович, помоги… – послышался громкий стон почти у самых ног воеводы. – Помоги, у меня сейчас ступню расплющит…

Раненный боярин, придавленный лошадиной тушей, скрипнул зубами и в бессилии поскреб пальцами скользкую, пахнущую парным молоком траву.

Это был тот самый воин, которому недавно досталось от воеводы саблей. И, судя по залитому кровью лицу, личина и бармица от размашистого удара бедолагу не спасли. Рана вышла не смертельной, но довольно глубокой.

– Василий Ярославович… Помоги… – снова простонал несчастный.

– Ты меня знаешь? – удивился юный воевода, поднимаясь во весь рост и оглядываясь. – Откуда?

Поле недавней битвы выглядело не особо ужасающим: пять лошадиных туш и три тела, немного крови и куски расколотых щитов. Однако несколько копий тут и там все-таки валялось.

– Кто же не знает великокняжеского шурина? – тяжело дыша, ответил раненый. – Я даже на свадьбе твоей сестры погулять успел, покуда матушка государя не учудила…

– Так ты галичанин? – сообразил Василий и тут же жадно спросил: – Тогда скажи, откуда все вы здесь?! Я же повелел накрепко перекрыть все дороги и тропинки, чтобы ни одна мышь из Юрьева не выскочила! И время для похода выбрал самое неурочное! Как вы узнали? Почему выступили навстречу?

С этими словами воевода повел плечами, подобрал с земли рогатину, глубоко вогнал ее под лошадиную тушу и хорошенько налег на ратовище, приподнимая мертвую плоть.

Раненый жалобно застонал и торопливо вытянул ногу. После чего с облегчением откинулся на спину:

– Как хорошо-о! Я – твой должник, Василий Ярославович, век не забуду!

– Так откуда вы взялись? – Воевода бросил копье и пошел по кругу, вглядываясь в траву.

– Князь Звенигородский зело сильно удивился тому, что с Волги по торному тракту полных три недели даже бродячей собаки не прибежало, – слабо засмеялся галичанин. – Заподозрил, что татары недоброе что-то задумали, покуда все в ожидании распутицы расслабились. Велел сыновьям проверить. Это ведь Юрий Дмитриевич, его не обманешь! Его перехитрить еще никогда и никому не удавалось.

Воевода не ответил. Наклонился за саблей, вернул ее в ножны.

– Сим объявляю тебя своим пленником, Василий Ярославович! – все еще сквозь зубы выдохнул раненый. – Оглянись, мы победили!

– Посмотри на себя, боярин! – не смог сдержать улыбки перед таким нахальством князь Серпуховской. – Ты ныне даже мыши не обидишь! Это ты теперь мой пленник!

– Твоя правда, Василий Ярославович, ныне я не боец, – признал боярин, откинул голову на землю и смиренно согласился: – Ладно, будь по-твоему. Забирай меня к себе в полон…

Московский воевода снова огляделся. В стремительно густеющем мраке галичане весело обживали московский лагерь. Расседлывали своих коней, отправляли их на выпас к захваченному табуну, сами же рассаживались к кострам, запускали ложки в еще горячие каши и похлебки…

Сеча у леса завершилась, однако поле недавней схватки никто пока не осматривал. Простых воинов, загнавших московских ратников в чащу, куда больше интересовал обоз, сгрудившийся у выезда на наволок. После начавшейся рубки возничие попытались развернуться и уехать. Кому-то это, наверное, удалось, но большинство застряло в толкучке. Чтобы разграбить телеги, победителям оставались лишь считаные сумеречные минуты уже наступившей ночи, так что все свободные галичане увлеклись добычей.

Еще примерно с сотню врагов распоряжались на пастбище – разгоняя московских коноводов, дабы не увели своих лошадей лесом. Там галичан тоже ждала невероятно богатая добыча.

Однако разбой разбоем, но несколько крупных отрядов расположились у реки, следя за берегом, и еще возле великокняжеской палатки в виду выхода на тракт…

В общем, победители проявляли завидную осторожность – хотя рассеянный, испуганный, загнанный в густые заросли противник, все припасы и оружие которого остались в лагере, вряд ли был способен собраться для нападения.

Похоже, в общей суете про тихое мертвое поле всего лишь с несколькими телами просто-напросто забыли.

Не до того.

Пока на рассвете кто-нибудь не заметит неупокоенных товарищей – сюда уже никто не подойдет.

– Как тебя зовут, боярин? – негромко спросил Василий Ярославович.

– Титомир я, Лягутин сын, – ответил галичанин. – Хозяин Гремячего ручья.

– Выздоравливай, боярин Гремячий, – пожелал ему воевода. – Может статься, в следующий раз судьба сведет нас друзьями, а не ворогами.

– И тебе удачи, Василий Ярославович, – отозвался галичанин. – Надеюсь, боги позволят мне отблагодарить тебя за помощь бочонком доброго хмельного меда!

Московский воевода кивнул, повернул к туше пегого коня, подобрал там с земли чей-то рваный и грязный плащ, перекинул через плечо поверх своего.

Не самое лучшее приобретение, но юный князь отлично понимал, что впереди его ждет очень долгая ночь в холодном и влажном лесу. Лишняя подстилка вскорости очень даже пригодится.

Василий Ярославович еще раз повернулся кругом, осматриваясь последний раз, уныло вздохнул и пошагал к совсем уже черной роще, узнаваемой лишь по слабому шелесту невидимой листвы.

Часть первая

Непобедимый

16 ноября 1433 года. Москва, Фроловская башня


Нынешняя осень затянулась. Дожди сменялись мокрым снегом, снег – туманной холодной моросью, а морось – новыми дождями, размывающими выпасы и пашни, разгрызающими овраги, превращающими проселочные дороги в глубокое чавкающее месиво. И даже в жарко натопленных палатах и светелках Великокняжеского дворца воздух стоял влажный, густой, липкий – словно бы в бане вскорости после того, как плеснуть квасом на раскаленные валуны очага.

Разверзшиеся небесные хляби неожиданно для всех переполнили крепостной ров между Москвой-рекой и рекой Неглинной – обычно доливаемый двумя водоподъемными качалками. Самотеком в среднюю часть укрепления вода не попадала, ибо городской холм поднимался здесь над берегами обеих рек аж на девять саженей[10]. Закопаться на такую глубину, понятно, невозможно – и поэтому от Фроловских до Никольских ворот поднятый на высоту ров удерживали наполненным две срубленные из дубовых бревен неширокие плотины – с послойной засыпкой, утрамбованной синей глиной.

И вот, вестимо, из-за лишнего напора нижняя плотина дала течь, причем очень серьезную: сразу в нескольких местах стали сочиться струйки где в несколько пальцев, а где и в руку толщиной. Что в преддверии близких морозов грозило серьезными неприятностями. Ведь каждая такая струя в трескучий мороз застынет, разойдется и порвет, переломает вокруг себя мореную древесину. И по весне там уже не струйки сочиться начнут, а целые потоки бить, вымывая глину из-под низа плотины. Тогда уже придется изо рва всю воду спускать, а плотину разбирать, раскапывать, а потом заново сшивать, заполнять и послойно утрамбовывать.

Посему вдовая Великая княгиня Софья Витовтовна, матушка государя Василия Васильевича, медлить не стала. Едва пришло известие о протечке, она тут же распорядилась призвать опытных водолазов, начать ремонт и теперь самолично следила за работами, скрываясь от очередного дождя под перекрытием Фроловских ворот.

Рядом с княгиней-матерью, зябко завернувшейся в соболью шубу, крытую изумрудной парчой с синим рубчиком, стояла на массивном табурете стянутая железными обручами бочка с чуть мутноватой, пахнущей яблоками жидкостью. За бочкой возвышалась на высокой приступке верная ключница правительницы – дворовая девка Пелагея, лет тридцати на вид, упитанная и голубоглазая, с темно-красными, явно натертыми свеклой губами и чуть розоватыми щеками. Рабыню тоже облегали соболя, но это была уже заметно вытертая по краям округлая шапочка и шуба с потемневшими плечами и рукавами.

Шуба Пелагее казалась явственно велика, и, поскольку ростом девушка почти на голову уступала хозяйке, не оставалось сомнений, откуда именно взялись у рабыни столь дорогие одежды…

Из стоящей здесь же, в воротах, парусиновой палатки, подсвеченной изнутри огненными отблесками, внезапно выскочил крупный и плечистый чернобородый смерд во влажной полотняной рубахе, торопливо пригладил длинные и густые, русые с проседью кудри, низко склонился перед княгиней-матерью:

– Мое почтение, всемилостивая…

Софья Витовтовна молча кивнула. Ключница тут же зачерпнула из бочки полный ковш мутной жидкости, протянула работнику. Тот довольно крякнул, отер рукавом усы, принял корец, осушил в несколько больших глотков, крякнул еще раз, опять поклонился в ноги:

– Благодарствую… – Развернулся и широко зашагал к подъемному мосту. Подобрал лежащий там куль из рогожи, еще раз размашисто перекрестился: – Тебя, Карачун, о милости умоляю…

Сделал шесть глубоких и частых вдохов‑выдохов и решительно перемахнул через перила, с плеском уйдя в воду.

– Почему они молятся богу смерти, великая госпожа? – негромко удивилась ключница.

– В темной воде токмо его владения, боярыня, – ответил вышедший из палатки молодец лет двадцати, совсем еще безусый и безбородый, однако уже крупный телом и весьма широкоплечий. – Кому же еще молиться в студеной черноте, как не богу мрака и холода?

– Попробуй молиться богу любви и мудрости, Иисусу Христу, – предложила Пелагея, зачерпнула из бочки ароматной мути и протянула ковш юному водолазу. Тот поклонился, принял угощение, выпил, опять поклонился, крутанулся на пятках и потрусил на мост, чтобы вскоре с плеском уйти в глубину.

Софья Витовтовна протянула руку, взяла у ключницы ковшик, понюхала, затем стряхнула себе в рот несколько капель – и тут же вздрогнула, аж передернулась всем телом, брезгливо поморщилась:

– Это ведь гадость! Зачем они пьют подобную вываренную мерзость?

– Сказывают, таковой напиток хорошо согревает, великая госпожа, – тихо ответила Пелагея. – При их ремесле сие есть самое главное достоинство…

Словно бы в подтверждение ее слов со стороны рва послышались крики, веселая ругань. На мост быстро забежало четверо водолазов из прежней смены – мокрых, пахнущих тиной, с ошметками водорослей на серых рубахах. Промчавшись мимо женщин, все они нырнули в палатку и, судя по теням, сгрудились вокруг очага. Послышался треск, загудело пламя.

Вестимо, на угли упала свежая охапка хвороста.

Княгиня-мать проводила мужчин взглядом, затем вышла на мост, глянула вниз. Покачала головой.

– Как текло, так и течет! Чем они там, на дне, занимаются? Неведомо… Отсель не видно. Может статься, и вовсе ничем! Ныряют, токмо чтобы ковш дармовой перед погружением получить.

– Ты воду-то потрогай, великая госпожа, – предложила ключница. – Чем в таковую нырять, уж лучше трезвым остаться! Опять же, подрядчики сразу сказывали, что работы на два али три дня получится. Ныне же всего половина первого прошла.

– И все равно неправильно сие… – недовольно буркнула правительница. – Проверить бы надобно. Ведь платим неведомо за что!

– А как проверить-то, великая госпожа? – развела руками служанка. – По твоей воле я бы и сама в темноту сию прыгнула. Да токмо что смотреть?

– Верю, Пелагея, верю, – вернувшись с моста под бревенчатый потолок проезжих ворот, улыбнулась ключнице княгиня-мать. – Прыгнешь. После стольких лет в этом мире я токмо твоей преданности и верю. Сыну еще немножко да князю Серпуховскому. Да и те… Сын ради глаз девичьих в единый миг обо мне забыть ухитрился, а Василий Ярославович из страха служит, не из совести…

Но закончить неспешной грустной речи Софье Витовтовне не удалось. Промчавшийся через кремлевский двор запыхавшийся всадник в добротном, но пыльном и грязном зипуне[11] буквально вывалился перед женщиной из седла и упал на колено, сорвав с бритой головы округлую шапку:

– Разметали войско государево нехристи заволочские! – выдохнул он. – Как есть побили, разгромили, ничего не осталось…

– Что с моим сыном?! – грозно взревела правительница.

– Жив он, цел, отбился с ближними боярами! – поспешил успокоить Софью Витовтовну посланец. – Отступил от реки Кусь на три перехода, людей ратных сбирает, каковые уцелели.

– И что за нехристи сие сотворили? – немного понизила голос правительница. – Как смогли?

– Так князья галичанские, заволочские, – приподнял немного голову посланец. – Навалились числом несчитаным, тысяч двадцать их было, а то и более. Дружина наша рубилась насмерть, сил и кровушки не жалея, животов не щадя…

– Полно врать! – прервала его княгиня-мать. – Князь Юрий Дмитриевич и в лучшие свои годы больше трех тысяч витязей под вымпелы никогда не собирал. Орду с пятью тысячами разгромил, так для тамошнего похода по всей Волге охотников созывал. Откуда ему в берлоге своей двести сотен вдруг наковырять-то? Вестимо, тысяча али две мечей у него было, не более! Верно говорю?!

– Да как их в сече сочтешь-то, матушка? – втянул голову в плечи запыхавшийся вестник. – Много было…

– Ладно… – Правительница расстегнула поясную сумку, нащупала увесистую золотую монету и бросила воину. – Службу свою ты исполнил. Ступай, отдохни.

Поймав сверкнувший неожиданно ярким желтым отблеском кружок, гонец поклонился еще раз, спрятал награду, поднялся на ноги, взял взмыленную лошадь под уздцы и повел куда-то вправо, по застеленным толстым черным тесом узким влажным улочкам.

Софья Витовтовна проводила его взглядом, медленно повела плечами, словно бы раздвигая слишком тесный корсет, повернулась к служанке:

– Проследи здесь за порядком, Пелагея. Полагаюсь на твое разумение. И черпай поменьше, дабы водолазам токмо для согрева хватало, без удовольствия! Хотят хмельного праздника, пусть с ремонтом поспешают. Бо морозы в любой час ударить способны!

– Исполню в точности, великая госпожа, – пообещала ключница, но княгиня-мать уже спешила прочь, сложив руки на животе и торопливо перебирая пальцами. Щеки Софьи Витовтовны порозовели, дыхание участилось и стало горячим, вернув женскому телу подзабытые ощущения.

Когда гонец рассказал о поражении московской армии, когда правительница вступилась за Юрия Дмитриевича, защищая его от откровенного наговора, – Софья Витовтовна неожиданно поняла, что ощущает гордость за звенигородского князя! Гордость за своего любимого, своего желанного, уже в который раз сумевшего малой силой разгромить многократно превосходящего врага! Гордость за храброго витязя, побеждающего всегда, побеждающего всех, кто бы только ни вставал на его пути! И каждый раз приносящего к ее ногам пояса поверженных врагов…

Целый сундук из дорогих ратных поясов, по сей день стоящий в ее покоях!

Воспоминания всколыхнулись и неожиданно вынесли из глубин прошлого не только подарки, но и ласки, поцелуи и объятия, тайные встречи и прилюдные прикосновения украдкой. Всколыхнули всё безумие запретной страсти, безумие того невыносимого желания, что раз за разом побуждало тела к слиянию, к горячему безумному единению, что возносило к самым вершинам беззаветной и бескорыстной любви…

Тело вспомнило былые ласки с такой ясностью, словно бы они случились только вчера – и разум княгини-матери снова отказался поверить в то, что верный, искренно преданный витязь мог ее бросить! Мог отречься, оставить, забыть! Мог предать их долгую, чистую и беззаветную любовь…

Встречные люди склонялись перед правительницей, а иные и падали на колени прямо на мокрую мостовую, впереди поспешали четверо телохранителей в белых тулупах и с топориками в руках, справа и позади шелестела подолами свита: кравчая, постельничья, стольница, конюшая, прочие знатные служанки… Однако Софья Витовтовна настолько привыкла к этому неизменному сопровождению, что совершенно его не замечала, чувствуя себя в полном одиночестве. И потому княгиня спокойно предавалась своим мыслям, иногда облизывая бледные сухие губы, иногда легко касаясь ладонью подбородка – как когда-то делал это ее любимый, иногда вскидывая к лицу плотно сжатые кулаки, вознося негромкую молитву Купаве.

Минувший год оказался тяжелым. Они воевали. Воевали друг с другом, словно бы стали лютыми врагами! Юрий, конечно же, победил, как побеждал всегда. Разгромил их сына, привел армию к присяге и принял под свою руку Москву, сев на великокняжеский трон.

И да, ее любимый отверг ее! Отверг, глядя прямо в глаза!

Отверг здесь, в Кремле, во дворце, в Думной палате. Имея над нею полную власть, обладая правом победителя, Юрий даже не прикоснулся к женщине, которой клялся в вечной верности и к ногам которой клал все свои победы!

Тогда, в страшные минуты отторжения, Софья возненавидела своего витязя всеми фибрами души, возжелала ему смерти, мучений, унижения. Захотела увидеть его перед собою на коленях, плачущего и молящего о пощаде! Захотела истребить его самого, его семью, дочиста выкорчевать весь его род!

Но прошли месяцы, пожар нестерпимой ярости в душе женщины ослаб, и в минуты успокоения она не могла не признаться самой себе, что война началась не просто так. Ведь это она, именно она смертельно оскорбила галичских княжичей! Поддалась минутному порыву, прилюдно назвала их ворами, ограбила, изгнала!

После подобного унижения война, конечно же, стала неизбежной…

Однако Юрий, как всегда, повел себя с истинно княжеским благородством! Победив – мстить за оскорбление никому не стал. Никого не убил, не изгнал, не покарал. Простил всех – и своих, и чужих, а спустя пару месяцев добровольно вернул трон их мальчику.

Просто и бескорыстно отдал Москву Василию, уехав обратно в свои заволочские чащобы!

Поступил непостижимо, невероятно, благородно!

Теперь, спустя месяцы, отказ победителя прикоснуться к ней, к захваченной женщине, тоже выглядел не столь уж оскорбительным. Ведь поступи так со своей пленницей любой другой воевода – и сей поступок считался бы проявлением исключительной порядочности!

Разве ее витязь, всегда являвшийся воплощением чести и достоинства, мог поступить иначе?

Между тем ранее он никогда не давал ей повода усомниться в своей любви!

В своей храбрости, совести, преданности…

Да, после смерти своего брата, Великого князя Василия Дмитриевича, князь Юрий уехал к себе в Галич, в далекие, непроходимые таежные чащобы – и более оттуда не показывался. Вестимо, случившееся горе совсем его сломало. Похоже, Юрий Дмитриевич не перенес утраты своего брата и повелителя, служению которому он посвятил всю свою жизнь. Может статься, именно поэтому он раз за разом не отзывался на ее письма с просьбами о встрече? Может статься, она просто не смогла найти нужных слов? Может статься, она боялась его приезда куда более, нежели желала встречи, и этот страх проглядывал в ее посланиях?

Все же именно Юрий Дмитриевич, а не их сын Василий являлся законным наследником трона! И потому появление Звенигородского князя в столице могло вызвать волнение, а то и стихийный переворот…

Софья Витовтовна уже в который раз подумала о том, что своим отдалением ее витязь, возможно, проявлял куда большую заботу о ее благополучии, нежели это могло показаться на первый взгляд!

Вдовая княгиня снова вскинула маленький кулачок и крепко, до боли его сжала…

Получается – любит? Все еще любит, прилюдно сего никак не показывая?

С этими мыслями Софья Витовтовна поднялась через боковое крыльцо в покои Большого дворца, прошла на женскую половину и почти сразу столкнулась со встревоженной невесткой:

– Матушка, матушка, гонец с Волги прискакал, наши полки разбиты!

Несмотря на тяжелый парчовый сарафан, украшенный самоцветами и золотыми бляшками в виде львиных голов, высокий кокошник с жемчугом и тремя нитками самоцветных бус, Великая княгиня Мария Ярославовна выглядела вовсе не правительницей великой державы, а маленькой испуганной девочкой – даже до своих шестнадцати лет недотягивая.

Дитя есть дитя…

– Милая моя, маленькая… – В порыве материнской нежности княгиня-мать крепко обняла малышку, подержала ее у своей груди, после чего отпустила и утешила: – Твой супруг жив и здоров, Ягодка, можешь не беспокоиться! Твой брат, я уверена, тоже. Скоро они вернутся домой, целые и невредимые.

– Но если наша дружина разгромлена, галичане идут сюда! – сглотнув, выдохнула девочка. – Они разорят все окрестные земли, они захватят Москву, они схватят нас!

– Не бойся, милая, Юрий Дмитриевич не посмеет, – покачала головой Софья Витовтовна. – Они сюда не придут.

– Но если они разгромили наши войска, что их остановит?

Княгиня-мать поколебалась в неуверенности и за невозможностью сказать правду сослалась на более весомый аргумент:

– Божья воля… – после короткой заминки ответила вдовая государыня.

– Какая божья воля, матушка?! – отпрянув, громко воскликнула девочка. – У них же кованая рать! Дружина, князья, полки! Они идут сюда!

– Великая воля небес, моя Ягодка… – положив палец на губы воспитанницы, повторила Софья Витовтовна и понизила голос: – Вспомни, девочка, как всего три месяца назад Юрий Дмитриевич безо всякого принуждения даровал московский престол твоему супругу. Неужели ты думаешь, что теперь он станет свергать Василия и опять садиться в Москве? Не беспокойся, милая. Этого не случится. Ни сейчас и никогда. Князь Юрий Дмитриевич никогда и ни за что не причинит никакого вреда ни моему сыну Василию, ни тебе самой, Ягодка, как его супруге.

– Но почему, матушка?! – недоверчиво покачала головой Мария Ярославовна. – Ведь сила на его стороне!

Софья Витовтовна тяжело вздохнула. Поджала губы.

Увы, но сказать юной государыне всей правды она никак не могла. И потому просто повторила свое прежнее утверждение:

– Такова воля небес…


16 ноября 1433 года. Галич, Волжские ворота

Победителей встречал переливчатый колокольный звон, гул десятков тревожных бил, грохот трещоток и, конечно же, громкие восторженные крики: здравицы, поздравления, частушки и веселые присказки, славящие галичан и унижающие их врагов:

– Храбрый Галич, он Москву наказал на острову! Галич с Костромой в горе, а Москва лежит в дыре! Любо княжичам! Любо победителям! Галич гоголем идет, Москва в омуте плывет! Слава витязям! Слава Юрьевичам!

Победители в начищенных колонтарях и юшманах, в сверкающих островерхих шеломах – однако же без личин, с открытыми лицами, ряд за рядом въезжали в ворота. Подбитые лисой и горностаем суконные плащи на плечах, ремни с золотыми или серебряными клепками на поясах, длинные и тяжелые рогатины в руках. Могучие скакуны, грозно фыркая, тяжело ступали по засыпанной мелкой галькой улице; вперемежку между ратными отрядами катились возки, до краев заваленные саблями, топориками, копьями и колчанами – наглядно доказывая, сколь велика и решительна оказалась одержанная победа. Ибо трофейного оружия хватило бы для снаряжения многих и многих сотен воинов!

В воротах всадники помещались по трое в ряд – и так, втроем, трое княжичей, трое сыновей князя Юрия Дмитриевича, и въехали на двор детинца. Спешились у крыльца и, переглядываясь, плечом к плечу поднялись к стоящему у дверей седобородому звенигородскому князю, одетому в пушистую соболью шубу, – отчего и без того широкоплечий воевода казался и вовсе огромным, ако скала.

– Вы молодцы, дети мои, – похвалил сыновей великий воевода и крепко обнял по очереди каждого. – Славно управились!

– Не то слово, батюшка! – горячо ответил Василий. – В пух и перья рати московские разнесли, ако зайцев по кустам и буреломам разогнали! Надобно скорейше ополчение со всех земель твоих созывать да в гости к Софье Витовтовне наведаться, покамест не оклемались!

– Что, даже в баньке не попаришься? – с легкой усмешкой поинтересовался отец. – Весь Галич с утра топится, ратников своих из похода ждет. Опосля чистыми – в святилище, жертвы благодарственные богам принести, да ввечеру пир великий созовем.

– Ну, знамо, не сегодня коней обратно оседлаем, батюшка, – несколько смутился старший княжич. – Но к заморозкам хорошо бы поспеть. Как дороги встанут, сразу и выдвигаться!

– Выходит, время еще есть, сынок? – Юрий Дмитриевич положил руку старшему княжичу на плечо, чуть там подержал и кивнул: – Разоблачайтесь.

Он обвел детей взглядом, снова улыбнулся и кивнул:

– Горжусь вами, сыновья мои. Молодцы!

* * *

Вернувшиеся из похода победители парились довольно долго – часа два, а то и более.

Знамо дело, в предбаннике для них и мед хмельной нашелся, и рыбка копченая, и огурцы, да грибки и капуста, так что от голода мужчины не измучились, в горле у них не пересохло. Посему в святилище они отправились без спешки, с хорошим настроением, принеся в дар украшенным увядшими венками радуницам три добротных плаща, могучему прародителю Сварогу, кузнецу небесному, оставили рогатину, богато украшенную саблю и шитый бисером тяжелый колчан с луком и стрелами.

Поклонившись отчим богам, княжичи со свитой прямо с Яриловой горы отправились в Спасский монастырь, заказали там за звонкое серебро благодарственный молебен, а сверх того подарили обители добротную шубу с яхонтами и невесть откуда попавший в московский ратный обоз бочонок воска, примерно с полпуда весом.

Все боги приняли жертвы с явной благосклонностью, поскольку к вечеру небо расчистилось и в зенит поднялась огромная полная луна, отчего в Галиче и окрестностях стало так светло, что после заката запаливать факелов с лампами вовсе не понадобилось.

Прямо на улицах по приказу трех княжичей столы для горожан и накрыли. Ведь во взятом московском обозе припасов оказалось так много, что всему Галичу, от мала до велика, хватило бы их на всю долгую зиму, да еще и на половину весны осталось бы. Так отчего бы и не поделиться с добрыми людьми всем тем, что в амбары и погреба не влезает?

Веселись, столица князя Звенигородского, радуйся! Новую победу над ворогом мечи русские принесли! Славные дети у Юрия Дмитриевича возмужали, надежная защита и опора для земли отчей!

На столах стояли закуски немудреные: грибы соленые, капуста квашеная, репа, копченая рыба, солонина да огурцы. Из пития – пиво, яблочная бражка да вареный мед. Однако же – дареному коню в зубы не смотрят. Чем угощают – тому и радуйся. Ешь от пуза, пей вдосталь, кричи князьям-боярам здравицы, новых побед им желай – и поболее!

В детинце, ради светлого вечера, столы тоже поставили во дворе. Тут и места больше, и погреб ближе, и копоти от светильников никакой, воздух свежий. А что подмораживает слегка – так разве таким пустяком русского ратника напугаешь в его меховых штанах, войлочном поддоспешнике, плаще с подбоем да в лисьем треухе? Русский боярин по легкому морозцу еще и расстегнется, дабы не так жарко сидеть оказалось!

Княжье угощение, как водится, заметно отличалось от уличных закусок. Княжеским гостям предлагались и доски с запеченной осетриной, и лотки с щукой в шафране, и подносы с кулебякой, и печеная убоина, покрытая янтарным жирком, но самое главное – во главе стола возвышался огромный медный трехногий котел с двумя массивными рукоятями в виде сплетенных телами змей.

Знаменитая братчина, символ единения княжеской дружины, до краев полная темного ароматного хмельного меда, пахнущего анисом, корицей и гвоздикой.

По бытующей в Галиче легенде, из сей братчины сам великий Святогор на пирах княжеских угощался, с легкостью трехведерный сосуд поднимая и за раз выпивая больше половины. Ныне же, известное дело, – люди измельчали, дружины разрослись, а потому испить первым из общей братчины стало не столько великой честью, сколько испытанием, каковое знатный правитель раз за разом прилюдно проходил.

– Ну же, други мои верные, братья мои по походам ратным, по крови пролитой, по дорогам истоптанным, по рекам вспененным, – не стал тянуть Юрий Дмитриевич, сбросив шубу на руки холопу, – за вас сию чашу пью и за победу вашу!

Князь Звенигородский подступил к братчине, взялся за рукояти, напрягся и поднял чашу. Стоящие рядом сотники тут же громко и радостно воскликнули:

– Да! Да, поднялась! Силен еще наш князь! Ако дуб столетний крепок!

Юрий Дмитриевич сделал глоток, облегченно выдохнул и отступил от чаши. Шумно рухнул на высокое кресло, стоящее в изголовье стола.

– Любо князю! Любо воеводе! – закричали столпившиеся воины. – Слава!!!

В том, что их любимый полководец, всю жизнь, начиная с пятнадцати лет, водивший дружину от победы к победе, смог поднять братчину, не усомнился никто – даже те, кто из-за спин ближних, самых знатных бояр ничего не разглядел. Ибо правитель Галича потерпеть неудачу никак не мог! Ни в чем и никогда!!!

Однако вслед за отцом к братчине теперь подступился княжич Василий Юрьевич – и бояре разошлись намного шире. При всем восхищении победителем громадной московской рати давать ему послабление никто не собирался.

Старший сын скинул плащ, отбросив его на скамью, подступился к огромной чаше. Взялся за рукояти, ненадолго замер, потом резко выдохнул и напрягся. На миг в детинце повисла тишина – а затем братчина дрогнула, жидкость в ней пошла от краев к центру мелкими волнами, качнулась…

– Оторвал!!! – радостно закричали многие голоса, а иные из дружинников хлопнули в ладони. – Ай да княжич! Поднял братчину! Молодец Василий Юрьевич! Как есть поднял! Любо! Любо! Княжичу слава!

Юный победитель сделал маленький натужный глоток и буквально уронил чашу обратно. Впрочем, поднять ее добру молодцу удалось от силы на полвершка – так что ни капли меда через края не пролилось.

Теперь настала очередь Дмитрия – второго сына и третьего по старшинству человека в Галиче.

По старшинству – но не по возрасту. Богатырем в свои двадцать лет еще безусый и безбородый княжич пока не стал, хотя и вымахал уже крупнее многих воинов. Однако же характер он унаследовал отцовский, булатный. Посему трехпудовой братчины ничуть не испугался, под взглядами десятков бояр решительно к ней подступил, протянул руки…

– Постой, сынок, – неожиданно остановил его Юрий Дмитриевич. – Ты не обижайся, но хочу я сегодня особое уважение к своим бывалым соратникам проявить, каковые в сем походе вам помогали. Дозволь храброму сотнику моему, боярину Колояру Дивовичу вперед тебя к братчине подойти?

Княжич Дмитрий с явным облегчением перевел дух, отступил на шаг в сторону и поклонился:

– Воля твоя, батюшка. Боярина Колояра я уважаю, он храбр и опытен. Пусть первым меда братского отопьет!

Хитрость галичского правителя лежала на поверхности – но кто станет спорить со всеми уважаемым и любимым властелином? И кому захочется позорить Дмитрия Юрьевича в такой радостный день?

– Ну, коли так… – Словно бы в сожалении пожал плечами и третий княжич, совсем юный Дмитрий, посторонился вслед за братом и пропустил вперед седобородого, явно пожилого, кряжистого воина в рысьем плаще, накинутом поверх синего кафтана из вельвета с очень крупным рубчиком. Воин выглядел почти на голову ниже самого молодого витязя, а белое, словно бы выцветшее лицо покрывала паутинка морщинок.

– Твое здоровье, княже, – степенно склонил голову сотник. Огладил бороду, решительно взял братчину за рукояти… Его плечи задрожали от напряжения, и огромная чаша заметно оторвалась от стола. Воин сделал пару глубоких глотков, вернул братчину на место, отер тыльной стороной ладони усы и громко крякнул: – Хорош мед у Юрия Дмитриевича, и служба у него хороша! Быть ему слугой верным честь великая. Любо воеводе!

– Любо, любо! – подхватили остальные дружинники, и место боярина Колояра занял сотник Гордей, сын Полуяра. Воин еще молодой и не самый знатный, однако высокий, статный, косая сажень в плечах. Кабы не глубокие оспины по всему лицу, так и вовсе писаный красавец.

– Ладно-ладно, давай. Рыжим можно и без очереди, – добродушно усмехнулся не поспевший к братчине боярин Всеслав, ростом заметно уступающий молодцу, а в плечах и вовсе почти вдвое.

Гордей, рыжими у которого была только короткая курчавая бородка, лисья шапка да лисий же ворот рысьего плаща, взялся за рукояти, уверенно приподнял чашу, испил, аккуратно поставил обратно, отер усы, поклонился галичскому правителю:

– Хорош твой мед, Юрий Дмитриевич, и служба у тебя хороша! Верный я твой слуга до гроба. Любо князю!

– Твоя служба – честь для меня, – ответил князь. – Садись же к столу, преломи хлеб со мною и другами моими!

Тем временем боярин Всеслав, скинув каракулевый плащ на руки слуге, уже примерялся к братчине. Причем скрыть беспокойство ему никак не удавалось… Вестимо, в этот миг он жалел, что является чухломским властителем, совсем немного уступающим знатностью московским князьям.

Боярин взялся за рукояти чаши. Лицо налилось кровью от натуги – однако чаша дрогнула, качнулась…

– Поднимается, поднимается! – ободряюще загомонили дружинники. – Пей, боярин, пей!

Всеслав Чухломский торопливо коснулся губами братчины, тут же уронил ее обратно и облегченно поклонился князю:

– Твой мед хорош, Юрий Дмитриевич, и служба у тебя есть честь великая! Клянусь быть верным слугой твоим, покуда жив. Любо!

– Твоя служба честь для меня, боярин Всеслав! – широко улыбнулся ему властитель Звенигорода, Вятки, Галича и Рузы. – Садись к столу, наливай себе вина, выбирай расстегаи. Хочу с тобою хлеб преломить, мой верный витязь!

Место возле братчины занял престарелый Басарга Тютечев. Силы у него стали уже не те, давно не те – однако же упрямства боярину было не занимать, и своего места на очереди к общей чаше он никогда никому не уступал.

За столом на миг повисла напряженная тишина… Однако седобородый старикашка, оскалившись и напрягшись, резко выдохнул и – вестимо, на одном упрямстве – приподнял братчину примерно на полтора вершка, быстро сделал три глотка и буквально уронил обратно…

– Слава, боярин Басарга! – не выдержав, одобрительно выкрикнули сразу несколько дружинников. – Настоящий богатырь!

– Зело..! – Князь Звенигородский в восхищении вскинул руки, но сказать что-либо еще не смог, ибо рядом с ним, придвинув ближе скамью, сел княжич Василий, удерживая в руках полный ковш черного пенного кваса.

– День кончается, отец! – сказал юный воевода и сделал несколько глотков из резного липового корца. – Надобно с вечера о грамотах призывных и гонцах позаботиться, дабы с утра вестников разослать. День нынче короток, каждый светлый час на счету!

Старший из Юрьевичей так и не накинул плаща, оставшись лишь в поддоспешнике – крытом малиновым атласом, часто простеганном ромбиками и украшенном в нескольких местах, на груди и на подоле, янтарными ромашками в золотой оправе. Хотя после глотка из братчины прошло уже изрядно времени, выглядел он все равно разгоряченным, словно бы после скачки, и дышал часто и тяжело.

Не дождавшись ответа, Василий поспешил добавить:

– Медлить нельзя, батюшка! Московские полки мы скорее разогнали, нежели разгромили. Припасов и оружия лишили, по лесам рассеяли, однако крови, почитай, не пролили вовсе. Вернутся они по домам, мечи да копья из кладовок повытаскивают, щиты новые сошьют, крупу, да солонину из амбаров на телеги покидают и к Васильевой коляде[12] снова окажутся готовыми к походу. Той же силой, а то ведь еще и более исполчат! Наступать надобно прямо сейчас, отец, пока они в раздрае и остановить нас не в силах! Как лед на Волге встанет, так сразу и выступать. Полкам же правобережным хорошо бы местом сбора сразу Нижний Новгород назначить.

– Куда ты так спешишь, сын мой? – слабо пожал плечами властитель Галича. – Утро вечера мудренее. Выпейте, подкрепитесь. Отоспитесь хорошенько в тепле, на перинах мягких. А там подумаем.

– Некогда спать, отец! – покачал головой Василий Юрьевич. – Мы победили, и надобно собрать плоды сего успеха!

– Разве тебе мало полных амбаров, табунов лошадей и добытой славы? – откинулся на спинку кресла князь Юрий Дмитриевич. – Столь великой добычи, каковую вы привезли в Галич, мы не видели уже много лет!

– Да плевать на эти железки! – Княжич рубанул рукою воздух, едва не расплескав весь квас. – Мы можем забрать Суздаль, Владимир, Шую, Клин! Можем взять Москву! Надобно просто поспешить! Дойти быстрее, нежели они успеют восстановить свои силы!

– Далась тебе эта Москва? – устало поморщился Юрий Дмитриевич. – Грязный вонючий городишко в окружении глинистых грядок. Наш Галич куда красивее. И воздух здесь сладкий, и озеро под стенами, и леса округ густые, дичью полны. Земли же еще богаче. Зачем?

– Потому что там московский стол! – Василий поднес ковш к губам и залпом выпил больше половины кваса. – И потому, что они не дают нам покоя! Зачем ты вернул племяннику столицу?! Ведь московский стол твой – по закону и справедливости!

– Опомнись, отрок, с отцом говоришь! – повысил голос князь. – Отдал, значит, так надобно!

– Нет, правда, отец! – Оказалось, что оба Дмитрия тоже приблизились к креслу, стоя за спинкой. – Зачем ты отдал Москву литовскому отродью?!

– Замолчите все! – гневно ударил ладонями по подлокотникам властитель Галича, Рузы, Звенигорода и Вятки и вскочил с места.

Над столом мгновенно повисла мертвая тишина. Дружинники, собравшиеся на победный пир, замолчали, повернули головы к своему князю, ожидая его приказов.

Юрий Дмитриевич скользнул взглядом по встревоженным лицам воинов, по ковшам и блюдам перед ними, по полупустой уже братчине, к которой подступали теперь не сотники, а десятники и простые витязи, и потому интерес зрителей к сему действу изрядно угас, по расставленным тут и там бочонкам с квасом и медом…

Правитель втянул носом воздух, провел ладонью по окладистой седой бороде и заставил себя улыбнуться:

– Долой пустые споры! Ныне мы собрались веселиться, гулять и праздновать! Сын мой старший крепость руки своей и характера показал, и младшие ему в честь столь же достойными ратниками оказались! – Повернувшись, князь по очереди обнял каждого из своих сыновей, снова опустился в кресло и обратился к дружине: – Ныне за них пить станем и токмо их славить! Дела же все пустые забудем, дабы ум наш попусту не тяготили! – и уже намного тише, только для сыновей, добавил: – Великая победа, великое веселье. Семь дней чтобы я ни о каких новых походах ничего не слышал! Через неделю, дети мои, как восторг общий уляжется, тогда и поговорим. Через неделю – и ни днем ранее! Сегодня же чтобы я вас больше не замечал! Сегодня дружина наша пир победный гуляет!


16 ноября 1433 года. Нижний Новгород, Татарские ворота

Князь Василий Ярославович, властитель Серпуховской и первый московский воевода, стоял на высоком обрыве под крепостной стеной и задумчиво смотрел на черные волны широкой реки, медленно текущей на юг.

Выглядел великокняжеский воевода не самым лучшим образом: грязный и драный плащ, короткие замызганные волосы, заляпанные глиной шаровары, заправленные в столь же неопрятные сапоги. Князь Василий за минувшие дни так и не поменял одежду, в которой три дня пробирался через лес, ночуя у костра на лапнике, утоляя жажду из луж и обедая опаленной над огнем полусырой кониной. Он принял сие добровольное унижение в качестве наказания за разгром на берегу Куси. Позорный разгром крохотной кучкой галичан огромной московской армии…

Надо сказать, московские бояре держались иного мнения. Они называли князя Серпуховского спасителем государя, храбрецом, умелым воеводой, не растерявшимся в миг великой опасности. И да – его начали уважать даже куда более опытные воины, князья и бояре. Каковые в случившейся сече, так уж сложилось, чего только и смогли – так это ноги свои успешно унести. А он, первый воевода, в жаркой кровавой схватке спас государю жизнь…

Но теперь все осталось далеко позади. Погони не случилось. Галичане не стали преследовать разгромленную московскую армию. Отступившие полки благополучно переправились через реку, и воевода распустил их отдыхать по домам и вотчинам.

Великий князь Василий Васильевич не получил в сражении ни единой царапины и вроде как даже не испугался. А прихваченная у берегов первым ледком Волга обещала вскорости стать непроходимым препятствием на пути возможного врага. Морозы явственно подступали, обещая со дня на день накрыть воду прочной ледяной коркой. Слишком прочной, чтобы прорываться через нее на стругах или ладьях – но все еще неспособной выдержать ни человека, ни лошади. От ледостава до налаживания первых переправ пройдет никак не меньше месяца. Если галичане желали продолжить войну – они явственно опоздали.

Словно бы в подтверждение мыслей воеводы в воздухе медленно закружились крупные рыхлые снежинки. Они падали на жухлую траву, на землю, налипали на ветви деревьев, на заборы и стены домов – и таять явственно не собирались. Зима решительно объявляла о своей власти над этим миром. Она тоже побеждала…

– Что же это за проклятие на мне такое? – пробормотал юный воевода. – Никогда не отступал, не трусил, всегда первым в битву бросался! За решительность и умение ратное хвалят меня все, ни единый боярин ни в чем не попрекнул! Отчего же я тогда все свои сражения проигрываю? Что ни схватка, завсегда под конскими копытами заканчиваю! За что же мне такое наказание?

Рядом послышалось осторожное покашливание. Холоп в добротном синем зипуне, скинув шапку, низко поклонился воеводе:

– Прости за беспокойство, Василий Ярославович. Я бы не посмел отвлекать тебя от важных дум, однако же государь спрашивает, когда ты полагаешь выехать с ним в Москву?

– Когда мы возвращаемся? – задумчиво переспросил князь Серпуховской и поднял глаза к небу. – До сумерек еще несколько часов. Передай постельничим, пусть седлают коней и скачут вперед в Дудин монастырь[13], готовят покои для завтрашнего отдыха Василия Васильевича. А прочих холопов отправь собирать обоз. Скажи, с рассветом государь отбывает в столицу.


23 ноября 1433 года. Москва, Кремль

Будь на то воля юного Великого князя, он въехал бы в столицу темной ночью да к заднему крыльцу и пробрался домой через черный ход. Но звание государя не позволяет правителю появляться иначе, нежели через главные ворота, и спешиваться в ином месте, нежели перед главным крыльцом Большого дворца.

Одно лишь радовало: в колокола Москва в честь государя не звонила, и толпа встречающих на улицах почти не собралась – не больше сотни зевак к проезду выбралось на битых витязей поглазеть.

Сама его армия выглядела весьма скромно. Полки были распущены еще у Волги, купаться в лучах славы никто из бояр, понятно, не рвался – и потому полки тихо рассеялись по дороге. В Боровицкие ворота вместе с Василием Васильевичем въехала только его малая свита, две сотни телохранителей да князь Серпуховской со столь же малой личной дружиной.

Получив известие о возвращении воинов, Великая княгиня и княгиня-мать вышли встречать своих мужчин. У величавой Софьи Витовтовны хватило терпения спокойно наблюдать с высоты, как ее сын спешивается у ступеней. Мария Ярославовна же не выдержала – сбежала вниз и кинулась мужу на шею:

– Как ты, Васенька?! Цел ли ты? Не ранен? – Шестнадцатилетняя правительница осыпала лицо юного супруга поцелуями: – Да сказывай же! Как оно было? Как ты вырвался из их лап?

– Брат твой вытащил… – кивнул чуть назад через плечо Великий князь. – Заместо меня под удар подставился.

– Васенька, милый! – Отпустив мужа, девочка обняла первого московского воеводу. – Век благодарна стану! Ты сам-то как, не ранен?

– Чуток помяло, – пожал плечами князь Серпуховской. – Но обошлось.

– Слава радуницам! – Мария Ярославовна по очереди чмокнула в щеку брата, а затем и мужа, зацепилась ладошками за локти мужчин и вместе с ними поднялась на крыльцо, где всех троих и встретила Софья Витовтовна.

– Рада видеть тебя в целости и здравии, мое возлюбленное чадо. – Княгиня-мать троекратно поцеловала сына в щеки, а затем и в лоб. – Заждались мы уже вас. Бани все истоплены, столы накрыты, кровати перестелены. Наконец-то отдохнете!

– Спасибо, матушка, – кивнул государь.

– Тебя я тоже рада видеть, Василий Ярославович. – Первого воеводу женщина наградила объятиями и двукратным поцелуем в щеки. – О подвиге твоем наслышана. Низкий тебе за него поклон.

– Защищать государя нашего, себя не жалея, есть мой долг святой, Софья Витовтовна! – четко и громко ответил князь Серпуховской.

– Отобедаешь с нами, княже?

– Прошу прощения, Софья Витовтовна, но если государь дозволит, я хотел бы на свое подворье отлучиться. Запылился я в дороге изрядно, надобно в порядок себя привести да детей боярских на отдых определить.

– Отдыхай спокойно, Василий Ярославович, – милостиво кивнул Великий князь. – Ближайшие недели служба твоя не надобна. Тревожных вестей с порубежья нашего не приходило. Распутица… Сухопутных дорог уже нет, а речные еще не встали. Отдыхай.

– А вдруг галичане к Москве выступят? – полушепотом, в самое ухо спросила девочка. – Они же победили, захотят успех свой усилить!

– Не беспокойся, любая, – покачал головой Василий Васильевич. – Дядюшка так поступать не станет.

– С твоего позволения, сестра? – Василий Ярославович отвлек Великую княгиню, обнял. По-родственному, в щеки, расцеловал. После чего поклонился царственной чете и быстрым шагом сбежал вниз по лестнице.

– Дозволь проводить, государь… – Холопы распахнули двери, и свита окружила вошедшего во дворец Великого князя. Кто-то забежал вперед, кто-то семенил сзади, кто-то притирался сбоку. К людям государя примешивалась свита Великой княгини, добавляя суеты, и девочка внезапно не выдержала:

– Оставьте нас в покое! – решительно гаркнула она.

Дворня шарахнулась в стороны. Замерла. Кто-то неуверенно напомнил:

– Государя надобно после долгой дороги разоблачить…

– Я сама способна раздеть своего мужа! – отрезала Мария Ярославовна. – Мы не виделись слишком долго, и я желаю сама услужить уставшему супругу! Оставьте нас одних!

Воля государыни – закон. Даже если ей всего шестнадцать лет и даже если она нарушает заведенные обычаи. Все равно – это закон. И потому обе свиты лишь покорно склонили головы.

Благодаря этой вспышке гнева в покои Великого князя юные супруги вошли вдвоем, оставшись наедине в просторной горнице, выстеленной персидскими коврами, обитой ногайской кошмой, с заштукатуренным и расписанным диковинными птицами потолком, со многими добротными сундуками вдоль стен, столом и креслами у слюдяного окна.

Здесь влюбленные наконец-то смогли поцеловаться жадно и жарко, не сдерживая чувств. Василий Васильевич сам сбросил шапку, расстегнул плащ, стал торопливо расстегивать крючки ферязи:

– Проклятье! Зачем же они их тут столько нашили?

– Позволь мне, сокол мой, – развела его руки девочка и принялась один за другим разъединять застежки.

Царственный юноша застонал.

– Что, больно? – испуганно вскинулась девочка. – Ты ранен?

– Просто медленно! – Государь обхватил ее лицо ладонями и крепко поцеловал. – Ты даже не представляешь, горлица моя, как я по тебе соскучился!

– И я по тебе, душа моя, – сглотнув, ответила Мария. – Ты даже не ведаешь, как я за тебя боялась! Сидеть здесь, в неведении, и гадать, как оно там с тобою? Кому я токмо ни молилась, кому только жертв ни приносила! Вижу, помогло. Уберегли тебя радуницы отчие и Макошь с Иисусом.

– Это брат твой меня выручил, когда с рындами галичанскую атаку сбил, – покачал головой правитель. – Думали, сгинул в сече, стоптали. Однако же спустя несколько дней вышел Василий Ярославович к Волге, вернулся. Живой и невредимый.

– Страшно было, сердечко мое? – Девочка вскинула на мужа испуганный взгляд.

– Нет, – покачал головой Великий князь. – На всю свиту даже стрелы случайной и то не упало. Как бояре поняли, что Юрий Дмитриевич врасплох нас застал, так сразу меня куда подальше с поля и утащили. Вот в прошлый раз, тогда да, все перепугались чуть не до икоты. О прошлом разе Юрий Дмитриевич свои пушки в поле вкопал и по нам из них чуть не в упор из них шарахнул! Дым, грохот, лошади с ног летят, по броне галька хлещет!

Юная княгиня вздрогнула и даже отпрянула от мужа:

– Вот видишь! Юрий Дмитриевич из пушек по вам стрелял, а ты его защищаешь! Сказываешь, что не тронет!

– Дядюшка меня любит. Сколько себя помню, всегда меня баловал, – слабо улыбнулся Василий Васильевич. – Подарки приносил, играл со мною, обещал в свою дружину в новики взять. Он меня любит и вреда не причинит.

– Войной на тебя ходить – это разве не вред?! – возмутилась Мария.

– Покамест это не он на меня, а я на него, – покачал головой Великий князь, самостоятельно продолжив борьбу с крючками. – А он все прощает, уступает да милует. Хотя и побеждает.

– Но почему?! – не поняла Великая княгиня.

– Он мой дядюшка, я его племянник, – пожал плечами Василий Васильевич. – Он меня любит, а я его. Сколько помню, он меня больше, нежели отец родной, холил и баловал. Игрушки первые детские от него, пони серого именно он мне подарил, когда пять лет исполнилось. Кинжал первый от него, пояс от него. В юности именно он мне первую броню подарил, байдану на вырост. А как я взрослым стал, то стол московский в подарок от него получил. Он же полгода назад нас с тобою сюда сам вернул, по одной лишь своей доброй воле! Как можно не любить такого дядюшку?

– Если любишь и он тебя не воюет и балует, зачем тогда ты сам на него нападаешь? – совсем уже запуталась царственная девочка.

– Да матушка совсем заела… – Отбросил наконец-то сдавшуюся ферязь Великий князь и устремился к Марии. – Докажи да докажи, что он в твоей власти! Победи и помилуй, победи и помилуй…

Его губы коснулись уголка ее рта, щеки, потом шеи, ладони жадно скользнули по бокам, спине, опустились к юбке…

– Дозволь мне исполнить свой супружеский долг, мой ясный сокол… – попросила Великая княгиня. – Садись на сундук.

Василий Васильевич довольно улыбнулся, сел на сшитый из ясеня ящик с медной окантовкой.

Девочка медленно опустилась перед ним на колени. Взяла в руки левую ногу, крепко вцепилась пальцами в пятку, напряглась, стянула сапог и откинула в сторону. Затем сняла второй, отставила, поднялась и поспешила к двери.

– Стой, ты куда?! – возмущенно подпрыгнул Великий князь, нагнал юную супругу, схватил за руку. – И это все?!

– Знамо, все, желанный мой и ненаглядный, – провела ладошкой по пушистой щеке своего восемнадцатилетнего мужа девочка. – Али ты забыл, что баня нас с тобою поджидает протопленная? Там и простыночки чистые, и рубахи свежие, и вода горячая, и квасок холодный, и стол накрытый.

Государыня распахнула дверь и крикнула наружу:

– Княжьего постельничего сюда! Банный халат Великому князю!

* * *

Насколько славно за два с небольшим часа удалось попариться государю Василию Васильевичу и государыне Марии Ярославовне – неведомо, ибо происходило все сие за запертыми дверьми. Однако же вышли они горячие и совершено умиротворенные, держась за руки и нежно переглядываясь. И вопреки исстари заведенному обычаю – по своим покоям не разошлись, так плечом к плечу и удалились в опочивальню к Великому князю.

Впрочем, молодежь никогда не понимает обычаев, заведенных мудрыми престарелыми предками.

Вот пройдет лет сорок – тогда сторониться друг друга и начнут.

В восемнадцать же – каждая минута бессмысленной разлуки за вечность принимается!

И потому завтракали супруги тоже вдвоем, жадно глядя друг другу в глаза.

– Я ведь могла тебя потерять! – внезапно сказала Мария. – Достаточно одного случайного выстрела, камня, брошенной сулицы – и все! Все будет кончено! Это какая-то несуразица: побеждать, чтобы миловать! Если вы с дядюшкой так любите друг друга, ну так давайте держаться вместе, одной семьей. Зачем нужна война, чтобы стать своими?

– Матушка говорит, нужно доказать дядюшке, что я способен одержать над ним верх, – ответил государь. – И тогда можно оказать ему милость и простить.

– Прости его сейчас! – протянув руку, схватила мужа за пальцы Мария Ярославовна. – Просто прости и все! И пусть настанет мир! Юрий Дмитриевич простил тебя за то, что ты снарядил на него поход, а ты прости его за… За что ты должен его простить?

Василий Васильевич вытянул пальцы из ее ладони и крепко сжал в кулак.

– Неважно, за что! – не стала настаивать девочка. – Нужно уметь прощать!

– Нет за моим дядюшкой никакой вины, – признался Великий князь. – Просто матушка настаивает, что надобно показать характер.

– Легко показывать характер тому, кто все равно прощает тебя за все оплошности! – покачала головой Мария Ярославовна. – И все равно… Брошенное копье не знает о вашей симпатии. Пущенная стрела не ведает, что вы желаете милости друг для друга, пушечная картечь не знает жалости. Зачем все это, Василий, зачем?! Васенька, я не хочу тебя хоронить! Ты слишком молод для смерти, а я не хочу становиться вдовой!

– Не кричи, – попросил Великий князь.

– Я боюсь, – перейдя на шепот, призналась девочка. – Я боюсь потерять наше счастье. Боюсь потерять тебя. Я не хочу с тобой расставаться!

– Мы больше не расстанемся, – покачал головой Василий Васильевич. – Два раза попробовал – и хватит. Как бы после третьего раза Юрий Дмитриевич и правда всерьез не обиделся! Моего дядюшку все равно невозможно победить. Не стану и стараться. Все, моя лебедушка, теперь все! Больше мы с тобою не расстанемся. Будем вместе всегда, и днем, и ночью. Более никаких разлук!

– Правда?! – радостно воскликнула Мария. Она вскочила, обежала стол и крепко обняла мужа: – Ты обещаешь?

– Я тебе клянусь, моя ненаглядная! – решительно ответил ей государь. – Я о сем раз сто успел поразмыслить, пока из заволочских буреломов домой выбирался. Все, хватит. Ты права. Коли Юрий Дмитриевич будет ко мне так добр, коли он снова простит меня за совершенную глупость, я должен ответить ему тем же. Больше никакой войны!

– Да, мой сокол! Да, моя любовь… – Великая княгиня наградила своего мужа за ответ горячим поцелуем. Потом еще одним. – Как же хорошо, как покойно сразу на душе моей стало. Мы будем рядом всегда!

– Всегда, моя ненаглядная! – согласился Василий Васильевич.

– И все-таки интересно, – вдруг проснулся в душе юной женщины червячок любопытства. – Почему Юрий Дмитриевич так к тебе относится? Софья Витовтовна уверена, что он обязательно все простит. И ты уверен, что обязательно все простит. Так почему он тебя всегда и за все прощает?


24 ноября 1433 года. Галич, детинец, княжеские покои

Ночь оказалась для князя Юрия Дмитриевича долгой и тяжелой. Печальные думы никак не давали властителю многолюдного стольного Галича сомкнуть глаз, и, в конце концов, он не выдержал – поднялся, оделся, перешел в горницу перед опочивальней. Подбросил дров в топку печи, на россыпь крупных красных углей. Немного выждал, пока березовые поленья полыхнут, зажег от них свечу, от свечи – фитили в трехрожковой масляной лампе, уселся в стоящее посреди комнаты кресло и задумчиво уставился в черное слюдяное окно.

Явившиеся поутру слуги не посмели тревожить покой господина – неслышными тенями скользнули по горнице, заправляя маслом светильники, осторожно поставили на стол миски с изюмом и курагой, с медом и ревенем, блюдо с порезанными на дольки холодными яблоками, запотевший глиняный кувшин, покрытый глянцевым рисунком из переплетенных сине-зеленых лепестков. Разложили на скамье бархатные шаровары и длинную исподнюю рубашку из белого шелестящего шелка, прошитую золотой нитью ферязь из тонкого и мягкого индийского сукна.

Разумеется, одевать правителя было обязанностью старшего спальника – но кто посмеет указывать князю, что именно и когда ему надлежит делать? Раз пожелал облачиться сам и во вчерашнее, – значит, так тому и быть. Спрашивать Юрия Дмитриевича, станет ли он переодеваться в свежее или нет, – никто не дерзнул.

Коли князь пожелает – распорядится сам.

Однако властитель Галича молчал. И потому дворня, исполнив свои обязанности, поклонилась ему в спину и бесшумно исчезла за дверью, оставив повелителя наедине с быстро светлеющим окном.

В комнате снова наступил покой. За окном между тем становилось все светлее, и через двойной слой слюды стал просматриваться неровный контур крепостной стены, немногим более светлое пятно озера за ним и почти белое небо.

Снаружи послышалось пыхтение, нарочито громкий звук шагов, шорохи и голоса. Наконец створка приоткрылась и хорошо знакомый голос поинтересовался:

– Ты уже проснулся, отец? Боярин Олай сказывал, поутру ты желал увидеть нас всех у себя.

– Заходите, дети мои, – разрешил князь Юрий Дмитриевич. – Василий, налей мне квасу. Дмитрий, подай яблоко. Как-то у меня во рту пересохло.

Княжичи поспешно прошли в горницу. На этот раз они были одеты по-домашнему: в скромных тафьях на головах, в наброшенных поверх полотняных рубах длинных, до колен, ферязях без рукавов, в полотняных же темных штанах и в войлочных тапках вместо сапог. Старший Юрьевич поспешил к столу, наполнил из кувшина серебряный кубок. Младший, схватив блюдо, поднес его к креслу.

Юрий Дмитриевич съел несколько долек яблока, макая каждую в миску с медом, запил квасом, закашлялся и с неожиданной хрипотцой спросил:

– Вы все, я вижу, без мечей…

– Зачем они в доме, отец? – удивился средний Дмитрий.

– Принеси мой, сынок, – попросил князь. – Висит в опочивальне, возле изголовья.

– Да, батюшка… – Юноша прошел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с тяжелой перевязью, к которой крепилась сабля с наборной рукоятью из кости и янтаря, спрятанная в богатые ножны, украшенные золотыми накладками с самоцветами и эмалью.

Оружие, более пригодное для пиров и приемов, нежели для походов. Но все-таки оружие.

– Хорошо… – Принял у сына клинок Юрий Дмитриевич. Снова закашлялся и опять же с хрипотцой произнес: – Я хочу, дети мои, чтобы вы поклялись мне огнем Ярилы солнечного, Триглавы-праматери и именем господа нашего Иисуса Христа на отцовском мече, что не станете искать гибели государя нашего Василия Васильевича, племянника моего и вашего двоюродного брата, что станете ему верными слугами, честными воинами, любящими родственниками…

– О чем ты говоришь, отец?! – не выдержав, перебил князя Василий. – Он же сам ищет с нами ссоры! Это Москва оскорбляла нас, Москва дважды ходила против нас ратными походами! Нам надобно не милости у Василия искать, а дружиной своею на него идти! За оскорбления наказать, стол себе вернуть, справедливость установить! И мы вовсе не понимаем, батюшка, почто летом минувшим ты Москву ему по милости своей возвернул и снова князем Великим сделал?! Никак не понимаем! Скажите, братья?!

Старший княжич обернулся за поддержкой к обоим Дмитриям, и те согласно кивнули:

– Мы и вправду не понимаем сего, отец. Ведь по обычаям исконным это тебе, старшему в роду средь всех семей княжеских, русский трон принадлежит, и это ты великой державой нашей должен править! Почто ты достоинство свое раз за разом недорослю московскому уступаешь?

Юрий Дмитриевич допил квас, вернул кубок сыну. Шумно втянул воздух в легкие, тяжело выдохнул. Покачал головой.

– Долго думал я, дети мои, как вам сие рассказать. Всю ночь мучился, но так ничего и не придумал. Вестимо, придется признаться, как есть. Во всем до конца… – Могучий властитель Галича откинулся на спинку кресла. – Простите меня, дети мои, ибо я грешен. Простите меня, ибо государь Василий есть ваш родной старший брат.

Кубок выпал из рук Дмитрия и с грохотом покатился по полу.

– Мне нет прощения, дети мои, – заметно тише продолжил Юрий Дмитриевич. – Я был слишком юн и жаден, а великая слава помутила мой рассудок. Я и Софья… Мы… Это было бесчестье, блуд, похоть, но мы принимали ее за великую любовь и за горячую страсть. Мыслю, совесть все же не умерла в моей душе, и потому я честно служил своему брату, стремясь искупить свой грех. Но разве подобную подлость посильно возместить простой службой? Василий верил мне, мой брат полагался на меня всегда и во всем. А я его предавал! Предавал всю свою жизнь. Простите меня, дети…

– Ты блудил с великой княгиней Софьей, отец? – выдохнул старший Дмитрий.

– Мой брат подозревал ее, мальчики, – еще тише продолжил князь. – Ее, но не меня. И со смертного одра Василий взял с меня клятву, что я стану честным покровителем Москвы и справедливым судьей. Судьей над моей любовницей за свершенный ею со мною грех. Я исполнил сию клятву и покарал виновного. Я покарал себя! Я запретил себе занимать великокняжеский трон и именно поэтому вернул его Василию минувшим летом. По исконному обычаю за столь тяжкий грех, как прелюбодейство и измена государю, надлежит отвечать всему роду предателя. И так выходит, дети мои, вам также придется искупать мою вину, вслед за мной отрекшись от великокняжеского престола. Я хочу, я требую, чтобы вы ныне же принесли на моем мече клятву не искать Москвы и честно служить государю Василию Васильевичу, правителю русскому и вашему старшему брату! Примите из рук моих сию ношу. Токмо так вы очистите душу мою и мою совесть. Токмо после сей вашей клятвы я смогу спокойно принять свою кончину, с достоинством перейти Калинов мост и с чистой совестью взглянуть в глаза покойному брату своему. Ибо я согрешил, но я и покарал! Покарал себя по закону и справедливости и кару сию принял с надлежащим достоинством.

Князь Юрий Дмитриевич немного помолчал, а затем поднял перед собой саблю.

– Так что скажете, дети мои? – устало спросил он. – Готовы ли вы принести клятву, каковая дарует мне прощение и посмертный покой? Каковая позволит мне без стыда взглянуть в глаза брату своему и нашим предкам? Простите ли вы меня за грех мой великий и за тот позор, которым я покрыл весь наш род?

– Но почему, батюшка? – тихо спросил младший княжич. – Зачем ты это сделал?

На некоторое время в горнице повисла тишина. Потом властитель Галича пожал плечами.

– Недаром в народе сказывают, Дима, что любовь – зла, – размеренно проговорил он. – Ударила она по нам с Софьей с силою нестерпимой и в момент нашей общей слабости. Ударила сильнее, нежели удар копейный литовского всадника, ударила страшнее, нежели залп затинных тюфяков. Лишила нас и рассудка, и совести, отняла и честь, и силу. Все сожгла в пламени безумия похотливого, все истребила, закружила, заморочила! Сам не понимаю, как таковое и случилось-то? Однако же свершилось. Не устояли.

– Это потому, что она – ведьма! – зло прищурившись, неожиданно громко заявил Василий Юрьевич: – На Руси всем ведомо, что Софья Витовтовна – чаровница, ведьма литовская! Заворожила она тебя, отец! Заколдовала, заморочила!

– Разве сие есть оправдание, сынок? – Опустил свой меч на колени князь Юрий Дмитриевич. – Разве от того измена моя рассеется? Разве от того подлость подлостью быть перестанет? Али государь Василий от того из ваших старших братьев в обычные чужаки переменится? Ты ныне воевода успешный и умелый, мой храбрый мальчик. Вот ответь, простишь ли ты боярина, каковой измену свою ведьминым наваждением оправдает?.. Молчишь? Вот то-то и оно! Своим братом со смертного одра я назначен судьей справедливым греху своему! По чести и по совести карой главному преступнику я избрал лишение оного великокняжеского престола. И во искупление греха своего требую от вас сию волю признать!

– Выходит, все минувшие напасти случились из-за твоей любви, батюшка? – Младший из княжичей вздохнул и покачал головой. – Софьины скандалы, походы и битвы, доброта твоя к Василию Васильевичу? Надо же… А ведь в сказках любовь завсегда к радости и счастию ведет…

– Тебе бы токмо сказки читать да о любви мечтать, – скривившись, хмыкнул Василий Юрьевич. – Красавчик ты наш…

Юный Дмитрий, резко повернув к нему голову, заметно порозовел лицом, отчего на щеках проступил нежный пушок. И уже через миг он сделал три шага вперед, взял саблю с коленей отца, дернул рукоять, полуобнажив клинок, и положил ладонь на сверкающую сталь:

– Ныне клянусь пред оком Яриловым, пред огнем родовым, пред землей материнской, клянусь на мече отцовском чтить государя нашего, брата моего Василия ако родича старшего и господина и никогда не искать московского великокняжеского стола! Если я нарушу сию свою клятву, то пусть сталь холодная напьется моей крови, не проявляя ко мне никакой жалости!

Княжич разжал кулак и отступил к окну. Слизнул проступившую на ладони кровь, негромко удивился:

– Острая…

– Теперь многое становится понятно, батюшка… – задумчиво произнес второй Дмитрий. – Это ты единолично державу нашу русскую выстроил. Ты дружину великокняжескую в походах возглавлял, ты города к повиновению приводил и победы ратные добывал. Мне всегда странным казалось, отчего всегда ты столь покорным и смиренным пред братом своим чахлым становился? Ан, выходит, ты не Василию Дмитриевичу служил, а княгине Софье Витовтовне! Ей победы приносил, ей славу свою жертвовал, ей семя свое отдавал. И через ее чрево еще один брат у нас, оказывается, живет… – Дмитрий Юрьевич подступил к креслу и встал рядом с отцом. – Твоя мужественность достойна восхищения, батюшка. Ты рождаешь только сыновей.

– Ты говоришь об этом так спокойно, Димка?! – Княжич Василий кинулся к креслу с другой стороны, схватился за спинку, горячо выкрикнул: – Ты согласен добровольно отречься от титула, каковой всем нам принадлежит по исконному наследному праву?!

– Если сия клятва успокоит совесть нашего батюшки в этом мире и дарует ему покой в мире грядущем, то да, я отрекаюсь, – спокойно ответил Дмитрий и положил ладонь на все еще полуобнаженный парадный клинок: – Ныне клянусь на мече отцовском чтить старшего брата моего Василия и никогда не искать московского великокняжеского стола! Отныне и до века! И если я нарушу таковую клятву, то пусть сия сталь холодная напьется моей крови, не проявляя ко мне никакой жалости!

– Нечто вы обезумели, братья, свою родовитость так просто на сторону отдавать?! – В изумлении развел руками Василий, отступил от кресла, с силой потер кулаком высокий лоб и вдруг расплылся в кривой усмешке, махнул кулаками в воздухе, в полный голос закричал: – Хотя нет, нет, я все понял! Вы же оба младшие, Дмитрии, вам все равно! Вам и так никогда не получить великокняжеского стола! Вам все равно, вам в этих спорах места нет… – Недавно удачно проявивший себя воевода круто повернулся к окну, уперся лбом в холодную радужную слюду. Немного так постоял, ругнулся себе под нос и вдруг резко повернулся к отцу. – Но ведь я‑то старший, отец! Старший в роду я, батюшка, я! Я старше не только обоих Дмитриев, но и Василия московского, Софьиного сына, я тоже старше! Великокняжеский стол по праву должен быть моим!

– Ты кое о чем забыл, мое возлюбленное чадо. – Медленно покачал головой Юрий Дмитриевич. – В местническом счете не токмо отцовское родство значение имеет, но материнское тоже. Обычно его не замечают, ибо жены мужей своих завсегда худороднее. Но с Василием московским дело совсем иное. Софья Витовтовна есть дочь Великого князя Витовта, внучка Великого князя Клейстуна и внучка тракайской богини Беруты. В ее жилах течет кровь, величием своим даже моему отцу ничем не уступающая! Посему, при равной знатности по линии отцовской, по крови материнской ты своему брату уступаешь колена три, коли не более. Тремя годами возраста тебе стольких ступеней в суде местническом не одолеть. Даже если происхождение государя не по Великому князю Василию считать, а по мне, он все едино сильно знатнее тебя выходит! И посему я требую от тебя смирения, сын. Смирения пред старшинством государя Василия и пред моей отцовской волей!

Князь Юрий Дмитриевич Звенигородский крепко взялся за ножны своего меча, поднял его перед собой на вытянутой руке и сурово выдохнул:

– Клянись!

– Он мой брат! – зло оскалился Василий. – И я его старше!

– Но он потомок Витовта и Беруты! – повторил властитель Галича. – Ты же лишь мой старший сын. И потому клянись! Войны меж своими детьми я не допущу. Клянись немедля или вместо моего покровительства ты познаешь мой гнев! Клянись!

Старший из княжичей скрипнул зубами, шумно втянул носом воздух. С силой мотнул головой – однако все же шагнул к креслу. Снова глубоко вздохнул, весь скривился, но все-таки взялся ладонью за полуобнаженный отцовский меч:

– Клянусь!

– В чем? – не отступил Юрий Дмитриевич, пристально глядя старшему сыну в глаза.

– Клянусь признавать старшинство Василия московского, сына княгини Софьи, и не подыскивать великокняжеского стола! – Василий отдернул руку, стряхнул в сторону капельки крови и стремительно выскочил из горницы.


29 ноября 1433 года. Москва, Кремль, покои княгини-матери

Пробежав свиток глазами, Софья Витовтовна, слегка наклонив голову, неуверенно потеребила гусиное перо. Затем решительно макнула его в чернильницу, размашисто подписала грамоту. Подумала еще немного, отошла к печи, открыла дверцу и бросила письмо в топку. А следом – и перо. Снова вернулась к пюпитру, встала за ним. Замерла, вглядываясь в яркий прямоугольник близкого окна.

В дверь осторожно поскреблись. Выждали. Затем створка медленно приоткрылась. Снова ненадолго замерла – и распахнулась уже полностью. Кривобокий чернобородый мужчина с перехваченной широким ремнем охапкой дров вытянул шею и, убедившись, что правительница не оглядывается, решил прикинуться невидимкой: слегка поклонился, пробрался к печной кладке, неслышно ступая по толстой кошме мягкими валенками. Присел, как можно тише извлек из охапки пять поленьев. Открыл створку, бросил деревяшки в пламя, закрыл печь, выпрямился. Еще раз осторожно посмотрел в спину княгини-матери, отступил к двери. Оттуда торопливо поклонился и закрыл дверь в светелку.

– Ну, что? – в один голос спросили две сторожившие в коридоре пожилые женщины. Судя по одеяниям – черепаховые кокошники и бархатные сарафаны, – весьма знатные. – Как она?

– Задумалась о чем-то, – пожал плечами истопник. – Даже не оглянулась.

– Верно ли с княгиней все хорошо? – не отступали боярыни. – Вестимо, раньше она так надолго свиту не отсылала. Читает ей обычно государыня, пишем мы. Она же токмо диктует. А ныне с рассвета одна и носу из светелки не кажет.

– Кто я таков, чтобы Великую княгиню вопросами тревожить? – Слуга встряхнул заметно поредевшей охапкой. – Прощенья просим, боярыня. Печи у меня…

Он поклонился и двинулся дальше по полутемному коридору.

Оставшиеся вдвоем женщины потрогали створку двери, прислушались.

– Ладно, – наконец сказала одна из них. – Коли Софья Витовтовна желает уединения, такова ее воля. Будем надобны, позовет.

Служанки переглянулись, одернули сарафаны и решительно скрылись в комнате напротив, откуда доносился негромкий разноголосый говор.

Между тем Софья Витовтовна разложила на пюпитре еще один лист мелованной бумаги с тиснением в виде двуглавого орла наверху страницы, прижала его снизу тонким костяным ножом, а сверху округлой золотой песочницей. Достала из шкатулки новое перо, проверила его заточку. Несколько раз подряд ткнула белым кончиком в чернильницу и стремительными росчерками вывела:


«Мой драгоценный витязь! Я знаю, годы не властны над нашей любовью. Я никогда не поверю, что твоя страсть слабее моей, что она иссохла, ако библейская смоковница, что ты забыл меня и не желаешь снова сомкнуть свои пальцы с моими. Вестимо, наши титулы принуждают нас к поступкам, каковые выжигают наши души. Однако в наши годы нам пора обрести свободу. Наши дети возмужали. Они научились сами держать меч и повелевать землями, оберегать порубежье и собирать казну. Наша забота ныне токмо тяготит их, а не помогает. Так давай не станем докучать им и наконец-то подумаем о себе. О своих душах и о своем счастье. Ничто не мешает и тебе, и мне удалиться в уединенную обитель, скрыться от глаз людских. И как мы станем там жить, каким богам молиться, как закончим наши годы, уже никто и никогда не узнает. Пусть остаток дней наших, мой желанный витязь, наполнится тем счастием, о коем мы мечтали всю свою жизнь…»


В этот раз перечитывать послание женщина не стала – подписала, присыпала тончайшим, как мука, песком, тряхнула страницу, сдула песок, спешно скрутила бумажку в свиток. Немного выждала, пошевелила пальцами. Затем сняла один из перстней с крупным агатом в окружении крохотных изумрудиков, просунула получившийся свиток в него и торопливо положила на пюпитр. Вздохнула, все еще колеблясь, вскинула руку – и замерла.

Недоуменно скользнула взглядом по сторонам…

Но колокольчика так нигде и не увидела.

Да и откуда ему взяться в покоях вдовой государыни? Всю ее долгую жизнь любые пожелания Великой княгини немедленно исполнялись женщинами из свиты. Стоило лишь шевельнуть пальцами или произнести всего полслова – все исполнялось как бы само собой.

Софья Витовтовна уже и забыла, когда самолично призывала слуг.

Впервые за много, много лет ей пришлось самой идти к двери, самой ее открывать и самой громко кричать в коридор:

– Пелагея!!! Ты где?!

– Всегда к твоим услугам, великая госпожа, – отозвалась из темноты верная ключница. – Ты велела мне отыскать надежного отрока. Так он здесь.

Ярко-рыжий курчавый паренек, одетый в синий зипун и зеленые шаровары, заправленные в валенки, влетел в светелку, словно от толчка, и торопливо склонился чуть не в пояс стоящей женщине.

– Мое почтение, великая госпожа! – выкрикнул он.

– Не ори, оглушишь, – отступила к пюпитру правительница.

– Я твой преданный раб, великая госпожа! – перешел на шепот отрок. – Сделаю все, что токмо пожелаешь! Ни сил, ни живота своего не пожалею!

– Знаю, мой мальчик, знаю. Коли за тебя поручилась Пелагея, стало быть, тебе можно верить. – Княгиня-мать взяла свиток, покрутила в руках, словно бы все еще сомневаясь, но все-таки решилась и протянула слуге: – Вот, бери. Скачи в Галич, отдашь сию грамоту князю Юрию Дмитриевичу лично в руки. Токмо сам и токмо лично в руки! Все понимаешь?

– Не сомневайся, матушка! – Распрямившийся рыжий юноша оказался вдобавок еще и конопатым, с зелеными глазами и большим приплюснутым носом. – Домчусь быстрее ветра, ни сна, ни отдыха не зная!

– Нет такой спешки, дабы лошадей загонять, – покачала головой Софья Витовтовна. – Коли убьешься в темноте, грамота, чего доброго, и вовсе потеряется. Посему просто отвези письмо. Быстро, но без глупостей. Пелагея даст тебе десять рублей на дорожные расходы.

– Десять рублей[14]?! – Глаза отрока влажно сверкнули крупными изумрудами.

– Честные слуги Софьи Витовтовны никогда не голодают! – чеканно отрезала ключница и поспешно потянула своего протеже из светелки. Вестимо, опасаясь, как бы он не сболтнул при хозяйке чего лишнего.

– Пелагея! – окликнула ее княгиня-мать. – Как гонца отправишь, свиту зови. Пусть меня к обеду готовят.

– Да, великая госпожа, – поклонилась холопка и выскочила за дверь.

Софья Витовтовна вернулась к пюпитру, взяла перо, покрутила перед глазами. Затем вскинула ладонь и посмотрела на пальцы. Бросила перо, отошла к стоящему возле угла сундуку, подняла крышку. Оценила взглядом стоящие там в несколько рядов шкатулки, открыла одну. Поворошила ладонями ворох лежащих драгоценностей, выбрала перстенек с яхонтом, насадила на палец, сжала кулачок. Полюбовалась украшением, а затем опустила крышки.

В дверь постучали.

– Ну, наконец-то! – недовольно отозвалась правительница. – С голоду с вами умрешь! Ведите в трапезную!


12 декабря 1433 года. Южные плавни Галичского озера

Три морозные недели накрепко сковали озерный простор толстым ледяным панцирем, сделав доступными для людей и зверей обширные камышовые заросли, раскинувшиеся на заболоченной низине на восточном берегу Галичского озера, между глубокими водами и густым, но низкорослым осинником. В теплое время это была вязкая бездонная топь – временами бесследно сжирающая неосторожных путников. Мертвый луг – само название зеленого простора говорило о его дурной славе.

Однако проклятое место имело свою добрую сторону – множество длинных и толстых, сочных и сладких, скрипучих от крахмала корней рогоза, густо переплетающихся под самой поверхностью. И потому каждую осень, после первых заморозков сюда начинали собираться кабаны со всех окрестных лесов, разбивая еще тонкий лед крепкими копытами и разрывая клыками подмороженную топь – больше похожую на очень густой студень, пересыпанный крупной ледяной крошкой. Вслед за ними в месиво лезли хрюшки и поросята, выдергивая корни, перекусывая их, оттаскивали на лед и азартно пожирали с громким жадным хрюканьем.

А вслед за кабанами к Мертвому лугу тянулись и охотники…

Со стороны могло показаться, что князь Юрий Дмитриевич вывел свою дружину в ратный поход – ибо три сотни верных ему бояр скакали через озеро в полной броне и с саблями на боках; на плечах вместо шуб лежали плащи, легко сбрасываемые и не сковывающие движений, на луках седел болтались саадаки: длинные колчаны, полные тонких сулиц – боевых метательных копий. Удивляло только то, что все воины были без шлемов да без рогатин, без которых кованая рать в атаку не бросалась. Ну и обоз, заметно отстающий с каждым часом, состоял всего лишь из полутора десятков легкогруженых саней.

Когда до колышущейся коричневой стены увенчанных черными кисточками камышей оставалось примерно с полверсты, князь Звенигородский привстал на стременах, вскинул руку, громко объявил:

– Изгон ныне как обычно проводим, бояре! Правым краем через сии заросли до леса тихонько идем, опосля вдоль ольховника крадемся. Там в цепь вытянемся, на Мертвый луг поворачиваем и вскачь через него с посвистом идем, хрюшек пугая. Выгоняем всех кабанов на озерный лед и там забиваем. Первогодков не трогать! Пусть растут, сало нагуливают. Тех же, кто на вид больше пяти пудов, берем всех. Солонина лишней не бывает!

– Как скажешь, княже! Пять так пять! Воля твоя, Юрий Дмитриевич! – отозвалось сразу несколько бояр. – Дело обычное. А поросята пусть гуляют!

– Вот и славно… – совсем негромко, себе под нос, пробормотал властитель Галича и первым въехал в высокие густые камыши. Настолько высокие, что над кисточками возвышались токмо лошадиные морды да сами всадники.

Дружина, вытянувшись в три колонны, словно бы плыла через коричневое озеро, поглядывая в сторону невидимого луга, откуда доносилось довольное похрюкивание и громкое чавканье.

– Сегодня будем с мясом, – тихонько пропел едущий справа и чуть позади Дмитрий-красавчик.

Красавчик – именно так начал дразнить княжич Василий младшего брата после случившейся перед клятвой размолвки. И прозвище на диво крепко прилепилось к юному Юрьевичу. Теперь Дмитрия звали Красавчиком практически все, отличая таким прозвищем от среднего княжича. Но звали без насмешки, даже с некоторой похвалой, так что паренек не обижался.

– Сегодня будем с мясом… – снова мурлыкнул Красавчик.

– Не сглазь, типун тебе на язык! – оглянулся на него отец. – После охоты веселиться станем.

– Это же просто загон, батюшка… – пожал плечами княжич.

В этот момент послышались громкий вскрик, треск и шум. Юрий Дмитриевич повернул голову на звук и увидел, как неподалеку со ржанием встали на дыбы две лошади, норовя скинуть с себя всадников. Еще один ратник пытался успокоить закружившего на месте коня.

Князь Звенигородский повел плечами, потянул из колчана сулицу с длинным граненым наконечником, перехватил ее посередине, скользнул взглядом по камышам. Заметил, как в нескольких шагах слева от седла побежала быстрая волна из густых темных кисточек, привстал на стременах и что есть силы метнул копье туда – под самое основание коричневых стеблей.

Послышался полный боли визг, камыши стали ложиться набок, открывая небольшую полянку. Юрий Дмитриевич схватился за вторую сулицу, метнул. Затем третью.

Камыши перестали трещать, визг и хрюканье затихли.

– Здесь секач, секач! – закричали в середине кавалькады. – Вали его!

Но тут на дыбы поднялись кони в хвосте колонны.

– Поворачиваем!!! – во весь голос закричал князь. – Все поворачиваем! Идем на Мертвый луг! На луг!

Дружина услышала своего воеводу, потянула поводья. Однако в нескольких местах случилась заминка…

Охотники крутились на месте, вскакивали в стременах, водили сулицами, безуспешно пытаясь выследить шустрого и умного врага – низкого, коричневого, а потому совершенно невидимого в густых зарослях. И достаточно решительного, чтобы подбивать и перекусывать лошадиные ноги.

Но все же большинство всадников поскакали за князем в указанном направлении, со всей поспешностью пробиваясь через камыши.

– Расходимся! И вперед! – продолжал командовать правитель. – Расходимся!

Развернувшись в широкую цепь, галичане примерно через четверть часа вырвались на открытое место. Увидев внезапно появившихся охотников, кабаны, рывшие корни рогоза, разом сорвались с места, с громким хрюканьем уносясь под спасительные кроны ольховника. Бояре принялись метать сулицы – хрюканье тут и там сменилось визгом, жалобным скулежом, отчего уцелевшие звери помчались прочь еще быстрее… И вскорости охота прервалась за полным исчезновением дичи.

– Вот тебе и «будем с мясом», Красавчик! – в сердцах сплюнул Юрий Дмитриевич, обозревая изрытый клыками и потому совершенно черный луг. – В этом году сюда можно больше не показываться. Зверь уже не придет. Спугнули!

Однако младший из княжичей, далеко отставший от своего отца, правителя не услышал.

Властитель Галича задумчиво похлопал ладонью по опустевшему саадаку, спешился. Прошелся по черному, слабо похрустывающему месиву, стараясь больше ступать на лежащие рядом с поломанными стеблями листья рогоза. Мороз превратил их в мягкие темные тряпки, неотличимые от ила, – но пачкались они все-таки заметно меньше. Добравшись до туши крупной свиньи, Юрий Дмитриевич выдернул копье, положил на плечо, поднял взгляд на умчавшихся вперед охотников.

Те уже уткнулись в лесные заросли и поворачивали коней. Особого восторга на их лицах заметно не было.

– Вот тебе и «будем с мясом», – снова вздохнул князь. – С кабанами никогда не знаешь, чем оно все закончится. То ли ты их, то ли они тебя. Умные, заразы, иным людям хитростью не уступят… Этого у них не отнять…

* * *

Итогом бестолковой охоты стали двадцать две добытые свиньи – и это почти на полтысячи охотников! И плюс к тому – три секача, убитых в камышах. Однако это – супротив четырех раненых скакунов и двух изрядно помятых ратников, каковых спасли от серьезных ран только предусмотрительно надетые кольчуги.

Учитывая обстоятельства, можно было считать, что в этой схватке победили кабаны.

Понятно, что после этакой «охоты» княжеская свита предпочла вернуться в город поздним-поздним вечером, стыдливо въехав в ворота детинца уже в полной темноте. Веселого пира по поводу развлечения в плавнях тоже не случилось – бояре молча разъехались по своим подворьям, стараясь не привлекать внимания припозднившихся горожан.

Князя Юрия Дмитриевича, также пребывающего в дурном настроении, двое факельщиков проводили до его покоев, возле которых обнаружили рыжего мальчишку, спящего прямо на полу, привалившись спиной к стене.

– Вот, княже, – хмыкнул стражник. – Сей отрок сказывает, гонец он из Москвы, грамота у него к тебе. Но свитка не кажет. Молвит, лично в руки, другим не доверит. Ждет.

Властитель Галича склонил голову набок. Один из его холопов пнул вестника ногой. Тот вздрогнул, поднял голову. Затем поспешно встряхнулся, вскочил:

– Княже Юрий Дмитриевич? Вот, сие тебе велено доставить…

Конопатый паренек сунул руку за пазуху, достал свиток выбеленной бумаги, просунутый в драгоценный перстень. Очень дорогой перстенек, судя по тонкой работе и обилию самоцветов.

– Вот проклятье… Небось опять напасть какая-то случилась! – Князь Звенигородский положил ладонь на подбородок. Медленно провел пальцами по густой бороде и кратко распорядился: – Накормить, напоить, попарить. Уложить.

– Как прикажешь, княже. – Один из факельщиков поманил гонца пальцем: – Пошли!

– А как же письмо? – не понял гонец.

Князь передернул плечами, забрал у него свиток, крепко сжав в кулаке, и толкнул створку двери. Пересек темную еще комнату и бросил послание на подоконник, тут же повернувшись к окну спиной, и еще успел заметить, как рыжего и конопатого мальчонку стражники с силой подталкивают прочь от дверей.

Слуги поспешно запалили от факела свечи и лампу. Как-то словно сами собой на столе оказались деревянный поднос с копченым сазаном, миски с курагой и яблоками, кувшин горячего сбитня. Факельщик, а вместе с ним и дворня скрылись, оставив в комнате лишь ближнюю свиту: верного боярина Олая Басманова, каковой за последние лет десять выбился в ближние княжеские слуги и был при правителе сразу и за конюшего, и за кравчего; престарелого слугу Волгу Базыковича – безбородого, бледнокожего и болезненно тощего. Боярин Волга числился сокольничим, отвечая в первую очередь за ловчих птиц, а заодно – так уж получилось – следил и за прочим обширным княжеским хозяйством, раскинувшимся окрест Галичского озера. И сверх того – розовощекого спальника лет двадцати и двух юных стольников.

– Что-то я и вправду проголодался, – вдруг решил Юрий Дмитриевич, сел к столу. Разломил рыбину, отделил крупный шмат со стороны спины. Не спеша прожевал, выбирая тонкие косточки. Затем съел еще кусок, отодвинул поднос. Один из стольников протянул ему полотенце, второй наполнил серебряный кубок пряно пахнущим горящим сбитнем.

Правитель вытер ладони, затем выбрал яблоко, еще одно. Черпнул горсть кураги, отправил в рот. Запил все сбитнем, отвел руку.

Слуга тут же снова наполнил кубок.

Юрий Дмитриевич опять выпил и поднялся.

Скромная свита прошла в опочивальню вместе с ним. Постельничий и стольники сняли с повелителя одежду, облачили в ночную сорочку, откинули перед ним одеяло.

Князь Звенигородский опустился в перину, позволил себя укутать – и приподнял голову:

– Олай, ты чего это там затеял?

– Ну так, первому слуге в ногах спать полагается! – ответил боярин Басманов.

– Не морочь мне голову, ступай к себе! – откинулся на подушку правитель. – И Волге тоже скажи, чтобы в горнице не укладывался. Мы не в Москве, где Великий князь каждой тени боится, в моем доме мне ничего не грозит. Караульных в коридоре хватит за глаза и за уши. А вы ступайте жен своих ласкать. Служба не убежит.

Властитель Галича глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Но сон не шел…

Московское письмо, зажатое призрачно знакомым перстнем, при прикосновении обожгло его руку, словно попавший на ладонь уголек. Словно бы острые искры пробежали по жилам, пронзили сердце и резко всколыхнули память. С неправдоподобной отчетливостью непобедимый воевода увидел Софью прямо перед собой, совсем рядом, ощутил на себе ее дыхание, вдохнул ее запах. Его любимая словно бы шагнула в комнату из его памяти, встала прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки. Не та, юная, с каковой судьба свела его на безлюдной колокольне, а таковая, какой она оказалась минувшей весной. Та, которую он снова увидел после долгих лет разлуки.

Увидел – и отверг, с кровью и мясом вырывая собственное сердце…

Теперь же она снова стояла перед ним, сотканная из памяти. Уже не столь юная – но столь же невыносимо желанная.

Нет, даже более желанная, нежели в далеком прошлом!

Вестимо, потому, что теперь его любимая стала запретной…

И с того мгновения каждый день и каждый час, прожитый за прошедшие месяцы, князь Звенигородский сомневался в правильности своего поступка…

Да, конечно, – по закону, по совести, по чести, по холодному рассудку этот поступок был правильным. Негоже позорить жену своего брата, негоже касаться ее волос, пропуская их сквозь пальцы, шептать на ушко всякие нежности, целовать шею и плечи, гладить бедра, обжигать дыханием ее живот, срывать цветы наслаждения, холить и лелеять. Иными словами – бесчестить.

Князь Звенигородский все сделал правильно!

Вот только этим решением Юрий Дмитриевич буквально разорвал пополам свое сердце. Разорвал по живому – и оно до сих пор болело, кровоточило, не заживало!

Полгода, почитай, прошло с того момента. И вроде как мысли князя начали наконец-то потихоньку успокаиваться, боль стала отпускать, думы – уходить, меняться, отвлекаться на иные заботы…

И вот на тебе – письмо!

Властитель Галича повернулся на один бок, потом на другой. Подбил подушку, изогнулся удобнее. Полежал так. Снова повернулся на спину. Вывернулся на живот. Откинулся на спину.

И открыл глаза.

Письмо звало, манило его. Князь словно бы слышал его шепот, его зов. Он видел заветную грамоту сквозь толстую бревенчатую стену.

– Да Карачун его побери!!! – Юрий Дмитриевич резко поднялся, отбросил одеяло, вышел в соседнюю комнату. И замер в полной темноте.

Опустив руку, прошел вдоль стены, пока не ощутил тепло печи, нащупал и открыл дверцу. В слабом, почти бордовом свете углей нашел свечу, раздул один из угольков, запалил фитиль. С этим одиноким огоньком подступил к подоконнику, забрал свиток. Зубами стянул с него перстень и кое-как развернул. Прижал пальцами к слюде, быстро пробежал короткое послание глазами. Грустно усмехнулся, позволил бумаге свернуться, уронил на подоконник, положил перстень рядом. Вернулся обратно в опочивальню, задул свечу, лег в постель и мгновенно заснул.

И снилось князю, как он сидит в своем кресле перед окном на озеро. Просто сидит и смотрит. Там, впереди – лето. Катятся волны, носятся чайки, цветут лилии. Плывут облака.

Рядом стоит точно такое же кресло. В нем сидит Софья. Но на сей раз та, каковой она была пятнадцать лет назад. Молча сидит и смотрит в окно.

Просто сидит и смотрит.

Однако же во время этого невинного сна Юрий Дмитриевич впервые ощутил себя совершенно счастливым.

И потому утром, едва открыв глаза, первым делом приказал постельничим призвать сыновей пред свои очи.

Один из подворников тут же убежал исполнять приказ, в то время как двое других продолжили поднимать правителя из постели: сняли ночную сатиновую рубаху, накинули исподнюю шелковую, затянули ленточки под горлом, подали исподние порты, завязали на поясе и на щиколотках, затем принесли синие атласные шаровары, парчовую с лисьим подбоем ферязь длиною до колен…

От шубы Юрий Дмитриевич решительно отмахнулся – и без того тепло. Чай, не на пир или суд собирается, не на двор и не в святилище!

Последними князю подали тапочки без задников и небольшую войлочную стеганую тафью. Вернее, это была подаренная кем-то из купцов самаркандская тюбетейка с золотым шитьем и россыпью мелких самоцветов. Да токмо кто их, кроме самих мастеров‑тюбетейщиков, отличит?

Покуда Юрий Дмитриевич облачился, покуда ополоснул лицо прохладной водой из стоящего под зеркалом из полированного серебра кувшина, покуда промочил горло горячим пряным сбитнем, закусив его пряженцем с грибами, – прошло заметное время. Посему властитель Галича не проявил гнева, когда княжичи – сонно хлопающие глазами, с опухшими лицами и пахнущие перегаром – явились пред его очами токмо около полудня.

Юрий Дмитриевич лишь удивленно вскинул брови и ехидно полюбопытствовал:

– Никак, намедни праздновали? По какому поводу радость, коли не секрет?

– Взгрустнулось, батюшка, – ответил за всех старший княжич. – Как-то не сложилось вчера с охотой-то. Позорище одно, а не удальство. Ты вон целых трех кабанов положил, а мы все токмо хрюканье издалеча услышали. Обидно… Ну, мы с братьями, потому как поздно было, вместе в трапезную пошли подкрепиться. Медку выпили, поговорили… Слово за слово, мысли да рассказы. Так бочоночек и приговорили. Опосля еще один. А опосля и не считали…

– Вместе, выходит, сидели? – сделал вывод князь.

– Вместе, батюшка, – признались братья и неожиданно услышали:

– Это славно, что вы по сей день столь дружны остаетесь.

– А как же иначе, батюшка? – на сей раз за всех княжичей ответил младший Юрьевич, Дмитрий Красавчик.

– Славно, – повторил Юрий Дмитриевич, склонил голову набок и словно бы в неуверенности огладил правой ладонью подлокотник кресла. – Теперь же слушайте и внимайте. Я много думал в последние дни о вас, дети мои. Думал о том, как мужественно и достойно вы приняли свой крест, принеся клятву признавать старшинство Василия московского. Думал о том, как вы возмужали. О победах, добытых вами уже без моего совета и вразумления, тоже размышлял. О том, как достойно вы ведете себя, честь и храбрость выказывая. Думал… И пришел к мысли о том, что вы уже совсем не дети. Вы есть мужи взрослые и вполне способны жить своим умом! Ибо если взрослой жизни вовремя не начать, то никогда ей уже и не научишься.

Князь Звенигородский замолчал, облизнул неожиданно пересохшие губы.

Его сыновья терпеливо ждали продолжения.

– Сим повелеваю! – неожиданно громко и твердо объявил властитель Звенигорода, Вятки, Рузы и Галича. – Сим дарую тебе в удел, сын мой Василий, княжество Звенигородское и Бежецкое со всеми его городками и весями, пашнями, торгами и твердынями, с сего дня и до века, целиком и полностью в родовое владение! Сын мой Дмитрий! Сим дарую тебе в удел княжество Угличское, а также Рузу со всеми их городками и весями, пашнями, торгами и твердынями, с сего дня и до века, целиком и полностью в родовое владение! Дорога ныне встала крепкая, посему сбирайтесь оба и отправляйтесь принимать уделы под руку свою… – Юрий Дмитриевич снова чуть помедлил и улыбнулся: – Князья!

– Батюшка, а я? – с некоторой обидой выдохнул младший княжич.

– Ты остаешься здесь, – пожал плечами правитель. – Должен же я и стольному Галичу князя своего обеспечить? Ты, как младший, дома осядешь. Старшим же пора из гнезда отчего вылетать. Василий и Дмитрий… Ступайте, бросайте клич среди бояр, кто из них пожелает судьбу свою с вами связать, в вашу свиту перейти. Пусть не тревожится, я не обижусь. Начинайте людей собирать, рухлядь, припасы. Ну, и в путь, свое поприще топтать. Правьте!

– Ты даруешь нам уделы, отец? – неуверенно переспросил средний Дмитрий.

– Разве я неразборчиво сказываю? – Юрий Дмитриевич провел ладонью от усов до середины бороды. – Отныне вы – самовластные князья!

– Батюшка!!! – Поддавшись порыву, Дмитрий кинулся вперед и крепко прижался к груди правителя, обняв вместе с креслом. – Спасибо, батюшка! Благодарю!

– Ты достоин этого, сынок. Достоин. – Князь приобнял юношу левой рукой и потрепал по голове. – Пора тебе на себя заботу о роде нашем брать!

– Батюшка… – Василий подошел более степенно.

– Да, сынок, – поднял на него взгляд Юрий Дмитриевич. – И ты тоже. И ты, Красавчик. Отныне заботу о землях наших и о благополучии нашей семьи, всего нашего рода я поручаю вам! Сам же, вестимо, посвящу себя заботам о душе своей и замаливанию прежних грехов.

– Не рановато, отец, хоронить себя собираешься? – громко и бодро ответил Василий, положив ладонь ему на плечо. – Ты еще силен и крепок, нас всех с легкостью переживешь! Вон, на охоте минувшей единственный трех свиней в изгоне взял. А тут вдруг наследство делить затеял! С чего?

– Разве я не сказывал? – отпустив Дмитрия, пожал плечами князь. – Грешен я, и грех мой велик есть. Клятва ваша о принятии на себя надлежащего искупления избавила меня от тревог мирских. Отчего бы теперь не позаботиться о тревоге душевной?

– Значит, мы все теперь полноправные князья? – словно бы только теперь осознал случившееся младший княжич.

– Да, дети мои, – уже в который раз подтвердил Юрий Дмитриевич. – Вы теперь князья. И вам пора набирать свиты!

– Благодарю, батюшка! Можешь во мне не сомневаться! – Василий поклонился, устремился к двери.

– Будь уверен во мне, батюшка! Не подведу, не опозорю, – поддакнул ему Дмитрий и тоже поспешил к двери.

– Спасибо, отец… – неуверенно произнес младший из сыновей, замявшись на пороге.

Юрий Дмитриевич меж тем поднялся, подошел к окну, уперся лбом в свинцовую поперечину, вглядываясь в волнисто-радужную белизну, что царила за двойными слюдяными пластинами. Его сердце стучало, словно бы у юнца, первый раз увидевшего обнаженную девку, лицо горело, тело пробила легкая дрожь.

Вот и все, он сделал этот шаг! Сделал быстро и решительно, как и надлежит взрослому мужу справляться с самыми трудными и опасными проблемами.

Его мучило двойственное чувство. С одной стороны, Юрий Дмитриевич полагал сей поступок правильным. Отречься от мира, от суеты, покаяться… Удалиться в тихую обитель, дабы замолить грех предательства и запретной любви вдали от чужих глаз и людской молвы. И раз уж проступок сей у них с Софьей один на двоих, – то почему бы им не замаливать его вместе[15]?

Вдвоем…

И могучий князь едва не заскрипел зубами, с пугающей яркостью ощутив запах Софьиных волос, шелест сарафана, прикосновение ее бархатистой кожи, ее шепот, ее глаза, ее раскаленное дыхание…

Юрий Дмитриевич шумно вдохнул и мотнул головой, не отрывая лба от тяжелой рамы.

Это с одной стороны…

С другой – он чувствовал, он знал, он понимал, что в сих его покаянных помыслах таился скрытый обман! Хитрость, изворотливость, гнусная ловкость, измена клятве, данной им умирающему брату…

Мужчина чувствовал сие, но гнал холодное склизкое чувство прочь, отворачивался от него, пытался спрятать в самый дальний и темный, самый потаенный уголок души, усилием воли возвращая помыслы к отречению и покаянию. Мечтаниям о том, как они с Софьей уединятся и станут сообща, в одной общей келье, стоя бок о бок, взявшись за руки, замаливать свой долгий и тяжкий грех.

– Софья! – неожиданно сорвалось с его уст забытое имя. – Софьюшка моя, горлица горячая, лебедушка прекрасная, чаровница ненаглядная…

– Отец, так я должен собирать для себя свиту?

Юрий Дмитриевич вздрогнул, услышав голос младшего сына.

– О чем ты говоришь, сынок?

– Васька с Димкой считают, что я еще не князь! – с обидой выкрикнул юноша. – Что ты меня при себе оставляешь, маленьким!

– Ты – князь, мой мальчик, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Ты что, братьев своих не знаешь? Они просто дразнятся. Как только я удалюсь в скит, ты останешься полновластным властителем Галича и всех наших заволочных владений. Но изыскивать свиту, я так полагаю, тебе и вправду ни к чему. В Галиче с тобою останутся мои верные бояре, каковые на первых порах и поддержат, и посоветуют, и защитят.

Младший из Юрьевичей помолчал, сложил руки на груди.

– Так ты и вправду намерен отречься от своего звания, отец? Удалиться от мира?

– Сие решено накрепко, Дмитрий! – твердо ответил князь, слегка усмехнулся и развел руками: – Вот, вскорости сии покои станут твоими. Присматривайся.

– Мне мои больше нравятся, батюшка. Там красиво, уютно. Да и привык я к ним.

– Дело твое, Дима, – не стал спорить отец. – Ты же князь. Однако настанет день, когда у тебя у самого родится сын. И тогда все твое по праву станет его. Начнется же сие с того, что светелки свои детские тебе придется все-таки уступить. Комнату, дружины, город, земли… Как я сейчас отдаю все вам, так и ты отдашь сие моим внукам, а они – правнукам, а те – праправнукам…

Князь внезапно прошел вперед и крепко обнял сына, похлопал его по спине:

– Я люблю тебя, мой мальчик. Ступай и ни о чем не беспокойся!

Но не успела закрыться дверь за Дмитрием Юрьевичем, как она тут же распахнулась перед боярином Олаем Басмановым, примчавшимся в одном только зипуне поверх исподнего.

– Да так ли сие, княже?! – выпучив глаза, громко спросил он: – Нечто ты и вправду от мира отречься задумал?!

– Рано или поздно сие должно было случиться, друг мой, – слабо пожал плечами правитель. – И лучше рано, коли я желаю замолить свои грехи в здравом уме и твердой памяти, а не угаснуть в слабости и беспомощности. Мои сыновья возмужали, им пора становиться самовластными князьями. Пусть так и будет! Я передам свои владения в их крепкие руки, разделю наследство при жизни, а не в духовной грамоте, и удалюсь в тихую пустынь.

Верный сотник тяжело вздохнул, прошел вперед и повернулся спиной к печи, замер в двух шагах перед повелителем. Прищипнул покрытый длинной щетиной подбородок, вскинул голову.

– Я слышал про одного магрибского падишаха. Когда у него подросли дети, он поделил свое царствие между ними, сам же решил остаток жизни ездить от одного сына к другому, гостевать у них в почете и уважении, отдыхать и молиться. И знаешь, что сделали его дети, едва только они стали самовластными султанами, а он – обычным стариком? Они продали своего отца в рабство, дабы тот не докучал им своими приездами!

Князь Юрий Дмитриевич сперва нахмурился, но тут же откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся:

– Признайся, друг мой, ты придумал сию историю сам, только что, дабы хорошенько меня напугать? Никогда не поверю, чтобы даже в самой дикой и злобной стране дети могли столь бессовестно отречься от батюшки! Но тем не менее… Я не собираюсь докучать сыновьям надзором и удалюсь в пустынь куда-нибудь на Кубенское озеро, оставив ее в своем владении. Посему о моей безопасности, друже, ты можешь не беспокоиться.

– Прости, княже, – мотнул головой слуга, – но благополучие земли Галичской беспокоит меня не менее, нежели твой покой! Деды и прадеды не помнят более мудрого и умелого правителя, нежели ты. Как народ твой, Юрий Дмитриевич? На кого ты желаешь нас бросить?!

– Вестимо, боярин Олай, я смог передать сыновьям весь свой опыт и помыслы. Они честны и знающи, они умеют держать клятвы и избегать подлости. Они смогут достичь в деяниях своих куда большего, нежели я. А коли вдруг понадобится мой совет, то я ведь не на смертном одре нахожусь, а всего лишь в отшельничество удаляюсь! Никто не запрещает сыновьям навещать меня в моей пустыни, приходить за судом и беседой. Однако же отныне они есть самовластные князья! Пусть учатся повелевать сами и сами отвечать за свои решения.

– Даже княжич Дмитрий Красивый? Твоему сыну нет и осьмнадцати годов, а ты вручаешь ему самый великий из городов своих, свою столицу! Хватит ли сему отроку мудрости и опыта, дабы сохранить величие сего владения?

– Ты ошибаешься, друг мой, – покачал головой искушенный жизнью правитель. – Я не вручаю лучший из городов своему младшему отпрыску, я вручаю младшее чадо свое под покровительство прекрасного и великого города! Здесь, в Галиче, пребывают самые знающие и храбрые из моих бояр, самые лучшие из воинов, здесь моя свита, без которой я есмь обычный ратник, и не более того. Здесь есть ты, Олай, мой верный друг и соратник! Дмитрий остается в ваших руках, и вы вырастите из него лучшего властителя из лучших, вы подарите ему знания и опыт, вы сделаете из него непобедимого воеводу! Вы отдадите ему все то, что я отдал вам, когда собирал, учил, когда водил в походы, когда поручал дела хозяйственные и земельные. Вы часть меня самого, мой верный Олай. Вы умеете править и побеждать не хуже меня. И вы научите всему этому моего младшенького ребенка! Старшим же сия помощь покажется лишь обузой, они уже успели вообразить себя взрослыми. Так что пускай властвуют собственным разумением! Пару раз обожгутся, тогда, глядишь, ужо в полный рассудок и войдут.

Боярин немного помолчал и вздохнул:

– Вестимо, мне тебя не отговорить, Юрий Дмитриевич?

Князь не успел ответить – дверь распахнулась, и в комнату ворвался старший из сыновей правителя:

– Батюшка, Димка сманил с собою всех зелейщиков! Скажи ему, сие нечестно! Пусть половину отдаст! Порох не токмо ему одному, он всем надобен!

На лице боярина Басманова появилась ехидная усмешка. Вслух он ничего не сказал, но во всем облике отразился саркастический вопрос:

«И это есть самовластные князья?!»

– Хорошо хоть не по духовной наследство делите… – скорее верному соратнику, нежели сыну ответил правитель. – А то бы, верно, уже и рассорились насмерть. – А затем повысил голос: – Как же сие возможно, Василий? У нас зелейщиков не меньше сотни, не считая подмастерьев и помощников! Стольких работников никому не сманить! Да столько никому и не надобно…

– Но он забрал самых лучших, отец!

– Значит, все-таки не всех? – поднялся из кресла Юрий Дмитриевич. – Вестимо, самым лучшим он предложил нечто очень хорошее, коли они пожелали покинуть отчие дома и перебраться на новое место? Так предложи им что-то еще большее! Доход, двор, землю… Ремесленник, он ведь не полонянин, его в цепях с места на место не перевезешь, за серебро у хозяина не перекупишь. Коли его супротив воли гонять, опосля никакой работы не получишь. Хорошо, если халтурой какой отделываться станет, лишь бы не заставляли. А скорее и вовсе бросит дело, и все! Без души и желания – оно ведь и лукошка простого не сплетешь. Все кривыми да косыми получаться станут.

– Дык ведь хапнул и не подпускает, батюшка! – пожаловался Василий Юрьевич, теперь уже не княжич, а полновластный князь. – Может статься, я бы и договорился, но Димкины холопы мастеров прячут! Сказывают, в сборах они, и не найти.

– Вот же хитрец! – вроде как даже с одобрением покачал головой Юрий Дмитриевич. – Ладно, пойдем, побеседуем. Вестимо, вовсе и не всех. Вестимо, вовсе и не лучших. Сейчас разберемся.

* * *

Вскоре выяснилось, что Дмитрий сманил аж семерых самых опытных селитренников. Родителю пришлось довольно долго убеждать ребенка, что столько умельцев ему совершенно ни к чему, ибо всего один хороший мастер способен сварить столько «китайского снега», сколько токмо захочется, – надобно лишь дать ему потребное число помощников да гнилья с навозом и прочей требухи.

Но едва токмо братья помирились по числу добытчиков пороха, как тут же случилась ссора по количеству пушечных стволов, каковые сможет забрать каждый для своей дружины, и само собой – по количеству огненного зелья из родительских погребов. Раньше оное было вроде как общее, бери, сколько для похода надобно, – а ныне каждому надобно свое, да еще и про запас, дабы дружина беззубой в трудный час не осталась!

Но хуже всего пришлось с самими дружинниками. Ибо оба княжича знали, кто из ратников отважнее, кто быстрее или сообразительней, кто честный, кто веселый, а кто с ленцой, хвастлив да выпить не дурак. Каждый из братьев желал сманить за собою лучших, обещал возвышения и награды, славу и землю. И опять дело едва не дошло до вражды – и опять пришлось вмешиваться старшим, успокаивая детей и рассуживая.

Больше всех повезло, понятно, младшенькому – ибо старшее поколение покидать столицу Заволочья не пожелало.

Дальше все было проще – по отцовской воле и по справедливости старшие из боярских детей записывались к старшему из братьев, младшие – к младшему.

Разумеется, случались и единственные сыновья, и трое-четверо – но таких было не очень много, так что как-то договаривались. Кто-то по своей воле князя выбирал, кто-то на волю жребия полагался. Но разрешилась в итоге и сия сложность.

В сравнении с этими хлопотами споры о всякой рухляди прошли почти незамеченными – и спустя две недели княжеские обозы наконец-то выехали из ворот города на озерный лед, дабы отправиться в дальний путь, в новоявленные княжеские столицы.

Город моментально опустел, затих, словно бы угас. В Галиче, пожалуй, не осталось ни единого двора, который не потерял бы кого-то из близких: братьев, сыновей. А кто-то и родителей. И пусть они не сгинули, не погибли, не попали в полон, а всего лишь отправились в новую жизнь – возможно, даже более счастливую и славную, нежели прежняя, – однако печаль расставания все равно осталась.

Галич опустел и затих…

В этом грустном покое нужные слова легко и просто легли на лист выбеленной бумаги:


«Единственная любовь моя! Наша жизнь случилась долгая и отрадная. Порою странная, порою счастливая, порою греховная. В ней есть, что вспомнить, есть, чему радоваться, и есть, чего стыдиться. Ты права, мудрейшая и прекраснейшая из женщин. Нам пора покинуть сей мир, дабы остаться наедине с сими воспоминаниями и замолить грехи. И раз уж деяния многие свершались нами вдвоем, то верю я, что и замаливать их нам надобно вместе. Полагаю, достойнее всего станет вершить сие в уединенной обители, вдали от чужих глаз и людской молвы. Коли ты не против, я знаю один тихий скромный скит возле Кубенского озера. Людей в нем мало, но кроме тебя, мне в этом мире все едино никто и не надобен».


Выждав несколько минут, покуда чернила высохнут, князь скрутил лист в тугой свиток, снял с уголка пюпитра синюю нить, обернул грамоту в несколько витков. Затем капнул на нее со свечи немного воска, слегка подул и запечатал послание оттиском перстня, украшающего средний палец. Повел плечами, отступил к двери, толкнул створку:

– Эй, служивые, кто там сегодня на страже? Гонца московского призовите! Хватит ему бока пролеживать, пора и домой.

Не дожидаясь ответа, Дмитрий Юрьевич вернулся к пюпитру. Потрогал перо, чернильницу, похлопал ладонью по бумаге. Отступил к быстро темнеющему окну, попытался разглядеть происходящее за слюдяными пластинами. Недовольно поморщился:

– Пожалуй, сегодня выезжать уже поздно. Придется ждать утра.

Он покрутил свиток в руках, опустил было на подоконник – и тут же подхватил. Переложил из ладони в ладонь и снова опустил, на этот раз на пюпитр возле чернильницы. И снова тут же подхватил. Письмо словно бы жгло ему пальцы – и вместе с тем князь боялся выпустить его из рук, опустить, расстаться. Сокрытая в послании тайна казалась слишком важна, слишком опасна, чтобы открыться чужим очам, попасть в посторонние руки.

– Да что же там?! – наконец не выдержал он, снова направился к двери, однако створка распахнулась прежде, нежели он коснулся ручки.

– Прости, княже, – поклонился ему седовласый ключник. – Нет гонца московского, ускакал.

– Ты что-то путаешь, старый! – возмутился Юрий Дмитриевич. – Как посланец мог ускакать без моего дозволения?

– Воля твоя, княже, – не стал спорить слуга, – однако же ему на кормление крупы, мяса и рыбы я на кухне не выделял. Нет рта, нет расхода. Вестимо, холоп-то не твой, Юрий Дмитриевич. Поручение своего князя он исполнил, вот обратно на службу и поспешил.

– Без ответа? – гневно вопросил правитель. – Даже на словах не услышав, чего передать надобно?

– То ж не я промахнулся, княже, – осторожно напомнил хозяину ключник. – Сие отрок московский. Совсем мальчик, помнится, был. Чистое дитя. Мог и растеряться, перепутать. Коли тебе надобен гонец, Юрий Дмитриевич, я его скорейше сыщу. Куда скакать надобно, государь?

– Да… Да, сие верно, – спохватился правитель. – Ты не виноват. Вязать и держать московского отрока я не приказывал. Стало быть, умчался? Жаль.

– Велишь сыскать вестника до Москвы? – поняв, что гроза миновала, с явным облегчением поклонился правителю престарелый слуга.

– Какой вестник, старый? Ночь на дворе! – недовольно повысил голос князь. – Пропал отрок и пропал. Ступай!

Юрий Дмитриевич быстро подошел к печи, открыл дверцу и поспешно бросил жгущую ему пальцы грамоту в огонь.

Он слишком боялся разоблачения, чтобы оставить письмо там, где кто-то мог его прочитать, намеренно или случайно. То есть – оставить вообще хоть где-нибудь! Уж лучше написать его снова, нежели рисковать раскрытием подобного секрета!

Будет гонец – будет и письмо.

Спешить уже некуда – все решено и обратной дороги нет. Узнает Софья о его согласии неделей раньше или позже – какая разница? Так что суета тут совершенно ни к чему. Посланца надобно выбрать надежного, преданного, молчаливого и нелюбопытного.

А до тех пор…

Самый лучший тайник – это серый пепел на горячих углях.


1 января 1434 года. Москва, Кремль. Женская половина дворца

Поперва Пелагея прижалась ухом к двери, прислушиваясь к происходящему внутри.

Трое юных стражников, одетых поверх дорогих шелковых рубашек в парчовые ферязи, покосились на нее с некоторым недоумением – однако делать замечания любимице государевой матушки не посмели. Слушает ключница и слушает. Стало быть, так и надобно.

– Тихо больно ныне у княгини… – наконец решила служанка и отворила створку. Заглянула внутрь, затем неслышно скользнула дальше, за порогом низко поклонилась: – Прости за беспокойство, великая госпожа, гонец из Галича вернулся.

– Зови! – кратко ответила Софья Витовтовна, отвернувшись от разложенных на сундуках отрезов парчи. Перевела взгляд на запыхавшегося паренька, слегка вскинула брови, словно спрашивая: где?

– Письма нет, великая госпожа, – призналась ключница и с силой толкнула мальчишку локтем в бок.

– Недовольство сильное князь Юрий Дмитриевич выказал, когда меня увидел, – поспешно поведал юный гонец. – Свиток брать не пожелал, а когда я о нем напомнил и вручил, то и читать-то не стал, к окну бросил. Про ответ и вовсе не сказывал.

– Не стал читать? – Княгиня-мать вздернула подбородок и выпрямилась.

Отрок, увидев, как у правительницы заиграли желваки, попятился от надвигающегося гнева. Однако гроза не спешила грохотать молниями. Царственная женщина сделала два шага вперед, провела пальцем по щеке вестника и почти спокойным голосом спросила:

– Где сейчас находится мой сын? Желаю его видеть. Без промедления!

* * *

Где мог находиться погожим зимним днем восемнадцатилетний юноша со своей шестнадцатилетней супругой? Разумеется, на горке, залитой на крутом склоне сразу за площадью перед парадным крыльцом Великокняжеского дворца!

Мальчишки, что всего пять лет назад беззаботно катались здесь на санках и рогожах, кусках ковров и просто на седалище, – ныне подросли и стали солидной великокняжеской свитой; князьями и боярами, сотниками и воеводами, сокольничими, конюшими и кравчими. Стали знатью… Но при всем том – остались все теми же мальчишками, веселыми и беззаботными. Семнадцать, восемнадцать – даже двадцать лет! Минувшие годы научили их лишь малому – не кататься на рогоже и на собственной заднице, ибо несолидно сопровождать веселье накрытым возле горки столом, уставленным кубками, винными кувшинами, блюдами с ветчиной и сластями, медом и ревенем.

Иные из сих витязей стали солидными женатыми мужами, иные именитыми боярами, иные даже солидными дьяками, но изменило сие токмо одно: теперь вместе с мальчишками катались и юные, румяные девицы, вместе с супругами наслаждаясь скоростью, весельем и вином. Ведь счастье знатного происхождения заключается в том, что замужней даме не надобно сразу из-под венца браться за ухваты, кадки и горшки. Для сего существовала дворня. Равно как и делами хозяйственными, земельными, денежными занималось многоопытное старшее поколение. И чаще всего делиться заботами особо не спешило.

Вот и в Кремле отчеты старшин и наместников, доклады приказчиков и мытарей, переписные листы и посольские грамоты отправлялись напрямую к княгине-матери. Она решала все споры и разногласия, подписывала выплаты и даровала вклады, направляла служивых людей на воеводства и в порубежье, назначала стряпчих и подьячих, учитывала тягло и мыт, утверждала росписи уже много-много лет – занимаясь сим привычно и уверенно, возвышая рода преданные и послушные и отрезая от прибыльных мест тех бояр, про которых долетали к ней недобрые слухи.

А Великий князь Василий Васильевич и юная великая княгиня Мария Ярославовна в это самое время беззаботно носились на санках с горы, крепко обнимая друг друга, пили терпкое вино и крепко целовались – они ведь женаты, им сие дозволено!

Слуги выставляли сани, сплетенные из ивовой лозы и накрытые кошмой, на верхний край склона, государыня с широкой улыбкой на лице забиралась внутрь, правитель державы ловко запрыгивал на задок, с силой отталкивался – и под восторженный смех девушки царственная пара мчалась до самой стены, захлебываясь морозным встречным ветром, поворачивали влево, разгоняясь все сильнее и сильнее, взлетали на высокий завал, сделанный из свезенного со всей крепости снега, и медленно откатывались к укреплению под Фроловской башней.

Девушка выскакивала прямо в объятия супруга, кружилась в них.

Они поднимались на склон – и возле ворот князя и княгиню встречали застеленные овчиной расписные сани. В охапки мягких мехов молодые падали безо всякой опаски, и пара могучих серых рысаков мчалась обратно к парадному крыльцу. Вернее – к столу. Здесь одетые в собольи шубы и парчовые охабни румяные юноши уже наполняли кубки, накалывали на деревянные спицы курагу и чернослив, встречая Марию и Василия поклонами и угощением:

– Испей с дороги, моя царица! Промочи горло, княже!

Молодые пили, улыбаясь и глядя друг другу в глаза, и угощали друг друга из своих рук, и о чем-то тихо шептались, – ибо со счастливого часа их свадьбы не прошло еще и полугода… из которых почти пять месяцев успели украсть дальние ратные походы. Так что супруги еще не успели привыкнуть к своему счастью, к праву находиться вместе, рядом и к праву невозбранно целовать, обнимать и ласкать друг друга.

Прочим князьям и боярам такового почета – саней от Фроловской башни до крыльца да поднесенного кубка – не полагалось. Зато остальные гости могли позволить себе и потолкаться, спихивая друг друга на ледяной накат, и опрокинуться на горку большой компанией, скатываясь на обычной кошме или вытертом ковре, свалиться с перегруженных саней, кувыркаясь в снегу.

Столь же вольно касаться государя и государыни никто, понятно, себе не позволял. Ибо баловство баловством, а бунт бунтом. И что весело быку – недоступно для Юпитера.

Однако необходимость прогуливаться пешком и собственноручно наливать себе угощение остальную свиту особо не тяготила. Они и угощались, и шутили, и с удовольствием уносились вниз по склону навстречу ветру.

Синее, зеленое, алое сукно шуб и шаровар, золотистая парча охабней, перья и самоцветы на шапках, бисерная вышивка на валенках. Золотые кубки и серебряные кубки на столе, аромат вина и сластей в воздухе, шум, гам, смех…

Увидев все это со ступеней крыльца, Софья Витовтовна даже замедлила шаг, испытывая смешанные чувства: здесь была и радость за счастье детей, и тоска по юности, и некая зависть, ибо сама она в их годы сражалась за свое счастье, высшей королевской волей обреченная на одиночество, запертая на острове, проклятая ведьминым званием. Ей никто просто так любви и знатности не дарил – она сама завоевала свой трон и свое звание и удержала одна против целого мира!

Сможет ли современная, совершенно безмятежная молодежь понять сию тяжесть: каково строить будущее тяжким трудом и ежедневными кропотливыми стараниями? Каково складывать свое счастье кирпичик за кирпичиком, завоевывать его шаг за шагом, битва за битвой, победа за победой?..

Мысль о победах вызвала из памяти сундук, полный поясами поверженных князем Юрием врагов, а также воспоминания о его сильных руках, о его жарких поцелуях, его нестерпимых ласках. И о его предательстве, его измене, его отторжении.

Юрий опять ее предал! Предал их страсть, убил их любовь, отверг ее чувства, отринул ее саму!

Боль случившегося предательства холодом растеклась по жилам и ожесточила сердце женщины. Она передернула плечами и решительно направилась вниз по ступеням – подобная огромному ворону в повязанном поверх черепахового кокошника черном пуховом плаще, в темном вельветовом сарафане с бумажным подбоем и длинной овчинной душегрейке, мрачно-коричневой, с шитьем из синего бисера по краю.

Княгини Салтыкова и Тулеева, следовавшие за вдовой княгиней-матерью, тоже были одеты во все темное, под стать своей госпоже. Кравчая и постельничья не желали раздражать Софью Витовтовну пестрыми нарядами, коли уж у княгини-матери наступило мрачное настроение.

Сложив руки на животе и вскинув подбородок, княгиня-мать приблизилась к накрытому столу – и словно бы зимняя карачунова тень накрыла веселье молодежи. Стихли крики и смех, оборвались разговоры. Юные князья, бояре и их спутницы поспешили поставить кубки на столы и склонились перед властной женщиной в глубоких поклонах.

– Мне жаль прерывать ваш праздник, славные витязи, но пришел час призвать вас к исполнению долга, – степенно сообщила Софья Витовтовна. – Князь Юрий Дмитриевич взбунтовался. Надобно призвать его к ответу. Седлайте коней, доставайте броню, правьте ваши сабли. Великий князь Василий собирает поход на Галич!

Женщина перевела взгляд на правителя державы, медленно опустила подбородок:

– Собирайся, сын.

– Да, государь! Воля твоя, государь. – Моментально утратившие веселье гости стали торопливо расходиться.

Василий Васильевич ощутил, как его локоть крепко сжали пальцы супруги, – но промолчал. Не ссориться же с матушкой при слугах!

И только когда площадь перед горкой опустела, Великий князь подошел к матери и наконец-то переспросил:

– Неужели дядюшка взбунтовался?

– Василий, он напал на тебя возле речки Куси! – напомнила вдовая княгиня. – Разве это не бунт?

– Напал на рать, каковая шла воевать Галич, матушка, – возразил правитель.

– Какая разница? – небрежно пожала плечами Софья Витовтовна. – Он должен был повиноваться твоей воле! Склонить свою выю и принять назначенную кару, а не обнажать клинка. Это был бунт, сын мой. Самый настоящий бунт! Посему ты обязан ответить! Показать свою власть! Примерно наказать крамольника, дабы всем прочим стало неповадно! Посему отправляйся в Галич и привези Юрия в колодках! Поставь его предо мной на колени и заставь молить о прощении! Втопчи его в грязь, вынуди глотнуть рабского унижения!

– Он разгромил меня дважды, матушка, – повысил голос юный государь. – Но не унизил ни разу! Даже среди луж крови, оставшихся на поле брани, в горячке победы он начал с того, что даровал мне, побежденному, княжеский титул! А затем вернул и московский трон. Я не должен, не могу ответить ему бесчестием!

– Сперва он должен принять твою власть, Василий! – твердо ответила Софья Витовтовна. – Поставь его на колени, сын мой! Поставь его на колени! А уж потом можешь проявлять свою милость, сколько пожелаешь. Докажи всей ойкумене, что ты есть истинный властитель всея Руси, а не слабый мальчик, полагающийся на милость своего дядюшки. Привези его в колодках! Дай мне посмотреть на его слезы и услышать его мольбы о милосердии! А уж потом можешь прощать и награждать, сколько пожелаешь.

Юный властитель глубоко вздохнул, выдохнул и напомнил:

– Три месяца тому назад, матушка, галичане рассеяли мою армию. Мои бояре потеряли на Куси свои припасы, броню, оружие. Надобно изрядное время, дабы они снова смогли собраться для похода.

– Юрий Дмитриевич полагает точно так же, – криво усмехнулась княгиня-мать, – и мнит себя в безопасности. Ты застанешь его врасплох. Дворцовая стража, московское ополчение, бояре из твоей свиты… Их закрома полны, оружейки огромны. Они с легкостью снарядят свежие полки. Пусть твоя дружина составит всего тридцать или даже двадцать сотен, а не пятнадцать тысяч, но они с нами сейчас! Эти воины смогут подняться в седло уже послезавтра. Я передам первому воеводе, что ты приказал призвать охотников для похода из числа простолюдин и открыть для них дворцовые оружейные кладовые. Это даст тебе еще десяток ратных сотен. Сейчас Галич не ожидает нападения. Так ступай и покори его! Привези мне князя Юрия и поставь предо мной на колени! Я благословляю тебя на эту победу. И да пребудет с тобою милость богов!

Софья Витовтовна, не дожидаясь ответа, резко кивнула, сделала свите знак следовать за ней и отправилась обратно к крыльцу.

Когда вдовая государыня удалилась на почтительное расстояние, Великая княгиня Мария снова с силой дернула мужа за локоть:

– Василий, ты же обещал! Ты обещал больше не уходить, больше не воевать со своим дядей! Как же ты соглашаешься? Зачем, почему? Ты ведь только что вернулся! Мы с тобою после свадьбы всего дней десять вместе и побыли, Васенька мой. И вот опять… – И вдруг супруга горячо попросила: – Васенька, откажись! Не ходи!

– Разве ты не слышала, Мария? – с явной обидой в голосе ответил юный государь. – Меня никто ни о чем даже не спросил! Росписи составлены, грамоты призывные подписаны, гонцы в седла поднимаются, дабы ополчение призывать. Армия скоро выступает…

– Так отмени поход, Васенька! Скажи, что не хочешь, что передумал!

– Как?! – резко повернулся к ней юный Великий князь. – Сама видишь, матушка меня слышать не желает!

– Ты же государь! Объяви свою волю!

– Как, кому?! Росписи уже составлены, ополчение оповещено, серебро из казны выделено, добровольцы созываются. Поход считай что начался и его уже не отменить.

– Но ты же государь, ты правитель всех московских земель! – чуть ли не закричала в отчаянии юная супруга. – Объяви свою волю дружинам собравшимся, объяви ее дьякам в Думной палате! Скажи, что не желаешь, и все! Великий князь ты или нет?

Василий Васильевич скривился, словно бы от боли, вздохнул:

– Объявить волю легко, – полушепотом произнес он. – Но только что мне делать, коли они вдруг не подчинятся?

– Как это не подчинятся? – опешила девочка. – Ты ведь Великий князь!

На этот раз ее супруг не отвечал очень долго, о чем-то мучительно размышляя. Потом накрыл ее ладонь своею, поднес к губам, поцеловал и тихо произнес:

– Твой брат, князь Серпуховской, главный московский воевода. Спроси его, милая, чей приказ он исполнит – мой или моей матери? Подчинится ли он мне, если я пожелаю прекратить войну с моим дядей?

– Хорошо! – с легкостью согласилась девочка, гневно отдернула руку и даже повысила голос, уже сама требуя от мужа: – Давай спросим! Давай-давай! Вот прямо сейчас позовем его к себе и ты прикажешь все отменить! Давай, вели его отыскать! – но вдруг спохватилась: – Нет, не так… Я знаю, как и что надобно сказать. Подожди приказывать. Пусть он разделит с нами сегодняшний обед! Вот тогда, при мне, все ему и скажи!

* * *

Жизнь Великого князя состоит не токмо из многолюдных пышных пиров. Порою он кушает лишь для того, чтобы утолить голод, скромно и келейно, в одиночестве либо с супругой. Так вышло и на сей раз. Москва готовилась к походу – вся челядь крутилась в хлопотах, и боярам стало не до долгих хмельных посиделок. Посему обед для юной супружеской четы стольники накрыли в горнице перед государевой опочивальней, у окна, на небольшом столе между двумя креслами. Да и сам обед оказался очень скромным, почти крестьянским: овсяная каша с медом и тыквой, щучье заливное да заячьи почки на вертеле. Ну и, понятно, миска со сластями: пастилой, цукатами, изюмом и курагой.

Князь Серпуховской к началу трапезы опоздал, но появился еще до того, как супруги покончили с кашей, поклонился в дверях:

– Ты меня звал, государь?

– Васенька! – радостно воскликнула девушка, вскочила, кинулась к брату и крепко его обняла, потом отстранилась и хлопнула ладонью по груди: – Что же тебя не видно во дворце совсем, окаянный? Не кажешься и не кажешься! Соскучилась я!

– Отвлекать не хочу, Ягодка, – юный воевода поцеловал сестру в щеку. – Ноне уж не я в твоей жизни главный мужчина. Надобно и совесть иметь.

– Ты хоть бы поздоровался! – Великая княгиня за руку повела князя к столу. – Садись, братик. Сбитня с нами испей, заливного поешь, почек испробуй. Расскажи, как живешь, о чем заботишься? Как там усадьба наша, удел отцовский?

– Надеюсь, что хорошо, Ягодка, – придвинул к столу лавку князь Серпуховской. – Я там уже больше года не бывал, никак не вырваться. Служба, походы, смотры – и опять походы новые. Уже третий всего за полгода получается!

– Вот я и решил, Василий Ярославович, нынешний поход на Галич отменить, – кратко и четко, без предисловий, сообщил Великий князь. – Распускай полки, княже, возвращай припасы по амбарам, занимайся своим хозяйством.

Первый воевода так и замер с протянутой к кубку рукой. Затем медленно опустил ладонь на стол и после очень долгого молчания хрипло проговорил:

– Но все полки уже собраны, государь, обозы сложены, росписи подписаны, охотники из черного люда в ратники верстаются. Сего дела уже не остановить.

– Но я приказываю тебе, Василий Ярославович, – с нажимом сказал Великий князь.

– Коли ты утомился от походов, государь, – осторожно ответил первый воевода, – то я могу сам повести твою дружину на Галич, командуя ею твоим именем. Ты же оставайся здесь с молодой женой.

– Я не желаю оставаться здесь, Василий Ярославович! Я желаю распустить полки! – решительно повторил Великий князь.

– Но им всем ужо и места сбора назначены…

– Разве ты не слышал приказа своего господина, Василий?! – не выдержав, вмешалась в разговор Великая княгиня. – Он приказал распустить полки!

– Если я прикажу распустить полки, Ягодка, – признался сестре князь Серпуховской, – Софья Витовтовна просто поставит во главу дружины другого воеводу, а меня сошлет в опалу.

– Но ведь это приказ Великого князя, брат!

– Но роспись подписывает не он, Ягодка, а Софья Витовтовна! – мучительно выдавливая слова, ответил сестре князь Серпуховской. – Полки идут по росписи, а не по слову изустному. По ним жалованье платится, по ним места назначаются, по ним полки разводятся! Росписи уже составлены, к ополчению разосланы, воеводами и старостами исполняются. На всех великокняжеская печать и подпись Софьи Витовтовны. Не исполнить сего приказа – это измена.

– Тогда пусть приносят росписи моему мужу, он подпишет их сам!

– Княгиня-мать не составляет росписи сама, сестра. Их составляет дьяк по приказу Софьи Витовтовны, а по головам подьячие расписывают, а то и стряпчие. Посему подпись супруга твоего ничего не поменяет. Как княгиня стряпчим велит, так они и сделают. И какая потом разница, чья подпись под грамотой появится?

– Пусть дьяки придут сюда, к государю, и он прикажет им, что надобно делать!

– Остановись, Василий Ярославович! – неожиданно вмешался в спор Великий князь. – Никого не надобно звать, не суетись. Знамо, никто похода отменять не собирается! Выступим, как назначено, и ты в сем деле станешь первым воеводой. Ты извини, спор у нас с супругой случился. Расставаться не хочется. Но супротив судьбы не поспоришь. Придется уходить. Однако же задерживать тебя более не стану, княже. Вестимо, у тебя ныне много хлопот. Воеводское место труда постоянного требует. Ступай.

– Да, государь. – Медленно поднялся из-за стола князь Серпуховской. – Благодарствую за доверие.

Он понимал, чувствовал, что юные супруги что-то недоговаривают. Что странный разговор случился не просто так. И хотелось бы спросить, узнать подробнее… Но кто посмеет допрашивать Великого князя? Кто посмеет допрашивать государыню, пусть даже она и твоя младшая сестра?

Первый воевода отступил к дверям, поклонился и вышел наружу.

– Вот видишь, моя лебедушка, – тихо произнес Василий Васильевич. – Если уж даже твой брат и мой шурин отказывается мне повиноваться, то что же тогда говорить про всех остальных? Одно дело, коли твой брат с нами наедине признал, что воля Софьи Витовтовны для него важнее моей. Сие меж нами останется. Тайна своя, семейная. Но совсем другое, коли я полки боярские созову, да сверх того дьяков с воеводами, коли я им прилюдно волю свою объявлю, а они так же прилюдно мою волю исполнять откажутся. Вот как твой брат только что мой приказ открыто отверг, так же и прочие бояре поступят. Да еще публично, при всем честном народе! От подобного позора уже никогда в жизни отмыться не получится. Даже смерды по гроб жизни на меня пальцем показывать и хохотать станут. После такового позора токмо в монастырь дорога али в омут в дядюшкиной броне… – Великий князь тяжело вздохнул. – Вот потому, мой ясный лучик, я открыто матушкиной воле никогда и не перечу. Вот потому по ее прихоти в седло и поднимаюсь. Не то страшно, что матушка державой нашей от моего имени правит, а то страшно, если сие на людях к моему позору откроется. Уж лучше я сделаю вид, что все происходящее есть мой приказ и мое желание. И что это я дружину в поход направляю, а не ее странная прихоть.

– Если дьяки тебе не повинуются, гнать их надобно из приказов[16]! – горячо посоветовала шестнадцатилетняя Великая княжна.

– Прогнать несложно. Заменить-то на кого? Других дьяков у нас в державе нет! – устало ответил восемнадцатилетний властелин. – Одних приказов в Кремле полтора десятка, да бояре на воеводствах, да воеводы в порубежной страже, да приказчики и тиуны. Всех матушка моя расставляла, все ей преданы и перемен не желают, ибо за места свои доходные держатся. Где мне взять столько преданных людей, чтобы заменить всех этих служивых на своих? Сотни слуг заменить, коли не тысячи? А не заменишь, все они матушке в рот смотреть станут, моей волей не интересуясь.

– Но ведь князь Юрий Дмитриевич, когда летом на трон московский сел, без единой заминки власть над державой получил! – вспомнила княгиня Мария.

– Мой дядюшка в Москву со своей дружиной пришел! – усмехнулся ее супруг. – Кабы ему кто противоречить посмел, сего наглеца тут же в мешок бы засунули и в реке утопили. Моей же дружиной, сама видишь, тоже матушка заправляет. Из всех бояр я токмо своим друзьям верить могу, с каковыми бок о бок вырос, с кем в детстве вместе в конный бой играл да с горки катался. Вот токмо их всего три десятка общим числом набирается. Причем и у них холопы не свои служат, а родительские. Родителей же в мою свиту тоже матушка выбирала. И потому неведомо, чьи приказы их собственные слуги исполнять станут.

– И что же тогда нам делать? – Голос юной Великой княгини стал совсем унылым, а глаза окончательно потухли.

– Терпеть, – со вздохом пожал плечами государь. – Матушка не вечна. Когда она отойдет, держава останется нам. Безо всяких бунтов и смут. Надобно всего лишь немного потерпеть.

* * *

Дальше все происходило, как всегда. Писцы начертали сотни грамот с призывом к оружию и указанием Ростова местом сбора, печатник Василия Васильевича скрепил их оттиском двуглавого орла – и на рассвете десятки гонцов во весь опор помчались изо всех московских ворот на все четыре стороны.

Новым утром из Боровицких ворот выкатился почти бесконечный обоз и покатился по широкому тракту в целых три ряда. Мешки с крупой и сушеными грибами, мороженая рыба, мясо и птица. Кошма и парусина, ковры и циновки для палаток и юрт, костровые козлы и котлы, попоны и подстилки, корзины мха и специй. Охапки стрел и сулиц, ратовища копий и стопки щитов, каковые порою ломаются по три штуки за сечу. Броня, ослопы, топорики, совни – многие и многие пуды припасов, надобных в походе каждому воину.

Сами полки выступили только через три дня – с тем чтобы нагнать обозы около Переяславля. Четыре сотни дворцовых стражников вместе с холопами, еще столько же воинов из гарнизона крепости, снятых с постов личным приказом государя, свита Великого князя, к которой примкнули дьяки, окольничьи, думные бояре и иные люди из числа заслуженной знати. Больше двух десятков слуг, с которыми скакало по двое-трое опытных, верных, хорошо вооруженных охранников, а за иными – и до полусотни оружных холопов!

Все вместе они складывались во многие и многие полки – Передовой, Большой, Сторожевой, Правой и Левой руки.

Вместе с обычным ополчением из польстившихся на легкие деньги простолюдинов – рыбаков, огородников, портовых грузчиков, гребцов, бурлаков и прочих оставшихся зимой без работы горожан московская армия составила четыре тысячи человек.

Вполне достаточно для захвата города, не успевшего изготовиться к обороне!

Как и в прошлый раз, первый воевода князь Серпуховской надел броню прямо в Москве, заставив сделать то же самое и всех государевых рынд – но теперь над ним уже никто не смеялся. Ибо на сей раз многоопытных и зрелых воевод в походе почти не оказалось – не то что перед битвой возле Куси. Те же, что примкнули к походу, уже знали, как всего несколько месяцев назад князь Василий Ярославович спас жизнь государю. И спас именно благодаря своей осторожности!

Однако поход прошел на изумление легко и спокойно. Три дня до Переяславля, еще три до Ростова. Возле Ярославля воины позволили себе небольшой отдых – попарились в банях огромного города, переоделись в чистое белье, вкусно покушали на тамошних постоялых дворах, выпили браги и хмельного меда. А затем со свежими силами двинулись дальше, до Костромы – по широкому тракту, проложенному прямо по звенящему льду матушки-Волги. Затем – вверх по зимнику, срезающему через камышовые заросли многочисленные речные петли, до местечка с забавным названием Буй. В Буе к Костроме примыкала река Векса – к середине зимы уже хорошо накатанная и истоптанная поверх толстого прочного льда. Два дня пути по ней – и огромная московская армия растеклась по широкому простору заснеженного Галичского озера.

* * *

Правительница и княгиня-мать Софья Витовтовна оказалась права – в Галиче нападения не ждали. Многочисленного врага городская стража заметила только в считаных верстах от стен, и потому московское воинство встретил тревожный звон колоколов, на удивление напоминающий праздничный, брошенные на льду рыболовные снасти да спины улепетывающих горожан, спешащих спрятаться под защиту могучих стен.

Караулы проявили невиданную выдержку, и створки ворот закрылись лишь в сотне саженей перед мчащейся во весь опор московской конницей – впустив домой всех оказавшихся снаружи жителей. А затем медленно и величаво поднялись толстые подъемные мосты, сшитые из полутеса в половину охвата толщиной, и сверх того обитые железными полосами.

Осада Галича началась.


3 февраля 1434 года. Галич, новый детинец

Юрия Дмитриевича оторвал от трапезы тревожный набатный звон. Удивившись, князь поднялся, подошел к выходящему в сторону озера окну. Однако через двойной слой неровной слюды ничего, понятно, рассмотреть не смог, а раскрывать створки поленился. Воеводой князь был бывалым и хорошо знал, что от пустой суеты проку все едино не получится. Коли все караулы на местах, служивые делу своему обучены, ворота и подъемные мосты исправны, то ничего страшного случиться не может. Княжеская беготня никакой пользы не принесет. Скорее наоборот – токмо тревога лишняя возникнет.

И потому Юрий Дмитриевич степенно вернулся к столу и без особой торопливости докушал с вертела печеных рябчиков, подкрепился рассыпчатой гречей с салом, выпил ароматного, как индийские пряности, сбитня, закусил расстегаем с семгой, а когда отодвинулся от стола – в трапезную как раз влетел запыхавшийся холоп в нарядном синем зипуне:

– Рати чужие у города, княже! Бунчуки московские, князя Василия.

– Князя Дмитрия Красного упредил? – Юрий Дмитриевич хорошо помнил, что уже успел отречься от власти над городом, и потому счел нужным напомнить слуге, кто здесь ныне за хозяина.

– Сын твой уже давно на стенах, княже! С первым ударом колокола примчался!

Прозвище «Красивый[17]» прилепилось к младшему из Юрьевичей настолько прочно, что ныне уже ни у кого не вызывало сомнений, о ком именно идет речь.

– Коли так, я тоже полюбопытствую, – поднялся со своего места князь. – Шубу лисью подайте и валенки.

– И саблю? – осторожно напомнил верный Олай Басманов, что трапезничал вместе с прежним господином, так и не променяв его на юного князя.

– Что с нее проку на стене-то, дружище? – хмыкнул бывалый воевода. – Токмо для блеску носить? Так для красоты я лучше шубу надену. И шапку с пером африканским и самоцветом.

Из детинца на стену путь был короткий – через дверь аккурат под княжескими покоями. Там Юрий Дмитриевич в сопровождении преданного сотника и двух стражников вышел на бревенчатый настил, для защиты от огня выровненный глиной и присыпанный песком, сразу повернул вправо, к угловой башне, поднялся на нее. Побарабанил пальцами по краю бойницы.

На озере он увидел именно то, что и ожидал: темные фигурки рассыпавшихся в изгоне легких всадников, на рысях несущихся по снежному простору, далекий обоз, отсюда сливающийся в единое целое, и потому напоминающий очень низкую грозовую тучу, пятнышки убегающих от опасности горожан. Несколько плотно сбитых полков кованой рати с поднятыми рогатинами.

Вымпелов князь разглядеть не смог. Но дозорные – они ведь глазастее, за остроту взгляда на сторожевую службу и выбираются. Раз признали москвичей, стало быть, Москва и есть.

– Хорошего дня, отец!

Юрий Дмитриевич повернулся на голос всем телом – в толстой шубе с высоким воротником так просто, через плечо, не оглянешься. Повернулся и широко улыбнулся молодому правителю: длинный юшман с позолоченными пластинами, верхний ряд которых покрывала арабская вязь, а во втором – русские буквы складывались в призыв «Прибудет милость господня»; островерхая ерихонка, тоже наведенная золотом, с серебряными буквами. На плечах – подбитый рысью плащ из синего сукна. Столь же синего, как глаза юного витязя. Густые черные брови, алые губы, розовые от мороза щеки, острый нос и узкий точеный подбородок.

Да, его младший сын и вправду вырос настоящим красавцем!

– Что ты здесь делаешь, княже? – поинтересовался он.

– Обхожу крепость, батюшка, – отчитался паренек. – Проверяю, насколько готова к осаде. Давненько уже не появлялось врагов возле стен нашего Галича.

– И как?

– Все на удивление славно, отец. Это ты ведь твердыню строил, ты ее готовил! Как ты все обустроил, все так и осталось. Нетронутым. Я лишь проверил, чтобы припасы не растащили. Но нет, все на месте. И жребий, и огненное зелье, и стрелы, и солонина, и крупа. Все есть. Людей токмо мало. С братьями старшими очень многие ушли.

– Зерно не погнило?

– Так ведь мешки вощеные, отец, не отсыревают! Все, как ты учил.

– Не знаю, верно ли сие, – пожал плечами князь Юрий Дмитриевич. – Иные сказывают, его не беречь надобно, а менять каждые три-четыре года. Старое в котлы, а свежее ему на замену. Дабы не перележивалось.

– Брать станут охотно, батюшка, – усмехнулся князь Дмитрий. – Вот токмо обратно в кладовые разве только из-под палки завозить получится. Глаз да глаз. Вот я сейчас проверил, все на месте. А кабы меняли, могли оказаться и пустыми!

– Вот и я так думаю, – согласился Юрий Дмитриевич, все еще любуясь сыном.

– Что теперь будет, отец? – Мысли мальчика были заняты другим. – Что дальше?

– Ну, что… – Князь все-таки отвернулся от паренька, прищурился, глядя на далекого еще противника. – Коли воевода у них дурной, попытается захватить нас со стороны озера. Там стены вдвое ниже и оттого кажутся доступными. Вот токмо укрытий на льду не выкопаешь, придется подходить и кидаться с наскока, а непорушенные укрепления так просто не одолеть. К тому же, коли совсем тяжко станет, мы лед из тюфяков поломать можем, вода поверху потечет, а нападать через полыньи, по лужам со скользким дном, да еще в мороз… Сие и вовсе самоубийство получится.

– Так вот почему ты в прибрежные башни столько ядер сложил! – сообразил Дмитрий Красный. – Лед колоть. Галькой его, понятно, не разбить.

– Да, – согласился отец. – Особенно зимний. Во‑от… Посему воевода более опытный предпочтет атаковать нижнюю угловую башню. К ней подобраться проще, а коли ее развалить, то пушки с соседних башен прорыва закрыть не смогут. Через таковой пролом входить в город удобнее всего. Вот токмо сия слабость защитникам тоже понятна, и ясно, что такое место укреплять станут особо старательно. Я, к примеру, под сей башней клеть закопал и камнями ее засыпал. Так что, даже если вал расковырять и киту прорубить, пользы нападающим не выйдет, носом в камни уткнутся. Запалить ее тоже трудно, там подклеть самая высокая, а коли ядрами разбить, так вал опять же высокий, он сам по себе укрепление хорошее. И внутри весь из камней…

Князь Юрий Дмитриевич рассказывал все так подробно вовсе не со скуки. Он учил сына, делился опытом. Взрослый воин знал, что перед лицом опасности все хитрости осадного искусства врежутся будущему воеводе в память особенно глубоко.

– …и потому мудрый полководец станет атаковать со склона, середину стены. Выберет непримечательную башню и обрушит на нее все свои силы. Место будет не самое удобное для него, но зато неожиданное для нас. Укрепления простые, без секретов и ловушек, с таковыми справиться куда легче выходит… – Князь Юрий Дмитриевич пригладил подбородок и наклонился вперед, выглядывая из бойницы: – Скоро узнаем, кого нам черный Карачун в противники назначил. А пожалуй, что и сегодня. Давай к Костромским воротам спустимся. Татары, смотрю, уже там.

– Это не татары, княже, – поправил князя дозорный. – Просто холопы без брони.

– Коли без брони, то татары и есть, – пожал плечами Юрий Дмитриевич, жестом позвал сына за собой и направился вдоль стены к старому детинцу.

Отец и сын шли без спешки, заглядывая в каждую башню на своем пути, поэтому до южных ворот города они добрались от силы через час. Примерно к тому времени, когда головной полк вражеской армии уже спешивался на удалении примерно в полверсты, на широкой прогалине между несколькими смешанными рощицами из ольхи и березы.

От полка отделилось полтора десятка воинов – в сверкающей броне, в плащах с собольей и бобровой опушкой, верхом на драгоценных, высоких и тонконогих туркестанцах, в сопровождении сразу двух знаменосцев, несущих на пиках треугольные вымпелы темно-красного цвета. Витязи осадили скакунов на удалении полета стрелы, привстали на стременах, рассматривая бревенчатые ворота, вознесенные на высоту пяти саженей над заледеневшей землей.

– Здравствуй, племянник! – крикнул со стены Юрий Дмитриевич. – Рад видеть, что ты решил навестить меня в здешних густых чащобах. Хотел бы пригласить тебя к ужину, однако уж больно свита твоя велика. Галичу стольких гостей не вместить. Но коли ты войдешь лишь с ближними друзьями, я прикажу открыть ворота!

– Ты – бунтовщик, дядюшка! – крикнул в ответ ратник в позолоченном бахтерце[18]. – Ты должен сдаться мне, и я отвезу тебя в Москву на суд.

– Зачем в Москву, Василий?! – громко удивился Юрий Дмитриевич. – Разве не ты Великий князь нашей святой Руси? Разве не ты государь и властелин? Разве ты не высший судья слугам своим? Ты здесь, я здесь. Так суди! Зачем нам Москва?

– Ты бунтовщик, дядюшка! – повторил юный Василий Васильевич. – Ты должен сдаться!

– Как же я могу быть бунтовщиком, мое возлюбленное чадо, коли это я тебя минувшим летом троном московским одарил, коли я тебе первый в верности поклялся и коли я сам добровольно из Москвы в здешние леса удалился, дабы тебя видом своим не тревожить? – вопросил с высоты Юрий Дмитриевич. – В чем крамола?

– Ты не выполняешь моей воли!

– Какой воли, Василий?

– Я приказываю тебе сдаться! А ты не сдаешься!

Тут уже стоящие на стенах ратники откровенно захохотали.

– Дозволь из тюфяка стрельнуть, княже? – попросил невысокий и невероятно пухлый пушкарь, украшенный вдобавок большущей курчавой бородой на половину груди. – Дробом я их всех достану!

– Да ты совсем обезумел, Вепрюга! – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Нечто я стану собственного племянника камнями увечить?

– А чего же с ними делать, коли они нас воевать пришли?

– В полон взять да выкуп затребовать, – ответил вместо князя Олай Басманов. – Нечто мы дикари какие, смерти ближним своим желать?

– Я приказываю тебе сдаться, князь Юрий Дмитриевич! – снова крикнул юный Великий князь. – Я отвезу тебя в Москву, где ты примешь мою волю и мой суд!

– Коли зовешь в Москву, я поеду, – неожиданно легко согласился князь. – Но ты уж не обессудь, свиту мне тогда надобно достойную собрать, за один день не успею.

– Какую свиту? – не понял Великий князь.

– Обычную, – ответил Юрий Дмитриевич. – Как ты ко мне с многолюдной охраной, так и я к тебе. Иначе совсем неуважительно получится. Мы ведь с тобою знатностью равны. Какое от тебя уважение исходит, таковым и я ответить обязан.

Василий Васильевич помолчал, обдумывая услышанное, потом крикнул:

– Ты должен ехать в моем обозе, в колодках!

– С какой стати я должен в колодках ехать, ровно тать какой-то? – не понял князь. – Нечто за мной вина какая имеется, племянник? Так назови!

– Ты – бунтовщик, дядя! Ты не выполняешь моей воли!

– Какой воли, Василий?

– Я хочу, чтобы ты сдался и надел колодки!

– Можно, я все-таки стрельну?! – взмолился пушкарь.

– Я твой друг, племянник, а не крамольник! – крикнул вниз Юрий Дмитриевич. – Я твой любящий дядюшка, каковой тебя на коленях малым чадом качал и подарками баловал. Нет у меня к тебе злобы. Сними броню, возьми друзей, приходи сегодня вечером на гостевой пир! За кубком меда да сытной трапезой и поговорим.

– Это измена, дядюшка! – после малой заминки крикнул Великий князь. – Ты крамольник и бунтовщик! Коли ты не сдаешься, я возьму тебя силой!

Московские гости поворотили коней и ускакали к спешившейся рати.

– Чегой-то мне кажется, князь Василий наш немножечко того… – сделал неуверенный вывод так и не пальнувший из своего тюфяка пушкарь. – Не в своем уме.

– Следи за языком, Вепрюга! – повысил голос Юрий Дмитриевич. – О государе сказываешь!

– Ну… Знамо… бу-бу-бу… тубу-бу… – пробормотал что-то неразборчивое толстяк и отвернулся.

– Пойдем, посоветуемся, отец! – решительно попросил Дмитрий Красный и поспешил вниз по лестнице. На пустынной улице под стеной остановился, повернулся к князю, полушепотом заговорил: – Ты взял с меня клятву, отец. Клятву быть слугой Василию. Клятву повиноваться ему и не предавать. Я помню ее, отец. Но батюшка… Он же безумен! Он не понимает, чего требует, он не внимает словам человеческим, он не ведает, что творит!

– Истинно так, сын мой, – согласно кивнул Юрий Дмитриевич, положил ладонь Дмитрию на плечо и привлек ближе к себе, практически обнял. – Истинно так. Он вырос, не зная любви отца названого, ибо Василий всегда подозревал в нем чужого. Он вырос, не зная любви отца истинного, ибо я обречен скрывать свое отцовство. Он живет, не зная причин злобы и капризов своей матери. Матери, которую я бросил во искупление своего греха, и тем вызвал ее ненависть. Сия тайна известна мне, известна тебе, но неведома ему. Посему – да, он воистину не ведает, что творит! Ты гневаешься на Василия, но он заслуживает не гнева, а жалости. Он сам не понимает, отчего матушка посылает его ковать в колодки невинного дядюшку, любящего его и всегда помогающего! Он сознает, что выглядит безумцем, но неспособен поступать иначе. Ибо не ведает, что творит. Сие не его вина. Сие есть мой грех, последствия моего преступления и моей похоти. Прости меня, сынок. Меня ругай и проклинай тоже меня. Василий же достоин токмо жалости. И потому ныне я вновь напоминаю тебе о твоей клятве. Прости старшего брата своего и не держи на него зла.

– Да как сие возможно, батюшка?! – отстранился Дмитрий. – Он же государь, он – Великий князь! Он повелевает, он карает и судит, он отдает приказы, ему все подчиняются!

– Да так ли сие, сынок? Услышал ли ты твердость в его голосе? Понимает ли князь Василий, чего он от меня требует и в чем обвиняет?

Юный правитель Галича неуверенно промолчал.

– Твой старший брат нуждается в твоей жалости и твоей преданности, а мой грех – в твоем искуплении, – Юрий Дмитриевич привлек сына и поцеловал его в лоб.

– Однако же воевать и гибнуть нашим ратникам придется по-настоящему!

– Великий князь не жаждет нашей крови и нашей погибели, сынок, равно как и в нас нет ненависти к московским боярам. Уж лучше набираться ратного опыта в таких войнах, нежели в сечах со стремительными татарскими сотнями, не жалеющими стрел, или же польскими разбойниками, не знающими жалости. Это первая осада в твоей жизни, сынок. Пробуй, учись, воеводствуй! Опасности большой нет, посему и ошибаться не страшно.

* * *

Тем временем в полуверсте от города на выбранную проводниками поляну уже подтянулись сани с припасами и тяжелогруженые телеги, холопы принялись разбирать тюки парусины и атласа, веревки и кошму.

Именно так выглядел великокняжеский шатер в походном положении: семь повозок, кибитка с посудой и роспуск[19] с семнадцатью опорными столбами.

Юный Великий князь посмотрел на все это с высоты седла, повел плечами, потянул левый повод, отворачивая в сторону ивовых зарослей.

– Ты куда, государь? – с тревогой спросил первый воевода.

– Не желаю мешать слугам, Василий Ярославович, – ответил князю Серпуховскому московский правитель. – Чем меньше они станут кланяться и ходить кругами, тем раньше мы сможем присесть возле жаркого очага.

– Это мудро, государь, – согласился воевода и повернул вслед за ним, следуя почти стремя в стремя, с отставанием всего на пару ладоней. – Вокруг нас и вправду замирает всякое движение. Лагерь же зело тесен.

Василий Васильевич немного помолчал. Спросил:

– Что ты станешь делать теперь?

– Когда твоя матушка даровала мне место первого воеводы, государь, я приказал найти и купить для меня лучшие книги по искусству войны, – похвалился князь Серпуховской. – По осени купцы доставили в Москву трактат «Книга военных хитростей», составленный знаменитым полководцем ал-Шарани для халифа ал-Мамуна, и памятку о военных уловках шейха Али ал-Харави из Герата. Арабы, как известно, великие воины, покорившие половину обитаемого мира. Я взял эти книги с собой. Они помогут нам достичь победы.

– Лучший полководец ойкумены есть мой дядюшка, князь Звенигородский! – покачал головой Великий князь.

– Я знаю, государь, – не стал спорить воевода. – Однако Юрий Дмитриевич не записал никаких наставлений. К тому же по воле твоей матушки он ныне наш враг.

– Именно что по ее воле, – вздохнул правитель. – Я называю дядю предателем, но даже не знаю, в чем его обвинить! Надо мной смеются собственные холопы… Мыслю я, может статься, нам развернуться и вернуться в Москву?

Юный государь с надеждой посмотрел на столь же юного воеводу.

– Нельзя, Софья Витовтовна прогневается! – тут же ответил тот. Даже малого мгновения не поколебался!

– Но я не хочу воевать с дядей! – повысил голос Василий Васильевич.

На этот раз первый воевода ответил не сразу.

Василий Ярославович, невиданным чудом вознесшийся из худородных слуг в знатнейшие князья, никогда и никому не рассказывал о том, как сие случилось. Даже собственной сестре. Однако ярилову клятву не забывал. Кровавая клятва постоянно висела над ним, угрожая покарать за ослушание не токмо его самого, но и младшую сестренку. И хотя по слову сей клятвы князь Серпуховской обязан был хранить верность государю Василию – но брала-то оную Софья Витовтовна! Литовская ведьма брала! Невероятное чудо, произошедшее с Василием Ярославовичем после сотворенного государыней-матерью колдовского обряда, накрепко убедило князя Серпуховского в ее могуществе. Ведь не случайным же совпадением стал обрушившийся на Серпухов опустошительный «черный мор», истребивший всех его соперников и родственников! И потому недовольства Софьи Витовтовны главный московский воевода боялся куда как более, нежели гнева Великого князя.

– Нельзя матушки ослушаться, государь, – немного прокашлявшись, сказал Василий Ярославович. – Великий грех волю родительскую нарушать. Добром сие не кончится. Лучше уж мы, Василий Васильевич, Галич захватим. Ты славу за сию победу получишь, а княгиня покой и радость. У меня книги по ратному делу прямо в сумке с собой. Мы справимся!

Великий князь, ничего не ответив, дал шпоры коню и широкой рысью помчался через поле.

– Куда ты, государь? – Воевода направил скакуна за ним, но догнал лишь спустя полчаса, когда правитель увяз в снежном наносе между двух полос кустарника. – Что случилось, Василий Васильевич?

– Зайца заметил, – с непонятной злобой ответил Великий князь. – Не догнал.

– Можем на охоту отправиться, государь. Когда развернем лагерь и установим осаду, конечно же. Осада, сказывают, дело долгое и скучное, время найдется. Иные князья, сам видел, даже соколов в походы забирают!

– Поехали в лагерь, – ответил юный правитель. – Вестимо, там уже все поставлено.

* * *

Василий Васильевич оказался прав – просторный шатер Великого князя, поднятый на двух столбах, крытый атласом и шелком, с тремя парусиновыми приделами и широким пологом, уже стоял в самом центре ратного лагеря. Внутри этого походного дома, выстеленного кошмой и коврами, горело целых три обложенных булыжниками очага – одного костра на всё помещение, способное вместить десятки бояр, не хватало.

Правитель остановился возле правого огня, стянул мягкие замшевые рукавицы, сунул за пояс, протянул ладони к высокому пляшущему пламени.

– Ужин будет готов через час, княже, – пообещал один из холопов. – Коли ты голоден, государь, можно испить квасу и покушать заливной щуки. У нас от Костромы еще три лотка с заливным. Зима округ, заливное не портится. Мясо копченое еще есть и сласти. Инжир, курага…

– Я подожду ужина, – перебил его правитель. – И зажгите жаровни в моей опочивальне. Иначе она до ночи не согреется.

– Как только нагорят угли, государь. – Холоп низко поклонился и отступил.

Тем временем остальные слуги расставляли лавки, кресла и столы, вносили в походный дом сундуки, бочонки и короба. На столах выросли самовары. Кто-то растапливал их, кто-то заливал воду, кто-то закладывал мед и пряности для кипячения сбитня. Каковой, как известно, полагалось пить горячим. Даже – раскаленным. Над левым костром появилась тренога с котлом, над средним – вертел с оленьей тушей.

Великое изобретение – походный очаг. Он и греет, и светит, и кормит.

В палатку к ужину за княжеским столом стали собираться бояре, сотники и воеводы. Но еще прежде, чем они приступили к трапезе, государь Василий Васильевич обратился к князю Серпуховскому:

– Василий Ярославович, поведай нам всем, сделай милость, как ты собираешься воевать город моего дядюшки?

Первый воевода заметно оживился, вскинул над головой намотанный на валик из слоновой кости свиток толщиной примерно в три ладони.

– Вот, это «Книга военных хитростей» знаменитого ал-Шарани, она поможет нам захватить Галич. Арабы учат, что для быстрейшей победы следует выманить врага из твердыни, дабы он неосмотрительно принял боевое сражение. Если будет одержана победа, тогда войска смогут войти в крепость, а если нет, то прежде всего следует опять осадить крепость. Первое, что следует сделать, – это окружить находящихся в осажденной крепости со всех сторон таким образом, чтобы никто из крепости не смог выйти и в то же время чтобы извне внутрь тоже никто не пробрался. По главному правилу тактики следует перекрыть источники питья, снабжающие крепость. Так, чтобы люди, находящиеся в крепости, остались без воды. Я полагаю, Юрий Дмитриевич слишком умен, чтобы выйти за стены. Посему на его выманивание времени мы тратить не станем, а завтра же с рассветом наши сотни выйдут на лед и встанут возле прорубей, из которых галичане черпают воду. И сверх того мы поставим оцепление по сухопутной стороне города.

Великий князь повернул голову к своему главному воеводе, чуть подумал и пожал плечами.

– Хорошо, Василий Ярославович. Поступай, как считаешь нужным.

* * *

Князь Серпуховской поступил в точности согласно советам арабского полководца – и с первыми лучами солнца три сотни переяславских бояр выехали на лед Галичского озера, направляясь к торговым воротам. Три сотни славных воинов с длинными рогатинами, нацеленными в небеса широкими начищенными наконечниками, со щитами в виде капелек, с развевающимися за плечами синими, зелеными, алыми плащами с меховыми воротниками.

Впереди мчалось с полсотни бояр в сверкающих юшманах и бахтерцах, позади – холопы в кольчугах и куяках, а замыкали отряд ратники в длинных стеганых тегиляях. Сиречь в броне матерчатой – из крашеной парусины, набитой ватой и конским волосом и простеганной мягкой железной проволокой. Брони не самой плохой – но для нахождения в первых рядах явно непригодной.

Яркое солнце стреляло ослепительными зайчиками; на наконечниках и пластинах брони вспыхивали желтоватые сполохи, снег разлетался радужными облаками, лед гудел и дрожал под ударами шипастых подков, выбивающих из него белую крупную крошку…

Внезапно послышался оглушительный гром: угловая башня скрылась за плотными белыми облаками – а десятки нарядных всадников закувыркались вместе с лошадьми, разлетаясь по льду в разные стороны подобно рассыпанным яблокам. Послышались крики боли, жалобное ржание, встревоженные голоса.

Холопы, торопливо спешиваясь, кинулись к упавшим товарищам и господам, дабы как можно скорее вытащить раненых с опасного места.

Однако сразу выяснилось, что почти все упавшие воины и сами вскочили на ноги, спеша отбежать подальше от крепости. Скакуны тоже поднимались, скакали за хозяевами – хотя и прихрамывая. Из всех упавших тащить за руки пришлось одного только боярина Шамыгу, которому попаданием камня сломало ногу немного ниже колена. Все остальные отделались ушибами и кровоподтеками.

Слабый ветерок неспешно развеял укутавший башню пороховой дым – и переяславцы, не дожидаясь нового залпа, поспешили отъехать от Галича на безопасное расстояние, легко определяемое по темным пятнам рассыпанной тут и там крупной гальки.

Куда камни не долетели – там и безопасно.

И так получалось, что ближе тысячи шагов к крепости приближаться не стоило.

Несмотря на потери, переяславцы поскакали дальше и вскоре осадили скакунов в двух полетах стрелы от трех прорубей, из которых горожане как раз поспешно черпали воду – чтобы поливать стены и вал под ним.

Кровожадный зимний бог Карачун с радостью оделяет своими подарками всех участников любых войн. Тем, кто уходит в дальние походы, его морозы позволяют сохранять от порчи любые съестные припасы. Тем, кто обороняется, лютый холод позволяет превращать обычную воду в прочную броню, и вдобавок броню скользкую, надежно защищающую деревянные срубы от огня, а земляные склоны – от излишне ретивых лазутчиков. Вот горожане и спешили в преддверии возможного штурма спрятать крепостные стены под ледяную корку, а земляной вал – под скользкий каток.

Три сотни ратников наблюдали за всем этим совсем близко – но сделать ничего не могли. Ибо стрелы с тысячи шагов не добросишь, сулицы – тем более. А подъедешь ближе – недолго снова угодить под залп тяжелой каменной картечи.

Послышался далекий раскатистый грохот. Вестимо, московским сотням, поехавшим устанавливать осаду по ту сторону крепости, тоже наглядно указали допустимую для приближения границу. Князь Ставр, командующий переяславцами, покачал головой, потянул правый повод коня и громко крикнул воинам:

– Все, возвращаемся! Поехали назад, пока здешние бабы нас еще и дразнить не начали…

* * *

Вскорости все старшие воеводы собрались в палатке государя, крайне недовольные началом осады.

– Это просто позор, Василий Ярославович! – громко возмущался князь Ставр, время от времени потирая правое плечо. Ему тоже крепко досталось от пушечного залпа: одна тяжелая галька угодила воеводе в плечо, а другая в бок чуть ниже ребер. Войлочный поддоспешник в палец толщиной, кольчуга и плащ с рысьим подбоем смягчили удары, однако места попаданий все равно болели. – Как мы можем отрезать горожан от воды, коли способны токмо гарцевать у них на виду, размахивая копьями? Как нам их напугать, как заставить отступить? Рожи, что ли, страшные корчить? Это просто позор, княже, просто позор, а не осада!

– Мы потеряли трех человек! – вторил ему воевода боярин Горчаков. – Едва токмо мы поворачивали к валу, с ближних башен в нас стреляли дробом, а один раз даже прилетело ядро и убило лошадь под моим дядькой!

– Воины не могут вставать в охранение прямо перед пищалями, – куда более спокойным тоном сообщил князь Воротынский. – Это же не луки, от пуль щитами не закроешься! Надобно копать сапы для безопасного подхода и ставить укрепления. Толстые и прочные, бревенчатые. Каковые камнями с одного залпа не разбить и за каковыми холопы смогут надежно укрыться.

Он оказался самым удачливым из воевод – не потерял ни единого человека и ни единого скакуна. Хотя и успехов в осадных действиях тоже не достиг.

– Чтобы выставить засеки перед воротами, княже, надобно рыть канавы к каждым, – продолжил князь Петр Михайлович, – подносить толстые бревна, сшивать, загораживать дорогу.

– Но в Галиче двенадцать ворот! – не выдержал князь Серпуховской. – Нам не управиться с этим до осени!

– Мы никуда не спешим, – невозмутимо ответил князь Воротынский. – У тебя тысяча наемников из худородных горожан. Простолюдинам не привыкать орудовать киркой и лопатой. Пусть копают. На каждые ворота выйдет по полсотни работников. Полагаю, даже с мерзлой землей они управятся за месяц-другой. Коли Софья Витовтовна к тому времени пришлет подкрепление, аккурат к весне сядем в правильную осаду.

– Подкрепление? – Главный воевода неуверенно постучал драгоценным свитком себе по ладони.

– Двенадцать ворот, – князь Воротынский стал загибать пальцы по одному, – коли ставить по полтораста человек в дозор… А меньше никак нельзя, меньший отряд вылазки не остановит… Коли считать по полтораста, надобны почти две тысячи дружинников. Но они неспособны сидеть в дозоре вечно, их надобно отводить на отдых! Стало быть, с учетом смены, надобны четыре тысячи. А у тебя, княже, всего три тысячи служивых людей. Худородных ополченцев я не считаю, от них в бою проку немного. Они станут копать, пилить и рубить. Копать и пилить в осаде приходится много. Для службы же надобны самое меньшее сорок сотен в заслоны и еще хотя бы двадцать сотен свежих воинов, каковых можно срочно бросить на подмогу дозорным, у которых случилась вылазка. Отдыхающая смена для сего непригодна. Ибо она… Отдыхает.

– Вестимо, подмога станет подходить… – князь Серпуховской с надеждой посмотрел на Великого князя, но юный правитель ничего не ответил.

Государь сидел в складном походном кресле перед средним очагом, одетый лишь в парчовую ферязь с собольей оторочкой и черные шерстяные шаровары, и задумчиво смотрел в пляшущее пламя. Похоже, Василий Васильевич вообще не интересовался трудностями разразившейся по его приказу войны.

– Что советуют по сему поводу мудрые арабы, любезнейший Василий Ярославович? – спросил князь Петр Воротынский настолько обходительно, что ехидство из сего вопроса выпирало, как иглы из мешка с ежами.

Главный московский воевода положил свиток на стол, слегка его раскатал, пробежал глазами по сплетенным из арабской вязи чернильным нитям. Прикусил губу. Немного помолчал, поднял голову:

– Коли ратных полков не хватает для плотной и правильной осады, надобно выставить большие дозоры на безопасном удалении, дабы они могли наблюдать за твердыней со всех сторон и нападать на любого, кто попытается уйти либо войти в город. Поставим три сотни кованой рати на Костромской тракт и три сотни на Юрьевский. Со сменой это займет тысячу двести воинов. Стало быть, у нас в лагере останется как раз две тысячи свежих ратников. Ал-Шарани советует в нашем положении направить все силы против только одного из укреплений. Коли армии удастся ворваться в город, слабость осады не будет иметь значения. Для сего удара лучше всего избирать угловые башни, ибо их труднее всего поддерживать с соседних укреплений, а ширина прорыва получается наибольшей. Посему мы направим всех худородных наемников на осадные работы у ближнего угла города. Что скажешь, государь?

– Ты воевода, Василий Ярославович, – не отрывая взора от пламени, ответил Великий князь. – Командуй.


18 февраля 1434 года. Галич, нижняя угловая башня

Князь Юрий Дмитриевич приходил сюда дважды в день, со скучающим видом наблюдая за осадными работами. Ничего не говорил, просто смотрел и уходил, не выказывая никакого беспокойства. И, глядя на него, не сильно тревожились караульные и горожане, тоже проводящие время на стенах с оружием в руках. Ибо, несмотря на спокойствие воевод, все галичане опасались внезапного штурма.

Москвичи начали свое наступление с удаления в триста саженей со стороны озера. Четверо работников рыхлили землю кирками, еще двое выбрасывали ее наружу лопатами. Углубившись примерно по плечи, они стали продвигаться вперед примерно на шаг за каждый час. В это время другие работники рубили лес и подтаскивали бревна к лагерю, обтесывали их под нужный размер.

За первую неделю землекопы смогли пробить канаву длиною в двести шагов. Двигались они, конечно же, змейкой и потому приблизились всего на полсотни саженей. Но галичские пушкари все равно начали стрелять по ним два-три раза в день. Галька лупила по траншее и земле вокруг, заставляя розмыслов в испуге падать вниз и прижиматься к стенкам. Вреда врагу пальба не наносила – однако заставляла быть осторожнее, и москвичи работали медленнее.

Но день проходил за днем, работники набирались опыта и отваги и за вторую неделю продвинулись уже на сотню саженей, прокопав в полтора раза большую канаву. На пушечные выстрелы привыкшие к безопасности землекопы больше не обращали внимания и потихоньку начали затаскивать бревна, сшивать их и выставлять на углах сапы – дабы обезопасить себя от пушек на соседней башне.

Князь Юрий Дмитриевич, кутаясь в тяжелую лисью шубу, пришел на стену аккурат в тот момент, когда землекопы поставили первый щит из пяти бревен, каждое в локоть толщиной, и теперь старательно подпирали его обрезками жердей.

– Трудолюбивые, – одобрительно отозвался второй сын Дмитрия Донского. – Уже половину пути преодолели. Дмитрий, сынок, а каковы твои достижения? Город ныне твой, ты сего, надеюсь, не забыл?

Юный властитель Галича вздрогнул, кашлянул. Провел ладонями по поясу с оружием.

Князь Дмитрий Красный, в отличие от отца, был одет в броню – в легкую кольчугу; в байдану с позолоченными кольцами, наброшенную поверх стеганого, крытого бархатом поддоспешника. На его плечах лежал синий суконный плащ с рысьим подбоем.

– Караулы усилены… Припасы проверены… – оправдывающимся тоном ответил юноша. – Э‑э‑э… Когда москвичи доберутся до стены и начнут строить навес, мы сделаем вылазку и сожжем его.

– Какие вы молодцы… – криво усмехнулся многоопытный воин. – Все делаете по правилам, словно бы по старинным арабским наставлениям. Написанным еще в те староветхие времена, когда оружия страшнее лука никто придумать не успел. Московский воевода выставил заставы, следя за подступами, и ведет наступление тихой сапой на угловую башню, ибо двести лет назад они считались самыми уязвимыми. Ты же намерен уничтожать осадные устройства с помощью вылазок. И происходить сие станет до тех пор, покуда у кого-то из вас не закончатся припасы. Поскольку осаждающие вынуждены везти все снаряжение с собой, причем издалека, чаще всего первыми сдаются именно они. И именно поэтому в нашем мире города и крепости захватываются столь редко. Почти что никогда.

– Да, батюшка, – согласился юный правитель Галича.

– Но вот что я тебе скажу, сынок, – продолжил Юрий Дмитриевич. – Поступая по правилам, выиграть войны невозможно. Разве токмо раздавить врага числом и золотом. Но в затаптывании собак слонами нет ратного искусства. Искусство в том, чтобы затравить слона, используя всего лишь несколько собак.

– Я что-то делаю неправильно, батюшка? – насторожился князь Дмитрий Красный.

– Наоборот, сынок, – покачал головой бывалый воевода. – Ты поступаешь правильно. Не открываешь ворота, не тревожишь дозоры, смиренно ждешь приближения сапы, постреливая по ней из тюфяков. Ты поступаешь так, как положено. Так, как сего ждет московский воевода. За две недели московская дружина привыкла к покою и безопасности. Размякла, успокоилась, обленилась. Между тем у нас в городе целых восемь сотен воинов, а у Великого князя – всего четыре тысячи бойцов. Самое время показать нашим гостям искусство войны.

– Да, батюшка! – оживился юный правитель. – Что мы станем делать?

– Прикажи нашей… Своей дружине готовиться к вылазке. И, сверх того, брось клич среди горожан. Пусть галичане, охочие проучить москвичей, тоже вооружаются и снаряжаются кто как может. И приготовят каждый по паре факелов. Главные силы поведешь ты, а малый отряд и горожан возьму я. Пора тряхнуть стариной.


19 февраля 1434 года. Галич, Юрьевские ворота

День выдался славным – тихим, солнечным, морозным. Яркое светило, поднимаясь над лесными кронами, хлестко ударило по чистым белым сугробам, отразилось множеством радужных зайчиков и искр. Деревья оглушительно трещали от холода, снег скрипел под ногами, весело перекрикивались караульные на высоких глянцевых башнях, щедро залитых водой от основания до макушки и потому покрытых толстой ледяной коркой.

Внезапно на южных воротах загрохотал ворот, быстро опустился на опорный взгорок подъемный мост, следом распахнулись ворота – и по толстому полутесу дробно загрохотали копыта, вынося наружу одетых в броню всадников.

Галичская дружина скакала молча – без криков и горнов, лишь подгоняя скакунов шпорами. Горячее дыхание, стук подков по заледеневшему тракту, легкое позвякивание брони, шелест развевающихся плащей. Можно было считать – кованые сотни мчались практически бесшумно.

Московская застава оказалась куда более голосистой.

– Во коням!!! В седло! Поднимайтесь в стремя!!! – закричали дружинники сразу по разным краям стоянки. – Прорыв! Галичане идут на прорыв!

Вслед за этим сразу несколько сигнальщиков затрубили в горны, сообщая в далекий лагерь о возникшей опасности.

Дозорные находились на службе – при оружии и конях, полностью наготове. Они поднялись в седла, разобрали щиты и рогатины, выехали на тракт, встали стремя к стремени и опустили копья.

– За Га-алич!!! – закричал князь Дмитрий, оглядываясь на свои сотни. Те медленно расходились в стороны, занимая поле почти на всю ширину, и пинали пятками конские бока, разгоняясь перед сшибкой. – За Га-алич!

Московские бояре стояли плотно, юный правитель никак не мог выбрать противника и потому просто нацелился наконечником рогатины в выцветший глаз льва, нарисованного на щите какого-то плечистого холопа с седой бородой. Тот был одет в старенький куяк, в старенькую мисюрку, однако легкая саркастическая улыбка подсказывала, что схватки вражеский ратник ничуть не боялся. Сиречь воином являлся бывалым.

– А‑а‑а‑а… – невольно вырвалось из глотки юного князя, и он врезался в московский строй.

Холоп и вправду ловко отвел наконечник рогатины, приняв на щит, каковой и повернул в последний миг. Княжич же просто закрылся – и от страшного удара его деревянный диск хрустнул и вырвался из его руки. Но дальше имел значение только вес могучего княжеского скакуна – супротив некрупной холопьей кобылки. В столкновении лошадка моментально опрокинулась назад и в сторону и ушла куда-то вниз вместе с всадником.

Дмитрий Юрьевич проскакал сверху и потерял рогатину. Потерял не в схватке, а просто зазевался – и копье само вонзилось глубоко под седло боярина во втором ряду. Противник выронил оружие и тоже ушел вниз вместе с лошадью, а князь выхватил саблю, тут же рубанул направо, налево, попав сперва по московскому щиту, потом по какому-то копейному ратовищу[20].

На краткий миг наступила заминка – Дмитрий Юрьевич оглянулся.

Оказалось, он вырвался вперед, врубившись во вражеский строй куда глубже своих более опытных бояр. Но его соратники стремительно исправляли положение, достаточно быстро стаптывая ряды московской дружины. Ведь их было больше почти вдвое – пять сотен супротив трехсот дозорных. Такое преимущество невозможно заменить никакой доблестью.

В эти самые минуты тревожные горны вырывали из палаток и отвлекали от завтраков воинов из «Большого полка» – главных сил московской армии. Бояре и их холопы спешно опоясывались оружием, надевали и застегивали шлемы, выбирали щиты и копья. Тем временем коноводы гнали к лагерю скакунов, отдыхающих на тебеневке прямо под седлом. Оставалось только затянуть подпруги – и можно подниматься в стремя.

Не прошло и получаса, как двухтысячная московская армия во главе с князем Серпуховским уже неслась во весь опор на помощь сотоварищам.

Правда, к этому моменту галичская дружина уже спихнула дозор со своего пути и поскакала далее.

– Догнать! Догнать! – крикнул первый воевода, скользнув взглядом по истерзанному полю, залитому кровью и усыпанному человеческими телами и конскими тушами. Сеча случилась жестокой и кровавой, унесшей жизни никак не меньше трех десятков воинов. – Князь Юрий бежит! За мной! Не дайте ему уйти!

Московская армия уносилась за галичской дружиной, уже втянувшейся на Юрьевский тракт. Дружиной, выдержавшей суровое сражение, а потому изрядно уставшей. Уйти далеко она никак не могла – и главный московский воевода мысленно уже праздновал победу.

Если ему удастся полонить самого Юрия Дмитриевича, величайшего воеводу ойкумены, – имя Василия Ярославовича останется в веках!

Но именно в сей миг далеко-далеко от него опустился подъемный мост Костромских ворот, распахнулись ворота – и три сотни галичских дружинников с веселым посвистом устремились к опустевшему московскому лагерю.

– Тревога!!! Берегись! Галич-а‑ане!!! – Караульные вовремя увидели опасность, в лагере затрубили горны.

Бояре и холопы, оставшиеся в палатках и у костров, минувшие сутки провели в дозоре – и потому ныне кто-то из них спал, кто-то пил пиво с друзьями, кто-то занимался снаряжением. Равно как и их лошади, отходившие сутки под седлом, ныне налегке набивали себе брюхо ароматным сеном в стороне от лагеря.

К сражению они не готовились и призыва к оружию никак не ожидали.

Ненадолго в лагере возникла растерянность, но князь Воротынский вовремя спохватился и во весь голос закричал:

– Спасайте государя! К оружию! Все к государеву шатру! Уводите лошадей! Прочь с тебеневки! Все к шатру, лошадей прочь!

Московские воины спохватились и, расхватывая щиты и оружие, побежали к палатке Великого князя, привычно выстраиваясь там плечом к плечу. Те, кто был в броне – вперед; те, кого тревога застигла в обычном наряде – за их спины, выставляя рогатины над плечами товарищей. К тому времени, когда галичане домчались до лагеря, отдыхающая смена успела выстроить плотный строй в четыре ряда, сомкнуть щиты и густо ощетиниться острыми копьями.

Кованая рать, поначалу промчавшись далеко вперед, вместо вражеских лошадей увидела только качающиеся вдалеке хвосты – коноводы успели угнать животных по тракту уже на полверсты, а потому развернулась по широкой дуге, ринулась на пеший строй. Однако в десятке саженей снова повернула, промчалась перед самыми копейными наконечниками. Бояре натянули поводья и, переходя на шаг, снова развернулись, проехали обратно медленным шагом.

Лошади фыркали и крутили головами, бояре хмыкали и поднимали личины шлемов, оглядывая своих врагов с высоты седла.

Тем временем подрядившиеся на вылазку горожане ворвались в опустевший лагерь, принялись хватать стоящие тут и там возки с припасами и снаряжением – и тащить в город.

Лошадей, понятно, нигде не имелось, но люди не стеснялись и сами впрягались в оглобли или толкали телеги сзади. Сани и повозки, оказавшиеся пустыми или недостаточно загруженными, налетчики торопливо наполняли всем, что только попадалось на глаза, и тоже увозили. На худой конец добыча бросалась на срезанные с палаток куски парусины или мешковину с кибиток и доставлялась в город просто волоком.

– Здравствуй, дядюшка, – вышел из своего шатра Великий князь Василий Васильевич. Он не потрудился снарядиться для сечи, одевшись лишь в коричневую ферязь и шаровары, опоясавшись нарядным поясным набором из янтарных и хрустальных пластинок и накинув на плечи тяжелую соболью шубу. – Что ты здесь делаешь?

– И тебе хорошего дня, племянник. – Юрий Дмитриевич поставил рогатину ратовищем на ступню, продетую в стремя, и поднял позолоченную личину, открывая свету лицо. – Я старательно пытаюсь объяснить тебе, Василий, что с тобою приехало слишком много гостей. Я готов принять у себя в детинце тебя, твою свиту. Но остальным боярам лучше вернуться домой.

– Спасибо, дядюшка, я уже нагостевался, – покачал головой государь. – Теперь лучше ты ко мне поезжай. В Москве без тебя тоскливо.

– Свиту соберу и приеду, – пообещал князь Юрий. – Коли желаешь, можем отправиться вместе!

– Только если ты согласишься надеть колодки, дядюшка.

– Ты предлагаешь сие от души, мой возлюбленный племянник? – склонил голову набок Юрий Дмитриевич.

Василий Васильевич несколько мгновений помолчал, и вдруг спросил:

– Почему молчат сигнальщики? Ждете, пока галичане разорят нас дочиста?

– Горнисты, тревогу! – спохватившись, закричал князь Воротынский. – Чего затихли?! В горле пересохло?!

Трубачи вскинули свои горны и в четыре голоса стали подавать частый и прерывистый, подобный набату сигнал.

В тихом морозном воздухе звуки трубы разлетались далеко – на много, много верст. И, конечно же, достигли ушей первого московского воеводы, уносящегося на запад к далекой, далекой Волге.

Поначалу Василий Ярославович не придал услышанным трубам значения, сочтя перекличку горнистов следствием утренней схватки. Но сигналы опасности не затихали – и он все-таки встревожился, подтянул поводья, переходя с галопа на рысь. Прислушался снова.

Горны продолжали призывно трубить, не зная отдыха.

Князь Серпуховской еще сильнее подобрал поводья, вскинул руку, оглянулся на ближних бояр.

– Вы слышите?! – громко спросил он.

– Не иначе случилось что-то… – согласилось сразу несколько ближних спутников.

– Поворачиваем! – решительно приказал воевода. – Назад, скорее назад!

Но к тому времени, когда московская дружина снова показалась на Юрьевском тракте, горожане успели сделать из города в лагерь и обратно по три, а то и по четыре ходки, дойдя уже до того, что стали разбирать с собою даже сами боярские палатки, скатывать с земли старые ковры и забирать потники.

У хорошего хозяина даже для гнилой кошмы и то применение найдется!

А когда князь Юрий Дмитриевич громко приказал: «Хватит веселиться, уходим!» – налетчики запалили факелы и побросали их в те припасы, каковые унести не смогли: в поленницы, в стога сена, в оставшиеся палатки и заготовленные для осадных работ груды бревен.

Спустя несколько минут московский ратный лагерь скрылся под огненным заревом, и вернувшийся из погони князь Серпуховской увидел на месте удобной обустроенной стоянки лишь широкое черное пепелище.

Проскакав прямо на дымящееся пожарище, он покрутился на месте, громко ругнулся, спешился и подбежал к усыпанному пеплом великокняжескому шатру. Затем откинул полог, сделал несколько шагов, приложил ладонь к груди, спросил:

– Ты не пострадал, государь?

– Если не считать того, что все мои припасы и ратное снаряжение галичане вывезли к себе, – скривился сидящий в кресле у среднего костра Великий князь. – Ну, коли не считать моего полного разорения, Василий Ярославович, то я совершенно не пострадал.

– Все не так страшно, государь, – опустил руку первый воевода. – Лошади целы, леса вокруг в достатке. Дрова заготовим, коней можно прикармливать камышом и тонкими ветками, слабых резать на мясо. От голода и холода не умрем. Одежды и оружия на руках осталось в достатке. Мы можем продолжать осаду! Дождемся подкрепления, восстановим лагерь…

– Ты еще предложи, Василий Ярославович, друг друга, подобно монголам, жрать[21]! – поднял на шурина угрюмый взгляд Великий князь. – Чего ради страдать и голодать? Галич стоял, стоит и стоять будет, никуда не денется! Не получилось на сей раз, можем вернуться летом или будущей зимой.

– Софья Витовтовна будет недовольна, государь.

– Матушка всегда недовольна, когда речь идет о моем дядюшке, – пожал плечами юный повелитель. – Не стоит резать из-за этого лошадей, замерзать и воевать без оружия. Скажешь ей, что не смогли – и все. Проиграть осаду Юрию Дмитриевичу не зазорно, его еще никому одолеть не удавалось. Отзывай дозоры, прикажи собираться в дорогу. Все наши телеги и розвальни украли галичане, посему пусть бояре укладываются во вьюки. Если не хватит полотна, разрешаю резать на сумки мой шатер. Пусть лучше так, нежели оставлять его врагу. Увозить палатку все равно уже не на чем.

Князь Серпуховской прикусил губу. Умом он понимал, что государь совершенно прав. Осаждая город без припасов и снаряжения, дружина скорее ноги протянет, нежели победы добьется. Но признаваться Софье Витовтовне в своем очередном, уже третьем поражении ему страшно не хотелось.

Однако…

Какие только мысли и надежды не возникали в его голове – способов для продолжения похода князь Серпуховской придумать не смог. А значит, похоже, ему все-таки придется вытерпеть гнев литовской ведьмы…

– Главное, лошади уцелели, княже, – сказал первый воевода. – Я прикажу связать волокуши. Твое походное снаряжение вывезем на них.

* * *

Утром галичане собрались на стенах, наблюдая, как московская армия быстро уходит через озеро. На сей раз при незваных гостях не было обоза, так что всадники удалялись на рысях и всего через час полностью растворились в пелене из хлопьев начавшегося снегопада.

– Они ведь вернутся, отец, – негромко сказал князь Дмитрий Красный, стоя рядом с родителем на угловой башне, до которой так и не добрались московские землекопы. – Ты понимаешь, что они вернутся? Отдохнут у себя в Москве, соберут новые припасы взамен потерянных, призовут иных бояр вместо разоренных и покалеченных и вернутся. И снова, и снова… Это никогда не кончится, отец! Покуда ты смиренно ждешь государева успокоения, это не кончится никогда.

– Ты прав, сын… – задумчиво огладил броду Юрий Дмитриевич. – Похоже, само собой это не кончится никогда. Посему отправь гонцов к старшим братьям, назначь местом сбора Ярославль. Дай дружине две недели на отдых и сборы. Надобно выступить в начале марта, дабы переправиться через Волгу до первых оттепелей. Весна порою наступает внезапно.

– Ты решил выступить в поход? – резко повернулся к нему юный правитель Галича.

– У меня нет выбора, Дмитрий, – пожал плечами Юрий Дмитриевич. – Разделив между вами свой удел, я желал вам добра. Желал новой жизни, достойного звания, титула. Самостоятельности. Я не хочу оставлять вам вечную войну. Ее надобно прекратить.

– Как ты это сделаешь, отец?

– Я обещал племяннику навестить Москву, – тяжело вздохнул князь Юрий Дмитриевич. – Свои клятвы надобно исполнять.

Часть вторая

Великий князь

22 марта 1434 года. Село Никольское под Ростовом


Гонцы мчатся куда быстрее обозов, так что в Москве знали о случившейся беде еще до того, как московская дружина добралась до Костромы. Поэтому к тому дню, когда разоренные полки добрались до Ростова, их уже ждал обоз с припасами. Еда, железо, юрты, щиты, стрелы, рогатины, а также княжеские поручительства, позволяющие брать во встречных селениях сено и овес в счет будущих платежей и налогов.

Вместе с обозом в помощь великокняжеской армии пришло две тысячи боярских детей под рукой князя Сакульского, принесшего тревожную весть: оказывается, князь Юрий Дмитриевич разослал к сыновьям приказ исполчаться. Случилось сие еще месяц назад – но покуда гонцы с вестями домчались до столицы, покуда Софья Витовтовна собрала обоз и людей, покуда они доехали до Ростова… Более свежих известий о галичанах у воеводы не имелось.

К счастью, после появления припасов и снаряжения настроение отступающих полков сразу улучшилось. На обширном наволоке между рекой Устье и отстоящим от берега осинником выросли многие десятки походных татарских юрт, очень часто попадающих в число трофеев и потому в достатке имеющихся в великокняжеских амбарах. Многие бояре и сами предпочитали брать в походы юрты, теплые и просторные. К сожалению, собирать их куда дольше, нежели ставить палатки, и далеко не все боярские дети имели достаточно холопов, чтобы с ними управиться. Только поэтому большого распространения в русской армии степные передвижные дома все-таки не получили.

Однако пользоваться юртами холопы умели и расставили их без особого труда. Внутри запылали очаги, наполняя войлочные дома теплом, над очагами повисли котлы, распространяя соблазнительные мясные ароматы.

Наконец-то обретя все возможные удобства, впервые за многие недели скинув одежду, досыта наевшись горячим, набив колчаны дармовыми стрелами и наполнив конские торбы великокняжеским овсом, воины приободрились и уже не так рвались домой, рассказывать о пережитом позоре. Куда более им хотелось отомстить и вернуться победителями, да хорошо бы еще с добычей.

В честном и открытом бою, без хитростей и уловок, да еще заметно большими силами московские бояре полагали стоптать галичан без особого труда, разом отомстив за все прошлые обиды.

Первый воевода тоже рук не опустил, ратную службу наладил по всем правилам: по всем тропкам и дорожкам разослал на день пути быстрые дозоры, сменяемые каждый вечер, на тракте выставил два сторожевых заслона по три сотни боярских детей в каждом и плюс к тому назначал «тревожный полк» в самом лагере – тысячу воинов, отдыхающих в броне при оседланных лошадях и потому готовых вступить не через полчаса-час после случившейся тревоги, а буквально сразу, в считаные минуты.

Так что теперь князь Серпуховской был твердо уверен – застать его врасплох более никому не удастся!

* * *

Сторожевая служба исполнила свой долг со всей тщательностью. Двадцатого марта дозоры принесли весть о стычке с галичскими разъездами, на другой день – о появлении на тракте вражеского головного полка.

Вечером двадцать первого марта дружина Юрия Дмитриевича появились в виду московского лагеря, после чего немного отступила и встала на ночлег в лесочке за наволоком. Место странное и неудобное – однако, вестимо, лучший воевода ойкумены не захотел занимать надобного для утренней битвы заснеженного поля.

Тем же вечером первый московский воевода созвал старших князей в юрту государя и, стоя за спиной и чуть справа от восседающего в складном кресле Василия Васильевича, объявил:

– Вы меня знаете, бояре, и ведаете, что я не единожды бывал в походах как под рукой князя Юрия Дмитриевича, так и супротив него сражаясь. Заметил я при том, что галичский князь зело любит на огненное зелье в битвах полагаться. Прячет тюфяки и пищали свои в некоем укрытии, опосля врагов своих притворным отступлением на поле пред ними выманивает, залпом пушечным урон наносит и уж потом, развернувшись, поредевших и растерянных добивает…

– Подумаешь, велика хитрость! – неожиданно перебил первого воеводу князь Сакульский. Вестимо, зрелого витязя возрастом сильно за сорок, с уже поседевшей окладистой бородой, обижала необходимость подчиняться двадцатилетнему юнцу, пусть даже и потомку Ивана Калиты. – Татары завсегда так поступают. Поперва пятятся, в ловушку заманивая, а потом из засады внезапно свежими силами бьют.

– Это верно, верно! – поддержали московского воеводу сразу несколько голосов. – Нам еще деды заказывали: за татарином попусту не гонись, обязательно пику в бок получишь! У татар в первую голову кочевья ищи да разоряй. После сего они сами завсегда на поклон приходят.

Князь Серпуховской спорщикам отвечать не стал – лишь пригладил обеими руками подбородок и положил ладонь на спинку великокняжеского кресла. А когда голоса притихли, продолжил:

– На наволоке перед нами слева осинник растет, справа течет река с весенними промоинами. Посему пушки токмо в одном месте спрятать возможно, в лесу. Полагаю, под их стволы Юрий Дмитриевич нас заманить и попытается. Мы же его хитрость супротив него самого обратим. Главные силы поставим на правом крыле. Когда галичане попятятся, пропущенные ими полки окружать ворога не должны, дабы нас всех там не расстреляли. Прорвавшимся силам надлежит вдоль самого берега, по правому краю поля наступать до вражеского обоза и лагерь их занять! Остальным полкам стоять на месте твердо, на уловки не поддаваясь! Оставшись в чистом поле без припасов, зажатый по обе стороны тракта нашими полками, никуда Юрий Дмитриевич от нас не денется, к вечеру сам оружие сложит.

При упоминании об обозе князья и бояре сразу повеселели:

– Любо, любо! Накажем галичан за разбой! Вернем свое добро сторицей!

– Дозорные сказывают, вражеской дружины не более трех тысяч набирается, нас же супротив них вдвое, – закончил первый воевода. – Хватит сил и здесь Юрия Дмитриевича сдержать, и путь к отступлению перекрыть. Во славу государя нашего, Василия Васильевича!

– Долгих лет государю нашему! Любо государю! – вразнобой ответили воины.

– Теперь ступайте! Готовьтесь к сече! – распорядился князь Серпуховской, и князья стали расходиться.

* * *

На рассвете, как и предвидел первый воевода, галичане выдвинулись первыми, развернулись на удалении всего двух полетов стрелы от крайних московских юрт, тем самым оставляя за спиной почти две трети наволока.

Василий Ярославович не стал мешать противнику выстраивать его наивную ловушку. Он позволил своим полкам собраться без спешки – и построиться стремя к стремени в линию длиною почти в половину версты и на семь рядов в глубину.

Цепочка галичан выглядела куда как жиже – всего две линии, и князь Серпуховской понял, что опрокинет их без малейшего труда. По его жилам побежал пьянящий азарт, кожа словно бы ощетинилась мурашками. От предвкушения схватки мышцы налились мощью, и, не в силах более сдерживаться, первый воевода вскинул над головою рогатину!

– За мно-о‑ой!!! Бей галичан, бояре! Москва, Москва, Москва!!! – с этими словами Василий Ярославович дал шпоры коню, разгоняясь для сшибки, и опустил рогатину, выцеливая ее острием первого врага.

– Москва, Москва!!! – послышался отклик за его спиной, и широкая, сверкающая в солнечных лучах огромная стальная лента из начищенных, любовно отполированных юшманов, бахтерцов, колонтарей, из шлемов, ерихонок и мисюрок, из тысяч сверкающих копейных наконечников, под каждым из которых развевался алый, синий, зеленый, желтый или еще какой пучок нитей, ленточек, волос или просто яркие флажки, – вся эта масса стали и железа ринулась вперед. Сама земля вздрогнула от сего великолепного зрелища, загудела от ударов многих и многих тысяч копыт тяжелых скакунов, несущих навстречу смерти облаченных в броню всадников: – Москва, Москва-а‑а‑а!!!

– Галич! Галич! – сорвалась с места навстречу великокняжеской рати жидкая лента заволочских бояр.

Краем глаза Василий Ярославович заметил, что тонкий вражеский строй является только перед ним, а на левом крыле Юрий Дмитриевич собрал чуть ли не половину рати, выставил там рядов десять, коли не более. Но сие главного московского воеводу ничуть не удивило и не встревожило. Ведь галичский князь завсегда ослаблял часть своего построения, дабы враг мог легко его прорвать и угодить в ловушку.

Вот только на этот раз…

– Москва-а!!! – До вражеского строя оставалось всего несколько шагов, и юный воевода отбросил посторонние мысли, собрался, прищурился, метя в лицо несущегося навстречу плечистого бородача в крупнопластинчатом колонтаре.

Как и рассчитывал Василий Ярославович, в последний миг враг не выдержал, испугался и вздернул щит, закрываясь, – но тем самым лишаясь обзора. Князь тут же опустил наконечник копья чуть ниже и, словно на тренировке, ровно и красиво вогнал его в самый центр деревянной капельки, разбивая чужую защиту в щепы и вгоняя рогатину галичанину точно в солнечное сплетение.

Вражеское копье тоже ударило ему в щит, впившись так глубоко, что вырвало из рук, а чужой конь ударился в грудь его туркестанца с такой силой, что князь Серпуховской качнулся вперед, теряя равновесие. И надо же так случиться, чтобы именно в этот самый миг проносящийся справа чужак вскинул свой раскрашенный под сияющее солнышко диск – и его ребром, тонкой железной окантовкой ударил воеводу в грудь…

Из глаз князя Серпуховского посыпались искры, ступни на миг потеряли стремена – и первый московский воевода кувыркнулся из седла вперед и влево, на истоптанную до влажного месива торфяную землю.

«Хоть не ранили…» – еще успел подумать Василий Ярославович, и тут же ему на спину жестко опустилась конская подкова. Возможно, даже его же собственного скакуна…

* * *

Однако потерявшие воеводу полки ни на единый миг не замедлили своего наступления. Все сотники были накануне битвы в юрте государя и знали, как надобно поступать. С великой легкостью, словно бы могучий ястреб голубиную стаю, московские витязи раскидали вражеский заслон и широкой рысью помчались вдоль берега реки вперед, стараясь держаться самой кромки льда.

В это самое время левое крыло великокняжеской армии завязло в жестокой сече, начав даже пятиться под напором превосходящих сил.

В результате между ушедшими вперед и оставшимися на месте полками образовался огромный просвет – вот в него тут же и скользнули четыре задних ряда галичского строя, устремляясь вперед вслед за бунчуком князя Дмитрия Юрьевича, среднего сына властителя Галича. Примерно треть всей армии – почти тысяча одетых в железо свежих ратных людей с длинными тяжелыми рогатинами в руках.

Первыми все поняли рынды, окружавшие государя и его малую свиту и вместе с ними следящие за ходом брани с высоты глубоких седел. Едва токмо в открывшемся просвете показались всадники под вражескими бунчуками и вымпелами, ближние телохранители без промедления схватили серого туркестанца Василия Васильевича под уздцы и потянули на Московский тракт, сразу перейдя на широкую рысь.

Прорвавшиеся галичане поймали лишь снежную пыль, кружащуюся над опустевшей стоянкой, однако не сдались и во весь опор помчались по широкой дороге вслед за беглецами.

В эти самые минуты прорвавшие строй москвичи уже заканчивали свою стремительную скачку, натягивая поводья у самого конца наволока. Там их встретило неожиданное препятствие – уходящий к реке овраг. Овражек небольшой, глубиной самое большее в рост человека и в две сажени шириной. Однако лошади с всадником – не перескочить. Спускаться – токмо ноги скакуну переломаешь. Спешиваться тоже смысла не имело – по ту сторону овражка маячили хмурые галичские обозники с оглоблями в руках. Из ямы супротив стоящего сверху врага много не навоюешь. Дадут дрыном по голове – никакой шлем не поможет.

Теперь стало ясно, отчего Юрий Дмитриевич выбрал для стоянки столь неудобное место – в лесу, между деревьев, где ни палатки не поставить, ни самим спокойно не улечься.

Место неудобное, но зато защищенное. С ходу не ворвешься.

– Влево! – сообразил кто-то из воинов. – Обойдем по тракту!

Сотни повернули, дали шпоры скакунам.

Но едва воины выехали на вытоптанную до галечной засыпки дорогу – навстречу москвичам грохнул пушечный залп, заставив всадников торопливо отпрянуть.

Оказывается, узкий проход к лагерю надежно запирали двенадцать тяжелых тюфяков, каждый из которых выстреливал по полпуда каменной картечи. И с расстояния в сотню шагов любой из таких камней мог переломать ребра, а то и руку оторвать. Двенадцать тюфяков[22] – двенадцать выстрелов, двенадцать рядов искалеченных людей, решившихся на атаку.

Московские ратники были готовы рискнуть собою ради добычи. Но только рискнуть, а никак не жертвовать жизнью без возможности уцелеть!

– Давайте по льду обойдем! – предложил боярин Свиридов.

– Слабый он уже, – отозвался крутящийся рядом князь Сакульский. – Рыхлый, весенний. Провалимся.

– Если вдоль берега, то неглубоко…

– Под осинником берег крутой, можем на омут наткнуться.

Однако бояре, не дожидаясь решения воевод, уже поскакали к реке.

Рискнуть на льду – это не под картечью стоять. Невелика опасность.

И тут вдалеке затрубили горны, играя отступление.

Воины, столпившиеся возле оврага, повернули головы, пытаясь понять, что происходит.

Бояре, рубившиеся возле московского лагеря, тоже ослабили напор. Ведь сигналы горнистов были одинаковы для всех – хоть ты галичанин, хоть рязанец, хоть москвич. Поди разбери, кому именно приказывают отходить?

– Все, хватит крови! – громко прозвучал над полками мужской голос. – Оглянитесь, битва закончена! Великий князь Василий бежал! Опустите сабли, бояре, вам больше не за кого отдавать свои животы! С вами говорю я, князь Юрий Дмитриевич, сын князя Дмитрия Донского, наследник престола московского по закону и завещанию! Мой юный племянник не справился с ношей, назначенной для умудренного мужа, и потому я забираю сей груз обратно на свои плечи! Опустите мечи, бояре! Вы следовали присяге, и я не держу на вас зла. Вы честно и храбро сражались за своего князя. Но битва окончена! Отныне я ваш Великий князь, а все вы – мои витязи! С настоящего часа все вы братья, а не враги!

К застрявшим возле оврага полкам помчался Олай Басманов, но его речь оказалась куда лаконичнее:

– Василий Васильевич сбежал, бояре! – объявил он. – Сражение окончено! Великий князь Юрий Дмитриевич не держит на вас зла за исполнение присяги. Те, кто исполнил в походах службу государю, могут возвращаться к своим семьям. Остальным надлежит примкнуть к нашей дружине и следовать на Москву.

Над полками повисла задумчивая тишина, в которой отчетливо прозвучало горестное сетование боярина Свиридова:

– Сразу надо было по реке нападать. Теперь – не судьба…

* * *

Князь Василий Ярославович пришел в себя, когда его холопы уже нашли господина и укладывали на попону, чтобы отнести в лагерь.

Первый воевода ощущал себя так, словно бы ему на спину высыпали груду пылающих углей, хорошенько раздули, а сверху поставили котел с кипятком. В первый миг князь Серпуховской даже испугался, что тяжелый удар переломил ему хребет, – приподнял руку, пошевелил перед глазами пальцами. Затем попытался согнуть ногу в колене – и почувствовал, как она подчиняется.

– Значит, я не калека! – одними губами пробормотал он, перелом сразу нескольких ребер показался воину удачным исходом.

Под ногами слуг похрустывал наст, мерно покачивалась попона, и показавшаяся поначалу совершенно нестерпимой боль потихоньку становилась не столь уж страшной. Первый воевода даже повернул голову, пытаясь осмотреться и прислушаться.

Впрочем, любоваться оказалось особенно нечем. Несколько кровавых пятен на перемешанном с торфом насте, одинокая конская туша, невесть как оказавшаяся вдалеке от места битвы, и многие десятки бояр, угрюмо бредущие к лагерю. Большой радости никто не проявлял, на победителей московские витязи не походили. Однако, раз они находились здесь, не спасались и не прятались, раз поле брани осталось за ними – значит, и разгрома не случилось.

Тогда что?

– Собирайте раненых, поминайте павших, – услышал Василий Ярославович знакомый голос. – Присягу принесете завтра утром. День сегодняшний оставим мертвым.

От понимания случившегося первый воевода болезненно застонал, поморщился.

– Потерпи, княже! – встревожился один из холопов. – Доберемся до юрты, дадим тебе настоя гвоздики с болиголовом. А не полегчает, так белены накапаем.

– Где Василий? – слабо прошептал Василий Ярославович, который и дышал-то с большим трудом. – Что с государем?

– Убег… – негромко ответил слуга, шагающий возле головы. – Галичане погнались, но покамест не слышно.

– Хорошо… – слабо выдохнул князь Серпуховской и позволил себе снова провалиться в беспамятство.

* * *

Когда первый воевода снова открыл глаза, то обнаружил себя лежащим возле жарко полыхающего очага на чем-то мягком, он был уже без брони и одежды, прикрытый рысьим плащом. Спина болела невыносимо, но любая попытка пошевелиться столь остро отдавалась во всей грудной клетке, что Василий Ярославович предпочел лежать на ране, лишь бы не ворочаться.

– Ты очнулся, княже? – присел возле него молодой кареглазый слуга, имени которого воевода даже и не помнил. – Дядька Басарга сказал, тебе надобно отвара мясного выпить, дабы от лекарства не стошнило. Сам сможешь али напоить?

– Что со мной? – тихонько выдохнул воевода.

– Ни единой царапины, княже, – словно бы даже с неким разочарованием ответил паренек. – Но спина ниже лопаток вся аж сизая, ако у мавра. Дядька даже…

Тут холоп запнулся, и князю пришлось его понукнуть:

– Ну, чего там? Сказывай!

– Опасается, как бы омертвения не случилось. Жиром вот барсучьим намазал…

– И на спину положил… – недовольно закончил за него Василий Ярославович.

– Э‑э‑э… – неуверенно отозвался паренек, из чего первый воевода сделал вывод, что дядька в подобной глупости не виноват.

– Там галичане из похода вернулись. Дядька побежал узнавать, – подтвердил его подозрения слуга. – Так как ты, Василий Ярославович? Кушать станешь али помочь?

Князь Серпуховской был настолько слаб и так сильно страдал от боли, что у него не имелось сил даже разгневаться, не то что ругаться на тупого холопа. Он лишь кратко проговорил:

– На живот меня переверни…

– Да, княже! Сей миг, княже!

Паренек наклонился к нему, взялся за плечо – воина пронзила острая боль сразу во всем теле, и раненый снова провалился в небытие.

* * *

Новое пробуждение он встретил, лежа животом на подушке, лицом к очагу. Обнаженную грудь и лицо щекотал густой каракуль. Спина, конечно же, болела. Но, на удивление, вполне терпимо. Похоже, к этой муке раненый начал привыкать.

– Ты как, Василий Ярославович? – Рядом опустился на колени пожилой ратник, одетый в скромную полотняную рубаху и коричневые шаровары. Однако многие шрамы – ромбовидный на шее, явно оставшийся от граненого наконечника стрелы, и еще один такой же на подбородке, плюс рассеченное левое ухо и обожженные когда-то кисти рук выдавали в седобородом мужике с наголо бритой головой бывалого воина. – Кушать станешь?

– Что государь? – выдохнул в ответ воевода.

– С пустыми руками, однако, галичане вернулись, – покачал головой Басарга. – Отвернул куда-то с Московского тракта Василий Васильевич, не нашли. А куда свернул, бог весть… Он теперича на целый день впереди! Не отыщут.

– Хорошо… – слабо улыбнулся князь Серпуховской.

– Оставьте нас! – вскинув подбородок, громко объявил дядька. – Мне надобно наедине князю кое-что поведать!

Разумеется, старый Басарга никогда не был воспитателем первого воеводы. Но он обучил, натаскал, объяснил правила службы большинству серпуховских холопов. Все они, понятно, звали наставника дядькой – и князь вслед за ними поступал так же.

Дождавшись, покуда юрта опустеет, старый воин наклонился над лежащим и предложил:

– Дозволь, княже, с ложки тебя накормлю? Вестимо, больно тебе ныне руками-то шевелить. Лежа же и вовсе морока. Дозволь, я быстро… Никто не узнает… – и, не дожидаясь ответа, зачерпнул деревянной ложкой из котелка густое варево.

Василий Ярославович вслух согласия не дал – но и противиться не стал.

– Вот и славно… – сразу повеселел старый холоп. – Вот и славно. Я тебе спину барсучьим жиром, смешанным с мятой и полынью, намазал. Таковое зелье и холодит, и боль сбивает. А как покушаешь, настоя лечебного с болиголовом и беленою дам. Оно, вестимо, сразу легче станет. Но дней пять, мыслю, придется полежать.

Первый воевода, покуда ел, хотел еще расспросить опытного вояку о делах в лагере и первых приказах победившего Юрий Дмитриевича, но по мере опустошения котелка его глаза стали слипаться, и потому, послушно запив густой до вязкости мясной отвар горьким настоем, князь Серпуховской опустил голову на торопливо подсунутый лисий малахай и закрыл глаза.

* * *

Когда Василий Ярославович снова проснулся – вокруг оказалось настолько тихо, что воевода, испугавшийся за собственный слух, громко рыкнул.

К князю тут же кинулись слуги, присели рядом, захлопотали:

– Как ты, княже? Чего надобно?

– Дядька где? – первый воевода покрутил головой: – Что там творится, Басарга?

– Дык, ушли все, Василий Ярославович, еще пополудни ушли. – Старый воин сразу понял, что беспокоит хозяина. – Поутру все бояре Юрию Дмитриевичу меч на верность поцеловали, опосля и на Москву двинулись. А про тебя, ты уж не обессудь, не вспомнили.

– Оно и хорошо, – ничуть не огорчился главный московский воевода. – Ибо моей присяге не изменишь. Она не людям, она богу принесена… – И вдруг спохватился: – Коли полки еще пополудни снялись, сколько же времени сейчас?

– Да уж темнеть начало, Василий Ярославович. Ты, почитай, всю ночь, да еще и весь день отдыхал. Как спина-то твоя, княже, не отпустила? Я посмотрел осторожно, вроде как лоснится кожа под жиром-то, не отмирает. Вестимо, коли в первый день обошлось, опасаться нечего. Живая, выходит, кожа-то.

– Тогда вели собираться, Басарга, – решил князь Серпуховской. – Поедем завтра и мы.

– Куда прикажешь, княже? Домой али в Москву?

– Домой, – вздохнул юный воевода. – В Москве мы, вестимо, более не нужны.


29 марта 1434 года. Москва, Кремль

Софья Витовтовна правила Москвой больше сорока лет. Тридцать с небольшим – вместе с мужем, Василием Дмитриевичем, и еще десять – вовсе единолично, именем своего сына Василия, ныне токмо вошедшего в юношеский возраст. И все равно так и не стала здесь своей. Для всего русского народа она осталась «литовской ведьмой». И едва только полки Юрия Дмитриевича показались в виду города, столица предала ее сразу, без малейшего колебания.

Куда-то моментально исчезла вся ее свита – всем сразу занедужилось, обнаружились неотложные дела, а иные сгинули и вовсе безо всякого объяснения. Пропали из дворца князья и воеводы, дьяки и приказчики, даже тиуны[23] и сотники. Равно как один за другим бесследно исчезали посыльные, отправленные сыскать хоть кого-нибудь из служивых бояр…

Все призывы княгини-матери о сборе людей, выдаче оружия, необходимости садиться в осаду – пропадали втуне, бессмысленно бились о стены. Их никто не слышал, не знал и знать не хотел.

Появилась на дороге галичская дружина – и, не дожидаясь приказов от воевод и Великой княгини, караульные с готовностью распахнули ворота перед тем, кого Софья Витовтовна и ее невестка считали смертным врагом, а вся остальная Русь – законным государем.

Когда же боярские полки миновали ворота, на многих звонницах и вовсе торжественно запели колокола, а на башнях затрубили горнисты.

Юрий Дмитриевич въехал во двор первым, во главе отряда самых знатных бояр, наряды которых лоснились бобровым, соболиным и рысьим мехом, сверкали золотом и самоцветами, желтели янтарными накладками на поясах, белели резной слоновой костью на ножнах и сумках. Галичане ведь собирались не воевать, а вселяться в законные хоромы Великого князя, посему броня, мечи и копья им не требовались. Равно как и помощь холопов, каковые на сегодня оставили хозяев в одиночестве. В передовом полку шли только знатные бояре: витязи галичские, московские, звенигородские, тверские – все вперемежку. Воины ото всех русских земель, ото всех городов и княжеств – и этот передовой полк сам по себе символизировал единение великой державы под рукой законного правителя.

Спешились витязи все одновременно, но вверх по ступеням крыльца Великокняжеского дворца сын Дмитрия Донского поднялся в полном одиночестве – не спеша, вкушая истинное удовольствие. Даже трое его сыновей следовали позади шагах в пятнадцати-двадцати. Трое крепких красивых воинов в похожих парчовых ферязях и одинаковых лисьих плащах.

Во дворец Юрий Дмитриевич тоже вошел один, неспешно прогулялся по выстеленным кошмой широким коридорам…

И хотя никогда он сюда особо не стремился, душа его все равно переполнялась гордостью и самодовольством.

Вполне простительное чувство победителя.

Простительное и очень приятное.

Настолько приятное, что ради него люди бросаются в сечу, отправляются в неведомые края, рискуют жизнью и всем своим имуществом. Рискуют ради того, чтобы потом глубоко и удовлетворенно вздохнуть, оглядываясь и…

– Что ты сделал с моим мужем?! – Из состояния блаженной гордости князя Юрия вырвала малолетняя пигалица, кинувшаяся на него с кулаками. – Он же любил тебя, негодяй, он тебе верил! А ты его раздавил! Где мой Василий?! Что ты с ним сделал?!

Удары кулаков по толстому поддоспешнику получались бесшумными и нечувствительными, а гнев невинной девочки казался даже забавным.

Парчовый сарафан, оплечье с самоцветами, резной черепаховый кокошник, перстни подсказали Юрию Дмитриевичу, с кем он имеет дело, и могучий витязь ласково спросил:

– Не устала, милая?

Девочка перестала махать кулаками, уткнулась лбом ему в грудь и зарыдала:

– Что ты с ним сделал?!

– Да ничего не сделал, лапочка, – погладил ее по голове могучий воевода. – Бегает где-то, живой, бодрый и здоровый. Как устанет, вернется. Куда он от такой красавицы денется? Ты ведь Мария Ярославовна, верно? Жена моего племянника?

Девочка, всхлипывая носом, кивнула.

– Наконец-то я с тобой познакомился! – поднял ее лицо за подбородок новый Великий князь. – Вижу, Василию повезло. Жена у него красивая, заботливая и храбрая. Ты, кстати, почему без свиты, Мария Ярославовна?

– Разбежалась… – еще раз всхлипнув, ответила девочка.

– Плохо, – нахмурился Юрий Дмитриевич. – Во дворце сейчас появятся много незнакомых людей. Как бы чего не вышло. Я прикажу приставить к тебе охрану.

– Постой, княже, – схватила его за руку девочка. – Скажи, что с нами теперь будет? Со мной, с Васенькой?

– Да ничего, – небрежно отмахнулся победитель. – Когда я племянника своего обижал?

– Василий сказывал, – уже успокаиваясь, кивнула княгиня Мария, – ты его всегда любил и баловал. Всегда прощал. Был ему как отец.

– Так и сказал? – напрягся Юрий Дмитриевич.

– Много раз сказывал, – всхлипнув, подтвердила Мария Ярославовна. – Всегда восхищался. За что ты его так любишь, княже?

– Он же мой племянник… – совсем уже сухо ответил воевода. – А я – его дядюшка…

Невинный для девочки вопрос заставил взрослого мужчину очень сильно обеспокоиться.

Князь знал великую силу женского любопытства, и ему очень не хотелось, чтобы Мария Ярославовна вдруг нашла среди его свиты кого-то из трех красавцев, знающих тайну, и завела с ними подобные речи. Ибо кто-то из троих вполне способен подобной смазливой девице и проболтаться…

– Если бы он победил, то обязательно простил бы тебя, княже! – торопливо произнесла девочка. – Ему так хотелось доказать свое благородство, проявить милость…

– Пойдем! – Юрий Дмитриевич повернул к парадным дверям, на полпути встретил свою свиту и тут же поманил самого верного слугу: – Боярин Олай, доверяю тебе свою возлюбленную племянницу. Отведи ее на наше подворье, там ныне самое спокойное место. Приставь девок, пусть заботятся.

– Да, государь, – положил руку на саблю кравчий. – Не беспокойся!

Новый Великий князь качнулся вперед и шепнул ему в самое ухо:

– И первым же кораблем отправь ее в Галич! Как можно быстрее прочь из столицы спровадь!

– Волос с ее головы не упадет! – пообещал боярин Басманов и поклонился почетной пленнице. – Прошу за мной, княгиня.

Юрий Дмитриевич снова отправился вперед по коридорам дворца. Однако же прежнее благостное настроение испарилось, и князь размеренно пошагал в святая святых Москвы, вскоре добравшись до малой Думной палаты. Одной из немногих комнат, стены которой были не обиты бордовым сукном, а расписаны диковинными зверями и неведомыми цветами. Здесь стояло на небольшом возвышении резное кресло из драгоценной слоновой кости. Красивое – но неудобное, с ровной высокой спинкой и жесткими подлокотниками…

На кресле восседала вдовая Великая княгиня Софья Витовтовна, одетая в сарафан со столь плотным золотым шитьем, что угадать его основу оказалось невозможно. Самоцветные перстни, самоцветное оплечье, самоцветный кокошник, красотой и формой больше похожий на царскую корону…

Чуть продолговатое лицо с широким подбородком, влажные коралловые губы, вздернутый носик, тонкие черные брови.

По сторонам от глаз и в уголках губ ослепительной красавицы появились тонкие морщинки, зрачки побледнели, сама кожа тоже заметно выцвела – но, да, это была она, прежняя! Та женщина, которая заставляла замирать его сердце и зажигала его душу лютой, нестерпимой страстью.

Князь прошел до середины палаты, услышал позади скрип двери, резко обернулся:

– Оставьте нас одних!

Сопровождавшая его на некотором отдалении свита послушно попятилась, затворила тяжелую тесовую створку.

После того как в Думной палате повисла тишина, сверкающая золотом женщина поднялась с трона, спустилась и встала перед Юрием Дмитриевичем. Настолько близко, что почти соприкоснулась своею грудью с его ферязью.

– Здравствуй, мой витязь, – полушепотом произнесла Софья Витовтовна. – Здравствуй, мой победитель. Так получается, что я снова стала твоей пленницей. И ты опять имеешь право делать со мною все, что только пожелаешь… Я вся твоя, мой храбрый лев. Так каковой станет твоя прихоть на этот раз, мой единственный властелин?

– Я никогда и ни за что не допущу унижения жены покойного брата похотью и бесчестьем, – нахмурившись, выдавил из себя князь Юрий Дмитриевич. – Ты свободна, Софья. Живи согласно своей воле и своему разумению и можешь всегда полагаться на мое покровительство…

– Как ты посмел, хорек?! – Софья Витовтовна с размаху влепила своему витязю звонкую пощечину. – Как ты посмел предать нашу любовь?! Я отдала тебе душу, я отдала тебе свою честь и свое тело, я рисковала позором, я родила тебе сына! А ты предал меня! Ты отрекся! Ты отрекаешься снова и снова!

– Горлица моя, – спокойно ответил воевода, ничуть не дрогнувший после хлесткого, но слабого женского удара. – Разве ты не помыслила о том, отчего я еще при жизни своей разделил свой удел, все свои земли между сыновьями? Отчего сделал их князьями, сам лишившись права на все сии звания? Неужели так трудно догадаться? Я собрался отречься от мира, Софья, дабы удалиться с тобою в удаленную обитель и провести там, в покое и нежности, все оставшиеся нам годы!

Вдовая Великая княгиня вздрогнула, попятилась и с явным трудом выдавила:

– Но… Почему… Но я… Я не знала… Отчего ты не сообщил?!

– Твой гонец ускакал, не дождавшись ответа, – пожал плечами Юрий Дмитриевич. – А у меня не успела появиться уверенность в своих новых слугах. Слишком многие из самых преданных людей ушли с сыновьями в их уделы. В свите и детинце многое изменилось, перемешалось. И прежде чем я успел найти доверенного человека для отправки столь тайного послания, – повысил голос князь, – ты ухитрилась направить моего сына воевать против меня и моей столицы!

– Неужели так долго найти обычного гонца?!

– Неужели так надобно спешно начинать войну по малейшей прихоти?! – хмуро спросил Юрий Дмитриевич. – Сколько успело пройти времени после твоего письма, прежде чем ты отправила полки? Месяц, неделя? Или еще менее? Откуда в тебе такая жажда крови, женщина?!

– Замолчи! – Софья Витовтовна, пытаясь выправить положение, положила пальцы ему на губы. – Остановись, спрячь свои когти, мой ненаглядный кречет! Все это пустое! Было, да быльем поросло! Главное, что ты согласен! Главное, что мы будем вместе! У нас еще половина жизни впереди! Еще не поздно стать счастливыми!

– Поздно, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Наша тайна перестала быть таковой. Мне пришлось рассказать обо всем сыновьям.

– Что-о?!! – опять отпрянула от него женщина. – Ты сказал сыновьям, что я изменяла Василию? Ты рассказал им, что мой сын внебрачный, что он – бастард?!!

– А что мне оставалось, Софья?! – Теперь уже мужчина подступил ближе и гневно сверкнул глазами: – Как мне было объяснить им, почему я возвращаю трон разгромленному племяннику?! Почему прощаю оскорбления?! Почему раз за разом милую многократно разбитого Василия?! Почему отрекаюсь от своего законного титула?! Они уже начали принимать меня за безумца! И невесть что могли бы натворить, кабы я не признался, что наш Василий на деле есть их сводный брат!

– Хочешь сказать, теперь весь белый свет знает, что мой Василий бастард? – злобно зашипела Софья Витовтовна. – Что он Великому князю не сын?

– Никто не знает, не паникуй! – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Я взял с детей клятву никому сего секрета не рассказывать. И не искать трона старшего брата. Но теперь они хотя бы знают почему! Они все трое клялись на мече и обещания своего не нарушат.

– Они знают, что наш Василий бастард… – Женщина шумно втянула воздух носом, а ее глаза сверкнули яростью. – Теперь рано или поздно кто-то из них проболтается! Спьяну, от обиды, ради хвастовства, по наивности или ради местнического счета. И тогда о моем позоре узнают все! И тогда Василий потеряет родовые права! Ты хоть понимаешь, что ты натворил, тупоголовый леший?! Ты поставил под угрозу права нашего сына на московский трон! Ты поставил под угрозу его титул! Его титул и мою честь!

– А о чем ты сама, Софьюшка, думала, когда раз за разом отправляла нашего сына мне на разгром? – поинтересовался воевода. – Когда оскорбляла моих детей, когда четырежды за год наводила супротив меня ратные полки? Как, по-твоему, мне надлежало оправдывать пред своими людьми и детьми свое долготерпение? Как объяснять, почему, несмотря ни на что, я оставляю своего племянника на московском троне?

– Ты предал меня! – оскалилась Софья Витовтовна. – Ты выставил меня на потеху своим детям, на потеху всему свету! Ты предал нашу любовь, предал нашу тайну, ты предал нашего сына! Как я была слепа! Как я могла любить такого подонка! Будь же ты проклят, галичское отродье! Ненавижу!!!

Она шагнула вперед, что есть силы, обеими руками отпихнула мужчину со своего пути, быстро прошла через палату, распахнула дверь, растолкала бояр и стремительно умчалась в глубину коридоров.

– Кажись, на сей раз литовская ведьма обломалась! – довольно усмехнулся Василий Юрьевич, провожая взглядом свергнутую женщину, и ласково погладил наборную рукоять кинжала. – Батюшку приворожить не смогла.

– Как ошпаренная кошка стреканула! – весело фыркнул Дмитрий Юрьевич.

– Да! – поддержал обоих братьев Дмитрий Красный и первым вошел в Думную палату.

Их отец стоял перед возвышением, задумчиво разглядывая монументальное, чуть желтоватое кресло, именуемое московским троном.

– Что прикажешь делать теперь, батюшка Великий князь? – громко спросил Василий Юрьевич.

Юрий Дмитриевич не ответил, продолжая рассматривать сиденье из слоновой кости.

– Примерь, батюшка! – предложил Дмитрий Красный. – Опустись на него!

– Да уж насиделся, – повернулся к сыну Юрий Дмитриевич. – Прошлым летом насиделся. Нечто забыл? – и лаконично пожаловался: – Неудобное.

– Прикажи поменять!

– Отцовское… – так же кратко напомнил князь.

Дверь отворилась снова, впустив в палату круглолицую женщину в бархатном платье с явственно великоватым корсетом. Женщина слегка поклонилась и громко спросила:

– Ты полагаешь пировать по случаю победы, княже?

– Тебе-то что за дело, рабыня? – оглянулся на нее Василий Юрьевич.

– Ты кто такая? – гневно спросил и Дмитрий Юрьевич. – Ты как разговариваешь с государем?!

– Оставьте, дети, я ее знаю! – улыбнулся Великий князь. – Это душа здешнего дворца. Вижу, Пелагея, ты так и не перешила своего наряда?

– Это уже другой, великий господин, – чуть склонила голову женщина.

– Вестимо, придется награждать тебя снова, – сделал вывод Юрий Дмитриевич. – Так чего ты желаешь узнать, дворцовая красавица?

– Коли вы пришли грабить, воля ваша, – развела руками Пелагея. – А коли владеть, надобен учет и порядок. Я ключница, кухня, амбары, ледники и погреба в моей заботе. Если ты собираешься пировать, мне надобно знать, сколько будет гостей, какой знатности и чем ты намерен их потчевать? У меня имеется семь бочек вина хорошего, десять вина обычного, пятнадцать вареного хмельного меда и двадцать бочек выстоянной браги для слуг. Коли ты готов ограничиться соленьями, ветчиной и заливным, стол можно накрыть через час, коли желаешь угощений жареных, печеных и убоины, стряпухи управятся часа через три, коли угощения особого, на блюдах, вертелах, с красотой и посадочной росписью, то токмо завтра, не обессудь.

– Вы слышали, дети мои? – улыбнулся Юрий Дмитриевич. – Разве она не заслуживает самого лучшего сарафана?

– Соленьями обойдемся! – поспешил ответить князь Василий. – Главное – вина поболее!

Ключница невозмутимо промолчала.

– Мои бояре с дороги, Пелагея, они устали и проголодались, – размеренно проговорил Юрий Дмитриевич. – Они не готовы ждать три часа и уж тем более томиться до завтра. Накрой столы как можно обильнее и как можно быстрее. И выкати брагу для холопов. Закуску тоже какую-нибудь для них поставь. Сможешь?

– Если вы со свитой готовы кушать ближайшую неделю токмо рябчиков и баранину, великий господин, я могу выставить худородным воинам все бочки с грибами, капустой, яблоками и прочие квашения, мочения и соления. Великокняжеских погребов хватит на всю Москву. Но токмо на один день.

– Пусть будет так! – кивнул новый Великий князь. – Потерпим недельку на мясе, покуда свежие припасы из усадеб не подвезут. Я тебе доверяю, повелительница дворца. Сделай пир как можно быстрее и веселее. Чем за сие придется заплатить, разберемся опосля.

– Пир на весь мир али токмо для бояр и дружины?

– Как? – не понял Юрий Дмитриевич.

– На улицы столы выставлять?

– М‑м‑м… – Великий князь заколебался.

– Как скажешь, великий господин. – Ключница сделала из молчания правителя какой-то свой вывод, поклонилась и вышла за дверь.

* * *

Ключница проявила себя достойно: уже через час столы в огромной дворцовой трапезной ломились от лотков с заливной и копченой рыбой, холодцами, блюдами с нарезанной бужениной и кусками солонины, мисками с солеными грибами и квашеной капустой. Но самое главное – здесь имелось сколько угодно вина, разлитого в медные, серебряные и глиняные кувшины. Слуги следили за их содержимым и постоянно доливали, черпая его из стоящих в соседней горнице бочек.

На княжеском пиру солений было мало – зато на уличных столах много. Там же во многих поставленных прямо на мостовую бочках плавали и многочисленные резные деревянные ковшики – бери любой желающий и черпай, сколько хочешь.

Общим на улице и во дворце стало только одно: и тут, и там все гости искренне и радостно кричали здравицы Великому князю Юрию Дмитриевичу, «славу» законному государю и желали ему долгих лет, многих побед и великой мудрости!

В самый разгар веселья в трапезную вдруг ввалился запыхавшийся гонец в грязном и запыленном кафтане и вскинул над головой свиток из желтой рыхлой бумаги:

– Князь Василий Васильевич в Шуе!!! – громко крикнул он. – Боярин Микурин отписался – он там!

– О‑о, попался!!! – радостно завопили собравшиеся гости. – По коням, други, по коням! Лови беглого! Теперь не уйдет!

– Теперь всяко не уйдет! – поднялся сидящий во главе стола Великий князь Юрий Дмитриевич. – Не станем прерывать пир из-за подобного пустяка! Завтра выступим! Ныне гуляем! Любо боярам русским! Любо храбрецам!

– Любо!!! – с готовностью откликнулись гости, наполняя кубки. – Любо нашему воеводе!!!

– Любо! – вскинул свою чашу Юрий Дмитриевич, но всего лишь пригубил и отставил. Поднялся из-за стола.

– Ты куда, отец? – удивился Василий, сидящий от Великого князя по правую руку.

– Племянника надобно ловить, покуда полки новые не собрал, – ответил Юрий Дмитриевич. – Чем раньше схватим, тем меньшей кровью обойдется. Посему завтра с рассветом выступаю. Ты же на правах старшего здесь останешься, место мое стеречь.

– Да, батюшка! – встрепенулся Василий Юрьевич. – Можешь не беспокоиться, прослежу за порядком со всем прилежанием!

* * *

С рассветом полторы сотни галичских бояр поднялись в седла, готовые отправиться в путь. Каждый имел под своей рукой кто пять, кто пятнадцать оружных холопов, так что дружина общим числом набирала никак не менее полутора тысяч воинов – вполне достаточно, чтобы взять не самую крупную шуйскую крепость в плотную осаду.

Однако, когда Юрий Дмитриевич уже спускался по ступеням дворца в сопровождении двух младших сыновей, тоже одетых по-походному, в распахнутые ворота Кремля влетело на рысях двое всадников.

– Великий князь, письмо у меня к тебе! – закричал из седла один из них, безусый и безбородый, одетый в ярко-изумрудный зипун и суконную шапку. – Князь Шуйский отписался, что Василия Васильевича он из усадьбы своей отпустил! Накормил, напоил по-родственному, но покровительства не дал и людей запрошенных тоже. Тебе же, государь, князь Шуйский поклон свой шлет и уважение. Просит не гневаться, что беглеца принял по незнанию. А князь Василий, вестимо, к Владимиру направляется.

– Нет его у нас! – поспешил заверить второй гонец, мужчина уже зрелый, с курчавой бородкой и вздернутым конопатым носом. – Намедни под стенами постоял, но горожане ворот не открыли. Дальше куда-то отправился.

– Вот те раз… – Юрий Дмитриевич с надеждой посмотрел на ворота… Но более там никаких всадников не появлялось. – И где же тогда его ловить? Из Владимира на Суздаль торный путь идет, и еще на Переяславль, и на Нижний Новгород.

– Или на Ростов, – добавил старший из Дмитриев. – Нас же там более нет, вполне может и вернуться к месту минувшей битвы.

– Вот же незадача… – вздохнул новый московский правитель. – Лови его теперь по всей Руси! Мне же по буеракам носиться недосуг, с хозяйством принятым надобно разбираться…

Он немного подумал и повернулся к сыновьям:

– Вестимо, Дмитрии, придется вам одним сей охотой заниматься. Выступайте к Нижнему, по пути рассыпайте рать на сотни, дабы все проселки и дорожки проверяли. Идите изгоном, покуда следы моего племянника не появятся. Опосля за ним поворачивайте – и в погоню!

– Да, отец! Сделаем, батюшка! – откликнулись юные Юрьевичи.

– Тогда с богом! – кивнул им Великий князь.

Дождавшись, покуда дети поднимутся в седла и первыми скроются за воротами, уводя за собой преданных дружинников, Юрий Дмитриевич поднялся обратно во дворец. Повинуясь некому неясному позыву, прошел в Думную палату и…

– Ну и как, Васенька, нравится? – невольно улыбнулся Великий князь, застав своего сына гордо восседающим на кресле из слоновой кости.

– Прости, отец! – Юный князь поспешно вскочил и отбежал в сторону. – Он твой, батюшка! Конечно же, твой!

– Ничего страшного, сынок, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Это коли самовольно на чужой стол подняться, то измена и крамола выходят. Тебя же я по собственной воле вместо себя оставил. Так что имеешь право.

– Но ты здесь, отец, – повинился Василий Юрьевич. – Кстати, почему ты остался?

– Пусть молодежь охотой развлекается, – пожал плечами Великий князь. – У меня же заботы иные, обыденные. Казну счесть, оружейные комнаты осмотреть, крепость проверить, списки разрядные, записи призывные, большой наряд, погреба зелейные, амбары зерновые…

– Крупы всякой в амбарах семьсот восемьдесят семь пудов, чего при осаде людям ратным вкупе с прочими припасами хватит ровным счетом на два месяца, – неожиданно прозвучал в Думной палате звонкий женский голос. – Сие есть всего четверть припасов обычных, однако же минувший год выдался трудным, дважды обозы ратные снаряжали, да еще зима позади, а нового привоза еще не случалось. Однако же браги в погребах не осталось вовсе, вина немецкого два бочонка, грибов соленых в трех лотках на донышке, капусты полторы бочки…

– Славно, выходит, попировали! – рассмеялся Василий Юрьевич. – Теперича пояса придется подтянуть.

– Коли государь изволит обедать с боярами служивыми и дьяками, вина уходит бочонок за неделю, – невозмутимо продолжила ключница, – обсуждать же дела важные они каждый день сбираются, за редким исключением. Грибы сытные, без них дворне непривычно станет, да и капуста…

– Я все понял, Пелагея, – словно бы сдаваясь на милость женщины, вскинул обе руки Юрий Дмитриевич. – Первым делом приказчикам отпишу, чтобы еду всякую сюда прислали. Прямо сейчас и отпишу.

– Воля твоя, великий господин, – склонила голову женщина, – однако же проще купить. Московский торг богат, три бочки грибов и солонины сегодня же в погреба привезут. Свои же припасы, из усадьбы, можно опосля без спешки доставить. Немецкое вино и вовсе токмо на торгу докупить получается. Но если ты прикажешь, великий господин, я могу подавать вместо него хмельной мед.

– И‑и‑и‑и? – вопросительно вскинул брови Великий князь.

– Надобно дозволение твое потратить семь рублей серебра из казны твоей на покупки для кухонной надобности.

– Покупай, Пелагея, – разрешил Юрий Дмитриевич. – Вижу, свое дело ты знаешь отлично. Все бы слуги столь же толковыми были. И да, моя благодарность тебе за пир. Ты справилась на диво, сотворив сие торжество за единый час!

– Рада служить, великий господин.

– Перешей платье себе в размер, Пелагея. Хочу, чтобы ты выглядела не хуже знатных княгинь, – подошел ближе к служанке новый московский правитель. – Ты этого заслуживаешь. Можешь сделать обновку за счет казны. Дозволяю.

– Как скажешь, великий господин, – поклонилась ключница, немного попятилась, затем повернулась и вышла из палаты.

– Толковая баба, – признал Василий Юрьевич.

– Вот токмо она здесь одна на всю Москву, – вздохнул Юрий Дмитриевич. – Со всем остальным хозяйством нам придется разбираться самим.

* * *

В эти самые минуты ключница как раз входила на женскую половину дворца. Привычным путем она направилась к великокняжеским покоям, толкнула дверь в горницу, склонилась в поклоне:

– Ты звала меня, великая госпожа?

– Да, Пелагея. – Вдовая княгиня была одета в светло-серое платье с собольей оторочкой на вороте, поясе и рукавах, сверху наброшена каракулевая душегрейка, волосы сколоты в нескольких местах и спрятаны под пуховым платком. Наряд сложный, без помощи спальниц не облачишься. Однако же Софья Витовтовна была одна. Совсем одна, и без свиты, и без холопок. – Я желала поблагодарить тебя за редкостное умение и старание. Ты смогла сотворить богатый пир для целой рати за единый час! Сей подвиг достоин восхищения.

– Это ты научила меня сему искусству, великая госпожа, – скромно признала ключница.

– Я всегда выделяла тебя, Пелагея, – негромко сказала Софья Витовтовна. – Награждала, верила, возвышала.

– Да, великая госпожа, – согласилась служанка.

– Могу ли я положиться на твою преданность, моя милая? – слегка приподняла брови вдовая княгиня. – Ответь, Пелагея! Я могу на тебя положиться?

– Да, великая госпожа, – тоже понизила голос холопка.

– Скажи, Пелагея, готова ли ты сослужить для меня настоящую, самую главную службу?

– Приказывай, госпожа, – склонила голову ключница.

– Ты знаешь, Пелагея, я умею награждать за честную и преданную службу… – Софья Витовтовна вроде бы как все еще колебалась.

– Приказывай, госпожа, – снова согласилась холопка.

Вдовая княгиня запустила пальцы себе в левый рукав, вытянула крохотную берендейку из бересты – скрутку размером всего лишь с указательный палец.

– Ныне я отправляюсь в Троицкую пустынь на богомолье. Выжди недели две или три и вылей вот эту приправу князю Юрию Дмитриевичу в вино. – Софья Витовтовна передала берестяной сосудик служанке. – Сие зелье действует не сразу, токмо на второй день. Посему на тебя не подумают. А лучше найди повод отлучиться, дабы отвести от себя любые подозрения. Чтобы самое страшное случилось, когда тебя и близко нет. Поняла?

Ключница молча приняла запечатанную воском посудинку и спрятала на груди.

– Сделай сие, Пелагея. Сделай, и я исполню любое твое желание! – пообещала вдовая княгиня.

Холопка низко поклонилась и молча покинула хозяйские покои.


4 июня 1434 года. Москва, Великокняжеский дворец

Вся мудрость, как известно, приходит в мир с Востока. Бухарские, самаркандские, персидские математики, географы, философы и поэты известны всему миру – равно как ордынские богословы или русские оружейники. Вот токмо красивыми женскими нарядами восточные страны никогда не радовали. Наряды любили придумывать в странах западных, и потому вслед за литовкой Софьей Витовтовной, с юности привыкшей к замысловатым платьям, на Русь потянулись польские и немецкие портные, готовые побаловать знатных княгинь и богатых боярынь модными сарафанами, похожими на платья их разборчивой государыни.

Поэтому, раз уж казна платила, Пелагея отправилась к лучшему пошивщику из немецкой слободки, и тот по рублю за наряд подогнал ключнице в размер сразу три платья, в разное время отданные служанке вдовой княгиней. Где-то швы распустил и ужал, где-то вставил костяные пластинки, выравнивая бока и живот, где-то закрыл вытертые рукава и плечи полосками собольего меха.

Разницу холопка ощутила сразу – по более низким поклонам, по долго смотрящим вслед стражникам, по замирающим на ее пути боярским детям. Когда же ключница явилась с очередным отчетом к Великому князю – Юрий Дмитриевич даже встал с кресла из слоновой кости и обошел ключницу кругом:

– Да ты просто красавица, дворцовая душа! – восхитился он. – Замечал я издавна, как ты собою хороша, ласточка, но не ожидал, что настолько!

Взгляд правителя наполнился такой жадностью, что у женщины по спине побежали мурашки и приятно потеплело внизу живота. Даже сквозь прочную, как кольчужная броня, парчу Пелагея ощутила близость мужчины. Настоящего мужчины! Ведь Юрий Дмитриевич был хорош. Хорош во всех смыслах: красив с лица, крепок телом. Да еще и знатен!

И не просто знатен – сам Великий князь!

Князь задержался за ее спиной – и ключнице померещилось его дыхание на шее и затылке; она готова была поклясться, что его ладонь скользнула по ее спине, а то и по бедрам…

– Сколько возков, сказываешь, доставили?

Пелагея вздрогнула, возвращаясь к реальности, торопливо выдохнула:

– Семнадцать сена и четыре с овсом! Плюс к тому свиней сорок голов. Прикажешь засолить, прикоптить али на ледник закинуть?

И опять она явственно ощутила дыхание государя справа на шее и на мочке уха, словно бы Юрий Дмитриевич собирался его поцеловать, но в последний миг передумал, не решился…

Всесильный правитель прошел вперед, так и не позволив себе ни единой вольности, повернулся, провел взглядом по ее лицу, груди, тонкому наборному поясу из янтарных бляшек.

– Сразу солить и коптить? – спросил Великий князь. – Может, подкормить на вырост?

В месте, на которое смотрел государь, Пелагее стало совсем горячо, – но тут Юрий Дмитриевич отвернулся, прошел дальше, опять поворотился к ключнице, теперь уже глядя прямо в глаза.

– В городе скотину держать одна морока, – хрипло ответила Пелагея. – Все содержание издалече возить приходится. Коли держать, то в поместьях. А коли в городе, то да, токмо под нож…

Женщина поняла, что князь смотрит на ее губы, плотно их сжала – но Юрий Дмитриевич уже опять отвернулся, кивнул:

– Коптить, – снова подступил ближе и негромко, полушепотом добавил в самую щеку служанки, защекотав ее кожу усами и бородкой: – Ты хорошо ведаешь свое дело, душа моя. Прямо диво дивное. Красива, как лилия, грациозна, как рысь, статна, словно юная лань, и умна, подобно древнему ибису. Откуда токмо таковое чудо редкостное на свет появилось? Молодец…

И отпустил ключницу в полном смятении чувств.

* * *

Так случилось и новым днем, и через неделю, и снова при очередном привозе…

Юрий Дмитриевич никогда не внимал ключнице свысока. Он подходил к ней, кружил, ако ястреб над затаившимся лисенком, слушал, восхищался и держался совсем близко, так что ощущался его запах, его дыхание, слабое щекотание его усов, – и только воображение могло подсказать женщине, что позволяет себе мужчина, стоя у нее за спиной или даже сбоку.

Причем возникающее раз за разом сладкое томление ткало в помыслах дворцовой служанки самые невообразимые фантазии…

И желания…

Прямо хоть сама князя за бороду хватай!

Может статься, и позволила бы Пелагея себе столь лихую бабскую вольность, да токмо Думная палата для сего баловства – не самое лучшее место. То стража заглянет, то стряпчие какие-то грамоты принесут, то бояре из свиты нагрянут.

Проходной двор, да и только!

«А вдруг потому ничего лишнего князь себе и не позволяет? – гадала Пелагея, в очередной раз выходя от князя вся горячая, словно после парилки. – Люди же кругом! Постоянно входят, выходят, рядом крутятся. Может, моему государю стоит в его помыслах помочь?..»

Нет, само собой, разумеется, ключница не питала относительно Юрия Дмитриевича особых надежд и не строила далеко идущих планов.

Она выросла при дворце и хорошо знала законы придворной жизни.

Главными героями в этой жизни были холопы: бесшабашные мужчины, добровольно продавшие свою жизнь и свободу за звонкое серебро и несущие за хозяином ратную службу. Жениться холопам запрещалось начисто – ибо любой из них в любой день и час мог сложить свою буйную голову, а плодить на Руси вдов и сирот, понятно, никому не надобно. Дворовым девкам выходить замуж тоже воспрещалось. Ибо жена – это баба с семьей и своим хозяйством. А откуда у девки таковое, если она сама при чужом хозяйстве состоит?

Однако же запрет на женитьбу вовсе не делал никого целомудренными ангелами. Равно как и «людская» – общая для дворни комната, где ночевала вся челядь вперемешку, – воздержанию не способствовала.

Разумеется, от сей жизни часто рождались крепыши и малютки, каковые воспитывались здесь же, при дворе, под общим присмотром, становясь потом умелыми слугами, храбрыми воинами или образованными хозяйственниками. Это уж кому как повезет и у кого к чему сердце ляжет. Родить ребеночка неведомо от кого позором для дворовой девки не считалось. Дело-то житейское. Родила – и молодец. Вырастет – помощником станет. Крепкие руки в огромном доме лишними не бывают.

Посему к любовному баловству дворня относилась с легкостью, соблазнить барчука, а то и хозяина считалось за прибыльное развлечение – без подарков ведь сие влечение не обходится!

В сей беззаботной жизни у девок имелся токмо один изрядный риск: получить от хозяйки за соблазнение ее супруга хлесткие соленые розги до крови. А то еще и ссылку куда-нибудь в глухую деревню, поросят пестовать на дальнем подворье.

Ведь при дворе никакой тайны не сохранишь, все и все про всех всегда знают. Так что хозяйку лучше не злить.

Но ведь Юрий Дмитриевич был вдовцом!

Как ни смешно, но за хозяйку при нем была она – Пелагея.

– По попе шлепнул бы меня хоть раз, что ли? – буркнула ключница себе под нос, разнося у себя в светелке цифры из расходных листов в учетные книги. – Или за ухо укусил! А то ластится, как кот на сметану. Да никак, зар-раза, не лизнет!

Она повела плечами, представив себя лакомством для кота, усмехнулась и отложила переписанный лист. Взяла следующий… И замерла, испуганно выпучив глаза!

Спустя уже полчаса она уже стояла со свитками в руках перед покоями Великого князя, дожидаясь, пока рынды доложат государю о нежданном визите.

Наконец телохранитель вышел, с неким многозначительным интересом окинул взглядом позднюю гостью, после чего посторонился.

– Юрий Дмитриевич дожидается.

Пелагея обреченно шагнула внутрь, сделала пару шагов по персидскому ковру, громко вздохнула и виновато склонила голову:

– Прости, великий господин. У меня случилась недостача. Семьдесят три пуда овса в приходных листах числятся, в амбаре же токмо горох, – ключница сглотнула и добавила: – Двадцать семь мешков…

– Сие так важно?

– Но ведь семьдесят три пуда…

Государь явственно собирался отойти ко сну. Он стоял посреди комнаты в одной исподней шелковой рубахе, поверх которой был наброшен бархатный халат, и его компанию разделял лишь кравчий Олай Басманов, вольготно рассевшийся под окном в атласной рубахе, полотняных штанах и войлочных тапочках.

И Пелагея – в легкой сатиновой рубахе, столь приятной телу в летнюю жару, и в столь же легком сарафане. Вроде как и приличном, верхнем, но уж очень сильно просвечивающем…

– Тогда понятно, – подошел вплотную к ключнице Юрий Дмитриевич, и его губы коснулись глаз женщины, ее переносицы, бровей. – Таковая весть утра никак дождаться не могла, – его сильные ладони легли ей на бока, неожиданно нежно скользнули вверх, почти коснувшись груди, даже чуть-чуть ее приподняв, но тут же ушли вниз, сжали бедра. Правитель наклонился и шепнул ключнице на ухо: – Беги отсюда скорее! Беги, покуда не стало слишком поздно!

Пелагея шарахнулась, оттолкнула мужчину, выскочила за дверь и там, снаружи, прижалась спиной к стене, тяжело дыша и пытаясь справиться с бешеным сердцебиением. В голове ее тоже творился сумбур, мысли путались, метались и сталкивались, перебивая друг друга.

«Почему он меня не взял?! – никак не понимала служанка. – Ведь мог, ведь вожделел! Ведь я вся была перед ним! Он уже трогал, уже целовал! Он хотел, он сгорал желанием! Почему прогнал?! А я? – Она даже поморщилась и чуть не застонала. – Зачем я убежала? Надо было ослушаться! Пусть стало бы поздно! Нужно было остаться!»

И от бросающего в пот жгучего внутреннего пламени ключница никак не могла понять, что за невыносимое чувство терзает ее душу. То ли – яростная страсть! То ли – яростная ненависть…

За тесовой дверью в эти самые мгновения тоже царило недоумение.

– Княже, зачем ты ее выгнал? – ошеломленно развел руками Олай Басманов, уже прокравшийся половину пути до двери. – Гнать нужно было меня!

– Слишком уж она хороша, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Как бы подвоха какого не вышло…

– Какой подвох, княже?! – еще выше вскинул руки изумленный кравчий. – Да она здесь перед тобой вся насквозь просвечивала! Булавки не спрячешь, не то что подвоха! Ты же ее с самого первого дня глазами пожираешь, княже, сие слепому видно! А тут сама пришла! Так зачем погнал? Обознался, что ли? Со мною перепутал? «Пшел вон, Олай!» хотел скомандовать?

– Вот то и подозрительно, что сама пришла… – вздохнул, глядя на дверь, Юрий Дмитриевич. – Вдруг хитрость в сем какая-то?

– Я тебе, государь, одну тайну открою, – покачал головой кравчий. – В сем деле хитростей не бывает. Токмо ласки, стоны и удовольствия!

– Ты меня, боярин, уму-разуму не учи, я тебя вдвое старше! – сурово отрезал Великий князь. – Я давно уже не юнец, чтобы очертя голову под каждую юбку кидаться, о последствиях не думая! И баба сия не простая холопка, каковую обрюхатил, к белошвейкам отослал и другую выбрал. Сие есть ключница дворцовая и зело толковая! Присмотреться к ней надобно, характер узнать, норов, привычки и желания.

– Три недели смотришь, княже! Чего еще ждать-то?

– Вдруг обидится, что лапают ее? Знаешь, сколько вреда умная ключница способна хозяйству из обиды сотворить?

– Какие обиды?! Она к тебе чуть не голая на ночь глядя пришла! На что после такового свидания обижаются?

– У нее недостача…

– Ага! У голой девки ночью недостача приключилася! Кто из нас взрослый, княже?

– Она очень ответственная…

На самом деле все сказанное князем было, конечно же, огромной ложью!

Пелагея понравилась Юрию Дмитриевичу с первого взгляда – еще год назад понравилась, когда он Москву в первый раз под руку свою взял. Так понравилась, что иные девки и боярыни интереса уже не вызывали.

Одна беда – ключница была женщиной из свиты Софьи Витовтовны. И Юрий Дмитриевич отлично понимал: стоит ему хоть раз поцеловать столь соблазнительные глаза – об этом сразу станет известно вдовой государыне.

Ему, конечно, очень нравилась умная, энергичная, да еще и красивая служанка, но любил-то он Софью! И Юрий Дмитриевич очень не хотел, чтобы Софье стало известно про его блудливое развлечение…

Вот и мучился, страдал. Тянулся – и сдерживался, жаждал – но манящего родника губами не касался.

Правда, в последние недели в сердце воеводы что-то начало потихонечку меняться. Чем чаще он встречался с совершенно изменившейся ключницей, внезапно распустившейся, как бутон дикого степного тюльпана, обретшей стать и яркость, тем сильнее Юрию хотелось обнять именно ее. И тем меньше князя беспокоило мнение проклявшей его княгини.

Еще немного – и первое желание почти наверняка одолеет второе.

Пожалуй что, если бы Пелагея не ушла, это случилось бы прямо сейчас!

* * *

«А может, просто брезгует? – продолжала терзаться сомнениями совсем рядом, за стеной, его соблазнительная зазноба. – Он – государь, я же девка дворовая! Он ведь целый месяц в Москве один, ни единой какой бабы рядом не случилось! Мужик здоровый, тела женского хочется, вот и тянется. А потому как я девка черная, в руки брать брезгует. Ровно с жабой пальцами рядом водит, но в ладони не берет…»

Жгучая обида наконец-то успокоила дыхание и сердце ключницы – и Пелагея, вскинув подбородок, с достоинством отправилась в свою светелку, отчаянно пытаясь привести мысли в обычное состояние.

Она – рабыня этого дворца!

И у нее есть дела поважнее государева чванства!

Нет, ну надо же так от величия своего зажраться – даже просто потискать и то брезгует!

* * *

Прошел всего месяц со дня принятия Юрием Дмитриевичем святой Руси в свои сильные руки, и потому мало кто мог заметить случившиеся изменения. Вот разве что бояр, почти год безвылазно проведших в ратных походах, новый Великий князь распустил по домам, к семьям и собственным хозяйствам, и потому столица заметно обезлюдела. Свита вдовой княгини исчезла вместе с госпожой – уж неведомо, то ли за Софьей Витовтовной отправилась, то ли просто по поместьям разъехалась; шумная свита юного Василия Васильевича вместе со свергнутым государем бегала где-то по Руси от младших братьев Юрьевичей; государь на службу никого не звал – ну так и чего тогда торчать князьям и боярам в тесной, душной и пыльной Москве? Особливо – накануне посевной, когда хозяйский догляд за пахотными землями особливо важен и полезен: где-то зерна посевного смердам ссудить, где-то лошадь в долг выделить, а где-то должников на барщину определить.

Опустела Москва, не шумели коридоры Великокняжеского дворца, не гуляли через день хлебосольные княжеские пиры. Государь все больше с дьяками и подьячими из приказов земельных, разрядных да посольских тихо беседовал.

Для казенных погребов да амбаров – одна сплошная экономия.

Что было хорошо для погребов и амбаров – то хорошо и для ключницы. Все заметили, как за минувшие недели Пелагея заметно посвежела, посветлела лицом, окрепла своею статью.

Хотя, может статься, сие ощущение возникло из-за того, что теперь она ходила в сарафане, не свободно болтающемся на плечах, а плотно облегающем хорошо сбитое тело, туго перехватывая его над широкими бархатными юбками, сжимая парчовым лифом, а две полоски из темного горностая, сбегая до пояса от плеч, заметно выделяли высокую, еще девичью грудь служанки.

Хорошее платье, известное дело, способно преобразить женщину до неузнаваемости.

Хорошее платье, сильное чувство, яркое желание…

И если душа Великого князя разрывалась между сладкой памятью о прежней любви и жгучим желанием новой близости – то и душа ключницы терзалась между похожей на ненависть мучительной страстью, постоянно сжигающей сердце, и желанием покоя, возвращения прежней, размеренной и безмятежной жизни!

Приходы, расходы, несложные поручения Софьи Витовтовны, щедрые награды и спокойные развлечения с парнями по своему выбору. Покой, безмятежность. Никто не заставляет томиться пустыми надеждами и не унижает брезгливостью, не зажигает страсти и не изгоняет прочь с обнаженной душой.

Почти что счастье…

Терзаясь выбором, Пелагея и стояла ныне в кладовой, что возле погреба, над полным темного вина кувшином – и мучительно размышляла, разглядывая витиеватую арабскую чеканку на начищенном серебре. Размышляла долго, то тяжело вздыхая, то прикусывая губу, то мотая головой. Пока вдруг не произнесла:

– Пусть сие дело господь своею волей разрешит! Убережет, значит, обережет. Ну, а нет… Нет, значит, нет… Стало быть, такова судьба.

С этими словами женщина вытянула за шнурок висящую на шее берендейку, сковырнула ногтем восковую пробку, вылила содержимое сосудика в кувшин, спрятала опустевшую берестяную емкость в поясную сумку и вышла на двор. Громко приказала ожидающим ее мальчишкам в цветастых полотняных штанах и атласных рубахах, опоясанных шелковыми шнурками:

– Карась, забери со стола кувшин. Пыхтун, возьми поднос с двумя кубками. И оба – за мной!

Отроки, яркая и дорогая одежда которых наглядно доказывала принадлежность к дворне из ближайших к государю слуг, шустро выполнили приказ и потрусили вслед за ключницей, весело переглядываясь и перемигиваясь.

Одно слово – дети. Обоим на вид и двенадцати годиков не дашь.

Возле малой Думной палаты Пелагея столкнулась с дьяком Сумароковым, из Разрядного приказа. Судя по хмурому виду, новый государь заставил его сделать что-то неприятное, обидное. Возможно, даже – принизить в местническом счете собственных друзей и родичей.

И не хочется – а куда денешься супротив великокняжеской воли? Либо подчиняйся, либо место более покладистому слуге уступай!

Низко поклонившись князю, Пелагея вскинула палец, заставляя мальчиков остановиться, шепнула: «Ждите приказа!», а затем толкнула расписную дверь, входя в Думную палату.

Юрий Дмитриевич пребывал здесь вместе с красавцем Олаем Басмановым, высоким, плечистым, в меру упитанным. Пелагея помнила сего витязя и с бородой, и чисто бритым, и щетинистым – молодой боярин все никак не мог решить, каковая внешность подходит ему более всего? Ныне он опять ходил с «босым» лицом, из одежды на нем были лишь белая шелковая рубаха и черные штаны из тонкого сукна вместо дорогих шубы и ферязи, положенных ему по придворному званию.

Великий князь, тоже видом настоящий богатырь, к такому же наряду добавил опушенную бобром сине-красную парчовую ферязь. И волей-неволей от вида этого красавца застучало, забилось в груди сердечко женщины, словно попавшая в силки канарейка.

– О‑о, душа нашего дворца! – Государь при виде ключницы расплылся в широкой доброй улыбке. – Расскажи хоть ты чего-нибудь радостное, журавушка моя ненаглядная!

– От Смоленска ушкуй пришел с немецким вином, великий господин, – стараясь сдержать оглушительный стук сердца, прошептала женщина. – Наши же погреба аккурат опустели.

– Ну, теперь не пропадем! – рассмеялся боярин Олай. – И вправду известие хорошее.

– Средь вин знакомых некое гышпанское у торговцев имеется. Сказывают, зело вкусное. Но за каждый бочонок пять рублей просят! Не иначе на серебре растят и на золоте настаивают. Коли брать, то токмо для тебя, Юрий Дмитриевич, да гостей особых. Ан и то, только если сильно понравится. Торговцы кувшин на пробу отлили. Отведаешь али сразу отослать?

Великий князь вполне мог отмахнуться от предложения, пожалеть серебра али положиться на мнение ключницы… Но он отер усы, пожал плечами и кивнул:

– Ну, коли отлили, тогда неси. Проверим, каково бывает на вкус золотое гышпанское вино!

– Прямо сейчас желаете попробовать? – Пелагея вдруг заколебалась в своем решении. – Может статься, к ужину поставить?

Но Юрий Дмитриевич подошел к ней, склонился, почти прикоснувшись губами к уху:

– Чего ждать, коли жажда прямо сейчас нестерпимо мучает? – и прошел дальше вокруг женщины, заставляя Пелагею опять гадать о своих желаниях, мучая и возбуждая…

Возбуждая столь нестерпимую жажду, что раз за разом отвергаемая государем служанка вздрогнула, вскинула подбородок и выдохнула:

– Воля твоя, Юрий Дмитриевич! На все твоя воля…

Ключница отошла к двери, открыла створку, впустила в палату юных слуг.

Пыхтун, хорошо зная обязанности, подбежал к повелителю, приподнял поднос. Карась, подойдя следом, наполнил сперва маленький кубок – для кравчего, затем большой – для Великого князя.

Олай пригубил угощение первым. Чуть поморщился:

– Странное оно какое-то. Сладкое, но при том с горечью изрядной. Дегтем ощутимо отдает.

– Дегтем? – Юрий Дмитриевич взял кубок, в несколько глотков полностью его осушил. Поморщился: – А и правда с горечью. Токмо сие не деготь. Когда наливка вишневая с косточками долго стоит, у нее тоже такая вот горчинка появляется.

Боярин Басманов пожал плечами, допил свое вино, подумал:

– Не знаю государь. Но сие больше не на косточки, а на кору сосновую похоже.

– И много ты сей коры кушал? – ехидно поинтересовался правитель.

– Еще как! В детстве кораблики из коры грызть любил. Вот как раз с таким дегтярным привкусом все они и случались. А может, можжевельник в сырье бочкаревое попал? Он ведь вонючий, спасу нет! Одной досочки на бочку запросто хватит весь напиток испортить. Интересно, в Гышпании можжевельник растет?

– Полагаешь, просто порченое? – Великий князь протянул кубок, и мальчик поспешно наполнил его вином. А затем долил вино кравчему.

– Торгаши страсть как любят свои провалы за успехи выдавать, – щелкнул пальцами Олай Басманов. – Испортили бочку, а теперича за особую тонкость выдают и тройную цену взять пытаются!

Юрий Дмитриевич принюхался к своему кубку, сделал несколько глотков. Задумчиво пробормотал:

– Но что-то в этом все-таки есть…

И допил до дна.

Ключница, глядя на все это, вздохнула, не без горечи прошептала:

– Значит, судьба… – и смиренно опустила голову.

* * *

Пятого июня заждавшиеся пробуждения государя постельничьи осторожно просочились в опочивальню – и обнаружили, что Юрий Дмитриевич не дышит.

Великий князь преставился тихо и незаметно, испив смертную чашу богини Мары не на поле брани, как полагалось бы лучшему воеводе обитаемого мира, а в теплой и мягкой глубокой перине. Закрыл глаза ввечеру, здоровый и веселый – и черной ночью ушел к своим великим предкам в недоступные для живых миры.

Нежданное известие погрузило всю Москву в горе и смятение, в печаль и глубокий траур, и мало кого удивило известие, что преданный государю боярин Олай Басманов к вечеру слег от горя, а к закату умер вслед за своим господином.

Кроме него во дворце внезапно скончались еще двое мальчишек из дворни – но кто обратит внимание на подобную мелочь? Что это в сравнении со смертью великого сына князя Дмитрия Донского, победителя Орды и собирателя Руси, непобедимого воеводы и благородного боярина, честнейшего и преданного слуги своего брата, предавшегося затворничеству после его смерти и отказавшегося в своей скромности от законного русского престола? Его смерть потрясла всю великую державу от края и до края, став трагедией для всех бесчисленных русских городов и малых весей.

Лучшего меча ойкумены – более не стало.

Сможет ли обойтись без него великая Русь?

Страшно и подумать…

Часть третья

Судьба государя

16 июня 1434 года. Нижегородский тракт близ Владимира


Русская земля начисто отринула литовского сына – и несчастный Василий Васильевич метался, неприкаянный, от Суздаля к Клину, от Железного Устюга к Белозерску, от Волоколамска к Старице. Никто не желал открывать перед бывшим государем ворот, никто не желал дать приют и защиту свергнутому правителю, и уж тем паче – пополнить его воинство, состоящее лишь из четырех сотен верных телохранителей.

Вслед за беглецом метались и Дмитрии Юрьевичи, рассылая заставы по дорогам и рекам, перехватывая гонцов и речных путников, скача со своими сотнями на каждый сигнал, – но неизменно опаздывая, встречая в разных городах лишь уверения в преданности, в любви к Великому князю и похвалу тому, как решительно Юрий Дмитриевич с сыновьями погнали «литовского выкормыша» со своих земель.

Мысленно ругаясь, Юрьевичи хвалили союзников, пополняли припасы – и снова устремлялись в погоню: от Белозерска к Устюжне, от Устюжны к Волоколамску, из Волоколамска Василий Васильевич двинулся в Великий Новгород.

Юрьевичи одолели уже половину пути к Ильменю, когда встречный гонец, мчащийся в Смоленск, сообщил, что новгородский епископ отправил свергнутому правителю письмо с заверением, что на Волхове Василий Васильевич также не люб. И потому опальный государь наверняка свернул куда-то в сторону.

Дружина Дмитриев метнулась к Твери, но опять опоздала. Все, что они смогли перехватить, – так это слухи из Торжка о том, что Василий Васильевич от полной безысходности решил бежать в Орду.

Юрьевичи бросили лошадей, посадили две сотни воинов на три быстрых ушкуя[24] и помчались вниз по течению – где-то на веслах, а где-то помогая себе парусами. Четырнадцатого июля они сошли на причалы Нижнего Новгорода, истребовали себе лошадей и уже новым утром выехали на тракт, получив от наместника в помощь три новгородские сотни.

И только здесь наконец-то впервые за полтора месяца, смогли опередить своего врага! Вскоре после полудня, сразу за торговым селом Вязники братья лоб в лоб столкнулись с идущими навстречу рындами под густо-малиновым великокняжеским стягом.

– Это они!!! – первым сообразил старший Дмитрий. – Трубите атаку!

Спустя несколько мгновений воздух над трактом наполнился песнями горнов, и полки стали разворачиваться для битвы. Бояре, направляя скакунов в стороны, выстроив в широкую цепь, спешно нахлобучивали на головы шлемы, опускали личины, хватали щиты с крупов коней, вынимали рогатины из седельных петель.

Они еще не успели сбиться в полк для копейного удара, опустить наконечники, многие еще только нащупывали рукояти щитов и надевали шлемы – но одного лишь появления полутысячной кованой рати, готовой одним ударом стоптать любого врага, беглецам хватило за глаза и за уши. Они стали поворачивать коней и бросаться наутек.

Битвы не случилось – просто на тракте возник затор, в котором и увяз, словно бы в человеческом болоте, несчастный князь Василий Васильевич.

Подъехавшие галичские дружинники, бесцеремонно растолкав в стороны княжеских телохранителей, ласково сняли бедолагу с седла, скрутили ему руки за спиной, затем примотали их к телу, хорошенько спутали пленнику ноги, перекинули получившийся тюк через холку его же собственного туркестанца, взяли за поводья и повели к воеводам.

– Ну, здравствуй, братец! Как же я рад тебя видеть! – с вполне искренним дружелюбием похлопал хорошо увязанного Василия Васильевича по спине старший из Дмитриев Юрьевичей. – А уж как твой дядя по тебе скучает – и не передать! Так что поехали-ка мы, братец, домой…


24 июня 1434 года. Москва, Кремль

В Боровицские ворота галичские полки входили весело, с шутками и прибаутками. Однако стража встретила их довольно хмуро, встречные горожане радости тоже не проявляли, и потому задорное настроение дружинников быстро угасло. Общая тревожность передалась и юным князьям.

– Не расседлывайте пока, – распорядился ближним сотникам Дмитрий Красный, спешиваясь вслед за братом. – Мало ли что?

Старший Дмитрий крепко взял за локоть спешенного холопами Василия Васильевича и повел к ступеням дворцовой лестницы.

На крыльце Юрьевичей встретило трое солидного вида бояр – зело упитанных и седобородых; наряженных, несмотря на жару, в душные и тяжелые собольи шубы, крытые дорогим индийским сукном и украшенные самоцветами.

– Милости просим, княже! – уважительно поклонились они. – Следуйте за нами.

Переглянувшись, Дмитрии прошли во дворец и уже знакомым путем оказались в малой Думной палате…

– Васька? – хором изумились они, увидев старшего брата восседающим на кресле из слоновой кости. – А где отец?

– Батюшка наш в начале июня отошел в лучший мир, братья мои, достойно отпет и похоронен, – степенно ответил Василий Юрьевич, не вставая и крепко сжимая подлокотники. – По закону родового старшинства тогда же я принял на себя всю тяжесть великокняжеского звания. Теперь я – ваш законный государь.

– Отец умер?! – одновременно охнули братья. – Батюшки больше нет?! Но как сие случилось, отчего?!

– Великая Мара оказалась великодушна к нашему родителю, – все так же степенно рассказывал Василий. – Он отошел тихо, без страха и страданий, спокойно заснув вечером и не проснувшись утром. Мне жаль, что сие печальное известие добралось до вас токмо сейчас. Грустно, что именно мне пришлось поведать вам о случившейся беде.

– Батюшка наш, батюшка… – с непередаваемой горечью выдохнул Дмитрий Красный, сложил вместе ладони, поднес к лицу, закрыл глаза. Немного так постоял, а затем вдруг решительно вскинулся, выдернул нож, шагнул к пленнику и одним взмахом рассек путы на его руках. Повернулся к креслу: – Давай, Васька, вставай! Уступай место законному государю.

– Чего?! – не поверил своим ушам Великий князь Василий Юрьевич.

– Уходи, говорю, с трона! – повысил голос младший из братьев. – Али ты забыл, каковую клятву мы отцу на его мече приносили?! Василия Васильевича за брата старшего своего почитать, трона под ним искать и служить ему честно и преданно. Так что давай, вали из кресла. Вот он, – встряхнул пленника младший из братьев, – вот он отныне наш государь!

– Да как ты смеешь?! – вскочил, но только не из послушания, а во гневе московский правитель. – Это измена! Крамола! Предательство! Я здесь Великий князь! Я ваш господин и повелитель!

– У меня под окнами три тысячи копий, брат, – с неожиданной холодной твердостью произнес юный князь Дмитрий Красный. – И здесь я решаю, кто из нас государь, а кто слуга!

– Скажи ему, брат! – с надеждой повернулся к другому Дмитрию Василий.

– А ведь Красавчик прав, – покачал тот головой. – Мы все поклялись на отцовском мече почитать за старшего Василия Васильевича и подчиняться его власти.

– Но он воевал с нами, братья! – в отчаянии вскинул руки Василий Юрьевич. – Мы его разгромили! Он просто пленник!

– Он и с отцом постоянно воевал и бит был неизменно, – спокойно возразил князь Дмитрий, – и в плен к отцу тоже попадал. Однако же батюшка неизменно трон московский Василию Васильевичу возвращал! Посему, в память об отце, мы поступим точно так же. Уходи от кресла, брат. Это более не твое место. Законный Великий князь вернулся!

Оба Дмитрия положили ладони пленнику на плечи и толкнули его вперед.

– Нет, нет, нет! – замотал головой Василий Юрьевич. – Это неправильно!

– Уходи, Васька! – опять же в два голоса предложили князья. – Уходи, не то поможем!

– Да вы обезумели оба! – еще раз воззвал к разуму братьев Василий Юрьевич. – Это же наш стол! Наше законное место!

Однако приближение двух крепких воинов заставило его отступить.

Дмитрии усадили пленника на трон и опустились перед ним на колени, склонили головы:

– Сим клянемся тебе, брат наш, Великий князь Василий Васильевич, в вечной своей верности, честной службе и безусловном повиновении!

– Обещаю вам… – сглотнул порядком растерявшийся государь, – обещаю вам, храбрые князья, быть справедливым правителем, оборонять ваши пределы, ако свои собственные, и не требовать с вас службы бесчестной али позорной…

– Василий! Иди сюда! – поднявшись, поманил рукой старшего брата Дмитрий Юрьевич. – Клянись в верности нашему государю!

– Да пошли вы все!!! – во весь голос рявкнул князь Василий Юрьевич и выскочил из палаты, громко хлопнув за собой дверью[25].

* * *

Три тысячи копий оказались самым весомым аргументом в вопросе родовитости и престолонаследия. Князь Василий Юрьевич, не имея под рукой даже нескольких сотен бояр, никаких возражений найти не смог. И потому, бросив все, вплоть до сундуков с рухлядью, в бессильном бешенстве умчался в свой удел в Звенигород.

Вернувшийся на престол Великий князь Василий Васильевич никаких торжеств по сему поводу устраивать не стал, учинив взамен сего тризну по своему любимому дядюшке, столь много баловавшему его в детстве и столь многое прощавшему в юности.

Самыми почетными гостями на сих поминках стали братья Дмитрии Юрьевичи, с ними государь Василий Васильевич сидел за отдельным, опричным столом в дворцовой трапезной. С ними часто обнимался, выражая искреннюю скорбь по общей утрате и свою благожелательность. Им Василий Васильевич дал клятву быть честным и любящим братом, лучшим другом до самого скончания веков!

И точно такую же клятву получил от братьев в ответ.

Трое внуков Дмитрия Донского наконец-то признали себя одной семьей!

А затем все Юрьевичи мирно отправились в свои уделы.

За сими торжествами без лишнего шума вернулась в столицу Софья Витовтовна.

Расположившись в своих покоях, княгиня-мать призвала приказчиков и дьяков с отчетами о хозяйских делах.

Принесшую для «великой госпожи» расходные книги Пелагею более уже никто не терзал мучительными безнадежными желаниями.

Вслед за вдовой княгиней возвратился в столицу оправившийся от тяжелой раны первый московский воевода князь Серпуховской, приехали «отлучившиеся по делам» конюшие, постельничьи, кравчие, стольники, вокруг престола быстро разрослась знакомая свита…

Правда, никто не знал, как, когда и куда бесследно исчезла юная Великая княгиня Мария Ярославовна?

Но в остальном все вернулось к знакомым порядкам и на прежние места.

Словно бы и не было в Москве двухмесячного правления непобедимых галичских князей…


15 сентября 1434 года. Город Галич, верхний детинец

На сей раз князь Дмитрий Юрьевич по прозвищу Красный возвращаться домой не торопился. Война на Руси закончилась, с южного порубежья тревожных вестей не приходило, в уделе никаких срочных дел не было. И потому юный правитель Галича распустил дружину прямо в Москве – мало ли у кого из бояр какие хлопоты али интересы в столице имеются? Сам же с малой свитой направился в шумный портовый город Дмитров, выросший на реке Яхроме всего в двух верховых переходах от Кремля.

Здесь, на обширном торгу, мало чем уступающему московскому, он провел полных две недели, без спешки закупаясь персидскими сластями, индийским кашемиром, китайским шелком, сирийской чеканкой, французскими кружевами и немецким вином, одновременно знакомясь с купцами, интересуясь сложившимися ценами и ходовыми товарами, зазывая всех и каждого к себе в Заволочье – за мехами и железом, солью и поташем, квашениями, рыбой, ревенем и медом. Ведь новый торговец на домашнем причале никогда лишним не бывает. С каждого хоть малая копеечка, но в казну упадет.

Закончив с делами хозяйственными, князь погрузился на ушкуй, по реке Яхроме доплыл до Волги, вниз по ней всего за три дня спустился до Костромы, где корабль взяли на бечеву крепкие бурлаки и зашагали против течения сперва до Вексы, а потом уже и по ней. Оказавшись на просторе Галичского озера, ушкуй впервые за все время пути развернул паруса – и спустя три часа красиво пришвартовался к одному из вытянувшихся под городскими стенами причалов.

Своего юного властителя город встретил колокольным звоном и пением горнов, навстречу вышли многие из оказавшихся в крепости бояр, в детинце же началось приготовление к пиру.

Как оно исстари заведено на Руси, сперва путники отправились в баньку. Попарились, смыли дорожную грязь, утолили первый голод и жажду, переоделись во все чистое – и только после этого вышли к накрытому во дворе детинца длинному широкому столу.

Князь Дмитрий Красный, понятное дело, сел во главе – в то самое кресло, каковое многие, многие годы занимал знаменитый воевода Юрий Дмитриевич. Справа от него сел сухонький седобородый Басарга Тютечев – самый знатный из находящихся ныне в городе бояр.

Слева от галичского властителя…

Слева от него опустилась на скамью буквально утонувшая в пышных соболях смутно знакомая девица: большеглазая, хрупкая, с нежным светлым пушком на щеках, всего лет пятнадцати на вид. Столь красивая, что у Дмитрия даже перехватило дыхание.

«Меня что, женили?!» – испуганно екнуло у него в груди, ведь место-то слева от хозяина дома предназначено его жене!

Но вместе с тем князю подумалось, что от такой изящной, словно ювелирное чудо, супруги он бы не отказался.

Дмитрий Юрьевич немного выждал, надеясь, что хоть кто-нибудь объяснит ему сию странность.

Однако гости вели себя так, словно бы все происходило естественно и правильно. И тогда он не выдержал, да и спросил незнакомку прямо в лицо:

– Прости, красавица, а ты кто?

– Мария Ярославовна, – скромно потупила взгляд девочка. – Великая княгиня московская.

Юный князь ощутил себя так, словно бы получил удар ослопом по голове: в уме взорвалось что-то горячее и во все стороны посыпались искорки.

Пожалуй что, назовись девица его женой, – Дмитрий Красный удивился бы куда меньше.

– Как же ты здесь оказалась, Мария Ярославовна? – громко сглотнул правитель Галича.

– Так полонянка я твоя, – виновато улыбнулась правительница Руси. – Как вы с батюшкой Москву захватили, так меня сюда в неволю и отправили.

– Ага… – повел подбородком князь Дмитрий.

Теперь, за смертью отца, о планах родителя можно было только гадать. Странно, что Юрий Дмитриевич отчего-то отправил пленницу к себе в Галич, а не просто в ссылку. Странно, что вообще стал лишать свободы супругу своего сына. Странно, что никак о сем с законным правителем города не обмолвился.

Может статься, просто кто-то из бояр излишне ретивым оказался? Или Марию Ярославовну выслали, когда Дмитрий уже умчался в погоню за ее мужем?

Поди теперь узнай…

Но теперь хоть стало понятно, отчего девица сидит слева от него. Ведь пленница она или нет, но Мария Ярославовна является самым знатным человеком во всем Заволочье! И ее место – на одну ступень ниже хозяина дома.

– От мужа прячешься, красавица? – на всякий случай уточнил юный князь.

– Да что ты, как можно?! – вскинулась девица. – Я мужа люблю! Тоскую!

– Тогда чего же ты тут сидишь? – не понял Дмитрий Юрьевич. – Поезжай к нему! Беги, собирайся. С первым же утренним кораблем и отплывай.

– А что, можно? – приподнялась со своего места пленница.

– Можно, – кивнул галичский князь.

– Правда-правда? – все еще не верила полонянка.

– Правда! – подтвердил Дмитрий Красный.

– Спасибо, княже! – вскочила Мария Ярославовна, в порыве восторга крепко обняла юного правителя Галича, поцеловала его в щеку, поспешно выбралась из-за стола и устремилась к угловой башне.

– Как-то ты уж очень быстро девицу спровадил, – несколько удивился Басарга Тютечев. – Познакомился бы, поговорил, подружился. Все же Великая княгиня московская! Глядишь, хорошее знакомство и пригодится…

– Поверь моему опыту, боярин, – покачал головой Дмитрий Красный, – с чужими женами лучше не знакомиться. Особенно с Великими княгинями[26].

* * *

В Галичском княжестве, далеко-далеко от неугомонной Москвы, наконец-то наступили мир и покой. Розмыслы[27] ставили на ключах все новые и новые солеварни, белое золото грузилось в трюмы тяжелых ладей десятками пудов. Стоящие на полноводных речных реках мельницы надували мехами горны плавильных печей, приводили в действие тяжелые молоты, из-под которых выходили топоры, рогатины, совни, мечи… А также скобы и гвозди.

Куда в живом мире без гвоздей? Гвозди всему голова! На каждый проданный меч галичские кузни отгружали ордынским и персидским купцам по два пуда скоб и гвоздей! И именно они, а не сабли или копейные наконечники были главным кузнечным товаром.

В обмен на соль и железо, на меха и ревень торговцы везли на Галичское озеро кошму, ткани, сласти и серебро. Город богател, княжеская казна наполнялась – и улицы города стали застилать деревянные мостовые, на звонницы поднялись новые колокола, внутренние стены детинца работники обивали разноцветным сукном, кладовые наполнялись зерном, оружейные комнаты – броней и снаряжением, погреба – огненным зельем, ледники – мясом и рыбой.

Здесь, в уюте густых чащоб, людям жилось спокойно и сытно, и только заезжие купцы привозили сюда вести о том, что в большом мире Василий Юрьевич никак не успокоится, что все еще пытается собрать сторонников для свержения государя Василия Васильевича. Но собственная дружина старшего из братьев для сего дела оказалась слишком мала, Новгород и Тверь ссориться со столицей не желали, и единственными, кто отозвался на призывы старшего сына Дмитрия Юрьевича, стали вятские ушкуйники[28].

Однако речным пиратам, известное дело, все равно, кого грабить, – хоть Орду, хоть Москву, хоть Данию, хоть Персию. Хватило бы токмо сил выбранную жертву одолеть!

И тем не менее какую-то рать князь Василий за два года все-таки собрал – и решил вновь бросить вызов сводному брату. Вестимо, собрался еще раз малой силой превосходящие полки разгромить. Раньше ведь завсегда получалось!

О последней неприятности князь Галичский узнал уже не из приносимых купцами слухов, от государева гонца, в конце февраля примчавшегося из Москвы. Письмо с великокняжеской печатью призывало в поход супротив крамольника Василия Юрьевича.

Против собственного брата…

Возможно, присяга верности и заставила бы Дмитрия Юрьевича перешагнуть через родственные чувства, но спокойствие и тишина отчего Заволочья успели до краев наполнить его душу, и возвращаться к суете и скандалам, к предательству, обману и кровавым сражениям московских будней ему не хотелось.

Спустя неделю галичский князь призвал гонца и передал ему запечатанную грамоту.

– Верный своему долгу, я с радостью помогу своему брату, нашему государю, – на словах объявил он посланцу. – Но мои дружинники ныне разъехались по усадьбам, лесные дороги завалены снегом. Собрать бояр получится не быстро. Передай Василию Васильевичу, я могу задержаться.

– Все передам в точности, – поклонился московский воин и покинул горницу.

– Что прикажешь, Дмитрий Юрьевич? – все же спросил правителя стоящий возле трона боярин Гордей, сын Полуяра. – Созывать ополчение?

– Ничего не прикажу, – ответил Дмитрий Красный. – Пусть московские князья разбираются в своих бедах сами. А нам здесь и без них хорошо. Перестанем отзываться, и надеюсь, в Москве про нас вскорости и вовсе позабудут.

14 мая 1436 года. Берег реки Череха, неподалеку от Ростова

Обширное поле на высоком берегу реки, судя по неровной земле, распахивалось о прошлом годе под огороды, а ныне стояло под парами. Вернее – стояло бы, кабы не пять тысяч храбрых русских витязей, пришедших сюда со многих краев земли, откликнувшись на призыв Великого князя к исполчению. Пять тысяч воинов, пять тысяч телег, почти двадцать тысяч лошадей – и покрытый свежей зеленью луг оказался всего за пару часов истоптан до земли и превращен в сухую глинистую корку, словно приготовленный к обжигу, уже хорошо просушенный горшок.

На обширной, в несколько верст, территории, лишь в некоторых местах украшенной небольшими березовыми рощицами, да отдельными ивовыми полосками, выросшими возле неглубоких ручейков, вольготно раскинулся ратный лагерь из многих и многих сотен полотняных палаток, татарских юрт и простеньких шалашей, окруженных из составленных в круг оглоблей с накинутыми на них коровьими или конскими шкурами.

Среди обычных походных домов великокняжеский шатер выделялся высотой и размерами. Его центральная часть длиной и шириной в двадцать шагов, щедро украшенная синим и алым атласом, поднималась на четырех слегах, в пять саженей высотой каждая, к ней примыкало два крыла, десяти саженей от края до края. Над входом выдавался обширный полог, землю под которым закрывала хоть и подвытертая, но толстая кошма. Внутри, само собой, пол закрывали цветастые ногайские ковры, стены утепляло сукно, расшитое львами и сказочными цветами. Причем на роспись мастера не пожалели ни яркого катурлина, ни золотых и серебряных нитей.

Внутри уже пылало пламя в выложенных камнями очагах, растекался запах жареного мяса и хмельного меда, а возле расстеленной прямо на полу скатерти сидели, поджав ноги, московские воеводы – в очередь зачерпывая ковшами стоячий хмельной мед из большого дубового бочонка и закусывая его копченым судаком, отламывая белую ароматную плоть прямо от лежащей на блюде рыбьей туши не меньше двух пудов весом.

Не самый роскошный, понятно, пир – но что поделать, коли слуги еще не разобрали возки с посудой и мебелью, а оленьи туши над огнем не успели достаточно прожариться?

Вот и приходилось служивым терпеть походную скудость. На то ведь они и воины, чтобы не склонять головы перед лишениями!

За скромным походным столом Великого князя собралась высшая русская знать: князья Дмитрий Юрьевич и Василий Ярославович, князь Владимир Старицкий, князь Петр Воротынский и Кудеяр Устюжский, а также уважаемые воеводы бояре Гордей из Нижнего Новгорода и Мамай из Тулы, приведшие с собой ополчение из тамошних городов. И раз уж здесь собрались одни воины, то и разговор, понятное дело, шел о делах ратных, походных.

– Как полагаешь, Дмитрий Юрьевич, – обратился государь к сидящему рядом, во главе стола, своему недавнему врагу, а ныне лучшему другу и союзнику. – На что надеется твой брат? Ведь у него всего полторы тысячи бояр супротив наших пяти! Почему он не отступит, зачем сражается?

– Ты когда-нибудь играл в шахматы, государь? – прожевав рыбу, ответил сын лучшего полководца ойкумены. – Для победы в оной игре необязательно иметь преимущества в силах. Надобно лишь сразить «короля». Если тебе удалось поставить мат королю, то неважно, насколько больше у него слонов, коней и пешек. Победитель получает все!

– Но мы же не в шахматы играем, брат мой, – возразил Василий Васильевич. – В настоящей войне иные законы!

– Как знать, государь, как знать, – пожал плечами Дмитрий Юрьевич. – Подумай, брат мой, ведь чтобы справиться с тобой одним, хватит и нескольких сотен воинов. А без тебя, нашего властелина, какой смысл во всех прочих пяти тысячах ратных людей?

– Скажешь тоже, княже! – рассмеялись собравшиеся воеводы. – Кто же Великого князя одного оставит?

– Способов немало, – невозмутимо ответил Дмитрий Юрьевич. – Можно главные силы ворога на ложную цель выманить, а тем временем всеми своими силами ударить по оставшемуся в одиночестве правителю, можно засаду устроить и на переходе аккурат одну свиту атаковать, можно на лагерь внезапно напасть, покуда все воины, бездоспешны и безлошадны, отдыхают. Супротив безоружных да пеших ратников несложно и десятикратно меньшими силами управиться.

– Да ладно, княже, как такое возможно?! – продолжили отмахиваться собравшиеся за походным столом бояре. – Сие лишь пустые фантазии! В настоящих походах таковых случаев отродясь не случалось.

– Мой брат хитрый, – пожал плечами Дмитрий Юрьевич. – Он чего-нибудь придумает.

– Да чего тут можно придумать-то? – попивая медок, мотали головами воеводы. – У нас пять тысяч воинов, у него только полторы. Как ни хитри, а такового преимущества не поменять!

Неожиданно полог откинулся, внутрь заглянул рында – великокняжеский телохранитель, одетый по причине похода в кольчугу панцирного плетения. Однако оружие у него осталось прежним, церемониальным: боевой топорик с широким лезвием и резной рукоятью в полтора локтя длиной.

Впрочем, сабля у воина тоже имелась. Но только в ножнах, а не в руках.

– Прости за беспокойство, государь, – басовито проговорил чернобородый стражник, – однако же монах какой-то к тебе просится. Сказывает, письмо у него от князя Василия Юрьевича.

– Коли так, то зови, – разрешил Василий Васильевич.

Монах оказался самым обычным – в серой выцветшей рясе, с полотняным мешочком вместо сумки на поясе, без шапки, каковую должен был заменять капюшон, с бритой головой, уже успевшей покрыться щетиной, со впалыми щеками и редкими зубами и длинной узкой бородкой, каштановой с проседью. На вид – лет сорока, может чуть более.

Сразу за порогом прибывший упал на колени и ткнулся лбом в шерстяной пол, жалобно заскулив:

– Не вели казнить, великий государь, я всего лишь посланец! Супротив воли князь Василий из Борисоглебской обители[29] меня забрал и к тебе направил…

Боярин Мамай, как самый младший, поднялся из-за стола, подошел к жалкому гонцу:

– Где письмо?

Инок сунул руку за пазуху, вытянул туго скрученную грамоту с восковой печатью.

– Ступай… – Боярин бросил святому отцу какую-то монету, после чего вернулся к столу и с поклоном протянул свиток государю.

Василий Васильевич принял грамоту, мельком глянул на печать, сломал, развернул, пробежал глазами и громко возмутился, качая головой:

– Каков наглец! Пишет Василий, что ныне он уже здесь и намерен завтра сразиться со мною лицом к лицу! Предлагает признать над собою его старшинство, стол великокняжеский передать и на верность ему присягнуть. Тогда обещает стать милостивым господином и старшим братом. Времени на раздумье дает до завтра. Коли не соглашусь, обещает завтра разгромить и привести в Москву в оковах.

Воеводы зашумели, загомонили:

– Каков наглец! Крамольник! Изменник! Ну, мы ему завтра покажем! Еще посмотрим, кому в Москву в железе ехать придется! Узнает Василий, почем фунт лиха! Завтра мы ему полки-то причешем булатною гребенкой!

– А ты чего смеешься, Дмитрий Юрьевич? – неожиданно спросил боярин Гордей. – Нечто не веришь?

– Как же вас легко провести!.. – покачал головой князь Дмитрий. – Васька молодец, ничего не скажешь. Находчивый шельмец!

– Ты о чем, княже? – встревожился первый воевода.

– Шахматы, Василий Ярославович, шахматы! – повысил голос Дмитрий Юрьевич. – Чтобы малой силой врага победить и мат «королю» поставить, надобно главные фигуры противника как-то из игры убрать. Подойти незаметно мой брат не может, дальние дозоры его людей уже давно углядели. Посему он открыто и говорит, что уже пришел. Но коли вы сражения станете ждать токмо завтра, то сегодня через отдыхающий лагерь Васька пройдет со своею дружиною, как раскаленный нож сквозь теплое масло. Шах и мат, конец игры.

– Проклятье! – вскочил на ноги князь Серпуховской. – Нужно трубить тревогу и выстраивать полки!

– Ни в коем разе! – вскинул палец Дмитрий Юрьевич. – Коли мой брат услышит звуки тревоги и увидит готовые к сече рати, то просто развернется и уйдет. Он не настолько глуп, чтобы попусту биться слабым лбом о прочную стену.

– А как бы посоветовал поступить ты, мой возлюбленный брат? – очень вежливо, даже вкрадчиво спросил государь, оглаживая пушистый от небольшой темной бородки подбородок.

– Тихо поднять полки и увести на выпас, – ответил Дмитрий Юрьевич. – Там оседлать коней и ждать нападения. Коли обозных лошадей выгнать вперед, спешенных ратников за ними видно не будет. В лагере, дабы он не выглядел брошенным, оставить обозников и слабых холопов, выставить напоказ запасное оружие. Возле шатра собрать всех рынд, дать им щиты и копья. Телохранители возле ставки подозрения не вызовут. Когда Васька кинется на лагерь, поднять бояр в седла и с разгона всеми силами ударить его сотни в бок.

– Ага… – Василий Васильевич размышлял всего несколько мгновений, затем хлопнул в ладони: – Все слышали моего двоюродного брата, бояре? Ступайте к полкам, поднимайте людей, уводите к табуну, там снаряжайтесь к битве! Ждите нападения!

– Дык, княже… – неуверенно возразил боярин Мамай. – Седла, упряжь, оружие на себе, что ли, тащить? Тяжеловато выйдет.

– Пусть слабые холопы помогут сильным донести снаряжение и приготовиться к сече, а опосля возвращаются в лагерь, толпу изображать, – распорядился Дмитрий Юрьевич. – Коли в бок удачно ударить, можно и меньшими силами обойтись. А нас при любом раскладе втрое больше получится. Посему число засадного полка неважно. Важно ворога раньше времени не спугнуть!

* * *

Все решала выдержка.

Князь Василий Юрьевич тянул до последнего. Он хотел, чтобы его послание добралось до государя, чтобы московские воеводы поверили, расслабились, чтобы ратники разошлись отдыхать, чтобы сняли броню и занялись проверкой снаряжения перед завтрашней битвой. Посему атаковать следовало в тот миг, когда враг совсем уже не ждет опасности, когда считает, что никто уже точно не нападет, – но когда до темноты остается еще достаточно времени, чтобы провести один-единственный, быстрый, но решающий удар!

Прорваться, захватить, показать пленника московским князьям и боярам, вынуждая опустить оружие.

А уж потом – пусть наступает ночь.

Московским ратникам тоже было несладко. Сперва бегали, таская конские седла на собственных головах, искали своих скакунов, седлали. А потом…

Потом долго стояли рядом с лошадьми в жарких тяжелых доспехах, ничего не видя и покорно дожидаясь неизвестности.

А по залитому солнцем пастбищу растекался аромат луговых цветов, порхали бабочки и стрекотали кузнечики, высоко в небесах пели беззаботные птицы, повсюду носились стремительные стрекозы, тяжело жужжали глянцевые майские жуки. Все казалось столь мило, нежно и даже блаженно, словно бы в раю…

– Здрав будь, князь Василий Ярославович!

Первый воевода повернул голову на голос, прищурился на гололицего боярина с широким шрамом поперек всего лица. Поначалу слегка нахмурился, но потом узнал и улыбнулся:

– Боярин Титомир из Гремячего ручья! И тебе здоровья, служивый! Здесь-то какими судьбами, витязь?

– Когда Юрий Дмитриевич удел свой делил, мой ручей в доле среднего сына оказался, – воин кивнул на стоящего неподалеку Дмитрия Юрьевича. – Теперь, так выходит, я его слуга.

– Значит, сегодня на одной стороне бьемся, – сделал вывод князь Серпуховской.

– На одной, – согласился боярин Гремячий. – Однако же про долг свой я не забыл. Бочонок хмельного меда с меня, княже. Куда велишь прислать?

– Живы будем, вместе разопьем, – пообещал первый воевода.

– А чего не быть? – удивился Титомир, сын Лягуты. – Первый раз, что ли, рубимся? Дело привычное, не пропадем.

– Тихо! – вскинул палец первый воевода. – Не иначе как топот?

Московские ратники переглянулись. Сразу несколько холопов, стоящих покамест без шапок, опустились на колени, прижали уши к земле…

– И вправду, конница! Конница на рысях идет! – вскоре крикнули с нескольких сторон, и все воины стали торопливо застегивать шеломы, оправлять броню, затягивать подпруги скакунам.

– Главное – не поспешить! – громко сказал князь Дмитрий Юрьевич. – Бить следует сбоку и чуть сзади! Как раз тогда атака самой удачной получается!

Топот нарастал и уже не просто слышался, а заставлял землю мелко дрожать и угрожающе гудеть.

Василий Ярославович, не выдержав, поднялся в седло, поначалу прижавшись к гриве коня, затем приподнялся в седле, тут же снова резко пригнулся, немного обождал, распрямился. Повел плечами. Еще чуть выждал и зычно крикнул:

– По коням, бояре! По ко-оням!!!

Воины стали спешно подниматься в седла, и оттуда, с высоты, наконец-то увидели, как вдоль берега реки, на удалении всего трех сотен саженей несется на рысях кованая конница под несколькими незнакомыми бунчуками.

– Вперед, вперед, вперед! – дал шпоры своему драгоценному туркестанцу главный московский воевода, вскинув над головой рогатину, и стал разгоняться для смертельной сшибки.

* * *

Василий Юрьевич спешил ударить по ворогу еще до того, как в лагере поднимется тревога, до того, как московские бояре расхватают щиты и копья и смогут выстроить правильную оборону. Нужно успеть ворваться в лагерь в тот миг, пока ратные люди еще лежат в палатках, занимаются ужином или снаряжением, пока они рассеяны, безоружны и разобщены, – и потому его дружина неслась во весь опор, не жалея лошадей. Топот копыт, тряска, понукание, выкрики, опущенные личины, через которые видно токмо крупы и спины воинов впереди.

Не самый удобный момент, чтобы смотреть по сторонам.

* * *

С посвистом и гиканьем распугав в стороны обозных лошадей, московские полки на рысях вырвались на открытое поле, разогнались в галоп – и ударили именно в тот миг и с той стороны, откуда увлекшийся враг не чуял опасности…

– Вперед, вперед, Москва-а‑а!!!

Князь Василий Серпуховской, ощущая, как по жилам растекается шипучий огонек смертного азарта, опустил копье, выискивая острием рогатины цель, промчался последние сажени до текущего мимо врага и что есть силы ударил наконечником в середину вражеского щита, чуть выше умбона. Он даже и не понял, попал в кого-то или нет – деревяшка разлетелась в щепу, всадник на его пути кувыркнулся из седла, а следом, от удара в бок грудью туркестанца, опрокинулась и сама лошадь. Воевода нацелился рогатиной далее и в силу простой случайности попал по вражескому шелому – специально ведь так не примеришься! Чужой боярин от удара обеспамятовал, клюнул носом и кувыркнулся под копыта, его лошадь ушла куда-то вбок и вниз.

Василий Ярославович ударил снова, дальше, теперь в щит – наконечник рогатины прочно засел в деревяшке, но копейного напора хватило на то, чтобы вытолкнуть всадника из стремян. Еще несколько шагов совсем потерявшего скорость туркестанца, еще один удар – вернее, толчок грудью коня с пустым седлом…

И впереди открылась река, запруженная людьми и скакунами!

Большую часть вражеского войска московские полки не разгромили – просто спихнули с возвышенного берега под обрыв. И теперь храбрые ратники князя Василия барахтались в ледяной весенней воде, о сече более не помышляя.

Первый московский воевода отпустил копье, поднял личину и снисходительно улыбнулся:

– Вылавливайте крамольников из реки и тащите к кострам сушиться! А то как бы не простудились…

Он чувствовал себя весело, бодро и очень, очень странно.

Ведь это была первая в его жизни битва, каковую он закончил не на земле, ломаный и израненный, а верхом, да еще и без единой царапины!

– Ай да Дмитрий Юрьевич, – пробормотал князь Серпуховской себе под нос. – Ай да молодец! Вот она, кровь лучшего воеводы, како сказывается. Снес врага начисто, никого из своих ратников вовсе не потеряв. Ай да Дмитрий Юрьевич…

* * *

– Ай да Дмитрий Юрьевич! Ай да молодец! – На шумном и радостном победном пиру Великий князь крепко обнял своего брата, постучал ладонями по спине, троекратно поцеловал. – Вот он, настоящий воевода! Великий воевода! Даже громадный! Ты просто шемяка[30] какой-то, Дмитрий Юрьевич! Выручил, спас! Победу всему нашему воинству заместо поражения принес! Вот что значит настоящий брат!

– Любо князю Дмитрию! – подхватили тост веселые, довольные разгромным успехом бояре. – Любо воеводе! Достойный сын у Юрия Дмитриевича вырос! Настоящий шемяка! Любого одолеет!

– Любо! – согласился государь и махнул рукой, требуя тишины. – Знайте все, что любил я дядюшку своего, князя Юрия Дмитриевича, почти как отца родного и всячески уважал его и победами его восхищался! Выпьем за Юрия Дмитриевича, славного витязя!

– Любо, любо! – поддержали тост бояре.

– Наливайте, – потребовал Великий князь и снова поднял кубок: – А теперь выпьем за Дмитрия Юрьевича, воеводу храброго и умелого, достойного сына отца своего, моего брата и верного друга! Пусть знают все в этом мире, что не перевелись еще мечи вострые на святой Руси! И что держимся мы все заедино, накрепко, и ни одной силе нас не одолеть!

Василий Васильевич крепко взял брата за руку и вскинул вверх сцепленные вместе ладони:

– За Дмитрия!

– Любо, любо! Любо шемяке нашему! – поддержали все воины. – Слава братьям государевым! Слава государю!

– Дайте мне сказать! – потребовал уже Дмитрий Юрьевич. – Слушайте меня, бояре! Слушай меня, брат мой, Великий князь! Все мы есть слуги твои преданные, твою волю исполняем, твоих приказов держимся. И потому любая победа наша есть и твоя победа, государь наш Василий! Ты на сем поле победитель, за тебя кубки свои поднимаем!

И теперь уже он взял брата за руку и поднял сцепленные ладони:

– За государя нашего Василия Васильевича! За Великого князя, любящего брата и верного друга моего!

И опять закричали, завеселились бояре, опустошая медные и серебряные кубки:

– За Шемяку! За государя! За братство наше русское! Слава!!!

А знатнейшие князья святой Руси снова крепко и искренне прилюдно обнялись:

– Брат мой! Как же я рад, что ты у меня есть!

– И тебе за все спасибо, мой славный брат! Мой верный лучший друг!

И сердце радовалось у всех бояр и князей победоносных русских полков от такого единения двух внуков знаменитого Великого князя Дмитрия Донского.


16 июня 1436 года. Москва, подклеть Великокняжеского дворца

Под присмотром четырех рынд трое плотников споро срубили вокруг брошенного на пол князя Василия Юрьевича клеть, уперев верхний ряд сосновых чурбаков в черный пол наверху. Бревнышки были легкими, небольшими, с две ладони толщиной, и потому опытные мастера управились быстро – двух часов не прошло.

Тонкие-то тонкие – однако голыми руками подобного сруба не разобрать. И потому по завершении работ рынды тоже ушли, оставив взятого после битвы на Черехе пленника в полном одиночестве.

Однако вскорости послышался громкий стук, и спустя некое время через одну из стен пробился слабый огонек масляной лампы. В ее свете плотник продолбил меж бревен окошко размером чуть больше головы – но вдруг собрался и ушел.

– Эй, ты куда?! – крикнул ему вслед Василий Юрьевич. – Долби еще!

– А зачем? – послышался тихий женский голос. – Миска и ковш сюда пролезут, а большего тебе и не надобно. Тебе ведь выбраться отсель наружу не суждено, двери и окна не надобны.

– Софья? Это ты, литовская ведьма? – заметался перед окошком пленник, не в силах выглянуть наружу.

– Угадал, Василий. Молодец. – За окошком качнулся свет свечи, но что-либо разглядеть все равно не удавалось. – Мыслила просто в порубе тебя оставить, да токмо подумалось, преставишься ты уж очень быстро. Без удовольствия. А я хочу, чтобы ты с братьями своими напоследок поболтал, когда я их всех рядом с тобою посажу. Всех вас, погань юрьевскую, всех под корень изведу! Никого на развод не оставлю!

– Ведьма! – зло выдохнул пленник. – А ведь все из-за тебя, ты все это начала, ты затеяла! Какого рожна ты на нас с отцом так окрысилась?

– Твой отец меня предал, – спокойно ответила Софья Витовтовна. – А вам лишнего разболтал. Но ты ведь теперь никому сего не расскажешь, Васенька? – злорадно засмеялась женщина.

– Так вот чего ты так боишься, похотливая ведьма?! – ударил кулаком по бревнам князь Василий Юрьевич. – Что все про блуд твой позорный узнают?! Не надейся, я твоего секрета беречь не стану. Всем до единого расскажу!

– Рассказывай, Васенька, рассказывай, – разрешила вдовая княгиня. – Мне рассказывай, мышам рассказывай, бревнам сосновым рассказывай. Больше ты до конца жизни своей никого не увидишь, не надейся. Так что болтай, сколько пожелаешь!

– Не я, так братья людям глаза на нутро твое поганое откроют!

– Не успеют, Васенька. – Софья Витовтовна явно наслаждалась получившимся разговором. – Все твои братики очень скоро здесь, рядом с тобою окажутся. Я тебе обещаю.

– Зубы обломаешь, змея подколодная!

– Обожди – и увидишь, – невозмутимо ответила вдовая княгиня. – Да, чуть не забыла. Чтобы ты сего дождался, слишком рано не окочурившись, придется мне тебя кормить…

Она поставила на край окна миску с кашей, а затем демонстративно чем-то в нее капнула из маленького пузырька.

– Это настой дурмана, Василий. Тебе он очень не понравится, но других кушаний у меня для тебя не будет. Хочешь ешь, хочешь не ешь. Дело твое.

Вдовая княгиня опять злорадно засмеялась, после чего свет над миской исчез, и в подклети наступила мертвая тишина…


28 ноября 1436 года. Москва, Кремль

В эту осень зима пришла рано, и Покров случился еще в середине октября. В начале ноября на реках встал лед, к середине месяца он окреп настолько, что на озерах, протоках и непроходимых летом болотах заработали зимники. Снегопады случались несколько раз, сугробы поднялись до колена, и великокняжеский двор впервые отправился на охоту – выслеживать по свежим следам оленей и кабанов и поднимать из берлог сонных зажиревших медведей.

На второй день после отъезда государя в непроходимые истровские леса в его столицу с несколькими слугами прибыл князь Дмитрий Юрьевич, к которому стараниями Василия Васильевича накрепко прилипло прозвище Шемяка. Остановившись на своем подворье, князь Дмитрий попарился и отдохнул, хорошо выспался на мягкой перине в жарко натопленной спальне, утром облачился во все чистое и отправился в Великокняжеский дворец.

Разумеется, знатного гостя и лучшего друга Василия Васильевича впустили в государевы хоромы без единого вопроса.

Вот токмо внутри огромного здания он, почитай, вовсе никого не застал. Даже рынды не караулили переходы между личными покоями государя, посольскими и думными палатами, трапезной – и в прочих обычных для стражи в белых тулупах местах.

Спросить, что случилось, и то не у кого!

– Кажется, я не вовремя, – наконец смирился гость и повернул к выходу. Но всего в двух проходных горницах от входных дверей угличский князь увидел многолюдное столпотворение: два десятка стражников, несколько солидных бояр, опирающихся на тяжелые посохи, десяток женщин в собольих и бобровых душегрейках, в самоцветных кокошниках, в парчовых и бархатных платьях. Все они столпились полукругом вокруг своей госпожи, облаченной в темно-синий наряд с пышными юбками, с песцовой накидкой на плечах и скромным пуховым платком на волосах.

– Хорошего тебе дня, Софья Витовтовна, – склонил голову перед княгиней-матерью гость. – Что-то пусто ныне у вас во дворце.

– Мне токмо-токмо поведали о твоем появлении, Дмитрий Юрьевич, – степенно поклонилась в ответ женщина. – Насилу поспела встретить! Что за нужда привела тебя в Москву, княже? Чем могу я тебе помочь?

– Скажи, княгиня, где твой сын? Что-то ни его самого, ни свиты не видно, – развел руками князь по прозвищу Шемяка. – Ведомо мне, о тревогах военных, смутах и крамолах на Руси более не слышно, в походы дальние Василий Васильевич не уходил, в столице все время пребывал. Ан нет!

– Что тебе вдруг за нужда такая в моем сыне случилась, Дмитрий Юрьевич? – ласково поинтересовалась княгиня-мать.

– Нужда счастливая и радостная, Софья Витовтовна! – широко улыбнулся молодой князь. – Хочу самолично государя нашего, моего старшего брата и друга близкого, на свадьбу свою пригласить! Женюсь я, Софья Витовтовна! Женюсь на прекрасной княжне Софье, дочери князя Заозерского. Хочу, чтобы и брат мой за меня порадовался, со мною повеселился!

– У меня для тебя тоже есть известие, князь Дмитрий Юрьевич, – склонила голову набок княгиня-мать. – Не будет у тебя никакой свадьбы. Нам все сие совершенно ни к чему. – Женщина повернула голову к охраняющим государеву матушку стражникам и распорядилась: – Взять Шемяку – и в подклеть! В поруб его рядом с братиком засадите! А то Васька Косой совсем уже там в одиночестве заскучал.

Телохранители не колебались ни мгновения – исполнили полученный приказ решительно и быстро, гость и за пояс схватиться не успел. Смог только крикнуть что-то растерянно и неразборчиво – и был споро утащен вдаль по коридорам.

– Вот и со вторым Юрьевичем покончено, – подвела итог Софья Витовтовна. – Остается только один. Жаль токмо, засел он у себя в Заволочье, как сыч в дупле, и носа наружу не кажет. Прямо не знаю, что и делать?

Она сложила ладони на животе, пошевелила пальчиками, и весь ее облик показал, что многоопытная женщина обязательно что-нибудь придумает…

* * *

Царственные охотники вернулись в столицу только через две недели, торжественно въехав через Фроловские ворота. Впереди – рынды на белых скакунах, в белых зипунах и белых песцовых шапках, с боевыми топориками в руках. За ними – Великий князь с княгиней, Василий Васильевич с Марией Ярославовной. Молодые супруги ехали румяные и улыбались, крепко держа друг друга за руки. И всем издалече становилось ясно, что меж ними настоящая любовь.

За государем с государыней следовала свита: тоже молодые и веселые бояре и боярыни, каковые переглядывались, перешучивались, хохотали. Их наряды украшали собольи, бобровые, рысьи и песцовые меха, их охабни и шубы отливали драгоценной парчой, а плащи были сшиты из дорогого индийского сукна. Пояса сверкали самоцветами и янтарем, на шеях покачивались толстые золотые цепи, на уздечках звенели серебряные колокольчики, сопровождая выезд непрерывной задорной мелодией.

За свитой катились розвальни с лежащими на них тушами медведей и оленей, волков и кабанов, лосей и рысей. Может статься, помимо этих зверей было добыто также немало зайцев, рябчиков и лис – но столь мелкой добычей охотники предпочли не хвастаться.

Разумеется, о возвращении правителя было известно заранее, и потому путников встретил не только радостный колокольный звон, но и жарко натопленная баня.

Покуда добытчики парились, отмывались и отдыхали, переодевались в чистое, дворня разбирала обоз, выгружала добычу, под хозяйским приглядом Пелагеи споро сортируя: что в амбары, дабы потом разделать и с пользой употребить, что сразу на кухню, дабы на пиру дичью угоститься, что освежевать и в погреб, дабы насквозь не промерзло. Порченые и ломаные тушки – на кусочки резать – и в лотки; целые и красивые – на блюдо и целиком в печь, для украшения стола.

Дело свое ключница знала споро, и потому всего через два часа, когда переодевшиеся охотники стали собираться в трапезную, – их уже ждали расставленные лавки, обитые бархатом и сукном, накрытые парчовыми скатертями столы, на которых красовались кубки и кувшины, миски с соленьями и сластями, ревенем и медом, мочеными яблоками и квашеной капустой.

Гостей невысокой знатности сегодня не ожидалось – и потому бочонков с ковшами Пелагея велела не выставлять.

Вскоре в трапезной стали собираться бояре. Пир был общим, не ратным и не посольским с иноземцами – и потому многие из знатных людей пришли с женами. Обширная палата быстро наполнялась людьми в бархате и парче, в атласе и шелках. Куда ни глянь – сверкали самоцветами перстни и оплечья, пускали перламутровые радуги жемчуга на черепаховых кокошниках, солнечно переливались янтарные ожерелья, соревнуясь красотой с резной костью на поясных сумках, рукоятях ножей.

В трапезную наконец-то вошла Софья Витовтовна – в сарафане нежно-бирюзового цвета, с бобровой опушкой на поясе и с нешироким оплечьем вокруг шеи, набранным, однако, из крупных яхонтов и смарагдов. Кокошник ее, надетый поверх шелкового платка, обилием золота и самоцветов с легкостью затмил бы любую корону.

Все собравшиеся бояре разом повернулись к опричному столу, у которого стояла женщина, дружно поклонились.

Свита княгини-матери разошлась, растворившись среди гостей, – и как раз в этот момент в трапезной появились Василий Васильевич с супругой.

– Слава государю! Любо Великому князю!!! – тут же закричал кто-то из гостей, и все собравшиеся в огромной палате знатные люди дружно подхватили: – Лю-юбо-о!!!

– Благодарю вас, служивые, – степенно поклонился московский правитель и развел руками: – Прошу к столу, гости дорогие! Преломите со мною мой хлеб насущный.

Гости устремились к лавкам, государь сел за стоящий на возвышении опричный стол. Слева от него в глубокое кресло опустилась супруга, румяная и по виду чем-то смущенная Мария Ярославовна, справа – его матушка, вдовая Великая княгиня.

За их спинами застыли кравчие, готовые животом своим защитить повелителей от яда или просто испорченного угощения.

За большим столом уже разливали вино, несколько голосов сразу предложили:

– За твердую руку государя нашего выпить надобно! Как он оленя-то одной стрелой уложил? С тысячи саженей наповал! Никто и охнуть не успел…

– Представляешь, матушка, Василий на сей охоте первым дичь взял! – встрепенулась Великая княгиня и чуть не всем телом повернулась к свекрови. – Мы с саней в седла пересели, ибо там завал по пути случился, да и двинулись по тропе далее. Ан Василий вдруг лук из колчана выдернул, тетиву натянул… Никто и охнуть не успел! А сокол мой ясный спокойно так и сказывает: «Ступайте, зверя подберите». Слуги свернули, а и правда, олень! Уже и не дышит! Со ста шагов прямо в сердце!

– Да уж, мой сын оружие в руках держать умеет, – довольно улыбнулась Софья Витовтовна и взялась за кубок.

– За руку твердую государя нашего! – наконец провозгласил первый тост князь Петр Воротынский. Сам он на охоте не был, ибо в силу возраста предпочел развлечению дворцовую службу, однако суть истории прекрасно уловил: – За руку твердую и глаз острый повелителя нашего!

– Любо, любо Василию Васильевичу! Долгие лета!

Следящая за происходящим у двери Пелагея недовольно поморщилась:

– Да куда же они так спешат?

Но деваться было некуда, и она толкнула створки, кивнув подворникам:

– Пора!

Одетые в атлас и сукно, опоясанные шелковыми шнурами молодые слуги один за другим внесли в трапезную четыре большущих блюда. Два, с небольшими ланями, – на крылья стола, одно, с тяжеленным вепрем, – во главу, и еще одно, с большим, целиком запеченным оленем, украшенным огромными рогами, – отдельно на опричный стол.

– Да, матушка! – совершенно по-детски обрадовалась юная Великая княгиня. – Это он, он и есть! Смотри, какой огромный!

Василий Васильевич огладил пояс, вытянул из ножен оба ножа и принялся разделывать тушу…

Тем временем в трапезной возник и побежал от одного гостя к другому тревожный шепоток – покуда не добрался и до опричного стола, от боярина Горчакова к княгине Замятиной, кравчей юной правительницы:

– Слыхала, Людмила Лисьевна? Оказывается, покуда мы охотились, Софья Витовтовна тоже зверя красного отловила. Князя Дмитрия Шемяку в поруб заковала!

– Как это – Шемяку? – поднял голову от оленьей лопатки Великий князь. – Кто заковал? Матушка, ты что, повязала Дмитрия Юрьевича?

– Есть такое, споймала, – спокойно кивнула женщина. – Отбегался ублюдок юрьевский. Почитай, третью неделю в подклети гниет.

– Ты схватила Дмитрия Шемяку? – сглотнул Великий князь. – Моего брата двоюродного, моего союзника и друга? Второго по знатности князя земли русской и умелого полководца?

– Мальчик мой, Дмитрий Юрьевич есть твой самый злобный и лютый враг, – заботливо проговорила вдовая великая княгиня. – Он тебя ненавидит, он ищет твоей погибели, он тебя изгнать мечтает и место твое на московском троне занять.

– Мама, это он посадил меня на сей трон! – повысил голос Василий Васильевич. – Это он ради меня изгнал из Москвы собственного брата, а потом сражался со мной плечом к плечу и разгромил Василия Юрьевича в жестокой битве!

– Вот именно, именно так, сынок. – Софья Витовтовна накрыла ладонь правителя своими тонкими пальцами. – Он слишком много о себе воображает! Мыслит, что способен менять властителей по своей воле, что в его власти карать и миловать. Ты должен доказать, что в сей державе власть токмо у тебя! Что только ты решаешь, кому…

– Хватит, мама!!! – Не выдержав, Василий со всей силы ударил ладонью по столешнице. – Хватит! Мне надоело, что ты ссоришь меня с друзьями и союзниками! Что ты воюешь со всеми, кому я доверяю! Хватит! Это ты поссорила меня с дядей! Это ты отвергла его союз и заботу! Это ты затевала военные походы на галичан каждый раз, когда они желали мне мира и процветания! Теперь ты же ссоришь меня с моим братом! Хватит, мама! Мне надоело терять тех, кого я люблю! Мне надоело быть битым в сечах и изгоняемым из своей столицы! Мне надоело, что вся ойкумена считает меня лживым, подлым и неблагодарным уродом! Хватит! Немедленно отпусти князя Дмитрия! Ты слышишь меня, мама? Отпусти его в сей же миг!

– Я забочусь только о тебе, мое возлюбленное чадо, – тихо ответила княгиня-мать. – Дмитрий Шемяка есть твой лютый враг! Его надобно извести до того, как он успеет тебе хоть как-то навредить…

– Отпусти его, матушка, – Великий князь заговорил спокойным голосом, но его тон не сулил ничего хорошего.

– Все Юрьевичи старинные ненавистники твои, Василий! Они ищут под тобой твоего трона и твоего титула…

Василий Васильевич встал, осмотрел трапезную и вытянул руку:

– Петр Михайлович! Сделай милость! Возьми стражу, ступай в подклеть, освободи там моего брата Дмитрия Юрьевича, передай ему мои сожаления о случившемся и пригласи к столу.

Князь Воротынский, мгновенно побледневший, поднялся, одернул коричневую кашемировую ферязь с россыпью бисера на плечах и золотым шитьем на груди, пригладил бороду. С надеждой посмотрел на Софью Витовтовну.

Однако женщина глянула на него столь же сурово, как и юный правитель, и никаких знаков, служащих возможной подсказкой, не делала.

– Князь Петр Михайлович! – напомнил о себе государь. – Я жду!

– Это… Я… – Многоопытный воевода лихорадочно пытался найти выход из возникшей ловушки, проклиная себя всеми словами за то, что отправился на охотничий пир. Князю страсть как не хотелось гневить юного властителя. Но и ссориться с действительной правительницей державы он тоже не мог!

– Княже, твой государь отдал тебе приказ! – твердо объявил Великий князь, и Петр Михайлович понял, что это конец. Разозлившийся Василий Васильевич желает прямо здесь и сейчас доказать всем и каждому, кто есть истинный властитель державы. И если ему не подчиниться, то за открытый бунт и измену мальчишка вполне способен приказать снести крамольнику дурную голову с уставших плеч. Худородным стражникам до большой политики дела нет, исполнят сие указание без колебаний.

Князь Воротынский размышлял недолго. Своя голова показалась ему сильно дороже благосклонности Софьи Витовтовны. Посему Петр Михайлович поклонился и стал деловито выбираться через лавки.

В трапезной повисла мертвая тишина, в которой звонко и уверенно прозвучал спокойный голос Великого князя:

– Вот, матушка, отпробуй оленины. Над передними лопатками мясо у зверя самое вкусное.

Бояре, поглядывая на дверь, вернулись к трапезе – однако шум и веселье куда-то выветрились, и тостов более никто не провозглашал.

Томительные полчаса показались всем вечностью.

Наконец в просторную палату вернулся князь Воротынский и низко склонился возле дальнего крыла стола:

– Прости, государь, но князь Дмитрий Юрьевич от приглашения на пир отказался. Пожелал отправиться на свое подворье. Я послал с ним стражу уважительно проводить. Они доложат во всех подробностях, как он добрался, что говорил и что делал.

– Дмитрий Юрьевич принял мои сожаления? – громко спросил Василий Васильевич.

Петр Михайлович уныло промолчал.

– Поздравляю, мама! Ты только что лишила меня моего лучшего друга и союзника! – поворотил голову ко вдовой княгине Великий князь.

– Он не был твоим союзником, сын! – твердо ответила Софья Витовтовна. – Дмитрий Шемяка есть хитрый и злобный интриган! И он желает извести тебя и занять твое место.

– Отныне я запрещаю тебе тревожить князей Юрьевичей, матушка! – холодно ответил ей юный государь. – Тревожить любым каким бы то ни было образом! Это мой приказ! Приказ Великого князя!

Софья Витовтовна, ни слова не говоря, резко отодвинула от себя тарелку с мясом, поднялась из-за стола и покинула трапезную.

* * *

Спустя два дня после размолвки с сыном Софья Витовтовна неожиданно посетила невестку в ее покоях.

– Рада видеть тебя, матушка, – привстав со своего места, поклонилась вдовой княгине Мария. – Мне жаль, что у тебя… У вас… Размолвка таковая случилась.

– Пустое, Ягодка, – легко отмахнулась гостья, подходя ближе к столу, в то время как ее свита молчаливо растеклась вдоль стены. – Он же мой сын, разве я могу на него обижаться? С мальчишками завсегда так. Они уже в три года самовлюбленные витязи, каковые полагают, что ведают обо всем на свете куда как лучше взрослых. И еще слов толком не складывая, уже приказывать и требовать норовят. Когда своих родишь, Ягодка, ты меня поймешь. Не признают мальчики, что у родителей опыта жизненного в несколько раз более. Все и всегда по-своему сделать норовят.

– Да, матушка, – не стала спорить восемнадцатилетняя правительница.

– А ты чем занимаешься?

– Желаю Васеньке тафью новую вышить. – Мария Ярославовна указала на цветной египетский бисер, разложенный поверх скатерти небольшими кучками.

– А почему девкам вышить не прикажешь?

– Так ведь то для супруга любимого, матушка! – несказанно изумилась девушка. – Своими руками делать надобно! С любовью и нежностью!

– Девичье развлечение, – покачала головой Софья Витовтовна. – У замужней женщины, у хозяйки настоящей на сие баловство времени обычно не хватает.

– О чем ты, матушка? – насторожилась Великая княгиня.

– Меня зело радует, Ягодка, что ты с сыном моим так милуешься, что все минутки свободные рядом с ним проводишь, что вместе с ним веселишься и тревожишься. Однако же долг женщины не токмо в том состоит, чтобы детей растить и с любимым ласкаться. Женщина завсегда за хозяйство отвечает, за расходы и прибытки, за порядок и сытость общую. Супруг, он ведь то в походы долгие отправляется, то по делам посольским уезжает, то его по тревоге внезапной призывают. Хозяйка же всегда при хозяйстве. За скотиной следит, за амбарами, за слугами и домом. Дьяки и приказчики, они ведь таковы… Коли чуть отвернешься, они уже не к твоей выгоде командовать начинают, а по своему разумению, и так все поворачивают, чтобы карман свой серебром наполнять. Если же догляд на полгода пропал, как нередко с походами дальними случается, так ведь и вовсе разорить способны.

– Да, матушка, я понимаю, – согласилась Мария Ярославовна. – Во многих повестях и романах о сем сказывается. Как вернулся боярин из долгого похода, а в поместье разор полный, все продано и растащено, приказчик же или староста в бегах.

– И то верно, во многих книгах о сем сказывается, – кивнула вдовая княгиня. – Однако же наше с тобою хозяйство – это не деревня или подворье торговое, а вся огромная держава. Всей Руси заботливые руки женские надобны. Посему я так полагаю, Ягодка, надобно тебе со мною рядом находиться, когда я с тиунами, дьяками и воеводами счет веду и росписи проверяю. Сперва посмотришь, потом некоторые хлопоты на себя примешь, а там и сама повелевать начнешь.

– Но ведь ты и сама хорошо справляешься, матушка, – как-то испуганно пробормотала юная правительница. Словно бы девочка почуяла в сем предложении скрытый обман.

– Но я не вечна, Ягодка, – покачала головой Софья Витовтовна. – Рано или поздно, но тебе придется принять сей груз из моих ладоней. К тому часу тебе надобно быть готовой.

– Хорошо, матушка, – поднялась Мария Ярославовна. – Я стану учиться.

– Сперва тафью для Василия закончи, – милостиво разрешила вдовая княгиня. – За три-четыре дня ничего не изменится.

Софья Витовтовна направилась к выходу, но вдруг остановилась, обернулась:

– Ты сказывала, Ягодка, князь Дмитрий Красный тебя из полона без условий и позора отпустил? Почему бы тебе в благодарность за сие не послать ему к Рождеству бочонок хорошего вина с письмом и поздравлениями?

– До Рождества всего две недели, матушка. С подарками не поспеть.

– Верховой поспеет. Вино на скакуна навьючить, и вся недолга.

– Дмитрий Юрьевич очень милый отрок, – осторожно подбирая слова, ответила Великая княгиня. – Добрый и отзывчивый. Я не хочу, чтобы с ним случилась какая-то беда.

– Да что же вы все на меня так смотрите, ровно я Баба-яга какая-то! – всплеснула руками Софья Витовтовна. – Будто я всем и всегда токмо зла желаю, беду накликиваю, порчу навожу! Не хочу я князю Красному никаких напастей. Просто раз уж сын мой желает с Юрьевичами сдружиться, я пытаюсь ему по мере сил помочь! От меня Дмитрий Юрьевич никаких подарков точно не примет. А от тебя возьмет.

– Я ничего не говорила про порчу… матушка… – на всякий случай напомнила юная правительница.

– Коли опасаешься подвоха, выбери вино сама, – предложила вдовая княгиня. – Я к бочонку и близко не подойду и грамоты даже не коснусь. Сделай все своею рукой, я же покамест велю Пелагее подобрать доверенного гонца.

– Да, матушка, – не посмела спорить восемнадцатилетняя Великая княгиня.

– Я пришлю ключницу, – пообещала Софья Витовтовна. – Она в винах даже поболее меня разбирается. Пусть ради такого случая разыщет самое лучшее!

Покинув покои правительницы, вдовая княгиня спустилась на кухню.

Прогулялась за спинами стряпух, заглядывая в котлы и лотки, в топки огромных печей, никогда не знающих покоя. Остановилась возле холопки, раскатывающей тесто, отщипнула кусочек, помяла между пальцами, немного откусила, тщательно прожевала, оценивая вкус, двинулась дальше.

– Мое почтение, великая госпожа! – склонилась застигнутая возле кладовой ключница.

После того как вернувшаяся с богомолья Софья Витовтовна внезапно одарила свою холопку за честную службу суконной фабрикой, дающей три сотни рублей годового дохода, Пелагея перестала одеваться «с княжеского плеча», и теперь выглядела ничуть не хуже княгинь из великокняжеской свиты: сарафаны сшиты в точности по телу, огибая и подчеркивая каждый его изгиб, и опушены горностаем, на перстах рабыни появились самоцветы, а на груди – ожерелья. Теперь даже встречные бояре, незнакомые с дворцовыми порядками, кланялись ей, словно истинной княгине.

Пожалуй что, имея такой доход и связи при дворце, ключница вполне могла покинуть службу и заняться своей жизнью и своим делом.

Однако…

Однако она выросла при дворце, была воспитана Софьей Витовтовной с малых лет и совершенно не мыслила иной жизни, кроме как среди бездонных кладовых, ледников и погребов, среди знатной челяди и высших властителей, среди дворцовых интриг и хитростей и нежданных наград.

Вот и сейчас ключница кратко и таинственно поведала:

– Он ждет, где приказано… – произнеся слова, непонятные никому, кроме той, кому они предназначены.

– Славно… – кивнула княгиня-мать. – Ступай к государыне, помоги ей выбрать вино. Надобно такое, чтобы Дмитрий Красный предпочел выпить его сам, не отдавая на сторону.

– Но я же не ведаю, что именно он любит, великая госпожа!

– Надеюсь, сие удастся разузнать… А пока просто подбери хороший напиток на свой вкус…

– Будет исполнено, великая госпожа!

Софья Витовтовна кивнула служанке и прошла мимо нее к задней двери, предназначенной только для слуг. Вышла через «черный ход» на «черное крыльцо», спустилась на двор, медленно прошла через задние проулки крепости к храму Вознесения, каковой так и не смогла достроить за все время своего пребывания в Москве. Остановилась у дверей, повернулась к свите:

– Я желаю помолиться в своем приделе. Подождите меня здесь.

Давно уже прошли те времена, когда свита тщательно оберегала госпожу от одиночества, независимо от ее желания. С тех пор Софья Витовтовна перестала быть всевластной госпожой… Однако же теперь ее воле не смел более противоречить никто на всем белом свете! Ни в большом, ни в малом!

Женщины замерли на морозном воздухе, а их повелительница прошла в церковь, перекрытую на высоте будущих куполов балками с настеленным на них тесом.

Перекрестившись, вдовая княгиня свернула в боковую дверцу, за которой находилась часовенка с совершенно голыми стенами и единственным распятием у восточной стены. Здесь и мялся легко узнаваемый по зеленым глазам круглолицый конопатый паренек лет восемнадцати, одетый в меховые штаны, заправленные в валенки, синий зипун с пришитыми на швы красными шнурами и лисий треух. И хотя зипун считался одеждой нарядной и достаточно дорогой, по облику юноши становилось понятно, что он смерд.

При появлении Софьи Витовтовны паренек торопливо поклонился и сдернул шапку, открыв мелкие рыжие кудряшки, больше похожие на пух новорожденного птенчика.

– Твое имя? – спросила вдовая княгиня.

– Вторуша, великая госпожа.

Похоже, до сего времени паренек не смог заработать себе даже клички, все еще живя под детским именем. Ведь Вторуша означает всего лишь второй ребенок в семье.

– Три года назад ты отвозил в Галич письмо, Вторуша, – с тяжким вздохом напомнила Софья Витовтовна. – Вскорости мне стало известно, что ты не дождался ответа. Без сего ответа я понесла великую утрату, а Москва начала тяжелую и позорную войну.

Юный холоп сглотнул и упал на колени.

– Я хочу спросить тебя, Вторуша, – вытянула из ножен длинный обеденный кинжал вдовая княгиня. – Чего ты желаешь? Наказания, – она показала клинок, – или искупления? – она показала принесенный из кухни кусочек теста.

– Искупления, великая госпожа, искупления! – взмолился мальчишка.

– Тогда дай мне свою руку…

Женщина крепко сжала пальцы юноши, резанула по тыльной стороне ладони, наклонила ее, позволила небольшому количеству крови стечь на тесто, тщательно его размешала, поднесла к щеке, негромко зашептала:

– Ты – плоть от плоти земной, прах от праха земного. Ты хлеб колосистый, от Макоши-матушки родился, ее плотью питался, ее водами упивался, ее солнцем золотился. Прими, хлеб земной, в себя плоть новую, плоть вторую, прими плоть смерда, вторым рожденного, молоком материнским вскормленного, на хлебе земном выросшего, прими в себя плоть его и душу вечную, стань плотью и кровью его, стань душой и помыслом. Отныне и навеки…

– И что теперь?.. – голос паренька оказался каким-то свистящим.

– Ничего страшного, – подняла на него взгляд внучка богини Беруты. – Теперь через кровь твою твоя плоть и душа заключены в этом тесте. Я прикажу испечь из него пряничного человечка и спрячу в темную шкатулку. Если ты вдруг откажешься мне повиноваться, я скормлю сей пряник собакам. И тогда с твоим телом и твоей душой случится то же, что и с пряником… – Вдовая княгиня резко сжала кулак, и тесто полезло между ее пальцами. Усмехнулась: – Да не бойся так. Покамест это всего лишь бесплотная мякоть, ако еще нерожденное дитя. Плотью она станет токмо завтра. До рассвета можешь быть совершенно спокоен и даже наделать еще глупостей, достойных наказания. И сие будет прощено. Но с завтрашнего полудня больше не ошибайся!

– Да, великая госпожа! – поклялся юноша и прижал порез к губам.

– Ты можешь встать, – разрешила княгиня. – Готовься в путь. Поскачешь в Галич с подарком. Будешь там, попытайся вызнать, какое именно вино более прочих любит Дмитрий Красный? Можешь не бояться переборщить со старанием и расспросами, ведь ты всего лишь желаешь как можно лучше угодить тамошнему правителю. И на сей раз возвращайся с ответом, а не по своей прихоти!

– Да, великая госпожа! – поклонился Вторуша. – Клянусь, Софья Витовтовна! Я искуплю свой грех!

– Может статься, это всего лишь воля небес? – глядя на него, задумчиво повторила слова своего покойного витязя княгиня-мать. – Может статься, боги желали, чтобы предатель получил свою кару? Кто знает… Но тебе повезло, несчастный, что я не нашла тебя сразу. Что мне пришлось отъехать. Иначе заслуженная кара обрушилась бы на тебя безо всякого твоего выбора. Однако теперь у тебя появился шанс. Постарайся его не упустить!

Вдовая государыня повернулась к кресту, несколько раз размашисто осенила себя знамением, а затем вышла из часовенки, закончив свой недолгий молебен.

* * *

Вторуша вернулся в Москву токмо в конце февраля, привезя огромную белужину. Для ее доставки пришлось даже покупать длинные розвальни – ибо шестипудовую тушу, понятно, на лошадь не навьючишь. Великой княгине Марии Ярославовне паренек доставил письмо, перед вдовой Великой княгиней отчитался изустно:

– Сказывают, князь Дмитрий терпкие и сладкие вина предпочитает. Но пуще всего стоячий хмельной мед, каковой галичане сами хорошо варят, – теребя шапку, рассказал он. – Уезжать из княжества своего он не желает и зело беспокоится из-за подарков государыни. Удивлен сильно подобным вниманием. Хотел бы он, чтобы о нем в Москве и вовсе позабыли.

– Прячется, юрьевское отродье, прячется, – поджала губы Софья Витовтовна. – Чует кошка, чье мясо съела… Похоже, с медом же придется заковыку придумывать. Но ничего, справимся. Не он первый, не он последний. Теперь слушай меня внимательно, Вторуша. В следующий раз повезешь Дмитрию Красному подарок на Пасху. Яйцо большое серебряное с эмалью. Отправишься на ушкуе с вином и испросишь у правителя дозволения лавку свою открыть. Князь, знамо, доброму гонцу милость окажет. Ты там местечко удобное для торга присмотри и оседай. Пусть галичане к тебе привыкают.

– Отдариться князь пожелает, великая госпожа! Прикажет подарок ответный доставить!

– Ничто, – покачала головой женщина. – Наймешь помощника, пусть без тебя за торговлей присматривает. Нам твоя лавка не для прибыли надобна. Возьмешь быстрый струг, за месяц обернешься. В Галиче старайся шибко не выделяться, будь как все. На торговлю налегай, старайся, ибо какой ты купец, коли о прибыли забываешь? В убыток товар токмо Дмитрию Красному продавай, старайся стать ему главным поставщиком.

– Как прикажешь, великая госпожа! – не стал спорить юноша. – Однако же для лавки капитал надобен. Мне ведь ни места, ни товара никто просто так не отдаст!

– Получишь у Пелагеи, – сухо ответила княгиня-мать. – Она тебе первые вина выбрать поможет. Ключница моя в сем искусстве на голову лучше любого купца разбирается. Посоветует, как лучше начинать, кому что предлагать и как сразу не разориться.

– Да, великая госпожа, – подтвердил Вторуша. – Я буду стараться, великая госпожа.

– За мною сразу не выходи, – напомнила ему вдовая княгиня. – Не нужно, чтобы тебя видели поблизости от меня. И кстати… Как встретишь Пелагею, скажи, что я травницу свою искала. Пусть отправит кого-нибудь за нею. Нужна. Мазь от боли в коленях желаю наварить.

Женщина размашисто перекрестилась и покинула часовню.

* * *

Давным-давно миновали те беззаботные времена, когда девочка Софья сама бегала по полям или шарила вдоль берега папиного острова в поисках цветов и корешков для снадобий по рецептам бабушки. Великая княгиня, собирающая по болотам всякие разные стебельки-листочки, выглядела бы по меньшей мере странно.

По счастью, во дворце всегда крутились знахарки-травницы, готовые сделать горчичную мазь от болей в пояснице, лопуховый отвар от колик в животе, настой болиголова от головной боли и всякие прочие зелья. Из многих Софья Витовтовна выбрала самых разумных и молчаливых, каковым время от времени и давала важные задания.

Сейчас ей требовалось собрать не меньше трех фунтов корней веха – причем сделать это по весне, с появлением самых-самых первых побегов травы. Ибо чем ближе лето – тем водянистее становятся корешки. Замучишься вываривать. Выходит, нужно дать задание знахаркам прямо сейчас, покуда снег еще не сошел.


19 апреля 1437 года. Москва, Кремль

В середине апреля, по самому половодью, Вторуша отправился в путешествие, увозя в Галич новые подарки и товар для своей лавки.

В тот же день уже довольно престарелая знахарка по имени Гвоздичка принесла вдовой княгине увесистый лыковый мешок.

Само собой, в дворцовые покои подозрительную ведьму, наряженную в пышные, цветастые ситцевые юбки, в коричневую вязаную кофту и такой же платок, стража не пустила. Софья Витовтовна, оставив свиту наверху, сама спустилась к странной гостье на кухню.

Возле черного входа княгиня-мать кивнула травнице, раскрыла мешок, внимательно осмотрела добычу.

– Неплохо, – решила она. И громко добавила: – Зело к месту постаралась, Гвоздичка! А то колени так разболелись, просто мочи нет!

– Отборные корешки, княгиня, – заверила знахарка, – один к одному выбирала.

– Помой хорошенько, – распорядилась Софья Витовтовна и повернулась к занятым своими делами стряпухам. – Эй, кто-нибудь! Котелок мне найдите!

Разумеется, для истинной властительницы державы тут же был выставлен полуведерный глянцевый горшок.

Под присмотром княгини знахарка промыла корешки, мелко-мелко их порезала, кинула в емкость и залила водой. С помощью ухвата отправила пузатый черепок глубоко в топку одной из раскаленных печей.

Вскоре оттуда потянулся нежный аромат тушеной моркови[31], окончательно отводя подозрения от двух странных поварих.

– Последи здесь, чтобы никто не влез, – распорядилась внучка Беруты и удалилась в свои покои.

Вернулась она спустя четыре часа с серебряным кувшином. Вместе со знахаркой литовская ведьма процедила ароматный отвар в покрытую изящной чеканкой посуду, после чего Софья Витовтовна бросила помощнице пару монет и унесла драгоценное зелье с собой.

* * *

Спрятанный под потолком на кирпичном уступе у печной трубы, кувшин оказался забыт до самой зимы.

За это время Вторуша успел еще раз скататься между Галичем и Москвой, доставив от Дмитрия Красного бочку добротного стоячего меда и увезя в ответ бочонок немецкого вина. Юноша похвастался, что лавка его удалась и даже приносит некоторый прибыток. Причем, как и рассчитывала княгиня-мать, изрядную часть заморских напитков покупала местная казна.

Ради такой удачи Софья Витовтовна извела корзину лимонов, повелев выдавить из них сок в бочонок крепленого вина. Сие творение уплыло в Заволочье под наименованием редкостного «ревеневого меда», стоящего вдвое дороже обычного.

Вторуша, обернувшись, поведал, что оный напиток пришелся Дмитрию Красному по душе.

Отвар в кувшине тем временем усох почти до донышка. Софья Витовтовна перелила его в китайскую пиалу, прикрыла тряпицей и вернула на прежнее место.

К весне в мелкой посудинке от поставленной на холодное усыхание жидкости осталась только тонкая маслянистая пленка на самом дне.

Вдовая княгиня собственноручно собрала ее пчелиным воском, катая по донышку маленький шарик размером с половину большого пальца. Софья Витовтовна разминала его и снова раскатывала, снова разминала, а поверх полученного шарика накатала тонкий слой уже обычного воска. А затем очень долго и старательно, с едким прачечным щелоком отмывала себе руки в нескольких сменных водах.

Вдовая государыня проявила огромное терпение, выждав еще лето и дав Вторуше войти галичанам в доверие, а дружбе Дмитрия Красного и Марии Ярославовны окрепнуть. Весной же сорокового года она изготовила еще один бочонок «ревеневого меда».

* * *

Вторуша отчаливал в Галич в конце июля, на добротном ушкуе с полными трюмами товара. Теперь это был уже не юноша, а молодой человек с широкими усами и пушистой бородкой. И хотя он носил пока еще все тот же зипун и ту же шапку, штанами обзавелся добротными, шерстяными, широким кожаным поясом с сумкой и двумя ножами. Вторуша больше не напоминал затюканного раба, а выглядел вольным смертным, имеющим некоторый достаток и уверенным в себе.

И потому, когда перед отъездом он посетил часовенку, лихо сбив перед хозяйкой шапку и низко поклонившись, вдовая княгиня тихо напомнила зазнавшемуся купчишке:

– Не забывай, где спрятана твоя душа, жалкий смерд…

– Я твой верный слуга, великая госпожа, – поспешно уверил ее молодой человек. – Ведаю, чьей милостью вознесен и в чьих руках нахожусь… Не сомневайся во мне, великая госпожа, я – твой верный раб до гроба. Приказывай!

– Получишь у Пелагеи бочонок меда с кислинкой, – сказала Софья Витовтовна. – Отвезешь и хорошо расхвалишь его князю. Потом продашь. Прежде чем отдать товар, бросишь в бочонок вот это… – она раскрыла поясную сумку и достала восковой шарик. – За себя можешь не беспокоиться. Зелье пересохло, в меду будет растворяться неделю или две. Посему поначалу пить вино окажется безопасно. Когда случится странность, на твой мед, многократно проверенный, никто плохого не подумает. И на тебя тоже. Все понял?

– Да, великая госпожа! – Приняв шарик, Вторуша заметно побледнел. Вестимо, только сейчас он осознал, во что ввязался и чем придется расплачиваться за милость литовской ведьмы.

– Ты все понял? – повторила вопрос многоопытная правительница, сразу ощутив перемену в своем лазутчике.

– Да, великая госпожа… – уныло кивнул молодой купчишка, и обреченность в его голосе вполне удовлетворила вдовую княгиню.

Подобная обреченность возникает у людей, не знающих выхода, и потому исполняющих любую волю хозяина. Даже ту, каковая им не по нраву. Не хитрят, не ищут лазеек, не пытаются наложить на себя руки. Просто покорно следуют своей судьбе, ако идущие на заклание овцы.

– Добрые известия должны появиться в Москве еще до Покрова! – твердо потребовала Софья Витовтовна. – Иначе я могу усомниться в твоей преданности.

– Да, великая госпожа… – еще ниже склонился Вторуша. – Я все исполню в точности.

– Не ошибись, – посоветовала вдовая княгиня, решительно развернулась и оставила лазутчика наедине с распятием.

* * *

Водный путь из Москвы в Галич занимает почти месяц – на сей дороге слишком долго приходится идти на бечеве. Еще две недели княгиня-мать мысленно отвела на торговлю – далеко не всегда и не у всех, увы, получается достаточно быстро всучить товар покупателю. И, как всегда, оказалась совершенно права. В точности по ее подсчетам, аккурат третьего октября в Москву из далекого Заволочья примчался гонец, сообщивший, что князь Дмитрий Юрьевич Красный внезапно скончался по непонятной причине.

Софья Витовтовна, услышавшая это известие в Думной палате, при большом стечении людей, покачала головой и громко посетовала:

– Горе-то какое, горе! Такой молодой! Даже жениться еще не успел! Наследников тоже не оставил… Но ничего, не все так страшно. Ведь один из Юрьевичей все еще жив.

И от этого напоминания очень многим царедворцам сразу стало не по себе…


4 декабря 1440 года. Волга у Нижнего Новгорода

Известие о смерти младшего сына Дмитрия Юрьевича разнеслось далеко по обитаемым землям, и очень многие соседи сделали из сего верные выводы. Той же зимой в окрестностях Нижнего Новгорода появились быстроногие татарские разъезды. Они перехватили несколько неудачно оказавшихся на зимнике обозов, растеклись по дорогам, ведущим к беззащитным деревням, поймали кого-то из зазевавшихся крестьян.

Новгородцы заперли ворота, выдвинули в слободы отряды ополчения, быстро организовали на улицах завалы. Однако же татары, вопреки обыкновению, затевать штурма и разорения не стали. Так и не дождавшись обычного удара в спину от галичской дружины, степняки ушли, почти не причинив русским землям вреда.

Разгадка столь странному набегу пришла всего через месяц, когда реку заполонили уже многие тысячи воинов, сопровождаемые длинными ратными обозами, идущими по льду сразу в четыре колонны.

На сей раз новгородцы даже не попытались остановить врага возле слобод, сразу отступив за высокие прочные стены.

Татары бесчисленным темным потоком растекались вокруг древнего города, занимая брошенные избы и сараи, вытаскивая с сеновалов ароматную траву и бросая ее лошадям, выкатывая из погребов бочки с соленьями, каковые хозяева поленились увезти в город, ловили оставшихся без хозяев куриц и овец.

К воротам же подъехало пятеро всадников, одетых в начищенную броню и островерхие шеломы. Один из переговорщиков нес посеребренный бунчук, два хвоста на котором были рыжими конскими, а один – волчьим.

– Слушайте меня, жители Новгорода, и не говорите, что вы не слышали! – прокричал безбородый молодой нукер, отобранный для переговоров, вестимо, как раз за звонкий голос. – Всемогущий хан Улу-Мухаммед решил взять вас под свое покровительство! Он обещает стать вам заботливым и справедливым правителем. Помните, жители Новгорода, Москва далеко, а из Галича помощи не случится, ибо ныне остался он без головы. Всемогущий хан Улу-Мухаммед дарует вам на размышление шесть дней! Когда он поставит под ваши стены осадные тюфяки, милость и доброта покинут его сердце. С первыми залпами закончится пора милости и придет пора огня. Ваш город будет предан пламени и разграблению, а сами вы – жестокой смерти или рабству. Слушайте меня, жители Новгорода, и не говорите, что не слышали! Шесть дней даровано вам на размышление! Присягайте на верность всемогущему хану Улу-Мухаммеду или умрите!

Посланцы развернулись и ускакали к реке.

Собравшееся тем же днем вече стало шумным – но не особо горячим.

Новгород стоял на Волге – Казань тоже. Между русским и ордынским городом сложились крепкие торговые связи, новгородцы хорошо знали казанцев, имели среди них множество друзей и родственников, Улу-Мухаммед был им известен, наслышались о его разумности, его покровительстве христианской вере – и слову сего государя доверяли.

И знали Василия Васильевича, несколько раз беспричинно ходившего воевать Галич, отвечавшего черной неблагодарностью на доброту князя Юрия Дмитриевича и по непостижимой дурной прихоти сажавшего в поруб князя Дмитрия Шемяку.

Теперь вот еще и юный Дмитрий Юрьевич скончался при очень странных обстоятельствах…

В общем – умирать за право платить подати московскому государю желающих почему-то не нашлось.

Если казанский хан обещает заботу и справедливость, если не случится грабежей и насилия, зачем самим искать разорение на собственные дома и семьи? Проливать кровь, терять детей под каменными ядрами осадных тюфяков…

Чего ради?

Шести суток не понадобилось. Уже на второй день Нижний Новгород открыл перед ордынским ханом ворота, а на третий – город единодушно присягнул Улу-Мухаммеду на верность.

* * *

Из Новгорода Улу-Мухаммед начал раздвигать свои границы в сторону Суздаля, Владимира, Мурома и Рязани, и только слишком рано наступившая весна, принесшая вместе с собою распутицу, вынудила татарские тысячи отступить к широко разлившейся Волге.

Впрочем, планы казанского хана от сей заминки не изменились, и он продолжил деловито прибирать русские земли. В сорок третьем году ордынский государь принял присягу от жителей Рязани, а в сорок четвертом – от Мурома.

Москва попыталась сопротивляться – потеряв Муром, Василий Васильевич смог отбить обратно Рязань. Посланное им войско под рукой князя Оболенского в жестокой битве перебило всех вышедших на битву с русскими татар, включая их воеводу, царевича Мустафу.

Знамо – ордынцам еще никогда не удавалось победить русских кованых полков в открытом чистом поле!

После сего успеха Великий князь тоже решил получить свою долю ратной славы – и новым летом сам повел московские полки к осажденному ордынцами Суздалю!


7 июля 1445 года. Суздальская дорога возле Спасо-Евфимьева монастыря

Татарские сотни встретили головные русские полки еще на дальних подступах к Суздалю. Ордынцы, сменяя друг друга, раз за разом подлетали на удаление в двести-триста шагов, торопливо пускали стрелы и тут же шарахались обратно. Обширная равнина из полей и лугов, раскинувшаяся здесь от горизонта до горизонта, позволяла легким быстроногим степнякам заходить то с одной, то с другой стороны, тревожа не только передовые отряды, но и сотни Большого полка, портя настроение сразу всем боярам.

Разумеется, падающие на излете стрелы не могли причинить вреда одетым в броню ратникам – но каждый час полки теряли ранеными десятки лошадей, что ничуть не добавляло войскам бодрости.

Разумеется, по уложившимся правилам каждый воин уходил в поход о двуконь, а то и триконь – однако заводные лошади тянулись в обозе, далеко позади, и до привала заменить подбитых лошадей на свежих было невозможно. Случись стычка до ночлега – раненый скакун станет в бою плохим помощником.

Разумеется, бояре отвечали ворогу из луков‑рогачей, выбивая из вражеской конницы не только лошадей, но и всадников, однако татары не унимались. И по ощущениям, их становилось только больше.

– Зря стараются. – Князь Серпуховской ехал рядом с государем стремя к стремени под темно-красным знаменем с ликом Спаса Нерукотворного. – Стрелами русские полки не остановить. Не первый век со степью воюем. Да, многих лошадей потеряем, без сего не обойтись. Но до Суздаля дойдем и Улу-Мухаммеда оттуда погоним. Орде супротив русской рати еще никогда в жизни выстоять не удавалось!

– Хватит ли сил, Василий Ярославович? – хмуро спросил Великий князь, одетый в позолоченный бахтерец с украшенными арабской вязью пластинами, перемежающимися с пластинами, на которых красовались полный титул и имя Великого князя, сделанные глаголицей. – У хана, сказывают, людей куда как более получается.

Тревога Великого князя была понятна. Ведь в его ополчение не явился Дмитрий Шемяка с полками, – ибо пребывал в обиде после пребывания в порубе, не пришло заволочское ополчение, отрезанное от Москвы широко раздавшейся в своих границах Ордой, не пришли полки нижегородско-суздальские, ибо земли сии либо уже находились под властью Орды, либо ею осаждались. Не пришли муромцы и рязанцы, не пришли новгородцы с Волхова, а многие иные земли отделались от призыва к ополчению лишь малыми ратями. И некогда бесчисленная московская армия усохла до размеров всего лишь в три тысячи копий.

– Ничто, государь, – мотнул головой первый воевода. – В сече один воин в броне четырех бездоспешных стоит. Степняка в халатике любая стрела, любой укол насквозь протыкает, легкое сабельное касание пополам рубит. Ратника же русского, чтобы сразить, стрелы и сабельки мало. Надобно в упор, да еще и с изрядной силой удар нанести. Иначе токмо кольчугу оцарапаешь.

Одетые в юшманы, бахтерцы и колонтари бояре, мерно покачиваясь в седлах, двигались вперед. Они скакали справа, слева, скакали перед государем и, словно бы подтверждая слова князя Серпуховского, обращали на изредка долетающие стрелы не больше внимания, нежели на самый обычный осенний дождь. Островерхие шеломы и ерихонки, сверкающие кольцами бармицы на плечах, щиты на крупах коней, рогатины – поставленные ратовищем на стремя и нацеленные остриями в синее небо, усеянное ватными хлопьями облаков. Таких воинов выпущенными издалека легкими стрелами не остановить…

– Каковы полки у ордынского хана, известно? – спросил у первого воеводы государь.

– Сказывают, ордынцы общим числом тысяч пятнадцать насчитывают, – ответил Василий Ярославович. – Однако же они ныне по всему левобережью раскиданы. Часть в Новгороде осталась, часть под Костромой, часть у Владимира и Рязани. Под Суздалем татар тысячи четыре, не более. Управимся с легкостью.

Над полями и лугами, над пыльной дорогой потянулся протяжный и заунывный колокольный звон. И было совершенно непонятно – то ли Спасо-Евфимьевская обитель приветствует наконец-то пришедшие из столицы отряды, то ли оплакивает тяжкую судьбу русской земли, в самом сердце которой вольготно хозяйничают ордынские чужаки.

Татар же становилось все больше и больше. Они проносились вдоль идущих ратей, тренькая тетивами луков, теряя скакунов и всадников, улетали вдаль, чтобы спустя некоторое время вернуться и опять осыпать путников ливнем стрел.

На что рассчитывал Улу-Мухаммед – непонятно. Если надеялся опустошить русские колчаны, то напрасно. Со степью Русь воевала долго и успешно, правила сражений усвоила, и посему для перехода бояре прихватили с собою запасные связки стрел, да сверх того юные отроки на стремительных туркестанцах постоянно подвозили припас из обоза.

Может статься, хан собирался московскую армию обезлошадить?

Но ведь перед сечей бояре все едино пересядут на свежих скакунов!

– Тата-а‑ары!!! – тревожный возглас никого среди русских ратников не потревожил, ибо татары были здесь постоянно, сразу со всех сторон. – Тата-а‑ары!!!

Очередная татарская сотня, даже не имеющая колчанов у седел, но зато одетая в тегиляи с нашитыми по всей длине железными пластинами, ринулась в копейную атаку молча, без залихватских выкриков и посвистов, без предупреждений – и первый воевода, привыкший к близкому кружению вражеских всадников, заметил опасность слишком поздно. Только тогда, когда татарские копья отделяли от крайних рядов окружающих государя телохранителей всего лишь считаные сажени.

– Трубачи, играй к бою!!! – заорал во все горло князь Серпуховской. – Рынды, рогатины вправо! Все вправо! Большой полк сюда! Спасайте государя! Государя!!!

Крайние воины успели схватить в руки щиты, опустить навстречу врагу копья – но не успели повернуть лошадей. Посему два правых ряда полегли сразу – пусть даже приняв на рогатины многих и многих врагов. Сбить лошадей с ног сильным боковым толчком не так уж и трудно. Первый воевода неожиданно для себя вдруг оказался в самой гуще схватки. Быстро опустив личину и рванув из-за спины украшенный тремя глубоко засевшими стрелами щит, князь Серпуховской прикрылся от направленной в грудь пики, выхватил саблю. Вдруг увидел прямо перед лицом расщепивший дерево кончик копейного наконечника, чуть отклонился – и щит вместе со вражеской пикой ушел дальше, за спину. Самого излишне шустрого ордынца Василий Ярославович с широкого замаха рубанул под ребра сбоку и сзади. Туда, где не имелось железных пластин. Оглянулся, снова закричал:

– Трубачи, играйте! Большой полк сюда!

Татары напирали, стремительно опрокидывая велико-княжеских телохранителей. Главного московского воеводу снова попытались заколоть в грудь, но князь Серпуховской успел повернуться всем телом и пропустить наконечник по нагрудным пластинам, тут же рубанул сжимающие древко пальцы, ибо до самого врага саблей не дотягивался, отмахнулся от сверкнувшего справа клинка, попытался уколоть в ответ, но сопротивления плоти, в которую входит лезвие, не ощутил. Снова откачнулся, отбил меч, рубанул в ответ. Татарин прикрылся щитом, и клинок глубоко вошел в его край.

Ордынец выглянул, чуть отведя деревянный диск. Круглолицый, рыжеусый, с большими голубыми глазами.

Василий дернул к себе саблю, но она крепко засела в мягкой древесине.

– Вот проклятье! – успел выдохнуть первый воевода.

Татарин широко улыбнулся и от всей души ударил его саблей – уверенно и сильно, чуть снизу вверх, чтобы клинок легко вошел между лежащими «елочкой» пластинами бахтерца.

Василий Ярославович с невероятной ясностью ощутил холод вошедшей глубоко в тело стали – и наступило небытие.

* * *

Между тем рынды с отчаянием обреченных бросались между Великим князем и татарскими копейщиками, один за другим падая под копыта коней, но выигрывая драгоценные мгновения для спасения правителя. Другие телохранители, взяв под уздцы туркестанца Василия Васильевича, пытались увести государя назад, под защиту совсем близких полков. Однако бояре, ринувшиеся им в помощь, загораживали свите путь к отступлению; по сторонам кружили татары, на дороге не прекращалась сеча.

Трубы, не умолкая ни на миг, продолжали отчаянно играть сигнал тревоги, приказ к выступлению. Большой полк начал медленно разворачиваться к битве, но по еще рыхлой людской массе, не успевшей принять правильное плотное построение, несколько раз ударили ордынские отряды, пробивая в боярской коннице глубокие бреши. Пытаясь сомкнуться, русские полки начали отступать – а потом и вовсе побежали, помышляя уже не о победе, а о собственном спасении.

Татары гнали побежденных москвичей до самого обоза, где обильная добыча заставила их забыть про перепуганных врагов.

И только благодаря ордынской жадности большинство бояр смогли живыми и невредимыми скрыться за спасительный горизонт…

На поле брани осталась лишь немногочисленная царская свита в окружении бесконечной татарской конницы – и последние рынды, более не видя путей к спасению, опустили оружие.

Ордынцы, обмениваясь веселыми шутками, деловито обшарили самых знатных бояр русской державы, распихивая себе по сумкам все, что только в них помещалось, накрепко связали пленников, перекинули их, словно кули, через холки коней и поскакали к недалекому Суздалю.

Задержавшиеся татары подобрали своих раненых и убитых, с куда большим уважением укладывая их на спины коней, собрали оружие, сняли с мертвых врагов снаряжение, оставив в одних штанах и рубахах, и поспешили за своими товарищами.

Прошло еще несколько часов, и уже в поздних сумерках распахнулись ворота Спасо-Евфимьева монастыря. На опустевшее поле брани выехали две скромные крестьянские телеги. Монахи, постоянно крестясь, собрали отважных защитников земли русской, не пожалевших живота своего в кровавой смертной битве.

Но когда одно из тел стали затаскивать на возок, внезапно послышался болезненный протяжный стон.

– Никак, живой? – изумились иноки. – Надобно его поверх прочих положить, дабы не задавили. В обители образом Спаса Нерукотворного рану накроем. Бог даст, оклемается.

* * *

Монахи оказались правы. Милостью господа князь Серпуховской, Василий Ярославович, спустя три дня открыл глаза и покушал. Спустя еще два дня он начал говорить, а через две недели смог подняться на ноги. В середине августа за хозяином приехали оружные холопы, числом в три десятка человек. Они одарили обитель пятью рублями вклада от имени князя, пообещали монастырю двухпудовый колокол от имени Великой княгини, после чего увезли раненого воеводу домой для полного исцеления.


7 июля 1445 года. Суздаль, военный лагерь Улу-Мухаммеда

Хан поволжской Орды чем-то напомнил Василию дядюшку Юрия Дмитриевича: ухоженная окладистая бородка в три ладони длиной – каштановая, из мелких кудряшек; морщинистое светлое лицо, крупный нос, большие голубые глаза под густыми бровями. Правитель сидел перед парусиновым шатром в обитом бархатом складном походном кресле, накинув на плечи крытый шелком халат с собольей опушкой. Под халатом были видны шелковая же рубаха и атласные штаны.

– Великий князь московский Василий Васильевич к тебе с визитом, досточтимый хан! – громко объявил воин, швырнув связанного пленника к ногам господина, и все стоящие окрест ордынцы громко расхохотались над удачной шуткой.

– Давно хотел свидеться, Василий Васильевич, – зевнул с высоты своего кресла хан Улу-Мухаммед. – А ты все не едешь и не едешь. Подарков не везешь, милостей не просишь. Невежливо.

Василий, лежа на боку, уткнувшись носом в колючую кошму, промолчал.

– Но сегодня, Великий князь, ты, прямо скажем, навестил нас на диво удачно… – и Улу-Мухаммед кивнул стоящему слева от кресла весьма знатному, судя по роскошным доспехам с воронеными пластинами, эмиру с бритым лицом: – Фетох-бек, сделай милость. Сволоки сего несчастного к воротам Суздаля, покажи горожанам и скажи, что мы взяли Москву, что Великий князь у нас в плену, и вели им открыть ворота. Станут упрямиться, пообещай отрубить ему голову прямо у них на глазах.

– Да, всемилостивый господин, – поклонился бек, взял московского государя за шиворот и потащил к городу.

Вернулся он уже один и весьма хмурый.

– Суздальцы отказались сдаваться, мудрейший из ханов, – мрачно ответил Фетох-бек. – Они сказывают, что сражаются не за Москву, а за свою свободу. И мне показалось, они зело обрадовались, когда я пообещал отрубить Василию голову.

– Тогда где он?

– Прости, великодушный и прозорливый, но таскать московского князя за собой очень тяжело. Я велел отогнать его к остальным пленникам.

– Государь большой державы, мой храбрый воин, это удачная добыча, – наставительно проговорил ордынский хан. – Если за города обычно платят выкуп по пять тысяч рублей, то за Великого князя можно истребовать все пятьдесят. У русских много золота. Мно-ого… Но даже они не раскошелятся ради дохлой тушки.

– Я велю отделить Великого князя, развязать ему ноги, кормить со своего стола и перевозить в телеге с дорожными припасами, – сделал вывод ордынский царедворец.

– Ты всегда был умным советником, Фетох-бек, – улыбнулся Улу-Мухаммед.

– И потому я должен честно сказать тебе, о премудрый, пусть даже рискуя обрушить твой гнев на мою несчастною голову, что твоя непобедимая бесчисленная конница…

– Да знаю, знаю, советник! – поморщился правитель Орды. – Моя конница сожрала всю траву на три дня пути окрест, сожрала все зерно из деревенских амбаров, всю репу и брюкву из погребов, все сено из стогов, все яблоки, посевы и даже молодые ветки на деревьях, и если мы не отступим сегодня, то завтра скакуны начнут дохнуть с голоду. Ступай к воротам и скажи суздальцам, что я снисхожу к их мольбе. Пусть присылают в Нижний Новгород переговорщиков. Если сей город принесет мне клятву верности, то взамен я согласен даровать их жителям свободу… Уж не знаю, что именно они здесь называют этим забавным словом?

– Обычно о свободе сказывают, когда желают сохранить собственный суд и скидку от податей, – высказал свое мнение ханский советник.

– От посольства узнаем, – не стал вдаваться в подробности ордынский хан и махнул рукой: – Вели отступать. В конце концов, мы уходим не с позором. Нам есть что показать новгородцам по возвращении домой.

* * *

Спустя три дня Нижний Новгород, встречающий радостным колокольным перезвоном вернувшегося из похода повелителя, мог насладиться невероятным, редкостным зрелищем: за одетым в парадный доспех ханом Улу-Мухаммедом, едущим впереди своего войска на высоком белоснежном жеребце, бежал на привязи Великий князь Василий Васильевич, в одной рубашке, босой и с непокрытой головой, да еще и с тяжелой осиновой колодкой на натертой до крови шее.


17 июля 1445 года. Углич, княжеский детинец

После обеда князь Дмитрий Юрьевич любил почитать. Он выходил в яблоневый сад, разбитый под северной стеной, садился там в кресло, раскатывал одну из дешевых книжонок, столь активно проклинаемых христианскими волхвами – «Повесть о старике и царской дочке», «Сказ про Петра и Февронью» или «Как Святогор жену сыскал», – и без спешки погружался в волшебные миры приключений, чудес и нежданных хитростей.

О том, что князь был «книжником», знали все, и потому он много раз слышал попреки по поводу того, что «тратит свой разум» на подобное позорное чтиво – вместо того чтобы постигать Священное писание[32]. Но что тут поделать – появившееся в юности увлечение оказалось сильнее его христианских убеждений.

В этот час никто не смел тревожить покой молодого правителя – и потому князь Дмитрий по прозвищу Шемяка сильно удивился, когда его уединение нарушила целая толпа взъерошенных смердов и не менее неопрятных бояр во влажных рубахах и запыленных дорожных плащах.

Угличские холопы пытались гостей остановить – но безуспешно. Не саблями же на знатных гостей замахиваться!

Среди толпы Дмитрий Юрьевич узнал князя Петра Воротынского, недовольно поморщился, скрутил берестяной свиток, отложил на стол к кувшину кваса и вскинул руку:

– Хватит спорить! Пропустите их, раз уж случилась такая спешка!

Знатные гонцы склонились перед князем:

– Долгие лета тебе, Дмитрий Юрьевич! Сбирайся скорее, в Москве ты надобен!

– Зачем? – не понял князь Шемяка.

– Рази ты не слышал о сече под Суздалем, княже? Наш государь ныне в плену!

– И что?

– Ты брат двоюродный нашего государя, княже! Так, выходит, ты ныне самый старший из всех родов княжеских. И получается, по любому праву наследному отныне тебе трон великокняжеский принадлежит!

– У Василия Васильевича есть сыновья, – пожал плечами князь Дмитрий.

– Младенцы, княже! – воскликнул Петр Михайлович.

– Пусть за ними присмотрит любимчик Софьи Витовтовны, наш брат князь Михаил Верейский.

– Он сгинул в сече.

– Тогда другой любимчик, князь Серпуховской.

– Он сгинул в сече.

– Тогда князь…

– Они все сгинули, Юрий Дмитриевич! – громко взмолился Петр Михайлович. – Нет ныне никого более, пропали!

– Тогда кто же меня призывает? – не понял Дмитрий Шемяка.

– Земля русская тебя зовет, Дмитрий Юрьевич, – ответил князь Воротынский и неожиданно упал на колени: – Нет более никого, способного ношу столь тяжелую поднять, княже Дмитрий Юрьевич! Земля русская пропадает. Спасай!


24 июля 1445 года. Москва, Кремль

Когда князь Дмитрий Юрьевич въехал в столицу, она выглядела так, словно бы уже оказалась захвачена татарами. Распахнутые окна, потерянный на улицах скарб, пустые дворы с открытыми створками, дома без ставен и многие сотни телег, едущих к распахнутым воротам. Взглянув на сие, прямо на въезде князь Шемяка вскинул руку и отдал первый приказ:

– Боярин Иван Андреевич, возьми из моей дружины шесть сотен боярских детей, поставь караулы у каждых ворот. Возки с барахлом и рухлядью, детей, баб, стариков и смердов выпускайте, служивых людей и телеги с припасами разворачивайте и отправляйте к дворцовым амбарам, бояр же ко мне посылайте, я им все объясню.

Спустя несколько минут он спешился у крыльца Великокняжеского дворца, забежал по ступеням, вошел внутрь, немного огляделся, затем выглянул в окно, хмыкнул:

– Однако хоть здесь все спокойно. Кто ныне старший во дворцовой страже?

– Рабыня одна… – ответил князь Воротынский. – Исстари заправляет… Вестимо, вот-вот появится… Все знает, про все слышит… Без нее тут и муха не проле… Кланяйся, холопка! Великий князь Дмитрий Юрьевич перед тобой!

Женщина, одетая как знатная княгиня – в сшитом по размеру платье, с жемчужным ожерельем, жемчужными же браслетами и перстнями на пальцах, – низко поклонилась.

– Кто службу несет? – спросил ее Дмитрий Шемяка.

– Никто, – покачала головой ключница. – Рынды с Василием Васильевичем ушли, прочих служивых Софья Витовновна в охрану себе забрала, когда бежала.

– Но ведь у всех дверей люди стоят!

– Я из дворни мужиков покрепче поставила. Для порядку.

– Значит, служивых нет… – огорчился новый Великий князь. И вдруг криво усмехнулся: – А ты чего не побежала?

– Я рабыня дворца, – пожала плечами ключница. – Куда я от него? Как ключница должна упредить, что припасы в столицу не подвозятся уже третью неделю. Коли у тебя дружина в тысячу человек, моих амбаров хватит кормить их примерно месяц. Коли четыре, то всего неделю.

– Есть же осадные припасы!

– Я за них не отвечаю и о запасах не ведаю. Я ключница во дворце.

– А кто знает?

– Софья Витовтовна за сими хлопотами следила.

– А дьяки, приказчики?

– Софья Витовтовна с них за все спрашивала, – пожала плечами холопка. – Токмо ей и ведомо, кто за что отвечает.

– Ладно, а что с ратными припасами?

– Софья Витовтовна за сим за всем следила…

– Росписи, тягло по оброку?

– Софья Витовтовна…

– Вот проклятье! – мотнул головой Дмитрий Юрьевич и повернулся к князю Воротынскому: – Петр Михайлович, вдовую княгиню догнать и вернуть[33]!

Дмитрий Шемяка вздохнул, потер шею, отправился к дверям, вышел на крыльцо, перед которым успела собраться разномастная толпа, спустился и громко спросил:

– Кто старший?

Толпа промолчала.

– Кто отвечает за дозоры?

И опять тишина.

– Да что же вы, служивые?! – упрекнул мужчин Шемяка. – Ждете татарского набега, а сами даже дозоров не выслали! Значит, слушай меня внимательно! Коли старших вы не знаете, ближайший месяц служба будет без мест. На дозоры воеводой назначаю тебя, – Дмитрий Юрьевич указал рукой на боярского сына, по возрасту годящегося ему в отцы. То есть имеющего некоторый опыт. – Всех, кто слева, отдаю под твою руку. Выстави разъезды на все дороги, на день пути. Три смены. Одна туда едет, одна обратно, одна в дозоре. Остальные по башням распределяйтесь. Сегодня сделаю обход. Коли старшего меж собой не выберете, поставлю своей волей. Выполняйте! Мне же поперва надобно погреба оружейные осмотреть…

Не прошло и двух часов, как Москва заполнилась деловой суетой, перекличкой караулов, на тракты вынеслись ратные дозоры. Глядя на это, беженцы стали останавливаться, думать. Сомневаться. Многие повернули обратно на свои дворы, принялись разгружать возки и растапливать печи, возвращаясь к обычной мирной жизни. Когда же весть о том, что в столицу вошла дружина Дмитрия Шемяки, добежала до окрестных земель – обратно потянулись даже торговцы, уже успевшие увезти свои товары в другие города или спрятать где-то на узких неприметных ручейках в потаенные схроны.

Софья Витовтовна вернулась на пятый день, ворвавшись в малую Думную палату в сопровождении четырех хорошо одетых бояр, вестимо, возвращали ее с достаточным уважением. Да и выглядела она неумученной: в сарафане с парчовым верхом и с легкими пышными сатиновыми юбками, спасительными для всех женщин в душный летний зной, в платке шелковом да кокошнике жемчужном.

– Радуешься, выродок юрьевский?! – вырвавшись вперед, яростно обличила Шемяку вдовая государыня. – Добился своего?! Извел сына моего, скрал трон?!

– Рад наконец-то увидеть тебя снова, возлюбленная тетушка, – вежливо кивнул с высоты трона из слоновой кости Великий князь Дмитрий Юрьевич. – Как здоровье твое, как доехала?

– Попомни мое слово, Шемяка, аукнутся тебе беды моего сына, заплатишь за них сполна! Молить о пощаде станешь, в муках корчиться!

– Мне надобны разрядные росписи, тетушка, – спокойно продолжил внук Дмитрия Донского. – Кто ходил в походы, кто сгинул возле Суздаля, кто в усадьбах-поместьях отдыхал и чья очередь по осени на службу выходить? В приказах стряпчие разбежались, кто за что отвечает, неведомо, тебе же все сие хорошо известно.

– Будешь проклят и ты, и семья твоя, и дети твои за ненависть, за злобу, за крамолу и неповиновение!

– Сверх того, надобны отчеты о сроках подвоза оброка из поместий и уездов.

– Не станет тебе покоя ни на этом свете, ни за рекой Смородиной, не пропустят тебя грехи тяжкие через Калинов мост!

– Ты, кажется, не понимаешь ситуации, моя возлюбленная тетушка, – ничуть не повышая голоса и даже слегка улыбаясь, сказал Великий князь. – Мне как раз сейчас для доказательства решимости своей и твердости очень надобно для сурового примера колеблющимся казнить кого-нибудь очень знатного, на кого в иные дни даже у Великого князя рука бы не поднялась. Но казнить, понятно, не просто так, а по ясному, всем понятному поводу. За измену престолу и державе русской. Литовская ведьма, помогающая татарам, скрывая от государя боярские списки и ратные припасы от поместного ополчения, для сей роли очень даже хорошо подойдет. Ты только дай мне повод, моя возлюбленная тетушка! Только подбрось мне надежный, яркий, понятный смердам и боярам повод для наказания! Али ты мыслишь, я совсем забыл, как ты меня в порубе замуровала? – Великий князь глубоко вздохнул и твердо закончил: – Роспись о задержанном оброке должна быть подана к концу недели! Разряд о надлежащих к призыву боярских детях и знатных людях – до начала сентября. Ступай, тетушка, отдохни с дороги. Ныне у тебя хлопот великое множество намечается. Не переутомись.

* * *

Под энергичным напором князя Юрия Дмитриевича колеса государственной машины скрипнули и провернулись. Потом еще раз, еще – и наконец-то закрутились в полную силу. Нашлись в службах списки старост и тиунов, каковые должны доставлять припасы к назначенным датам – к ним тут же помчались гонцы с напоминаниями. Приказчики, ради смутного времени придержавшие запасы в своих хозяйствах, с печалью отворили амбары, доставая мешки с зерном и крупой, бочки с солениями и маринадами, погнали отары обреченных на заклание овец и бычков. К московским воротам потянулись длинные обозы, и вычерпанные до дна кладовые осадных и дворцовых складов наконец-то начали заполняться снова.

Появились долгожданные разрядные листы по ополчению, умчались в дальние и близкие поместья призывные уведомления, к столице потянулись отряды боярских детей с холопами, дабы отдать государю свой долг ратной службы.

Собранный кое-как по городу служивый люд удалось наконец-то заменить отрядами, связанными близким родством и старшинством и знающими свое дело.

Учитывая случившуюся беду, войска Дмитрий Юрьевич на порубежную службу не отправлял, оставляя для обороны столицы – и Москва очень быстро переполнилась воинами, изобилие коих внушало спокойствие как местным жителям, так и торговцам, а путники понесли во все края важную весть: нет, не сгинула еще земля русская под ордынским напором! Сильна Москва и многолюдна, крепки ее стены и полны закрома, с любой напастью справиться готова!

К концу сентября Дмитрий Юрьевич наконец-то смог перевести дух. Его стараниями брошенная всеми держава смогла возродиться к жизни. Работали наместники и тиуны, скрипели перья в приказах, собирались подати, платилось жалование, действовали суды, шумели торги, призывались на службу люди. И если не считать громадных земельных потерь, все вернулось в обычную колею.


30 сентября 1445 года. Нижний Новгород, покои хана Улу-Мухаммеда

Нукеры притащили пленника довольно грубо – однако на изможденного неволей страдальца он не походил. Здоровый, розовощекий, волосы и борода чистые – не скатавшиеся в колтуны и не засаленные. Вестимо, Фетох-бек хорошо понял волю правителя и заботился о Василии со всем старанием. Пленника кормили досыта, вовремя парили, и ходил он не под себя, а в человеческий нужник. А что босой и без штанов, со связанными руками и в одной токмо полотняной рубахе бегает – так все же пленник он, а не гость!

Рубашка, кстати, тоже была чистой и свежей.

Воины швырнули московского правителя на пол и отступили. Василий Васильевич кое-как поднялся на колени и понурил голову, ожидая своей участи.

Восседающий на высоком и широком троне властитель Орды, одетый на сей раз в широкую соболью шубу, складками свисающую у него по бокам, в синюю шелковую рубаху и шерстяные шаровары, отвел в сторону руку, в которую заботливый слуга тут же вложил тонкую бело-синюю фарфоровую пиалу, что-то шумно из нее прихлебнул, вернул обратно и заговорил:

– Ты гостишь под моим кровом уже три месяца, государь Василий Васильевич. Однако же за сие время ни единый русский человек так и не поинтересовался твоей судьбой и здоровьем, не попросил для тебя заботы и милости и не предложил за тебя выкупа. Как же так, Великий князь? Правитель всей земли русской томится в тяжкой неволе, а никому в державе твоей до сего и дела нет?

– Я томлюсь в застенке, великий хан, – глядя в пол, ответил пленник. – Откуда мне здесь знать, что творится в земле русской и почему?

– Я тебе расскажу. В Москве твоей сидит некий князь Шемяка, собирает подати, раздает земли, люди живут и веселятся, забот не зная. Полки же боярские, Шемякой собранные, выручать тебя из полона не спешат.

– Коли князь Дмитрий Юрьевич на моем троне сидит, зачем же ему меня освобождать? – горько хмыкнул Василий Васильевич. – Ему без меня куда как радостнее.

– Вот и я так подумал, – неожиданно признался Улу-Мухаммед.

Он снова отвел руку, прихлебнул из пиалы чего-то ароматного, вернул слуге и спросил:

– Сколько выкупа ты заплатишь за свое освобождение, Великий князь?

– Двадцать пять тысяч рублей, великий хан! – резко вскинул голову Василий Васильевич.

Он томился в неволе уже довольно долго, не раз думал о том, сколько золота за него запросят, сколько способна отдать казна, так что к сей посильной сумме пришел достаточно давно.

– Ты заплатишь пятьдесят! – твердо отрезал правитель Орды. А затем ласково продолжил: – Снисходя к твоим бедам, Василий Васильевич, как добрый друг и сосед русской державы, я решил оказать всемерную помощь тебе, Великий князь, в наведении законности и порядка в пределах дружеской Руси. Я дам тебе восемьдесят тысяч нукеров, русский государь! С сей армией ты вернешься в Москву, изгонишь тирана и займешь свой законный наследный престол. Фетох-бек, развяжи нашего почетного гостя, одень его, подбери ему оружие и броню. Завтра утром он выступает в поход.

И первого октября сорок пятого года Василий Васильевич действительно выехал из Нижнего Новгорода во главе огромной ордынской армии – освобождать свою державу от крамольников.

Правда, вместо обещанных восьмидесяти тысяч нукеров Улу-Мухаммед дал своему пленнику всего восемьдесят сотен. То ли передумал, то ли для красного словца сильно преувеличил свои возможности. На востоке, известное дело, обожают велеречивость и преувеличения. И болезни сей подвержены не токмо летописцы и царедворцы, но и сами правители.


11 октября 1445 года. Москва, Кремль, малая Думная палата

Дмитрий Юрьевич по прозвищу Шемяка обсуждал с князем Борисом Александровичем Тверским, приведшим к Москве свою дружину, как разумнее всего очистить суздальские и владимирские земли от татар, не распыляя при этом сил и не оголяя столицу, когда в жарко натопленную залу неожиданно ворвалась раскрасневшаяся Софья Витовтовна прямо в крытом шелком домашнем халате и громко расхохоталась:

– Вот и все, Юрьевич, собирайся! – вытянула она тонкий и бледный указательный палец. – Седлай коней, зови холопов, надевай броню! Смерть твоя пришла! Только что вестники от Нижнего Новгорода прискакали, сын мой во главе полков бесчисленных Русь освобождать идет!

– Рад за моего брата… – с трудом скрыл удивление Великий князь. – Гонцы, часом, не рассказали, как ему удалось вырваться из полона и где он взял столько войск?

– Хан Улу-Мухаммед сам отпустил его из плена и наградил своею армией! – гордо выкрикнула вдовая княгиня. – Собирайся, Юрьевич, навстречу каре своей за предательство и подлость! Посмотрим, столь же ты храбр на поле ратном, как в чужом доме хозяйничать!

Женщина гордо вскинула подбородок и вышла из Думной палаты.

– Приказывай, Дмитрий Юрьевич! – повел плечами князь Тверской.

– Возвращайся домой, Борис Александрович, – ответил Дмитрий Шемяка. – Спасибо тебе за отклик быстрый да за дружбу верную. Бог даст, я тебе за сие когда-нибудь добром отплачу.

– А как же ты, княже? – не понял его союзник.

– Я тоже поеду. Домой, в Углич.

– Но как же… – совсем растерялся тверской князь. – Как же трон, Москва, как земля русская?!

– Прости, Борис Александрович, но в старые добрые времена я дал клятву своему отцу никогда не искать трона брата своего Василия Васильевича. И сверх того, я приносил ему присягу на верность и целовал меч. Поэтому я не стану воевать против своего брата, – объяснил Дмитрий Шемяка. – Раз Василий Васильевич возвращается домой, так тому и быть.

– Но он же ведет ордынские толпы!

– Он – Великий князь, – пожал плечами Дмитрий Юрьевич. – Как можно сражаться с тем, кому поклялся в повиновении? Я никогда не нарушаю своих клятв, Борис Александрович. Сие есть грех большой. Нехорошо.

– Значит, в Углич к себе поедешь? Книжки читать?

– Да, Борис Александрович, – согласился князь Шемяка. – Поеду домой, читать книжки. Такова воля богов…

* * *

Двадцать первого октября тысяча четыреста сорок пятого года князь Дмитрий Юрьевич, без спешки закончив начатые государственные дела, собрал необходимые пожитки и вместе со своею свитой, двором и дружиной отъехал обратно на Волгу, в богатый, торговый Углич, имеющий к тому же большую и прочную крепость.

Двадцать шестого октября, под звон колоколов и гул набата в распахнутые ворота древней Москвы въехал Великий князь Василий Васильевич – верхом на чалом скакуне, одетый в прочную кольчугу, с кривой саблей на левом боку. Следом, высоко неся над собою татарские бунчуки с волчьими и конскими хвостами, с трезубцами и красными шерстяными кисточками, въезжала тяжелая многочисленная конница – в черных и коричневых халатах с нашитыми на них пластинами и без, с пиками, украшенными цветными ленточками под тонким коротким острием, с колчанами на холках коней и щитами на их крупах, в кожаных штанах и войлочных цветастых сапожках.

Непобедимая ордынская армия впервые в своей истории смогла-таки войти на мощенные дубовыми плашками улицы упрямой и неуступчивой русской столицы…


11 февраля 1446 года. Углич, княжеские палаты

После обеда князь Дмитрий Юрьевич, как всегда, сел почитать у печи.

Зная о сем увлечении правителя, истопники никогда не грели печь ввечеру или утром, а разжигали аккурат к концу обеда, не прикрывая дверцы. Правитель, допив сыто, приходил сюда, вытягивал ноги к пляшущим языкам пламени, разворачивал очередной берестяной свиток. Свет из окна через его плечо падал на текст, и…


«…войдя в избу, увидел могучий Святогор лежащую на столе в светелке бабу – лысую, еле дышащую и всю покрытую струпьями. Стало ему жалко сию мученицу. Вытянул богатырь из ножен могучий меч-кладенец, ударил несчастную клинком в самое сердце, кинул рядом рубль на похороны почившей страдалицы и вышел вон[34]…»


За дверьми вдруг послышался стук, шум, громкий гомон. Ненадолго затих, потом вдруг снова усилился.

Дмитрий Юрьевич поднял голову, посмотрел на створку, вздохнул и громко крикнул:

– Да ладно уже, входите! Кто там еще?!

Дверь открылась, в жарко натопленную комнату вошел князь Воротынский в пышной собольей шубе, местами еще присыпанной снегом, склонил голову:

– Доброго тебе дня, государь.

– Что?! Опять?! – не удержался от возгласа Дмитрий Шемяка. – Войны же вроде как нет никакой!

– Иной покой хуже всякой напасти, Дмитрий Юрьевич! – посетовал Петр Михайлович. – Василий Васильевич из Орды со многими беками да эмирами всякими возвернулся, места и кормления татарам сим раздавать начал, подати дополнительные требовать. Сами сии наместники тоже и земли, и мельницы, и доходы выплатами да пошлинами обложили, дань требуют, ако с побежденных, старшинства нашего не чтут, подчинения своей Орде басурманской требуют да выплат царю казанскому… Знамо, не стерпели люди, поднялись. Князья Тверской и Можайский дружины исполчили, Шуйские также примкнули да Ряпушинские…

– Я не стану воевать со своим братом, – покачал головой князь Дмитрий. – Я не нарушаю своих обещаний!

– Не стерпев позора страшного, каковой Василий навел на русскую землю, повязал его люд честный и в Троицком монастыре суд боярский над ним учинил, – рассказал Петр Михайлович. – Он более нам не государь! Отвергли его города и веси, отвергли волхвы, князья и бояре. Не надобно тебе с братом двоюродным спорить! Тебе надлежит лишь трон свободный занять. Ибо ты средь князей живущих самый старший по происхождению выходишь.

– Сие возвышение все равно на измену зело похоже, княже, – усомнился Шемяка.

– Твое право на стол московский, Дмитрий Юрьевич, все от мала до велика во всех краях земли русской признают, – вкрадчиво ответил князь Воротынский. – Коли откажешься, средь прочих бояр опять споры за старшинство начнутся, смута, усобицы… Нечто таковой судьбы ты для державы нашей желаешь?

Дмитрий Шемяка криво усмехнулся и бросил книжку в пламя печи.

– Зачем же так-то, княже?! – удивился гость. – Нечто я тебя чем-то прогневал?

– Четвертый раз читаю, Петр Михайлович, ничего не изменилось, – ответил князь Дмитрий. – Надоело. Таких книжонок во всех лавках по пять свитков на рубль продают, чего их жалеть?

– Ну, коли так, государь… Тогда да, – согласился князь Воротынский.

– Раз войны нет, то и спешить некуда, – решил Дмитрий Юрьевич. – Завтра поутру поскачем. Сегодня же после баньки я тебя стану потчевать. Осетриной заливной, сладкой, с клюквой, изюмом и яблоками! Гость ты мне али не гость?

* * *

Великий князь Дмитрий Юрьевич въехал в столицу четырнадцатого февраля. На сей раз его встречали, как положено: и звоном колоколов, и пением горнов, и огромной радостной толпой, каковая кричала государю здравицы, бросала в него просо и цветные атласные ленточки. И было совершенно непонятно – для чего собралась огромная рать из полков тверских, можайских, угличских, костромских, клинских, белозерских и еще многих, многих других? Ведь ясно, что восшествию на престол последнего из Юрьевичей никто препятствовать не собирался! Даже ордынцев, рассаженных Василием Васильевичем по разным местам, русские бояре и смерды погнали в три шеи, едва токмо пришла весть, что имя Великого князя их всех более не прикрывает.

Однако Шемяка сразу нашел, как воспользоваться тем, что собралось много ратных людей, и повел собравшиеся дружины на восток, к Нижнему Новгороду.

Увидев под стенами вымпелы и бунчуки единой русской рати и услышав имя Дмитрия Шемяки, горожане сделали правильные выводы, распахнули ворота и с готовностью присягнули Великому князю на вечную верность.

Вслед за ними прислали целовальные грамоты[35] более не отрезанные татарами от московских земель галичане, вятичи, устюжане, прочие заволочцы; затем целовальные грамоты привезли гонцы из Великого Новгорода – и уже к середине лета русские земли снова собрались в единое целое, словно бы до начала смуты.

В честь сего великого успеха князь Шемяка даже повелел отчеканить монету: «Дмитрий Юрьевич – государь всея Руси», дабы звонкое серебро через купеческие кошельки разнесло весть о возрождении державы далеко-далеко во все края огромной ойкумены[36].


15 мая 1446 года. Москва, Юрьевское подворье

К отцовскому дому Великий князь Дмитрий Шемяка приехал без особой торжественности, токмо с десятком рынд и несколькими боярами из свиты. Поднялся по знакомому с детства крыльцу, прошел через тихие коридоры к гостевому крылу. Оставил свиту в посольской палате перед большой печью, сам направился в княжеские покои.

Встретившие его слуги молча склонились в поклонах, пропустили хозяина в просторную горницу перед главной опочивальней.

Здесь тоже было тихо. В кресле в дальнем темном углу сидел мужчина – в бархатной рубахе и бархатных штанах, с широкой повязкой на глазах, а у распахнутого окна стояла молодая женщина в темно-зеленом бархатном же сарафане, сшитом просто и без прикрас – одним большим колоколом от плеч и до пят. Судя по доносящимся снизу голосам, женщина следила за играющими во дворе детьми.

Услышав звук раскрывшейся двери, Мария Ярославовна повернула голову и угрюмо спросила:

– Чего тебе надобно, боярин?

Похоже, гостя княгиня совершенно не узнала.

– Я хочу поговорить с Василием Васильевичем…

Мужчина поднял голову, чуть склонил ее набок:

– Это ты, Шемяка?

– Да, это я, – признался государь всея Руси.

– Пришел любоваться на деяние рук своих, Юрьевич? – нахмурившись, злобно выдохнула Мария Ярославовна.

– Я пришел сюда с покаянием, – остановился перед креслом со слепцом правитель русской державы. – Прости меня, брат! Пусть я не свергал тебя с московского стола, пусть я не судил и не лишал тебя очей, но во многом вина за все случившееся возлежит на мне. Кабы прошлой весной я не отказал тебе в помощи, терзаясь старой обидой, кабы встал с тобою рядом всею своей дружиной, прогнали бы мы ордынцев с легкостью и не случилось бы всего этого позора. Прости меня, брат. Я клялся тебе в верности, но сейчас сижу на твоем престоле. И хотя для меня придумано много оправданий, я знаю, что все равно изрядно виновен в твоей беде. Прости меня, брат. Я клялся тебе в дружбе и верности, но в нужный час не дал тебе ни того, ни другого. Прости меня, брат.

– Я слышал, Шемяка, ты успел вернуть Москве все нижегородские земли, Рязань с Муромом и изгнал татар со всех полученных ими мест? – поинтересовался Василий Васильевич.

– Да, брат.

– Ну что же… – вздохнул свергнутый правитель. – Значит, хоть что-то было не зря. Русские земли в обмен на мои глаза. Это станет для меня хоть каким-то утешением.

– Ты прощаешь меня, брат?

– Я не держу на тебя зла, князь Дмитрий, – покачал головой Василий Васильевич. – Ведь ты отнюдь не худший из моих слуг. Не ловил, не обманывал, не предавал, не судил, не калечил, не строил козней. Ты всего лишь обиделся. Но даже за обиду ты никак не попытался отомстить. Посему не терзайся. Твоей вины в моих несчастьях я не вижу. Вестимо, в сей жизни я слишком понадеялся на то, что все устроится само собой, без моих стараний. Понадеялся на свой урожденный титул, на любовь матери, на храбрость шурина, на преданность бояр. Но мать разогнала всех моих союзников, шурин оставил меня в татарских руках, а бояре предали и свергли. И вот теперь я сижу здесь, нищий, никчемный слепец. Я надеялся, что надобно всего лишь немного обождать, потерпеть, затаиться – и трон сам собою станет моим. Ну вот, Шемяка. Ты видишь, чего я дождался.

– Что же… Коли не держишь зла, и за то спасибо, – вздохнул Дмитрий Юрьевич. – Собирайтесь с семьей, поезжайте в Вологду. Я отдаю ее тебе в кормление.

– Вологда – богатый город! – удивился Василий Васильевич.

– Я не могу вернуть тебе зрения, брат, но хочу позаботиться хотя бы о том, чтобы ты и семья твоя не знали нужды.

– Ты пришел ко мне с мечом?

– Нет… – удивился Великий князь. – Зачем?

– Тогда позови сюда рынд или бояр с саблями. Кто-то же должен быть с оружием?

– Хорошо… – Дмитрий Шемяка распахнул дверь и крикнул свиту.

– Кто-нибудь, дайте меч! – потребовал слепец.

– Вот, возьми мою, Василий Васильевич, – потянул из ножен холодную саблю сотник рынд.

– Дай мне клинок! – Свергнутый правитель нащупал лезвие, сжал его в кулаке. – На сем мече клянусь тебе, государь Дмитрий Юрьевич, в вечной своей верности, честной службе и безусловном повиновении. И если я нарушу свою клятву, брат мой, то пусть острая сталь без жалости отсечет мои лживые уста вместе с головой! Все слышали?! – повысил голос слепец. – Отныне Шемяка не токмо ваш, но и мой Великий князь!

– Клянусь быть тебе достойным государем, брат мой Василий Васильевич, – ответил ему Дмитрий Юрьевич. – Честным и справедливым, помощником в бедах и защитником от врагов. Спасибо тебе, брат!

– Напрасно радуешься, братишка, – горько рассмеялся слепец. – Я отдаю тебе не град сияющий на холме, а змеиный гадюшник. Будь уверен, очень скоро сии ползучие твари начнут больно кусаться! Спасибо за Вологду, государь. Попомни мое слово, не пройдет и пары месяцев, как ты начнешь завидовать мне в моем благополучии!

– Долгих тебе лет, Василий Васильевич, – не стал спорить с обиженным на весь мир князем Дмитрий Шемяка.

– И тебе, мой государь.

– Прости, Дмитрий Юрьевич! – неожиданно остановила уже уходящего правителя Мария Ярославовна. – Мы тут в полном неведении сии месяцы пребывали… О судьбе брата моего что-нибудь ведомо?

– Василий Ярославович убег в Литву, – ответил Шемяка. – Сидит там, пишет подметные письма, призывает меня свергнуть.

– А моя матушка? – спросил Василий Васильевич.

– Сидит в Чухломе, пишет подметные письма, призывает меня свергнуть.

– Все еще токмо начинается, брат, – пообещал свергнутый правитель. – Все еще только начинается. И скоро зрячие позавидуют слепым.


15 июля 1446 года. Вологда, берег Вологды

Князь Василий Васильевич, из-за жары одетый лишь в белую шелковую рубаху и синие полотняные штаны, заправленные в низкие войлочные сапожки, медленно прогуливался по протянувшейся вдоль самой реки широкой дороге. Здесь, благодаря удобному берегу, корабли таскали не бурлаки, а конные упряжки, и потому бечевник выглядел не хуже накатанного тракта. Мужчина держался левой рукой за локоть супруги и водил головой, прислушиваясь и принюхиваясь к происходящему вокруг. Иногда, услышав странный звук, он останавливался, спрашивал:

– Это что? Птица?

– Веревку корабельщики натягивают, она и скрипит, – поясняла Мария Ярославовна. – Ладья на той стороне остановилась, чего-то с мачтой мастерят.

– А ведь я почувствовал, живицей пахнуло! – с некоторым разочарованием сказал бывший властитель державы. – Река, живица, мерный скрип. Мог бы и догадаться.

– Странно… – женщина старательно повела носом. – Не, ничего не чувствую. Тем паче с того берега!

– Вот теперь точно птица! – вдруг сказал князь. – Вон там, в кустах.

Он вскинул руку – и от этого движения живой пернатый комок вырвался из ветвей и взмыл в небеса.

– Скворец! Как ты догадался?

– Он шебуршал, – кратко ответил супруг.

– Здорово! – восхитилась мужем княгиня.

– Солнце греет кончик уха, – коснулся пальцем правой мочки Василий Васильевич. – Если я ничего не упустил и мы нигде не поворачивали, сейчас аккурат полдень. Надобно возвращаться. Сегодня судебный день, к трем часам хорошо попасть в палаты.

– Да, мой сокол, а я и забыла… – Супруги развернулись, и Мария Ярославовна неожиданно перехватила локоть мужа двумя руками и прижалась к его плечу: – Как же тут хорошо, покойно! И ты всегда рядом. Как хорошо, что мне больше не надобно за тебя бояться! Больше никаких походов, никаких предательств.

– Это верно, – вполне спокойно, даже без горечи, улыбнулся Василий Васильевич. – Преданного и свергнутого государя предать еще раз уже невозможно. Теперь у нас все будет хорошо.

– Да, мой желанный.

– Заскрипела и приближается… – внезапно остановился князь. – Ладья снялась и переплывает к нам?

– Верно… – повернулась к реке княгиня. – Плывет…

Корабль приткнулся к берегу, с него спрыгнули несколько легко одетых мужчин – рубашки, штаны, сапоги.

– Шелк шелестит, – тут же отметил Василий Васильевич. – Свистяще и с потрескиванием. Не иначе, князья знатные нас своим вниманием почтили?

– Позволь поклониться тебе, государь, – громко сказал один из корабельщиков. – Я князь Семен Оболенский, второй из братьев.

– Я не государь, княже, – покачал головой свергнутый правитель. – Ныне Великий князь есть Дмитрий Шемяка! Ему и кланяйся.

– Шемяка есть наглый самозванец, Василий Васильевич, изменник и заговорщик! – громко ответил князь Оболенский. – Он захватил трон мятежом и не имеет на него права. Весь народ желает твоего возвращения. Народ русский любит тебя, княже!

– Крамольны твои слова, князь Семен, и черны твои мысли! – решительно ответил свергнутый правитель. – Дмитрий Юрьевич ныне Великий князь! Благодари богов, что ныне я слепец, не то я уже пронзил бы тебя мечом за измену!

– Остановись, княже! – прозвучал со стороны реки еще один голос. – Василий Васильевич полагает в нас хитрых обманщиков, каковые пытаются сманить его на крамолу, дабы потом головой, как изменника, выдать проклятому Шемяке.

– Ты еще кто такой? – повернув голову, прислушался Василий Васильевич.

– Боярин Федор Басёнка, государь! Нас послала к тебе Софья Витовтовна. Они с князем Василием Ярославовичем пытаются освободить тебя и свергнуть изменника! Княже, покажи письмо. Иначе нам не поверят.

– Да, сейчас, – спохватился князь Оболенский, расстегнул поясную сумку, достал тугой свиток и протянул Марии Ярославовне.

Княгиня развернула грамоту, присмотрелась. Кивнула:

– Почерк матушки. Пишет она, супруг мой, что помнит о тебе и любит тебя. Что все будет хорошо.

– Сторонников князя Серпуховского и Софьи Витовтовны становится все более, – сказал Федор Басёнка. – Князья и бояре готовы собраться под твою руку, государь!

– Пустые слова, – покачал головой свергнутый правитель. – Я принес клятву верности государю Дмитрию. Обратного пути более нет. Своего слова я нарушать не стану.

– Но государь, вся земля русская молит тебя о спасении! Ты должен вернуться!

– Клятвопреступник не может стать Великим князем, бояре. Я дал клятву верности Дмитрию Юрьевичу. Либо я служу ему, либо я – лжец и мне не место на троне.

– Но ты уже есть законный государь! – несмотря на правильные слова, в голосе князя Оболенского сквозила, однако, сильная неуверенность. – Ты должен отправиться с нами и встать во главе дружины, каковая свергнет предателя. Многие князья и бояре готовы прийти под твой вымпел…

– Как законный князь Вологды, я обязан творить суд над ее жителями, по справедливости разрешать их споры, карать преступников и оправдывать невиновных, – спокойно ответил Василий Васильевич, поправил повязку на глазах и нащупал руку свой супруги: – Пойдем, Мария. Нам надобно поспеть в город.

Корабельщики остались возле ладьи, и, когда князь с княгиней удалились достаточно далеко, женщина спросила:

– Что это было, Васенька? Они и вправду желают вернуть тебя на московский стол или сие есть какой-то странный обман?

– Ты помнишь, я сказал тебе, что предать свергнутого государя уже невозможно? – ответил князь. – Похоже, я ошибался.


27 июля 1446 года. Вологда, княжеский детинец

Знатные просители еще несколько раз навещали Василия Васильевича в его тихом уединении – князья Сакульский и Рябовский, Чуховской и Микулин, бояре Шитаревы, Кобылины, Захарьины и многие иные. Все они дружно жаловались на притеснения Шемяки и его самовластие, хвалили благостное и безмятежное правление Василия – и умоляли законного государя вернуться на московский стол!

Князь им всем внимал, даже жалел, однако же неизменно отвечал одно и то же: он связан присягой на верность! Клятвой, данной своему брату о вечном повиновении и службе! И нарушить данного слова – не в силах.

* * *

Двадцать седьмого июля в Вологде случилась радость – ее посетил святой старец Мартиниан из Ферапонтова монастыря. Знатный гость провел службу в Успенском соборе, после чего милостиво согласился на трапезу в покоях управляющего городом князя.

Снисходя к почетному званию святителя, обед подали постный: соленая семга, копченая осетрина, заливная щука, жареная ряпушка, расстегаи с капустой, медом, грибами и лесной ягодой, изюм и курага, ревень и яблочная патока.

Старец благословил стол и жилище, в коем пребывает, и, сев к столу, завел наставительную беседу, с видимым удовольствием при том угощаясь:

– Господь наш Иисус каждому назначает свой крест, – поведал он, накладывая на кусок черного ржаного хлеба розовую пластинку семги. – Смерды несут тягло, давая нам хлеб и скот, кузнецы копают и варят железо, выковывая мечи, бояре берут сей хлеб и мечи и идут на Берег, обороняя смердов и горожан от разбойной нечисти, князья следят за порядком, творя суд и назначая свои сроки для той или иной службы, а мы, скромные служители господа, молим небеса о том, чтобы всевышний даровал нам всем достаточно сил для исполнения сего предназначения.

– За что тебе низкий наш поклон и благодарность, отче, – поспешила поблагодарить его Мария Ярославовна. – Мы составим вклад для твоей обители, дабы ты и впредь не забывал нас в своих молитвах.

Благодарно поклонившись, старец Мартиниан продолжил:

– Господь назначает каждому из нас свой крест, даруя свою судьбу и определяя место рождения. Рожденные в семьях кожевенников вырастают кожевенниками, рожденные боярами платят за свое звание кровью и животами своими, рожденные князьями отвечают за покой и порядок в доверенной им земле пред всевышним духом, пославшим своего сына за наши грехи на заклание. И двойной долг лежит на рожденных государями, ибо они отвечают пред господом за всю державу от края и до края, за всю нашу возлюбленную святую Русь!

Василий Васильевич резко дернул головой, и Мария Ярославовна забеспокоилась:

– Никак косточка попалась, душа моя? Дозволь глянуть?

– Нет, лебедушка, все хорошо. Положи мне копченой рыбы, сделай милость. Не знаю, как выглядит, но пахнет крайне соблазнительно.

– Очень вкусно, хозяюшка, – кивнул княгине и гость. – Истинная услада для губ и желудка твое угощение.

– Полностью согласен я с тобою, святой отец, – вернулся к разговору хозяин дома. – У брата моего, государя Дмитрия Шемяки, ныне заботы преизрядные. Однако же, вестимо, он справляется и стыдно пред господом и общим дедом нашим ему не будет.

– Шемяка русским государем не рожден! – неожиданно резко ответил благочестивый гость. – Князь Дмитрий есть ветвь младшая, трону не назначенная! Не его место ныне в Москве, а твое, Василий Васильевич! Ты рожден государем, и тебе сие место небесами назначено!

– Мы – братья, святой отец! Мы оба внуки князя Дмитрия Донского, – уже второй раз напомнил хозяин дома. – В наших жилах течет одна кровь!

– Но Шемяка из младшей ветви! – в свою очередь повторился старец Мартиниан. – Государев трон – это не его место!

– Теперь его, – покачал головой правитель Вологды. – Я принес клятву хранить ему верность, я присягнул брату как Великому князю. Произнесенного обещания обратно в уста не вернуть. Дмитрий Юрьевич – ныне государь, а я ему послушный слуга!

– Господь назначает каждому свой крест, сын мой, и наш долг следить за тем, чтобы воля его не нарушалась, – степенно ответил старец. – Именем Господа нашего Иисуса Христа я освобождаю тебя от сей неправедной клятвы и призываю занять надлежащее тебе место во главе Руси святой, дабы править ею совестливо и справедливо!

– Как возможно освободить человека от его присяги? – искренне изумился Василий Васильевич. – Ведь давая клятву, мы призываем господа в свидетели, а не в судьи свои. Как свидетель может освободить человека от его обещания? За свои слова мы отвечаем пред совестью и честью своей, за свои слова ручаемся именем своим. Солгавший без свидетеля все едино остается лжецом, чести и достоинства более не имеющим!

– Мы все в руках господа нашего, сын мой, и токмо он определяет, что есть истина, а что ложь, – ответил старец Мартиниан. – Если господь освобождает тебя от неправедных клятв, то на суде небесном тебе не придется отвечать за их нарушение! Ты обязан исполнить свой долг, назначенный тебе Иисусом в час твоего рождения, взойти на трон и править державой русской, как правили ею твои отцы и деды! И посему, снисходя к сокровенному желанию твоему, я освобождаю тебя от присяги, данной князю Шемяке. Отныне ты более не должен на нее ссылаться!

– Ты даруешь мне право на ложь, отче? – приподнял подбородок Василий Васильевич. – Но как станут мои подданные относиться к правителю, получившему право лгать и не исполнять своих обещаний?

– Я призываю тебя к исполнению твоего долга, сын мой! – ответил благочестивый гость. – Ты должен изгнать беззаконного самозванца с русского престола и принять свой крест московского государя!

– Я не могу, отче. Я связан присягой. Я связан клятвой.

– Отныне ты свободен от сих обещаний, княже! – повысил голос старец Мартиниан.

– Я понял твои слова, святитель. Если я нарушу свою присягу моему брату Дмитрию, я окажусь чист пред небесами, – кивнул Василий Васильевич. – Но ведь пред всей русской землей я все едино останусь лжецом! Нужен ли русской земле таковой бесчестный государь?

– Полагаюсь на совесть твою, княже, – поднялся благочестивый гость. – Слово господа нашего Иисуса Христа я до тебя донес. Господь призывает вернуться тебя к исполнению долга своего. Помысли над сим, государь!

Старец поклонился, еще раз осенил крестным знамением стол и оставшееся за ним семейство и покинул малую горницу, в которой проходил обед.

После недолгого молчания Мария Ярославовна осторожно спросила:

– Получается, мой сокол, отныне ты более государю Дмитрию не слуга?

– Получается, горлица моя, токмо то, – ответил Василий Васильевич, нащупывая на своей тарелке кусочки осетрины, – что матушка моя нашла средь христианских старцев одного, каковой за малую мзду попытался совратить меня на клятвопреступление.

– Но ведь ходят к тебе просители многие, любый, и все сказывают о недовольстве Шемякой, о его злобе и жестокости! Все они твою милостивость и справедливость вспоминают, тебя обратно жаждут, готовы хоть ныне на верность тебе присягать!

– Знамо, ходят, гуленька моя, – согласился Василий Васильевич. – Ибо мне никогда не удавалось принудить князей наших к службе, а бояр к повиновению. Творили, что хотели, моей воли не слушая. Шемяка же их всех к покорности надлежащей привел! Вот и стенают. Беда же в том, душенька, что когда надобно татар или литовцев прогнать али земли русские у Орды отбить, так всем сим служивым суровый Шемяка на престоле надобен, умеющий сражаться и побеждать. А когда мир и покой, так они уже меня обратно хотят, чтобы службой не тревожил. И так оно получается, что, случись очередная беда, все сии плакальщики снова брата моего станут звать, меня же свергнут, еще чего-нибудь отрежут и в изгнание опять отошлют до самой шемякинской победы. Надо ли нам сие, любонька? Хочешь ли ты снова все это страдание повторить?

Слепец не увидел, как его супруга отрицательно покачала головой, но догадался о ее согласии по долгому молчанию и закончил:

– Более я в этот гадюшник – ни ногой! Нечего нам там делать, любая. Пусть сии змеи с моим братом поживут! Всей нашей державе сие токмо на пользу окажется…

* * *

Вестимо, старец Мартиниан хорошо осознал сию решимость свергнутого правителя – и более Василия Васильевича в его ссылке никто не тревожил.


4 сентября 1446 года. Москва, Посольская палата

Четырехстолпная палата, срубленная специально для встречи иноземных посланцев, а также иных многолюдных торжеств, на которых не едят и не пьют, имела размеры преизрядные – полста шагов в длину и в ширину, да три роста человеческих в высоту. Дабы удержать подобный потолок, обычных балок, понятно, не хватало – и потому посередине зала строителям пришлось поставить четыре дополнительных опорных столба, украшенных затейливой резьбой. Стены палаты покрывала роспись по штукатурке – золотом по лазоревой основе, окна вместо привычной слюды были набраны из цветных стеклышек, что складывались в рисунок из ромбиков и кругов, на синем потолке порхали огромные птицы с женскими лицами.

Из-за размеров сия просторная палата казалась пустой, хотя людей здесь собралось изрядно. Советники, приказчики, свита сгрудились вокруг стоящего напротив входа трона из красной вишни; дьяки, подьячие, сотники, знатные бояре вытянулись по сторонам расстеленной от двустворчатых дверей к государю дорожки. Больше ста людей, коли не более, – но по палате все равно гуляло эхо.

– Посол ордынский Газан-мурза к государю всея Руси! – громко объявил сотник, сверкнувший чисто белым зипуном, посторонился и впустил в залу трех плечистых гостей, одетых в парчовые ферязи и шерстяные шаровары, заправленные в цветастые войлочные сапожки. На пальцах мужчин сверкали перстни, на шеях покачивались толстые золотые цепи, на головах поблескивали бисером тафьи, называемые в Орде тюбетейками. Бритые подбородки, узкие усики, огибающие рот и опускающиеся вниз, уверенная походка, возраст на вид лет тридцати – казанцы мало напоминали обычных послов. Куда больше – бывалых воевод, решивших на сей раз добиться победы твердым словом, а не мечом и кровью.

Остановившись в десяти шагах перед троном, послы вполне уважительно и низко поклонились, после чего стоящий первым громко провозгласил:

– Мой господин, премудрый и непобедимый Махмуд-хан, да продлит господь его лета, сим передает тебе, государь всея Руси Дмитрий Юрьевич, что ныне он занял трон отца своего, хана Улу-Мухаммеда, и теперь полагающуюся с русских земель дань тебе надлежит посылать ему.

– От дохлого осла уши! – не выдержав, воскликнул восседающий на великокняжеском троне Дмитрий Шемяка, облаченный ради торжества в тяжелую соболью шубу, украшенную обильным золотым шитьем и неимоверным числом самоцветов. – От сотворения мира еще не случалось такого, чтобы Русь хоть кому-то дань платила! И впредь сего не будет!

– Отец моего господина, мудрый и могучий хан Улу-Мухаммед, да даруют ему небеса вечный покой, – воздел руки к потолку посол, – отпустил Великого князя Василия Васильевича за выкуп в пятьдесят тысяч рублей. Сии деньги должны быть заплачены Орде, они обещаны словом Великого князя!

– Коли хотите, можете забрать Василия обратно! – усмехнувшись, предложил государь всея Руси.

– Нам не нужен ваш Василий Васильевич, – покачал головой Газан-мурза, – нам нужно наше золото. Если сей долг не согласишься возвращать ты, значит, его вернет сам Василий Васильевич, взойдя обратно на трон.

– Русская земля отторгла моего двоюродного брата, – покачал головой Дмитрий Шемяка, – она отторгла его городами своими, людьми русскими и князьями знатными. Василий признал свою вину пред нашей державой, раскаялся в ней и принес мне клятву вечной верности, клятву на мече и на святом образе господа нашего Иисуса Христа. Он более никогда уже не вернется на трон, досточтимый Газан-мурза. Так и передай своему господину!

– Вестимо, Дмитрий Юрьевич, мой господин куда лучше осведомлен о делах твоей державы, нежели ты сам, государь вся Руси, – снисходительно улыбнулся посол. – Всего за полгода своего правления ты достиг успеха, собрав воедино все потерянные русские земли, отладив службу и высоко вознеся титул верховного правителя над прочей знатью, но сии достижения нравятся далеко не всем. Ты распустил множество уделов, вписав их земли в разряд как государевы. Княжеств Нижегородско-Суздальских, Владимирских, Серпуховских и многих других более нет. А ведь сии столы многие князья прочили для своих детей и родичей. Ты поставил князей в службу, ако государевых бояр. А ведь они привыкли жить по своей воле. Ты провозгласил новый титул, и твое возвышение многие восприняли как свое унижение. Бояре жалуются на твое своевольство твоему сосланному брату, и он обещает князьям вернуть все по старине, коли они посадят Василия обратно на престол.

– Не может такого быть! – покачал головой государь. – Он принес мне клятву верности!

– А еще в Литве сидит князь Серпуховской, Василий Ярославович, – продолжил посол, – каковой собирает армию для твоего свержения, созывает союзников и просит помощи у всех государей окрест. Гонцов к моему господину он тоже присылал.

– От этого князя другого и не ждали, – пожал плечами государь.

– Мой господин велел передать, Дмитрий Юрьевич, – вскинул подбородок Газан-мурза, – что твое имя известно во всем мире. Ты умелый воевода, мудрый правитель и честный человек, не нарушающий своих обещаний. Великий и всемогущий Махмуд-хан хотел бы иметь тебя среди своих друзей и союзников. Но интересы Орды важнее его желаний. Орда поддержит того из русских правителей, кто станет платить ей дань. Твое слово само по себе дороже золота, Дмитрий Юрьевич. Признай долг своего брата Василия, и я самолично притащу к тебе всех твоих врагов с петлей на шее! Но если ты откажешься, то не просидишь на своем троне даже до Рождества. Что ты выбираешь, государь всея Руси?

В Посольской палате весьма надолго повисла тяжелая мучительная тишина. Пока ее вдруг не разорвал твердый, уверенный голос:

– Еще ни разу от сотворения мира не случалось такового позора, чтобы Русь Орде дань платила! И впредь сего тоже никогда не случится! Так своему господину и передайте!

– Да будет так, Дмитрий Юрьевич, – поклонился Газан-мурза, и ордынское посольство покинуло гулкую залу.


25 октября 1446 года. Вологда, княжеский детинец

Князь Тверской Борис Александрович приехал в Вологду неожиданно, без предупреждения – просто завернул сюда по пути из Кирилло-Белозерской обители. Однако же он привез с собою в подарок набор серебряной посуды из мисок с высокими бортиками – что, понятно, куда как удобно для слепца, то промахивающегося пальцами мимо тарелки, то по случайности сталкивающего с нее еду на стол. Сверх того он подарил Марии Ярославовне отполированное до полной прозрачности редкостное обсидиановое зеркало, да вдобавок еще и два освященных образа – Спаса Нерукотворного и Непорочной Богоматери.

Поначалу Василий Васильевич отнесся к гостю с подозрением, но тот ни разу не упомянул ни про Москву, ни про Шемяку, ни про государев престол, беседуя токмо об урожаях, уловах, о подорожавшей соли, поднявшейся в земле воде, подтопившей многие погреба… И постепенно правитель Вологды оттаял, успокоился, опрокидывая вместе с князем Тверским один за другим кубки с хмельным медом.

– Хороший напиток, душевный! – похвалил угощение Борис Александрович. – А у нас на торгу, вы не поверите, вино ароматное появилось. Уж не ведаю, как тамо немцы над ним колдуют, однако же иные бочонки открываешь, а запа-ах! Ну словно бы головой в ведро с вишнями упал. Другую откроешь – яблоки! И ведь не сидр, нет! Сладкое, терпкое, а запах, словно яблоко жуешь. Есть таковые грушевые, есть малиновые, земляничные тоже… Эх, и как же я с собою ни одного на пробу взять не догадался? – посетовал князь. И вдруг щелкнул пальцами: – А поехали, други мои, ко мне! Василий Васильевич, поехали со мною в Тверь? Хоть ненадолго погостевать?

– Спасибо, конечно, за приглашение… – уважительно начал отвечать правитель Вологды, но гость договорить ему не дал:

– Поехали со мною, друг мой, я тебя умоляю! Мой ушкуй прямо сейчас у твоего причала. По сходням взойти, в покоях расположиться – вот и вся недолга! Когда же еще такая оказия случиться сможет? Поехали! Вина немецкого выпьем, с детьми познакомимся, о жизни поговорим. Ведь так хорошо сидим! А задерживаться нельзя, вот-вот ледостав случится. Поехали, княже! Когда ты в последний раз Вологду свою покидал? Поехали, ныне самое время! До ледостава ко мне доберемся, там в самую распутицу погостишь, а потом по вставшей Волге спокойно назад вернешься!

Заставив хозяина дома заколебаться, Борис Александрович повернулся к его супруге:

– Мария Ярославовна, милая! Сказывают, чтица ты знатная, умелая. У меня в Твери книгохранилище изрядное собрано. Всяких разных повестей в достатке, и с приключениями, и с наставлениями, и сказки арабские хитрые. Выберешь любые, станешь супруга зимними вечерами чтением баловать, детей своих развлекать. Поехали, умоляю! Мне еще ни разу в жизни столь славные собеседники не встречались. Столь быстро расставаться, прямо сердце кровью обливается. Поехали со мною! Прямо сейчас и поехали, прошу! Просто умоляю!

– Ну, не знаю… – засомневалась женщина. – Вестимо, Васенька, мы и вправду давно уже из города никуда не отлучались.

– Развеетесь, отдохнете! – тут же подхватил Борис Александрович. – Хоть на несколько недель о заботах княжеских позабудете! Василий Васильевич, соглашайся! Ну, хочешь, на колени перед тобою встану. Гость в дом – радость в дом. Поехали со мной! Вино, книги, душевная беседа… Соглашайся, княже!

– Да будет так! – сломался под столь сильным и одновременно доброжелательным напором свергнутый государь. – Поехали…

* * *

В начале ноября огромная ордынская армия под командованием царевичей Якуба и Касыма вторглась в русские земли со стороны Ельни. К ней примкнули отряды князя Серпуховского, Оболенского, Федора Басёнка, князей Ряполовских и прочих заговорщиков.

Одновременно с этим князь Борис Тверской прислал государю всея Руси письмо, в котором потребовал не сопротивляться татарам – обещая в противном случае ударить в спину русской армии всеми своими силами.

И сверх того объявил во всех городах и землях, что в его городе находится ставка Великого князя Василия Васильевича, какового он и почитает за истинного государя!

Тот самый князь Тверской, каковой всего год назад порывался заслонить Дмитрия Шемяку собой от ордынских тысяч и каковой по весне поддерживал его своей дружиной после изгнания Василия с московского трона!!!

Оказавшись меж двух огней, Великий князь решил сперва расправиться с более слабым противником – и выступил к Волоколамску, назначив сей город местом сбора ополчения.

Дмитрий Юрьевич простоял там две недели, однако за все время к нему примкнули токмо князь Иван Можайский с дружиной да вятичи и галичане, пришедшие со старостами, а не со знатными боярами. Все прочие отряды ополчения направились к Твери, присягая там на верность Василию Васильевичу и усиливая рати Бориса Александровича.

Имея впереди превосходящие полки и еще более многочисленную ордынскую армию за спиной, умелый воевода здраво оценил свои шансы на успех… И не желая проливать русской крови в заведомо безнадежной битве, государь всея Руси Дмитрий Шемяка распустил свою армию и без боя ушел домой – к себе в Углич.

Аккурат к Рождеству восторженные заговорщики вошли в опустевшую Москву и громогласно объявили Василия Васильевича новым Великим князем!

А на святки князь Тверской привез в столицу самого Василия Васильевича, и торжествующие бояре возвели его на трон.

Махмуд-хан сделал правильные выводы из своего прошлогоднего провала – и на сей раз в Москву не вступил ни единый татарский нукер, на улицах не появилось ни единого бунчука, и ни один ордынский бей не получил при дворе места. Махмуд-хану требовалось настоящее золото, а не пустая похвальба, он не желал новых бунтов в побежденной стране – и потому отдал русскую столицу во власть ее собственных изменников.

* * *

Как это ни печально, но с отъездом Дмитрия Шемяки покоя на Руси не наступило. Освоившись в Москве, заговорщики собрали огромную армию, свезя в нее десятки пушек и наняв лучших мастеров, – и двинулись к Волге воевать Углич.

Князь Дмитрий, не дожидаясь осады, оставил город и отправился во Ржеву. А когда Москва собрала рати для взятия Ржевы – переехал в Ярославль. Потом в Можайск. Потом в Галич, Кострому…

Путешествовать с места на место ему было совсем не сложно, ибо перед государем всея Руси Дмитрием Юрьевичем все города с готовностью распахивали ворота и даровали ему защиту. В то время как посланцев Василия Васильевича если и впускали, то токмо после долгого и жестокого пушечного обстрела да под угрозой штурма многотысячными татарскими ордами. И потому после каждого переезда Дмитрия Шемяки на новое место Москве приходилось долгими месяцами готовить новый военный поход, снаряжать новые полки и ползти по Руси из края в край длинными, медлительными и тяжелыми ратными обозами.

Однако законный государь к тому времени опять отъезжал на новое место – безмятежно и налегке, с одной лишь малой свитой. И Москве опять приходилось все начинать сначала.

Спустя три года сия странная погоня Дмитрия Юрьевича все же утомила, и весной тысяча четыреста пятидесятого года он уехал в Великий Новгород.

Воевать же с Новгородом, даже с помощью Орды, для Москвы стало куда выше ее истощенных долгой усобицей сил.

На русских землях установился странный, мрачный и очень зловещий покой…


12 сентября 1450 года. Москва, часовня Рождественского собора

– Да тебя, смотрю, просто и не узнать… – Софья Витовтовна окинула придирчивым взглядом пухлощекого чернобородого зеленоглазого купчишку в горностаевой округлой шапочке, в просторном, подбитом лисой синем кафтане, в мягких шерстяных шароварах и высоких яловых сапогах. – Ну, да пряник узнает.

– Я же не прячусь, великая госпожа! – От испуга торговец поклонился столь быстро и резко, что шапка сама слетела с его головы. – Я же по первому зову примчался, великая госпожа! Я же твой верный раб навеки, великая госпожа! Я же по гроб жизни благодарен буду!

– Как твой торг, Вторуша? – негромко перебила его женщина.

– Потихонечку, великая госпожа! Прибыток, знамо, небольшой, уж очень соперников много. Небольшой, да постоянный. С рубля, да по копеечке, да с попутчиками, да с обороту…

– Так в Галиче и сидишь?

– Приказа жду, великая госпожа.

– Выходит, никто тебя не заподозрил?

– Твоею заботой, великая госпожа.

– До ледостава время еще есть, – задумчиво решила Софья Витовтовна. – Закупиться успеешь.

– Нет же в Галиче никого из князей… – недоуменно развел руками купец.

– Твоя правда, упустили, – согласилась вдовая княгиня. – Покуда Шемяка в Галиче отсиживался, вызвать тебя не успела. Да и уж очень хотелось живым его взять, в поруб к братику замуровать, поверх старых косточек! Навещать иногда, мольбы и проклятия слушать. Но, вестимо, не судьба. Из Новгорода его ужо не выцарапать, не отдадут. Придется так, без удовольствия.

– Государь Дмитрий Юрьевич? – полушепотом переспросил Вторуша.

– Просто Шемяка, – ответила женщина и открыла поясную сумку, достала восковой шарик и две берестяные берендейки: – Вот, возьми. Как сим воском пользоваться, ты ведаешь, а в туесках масло жидкое. В напиток или еду какую плеснуть можно. Оно без вкуса и подействует не сразу, токмо через пару дней. Успеешь сбежать. Как оно там, в Новгороде, Шемяка устроился, мне неведомо, советовать не могу. Сам вызнавай, как до него добраться и каковое зелье полезней выйдет. Как осмотришься, вестника пришли. Может статься, чего и придумаю.

– Новгород город торговый, свой порт в моря немецкие имеет, великая госпожа. Вином там никого не удивишь, не расторгуешься, – посетовал Вторуша. Столкнулся с тяжелым взглядом Софьи Витовтовны и даже слегка присел на подогнувшихся коленях: – Прости, великая госпожа! Я чего-нибудь придумаю, великая госпожа! Я все сделаю, великая госпожа! Можешь не беспокоиться, великая госпожа!

Купец попятился к дверям, и вдовой княгине пришлось вскинуть руку:

– Стоять! У храма свита, тебе не нужно попадаться им на глаза. Я уйду первой. А ты отправляйся в Новгород. Жду письма.

– Кто же моего гонца до твоего взора допустит, великая госпожа?

– Пелагее пиши, бестолочь! – разочарованно поморщилась Софья Витовтовна. – Она нужную грамотку до меня донесет. Думай головой, Вторуша! От твоей исполнительности твоя жизнь и твоя душа зависят. Не ошибайся!

Она перекрестилась на темнеющий у стены вилочковый крест, оглянулась на зеленоглазого галичанина, словно бы колеблясь, но потом махнула рукой и вышла из часовни.


20 октября 1450 года. Великий Новгород, торговая сторона

Больше всего, до самой глубины души, Вторушу поразил мост. Широкий, приземистый, идущий над самой рекой от крепости до Ярославова дворища[37]. Могучий, вековой, из толстенного мореного дуба. Срубленный невесть когда, но сразу монументально и на долгие века.

Сие зрелище настолько удивило галичского торговца, что он даже поймал за рукав одного из амбалов и указал на Волхов:

– А как же корабли? Как от вас корабли к морю уходят, если попрек воды такая махина построена?

– Так нет там дальше пути, чудак-человек, – усмехнулся плечистый грузчик с рыжей клочковатой бородкой. – Пороги непроходимые на Волхове отсель и до самой Ладоги[38]. Корабли с моря токмо до Ладоги и ходят. Ну и грузятся, знамо, тоже там.

После чего поправил на спине полотняный мешок и направился дальше к амбару.

Вином для Новгорода Вторуша, знамо, закупаться не стал – на кой ляд оно на Волхове, куда сей товар из Европы и завозят? Поразмыслив, затарился тем, что на севере должно быть редкостью: черносливом, курагой, халвой, пастилой. Плюс к тому – обычным медом и несколькими тюками кашемира. Все это как раз сейчас в только что снятый амбар портовые работяги и разгружали.

Вторуша еще раз осмотрелся и опять поймал за рукав идущего уже обратно рыжебородого мужика:

– Скажи, а отчего крепость – на том берегу, а все склады и храмы на этом?

– Так здесь токмо торг, вече, храмы, мастерские, жилье, – охотно пояснил амбал. – А там Господин Великий Новгород. Крепость.

– Подожди, – попытался понять галичский купец, – ты хочешь сказать, что порт у вас где-то там, далеко внизу, в одном месте, торговая площадь, святилища и вечевые сборища здесь, в другом, а крепость вообще за рекой, в третьем?

– Угу… – весело кивнул грузчик и потрусил дальше к причалу.

Вторуша поднял палец к виску, медленно им покрутил и искренне изумился:

– Во дурной город!

Он немного подумал, а потом снова притормозил все того же работника:

– А правду сказывают, что здесь где-то сам государь Дмитрий Юрьевич проживает?

– Знамо, здесь! – И амбал вытянул руку в сторону церквушки с тремя крестами, по одному на двух куполах и на звоннице. – Там, на Ярославовом дворе.

– Так князья у вас тоже в стороне от крепости живут?

Грузчик кивнул.

Вторуша отпустил его и снова постучал себе пальцем по виску.

Город, в котором крепость расположена в стороне от того, что должна защищать, главный защитник живет за пределами твердыни, а порт для перевозки товаров находится невесть где от места, где эти самые товары покупают и продают!

В общем, все устроено не как у людей.

Зато он легко и просто узнал, где найти Дмитрия Шемяку!

Осталось всего лишь втереться к нему в доверие.

Ну, или хотя бы к кому-то из его кухни…

* * *

Однако дальше дело пошло уже не так гладко. Ибо первые попытки просто подойти и предложить свой товар у Вторуши провалились – стража у ворот грубо прогнала надоедливого торговца, спасибо, что по шее не надавала. Отказалась не то что ключника позвать, но даже кладовщика или повара!

Похоже, что ходящих по домам торговцев здесь почему-то не любили.

Галичанин попытался потолкаться по купцам, узнать, кто именно торгует с князем Шемякой, – и опять ответа не получил.

В Новгороде имелся обширный устоявшийся рынок, налаженные связи, у всех дворов – собственные поставщики… Вклиниться в эту схему чужаку не так-то просто.

Только теперь Вторуша оценил мудрость вдовой княгини, отправившей его к Дмитрию Красному с письмом. Так он смог сразу получить при княжеском дворе знакомство и доверие. Здесь же…

Но приказ есть приказ – и купец терпеливо продолжил свои старания. Купил небольшую лавку, расставил лотки, посадил возле них взятого из Галича надежного слугу, сам же стал искать и вынюхивать.

Пару недель присматриваясь к подворью возле храма Жен-мироносиц, лазутчик наконец заметил упитанную бабу в парчовом вытертом охабне, каковая временами ходила на торг, к лавкам с пряностями, иногда сворачивая на иные ряды. То вдруг раков немного покупала, а то ведро пескарей. Товар мелкий, странный. Не иначе как для разнообразия княжеского стола. И потому на Покров, когда в воздухе закружились крупные снежные хлопья, Вторуша рискнул подойти к бабе ближе и заговорить:

– Хорошего тебе дня, красавица!

– Не лезь, не то закричу! – сразу предупредила бабища, вблизи оказавшаяся еще крупнее, нежели издалека.

Вторуша отступил на пару шагов и показал зажатую меж пальцев сверкающую серебряную монету, хорошо начищенную перед выходом именно для особого соблазна.

– Гривенник дам, за просто так! – громко пообещал он.

– Врешь! Кто же задарма такими деньжищами разбрасывается?

– Гривенник просто так и еще полтину, коли познакомишь с кем-то старшим с княжеской кухни. Али с работником по хозяйству, – торопливо объяснил купец. – Торговец я сластями восточными. Хочу пробиться государю Дмитрию в поставщики. А на сию честь жаждущих много, просто так места не получить. Скажи там ключникам, поварам, али кто еще покупками занимается, что я правила понимаю, доходом полученным поделюсь. Не пожалеют!

– Давай… – протянула пухлую и розовую ладонь служанка.

Вторуша опустил монету ей в руку, кулачок сжался, и баба сказала:

– Ладно, сладенький, показывай, где тут твоя лавка?

* * *

Толстуха не обманула – уже через день она заявилась в лавку на пару с большегрудой и пышнотелой теткой с маленьким аккуратным личиком, чем-то напоминающим кошачью мордочку. Вестимо – курносостью и странно изогнутыми тонкими губами.

– Стряпуха наша старшая, Крапивница, – пояснила толстуха и протянула руку.

Вторуша вышел к гостьям, расстался с обещанными монетами и наклонился Крапивнице к уху:

– Каждая десятая монета с продаж – твоя…

На кошачьей мордочке жадно вспыхнули маленькие, глубоко посаженные глазки.

Оно и понятно – такой выгоды не мог предложить более никто!

Ибо отдавать каждую десятую монету с прихода есть чистое разорение. На таких многолюдных торгах, как новгородский, и без того прибытки грошовые. Если же еще и делиться…

Крапивница немного постояла, обдумывая предложение, потом прошлась вдоль лотков, по чуть-чуть пробуя пастилу, цукаты, халву, изюм, инжир, пока, наконец, не решилась:

– Два короба чернослива и короб кураги! Проверим, купец, что у тебя за товар.

Вторуша отослал слугу в сарай за сухофруктами, сам же быстро сосчитал:

– Рубль десять, красавицы! – и тут же предложил: – Зайдите в любую лавку, дешевле не встретите!

Крапивница отсчитала денежку.

Вторуша оставил на доске десять копеек и добавил из-под прилавка еще одну – и обе гостьи буквально засияли.

– Помочь донести, красавицы? – весело предложил купец.

– Да мы уж сами… – отмахнулась Крапивница, глядя, как слуга выставляет короба. – Не впервой.

Они разобрали груз и вышли из лавки.

– Вот и все! Считай, дело сделано, – пробормотал лазутчик и довольно потер руки.

Вторуша был уверен, что теперь бабы и сами захотят покупать как можно больше всего и всякого и именно у него. Так что всучить им через месяцок-другой какое-нибудь «редкостное вино токмо для князя» труда не составит.

Нужно лишь проявить немного терпения.

* * *

Прошел день.

Другой.

Пятый…

От толстых баб никаких вестей не приходило.

Через неделю Вторуша не выдержал и потрусил к шемякинскому подворью.

Немного постоял перед неохраняемыми воротами, затем взялся за ручку калитки, потянул на себя…

– Куда тебя несет, сердечный? – послышался тихий хриплый вопрос.

Оказывается, двери все-таки охранялись. Просто теперь сторожами были не плечистые витязи, опоясанные саблями и наряженные в начищенную броню, а скрюченный ярыга[39] в тенистой каморке под навесом.

– А где Великий князь? – спросил купец.

– В Устюг намедни уехал.

– Надолго?

– Бог весть…

– С дворней? – зачем-то уточнил Вторуша.

– А как же без нее?

Незадачливый лазутчик развернулся и побрел в лавку писать Софье Витовтовне покаянное письмо.

И ждать…


4 декабря 1451 года. Великий Новгород, улица у храма Жен-мироносиц

Почти год Вторуша провел в делах купеческих, пытаясь нащупать самые доходные товары для здешнего торга и превратить свое вынужденное пребывание на берегах Волхова в доходное дело. Обороты потихоньку подрастали. Вино здесь выходило чуток дешевле, нежели через Москву. Не все – токмо гышпанское и французское, немецкое же даже дороже продавалось. Но за десять лет торгового ремесла верный раб Софьи Витовтовны цены и марки успел узнать в подробностях и потому в убыток не закупался. Сверх того, ему удалось понять, чего именно не хватает в здешних лавках!

Как ни странно, но редкостным товаром оказались мед и серебро.

Вроде бы медом везде леса должны быть полны, а серебро новгородское до самой Индии узнавалось, но вот поди же ты! Лесной сладости в здешних землях съедали куда как больше, нежели выкачивали, а деньги чеканили из металла привозного, а не собственного, и потому персидские блюда, кувшины и зеркала уходили на рынке очень хорошо.

Еще неплохо продавались чернослив, курага, цукаты и халва.

Вестимо, в землях западных, поставляющих на Русь много вина, растили токмо виноград, не занимая земли под разные сады. Вот сушеных фруктов и не хватало.

Лавка здесь, лавка в Галиче, лавка в Москве – Вторуша потихоньку становился уже солидным купцом!

А все – Софья Витовтовна, даровавшая товар и серебро для самого первого дела!

Низкий ей поклон и вечная благодарность! Богатством одарила, а службы особой не требовала.

Вот и сейчас в ответ на его послание Пелагея отписалась:


«Госпожа тебя похвалила. Негодяя ловят. Жди».


Сиречь – гнева княгини опасаться не стоило.

И Вторуша с легким сердцем занимался торговым делом, уже много лет досыта кормившим его семью.

К концу года убыточная поначалу новгородская лавка принесла галичанину двадцать пять рублей – и сей успех оправдывал любые старания и посторонние траты!

Не забывая о долге перед великой госпожой, купец постоянно наведывался к подворью государя Дмитрия Юрьевича. И когда лазутчик уже отчаялся ждать перемены, всего за две недели до Карачуна – над многочисленными трубами княжеских хором наконец-то дружно поднялись густые сизые дымы!

Как ни странно, после сего события в лавке Вторуши никто не появился – ни на первой неделе, ни на второй.

Галичанину пришлось снова идти и искать уже знакомую толстую бабу…

Купца служанка тоже узнала и потому, спеша с корзиной по улице, решительно мотнула головой:

– Нет больше Крапивницы. Понесла она.

– Что? И куда? – не понял Вторуша.

– Да обрюхатилась! – повысив голос, недовольно ответила толстуха. – Выкидыш в Вологде случился. Там ее, болящую, и оставили.

– Но повара-то князю Дмитрию все едино надобны! – тоже повысил голос купец. – Кто-то же вместо нее появился?

– Котов Иван заправляет, – кивнула служанка. – Но я его не знаю.

– Нечто ему серебро не надобно?

– Всем надобно, – призналась баба. – Но я его не знаю.

Вторуша вздохнул и полез в сумку:

– Ладно, давай начинать сначала. Гривенник за разговор и полтину, коли в лавку приведешь. Сговорились?

Толстуха прибрала монету и деловито поспешила дальше к торгу…

* * *

Служанка оказалась честной бабой – и уже на следующий день появилась в лавке с невысоким смердом в горностаевой шапочке «пирожком» и в кафтане с заячьим воротом. Простеньком – но новом. Сиречь явно не с «чужого плеча», не подаренном-передаренном от хозяина холопам. Выходит – свой доход и своя гордость у мужчины имелись.

Гость был большенос, носил окладистую бородку в две ладони длиной и шириной, прищипанную по низу двумя бантиками из цветных шелковых шнурков, каждый – с продернутой золотой нитью. Про пухлые, розовые щеки, мясистую шею и общую упитанность можно и не поминать – разве на свете существуют тощие повара?

Баба, кивнув головой на приведенного мужчину, протянула руку, получила свой полтинник и вышла прочь.

Оставленный ею повар Иван Котов – вестимо, сие был именно он, проводил служанку взглядом, а затем крякнул и прямо спросил:

– В чем подвох, купец?

– Нет подвоха, – мотнул головой Вторуша. – Закупайся сластями у меня – и каждая десятая монета с выручки твоя.

– Таких цен не бывает, купец, – покачал головой повар. – С такими ценами ты бы по миру давно пошел. Так что сказывай честно, в чем подвох, либо я от греха куда подальше отсель пойду и всей дворне закажу близко к тебе не приближаться. Ведомо мне, чем прибытки с такими щедрыми доброхотами заканчиваются. Дыбой, кнутом, а опосля еще долгами на весь род до седьмого колена!

В животе Вторуши холодно екнуло от страха, словно бы собачьи клыки уже сомкнулись на его душе, он даже слегка побледнел, но не сдался, а попытался объяснить:

– Я ведь из Галича, Ваня, – издалека начал он. – У меня и ныне там лавка винная имеется. Я брату Дмитрия Юрьевича служил, лично его знал, поручения многие исполнял. Как в Москву отправлялся, он со мною поручения всякие… Сиречь мне многое поручал. А коли нужда, так меня прямо слал, свои же дела сразу побоку… Это я Дмитрию Красному вино ко двору поставлял. И ему, и боярам его…

– Так вот ты куда нацелился, поганец?! – понимающе и потому с долей добродушия рассмеялся гость. – Желаешь государю Дмитрию в винные поставщики приткнуться? Зря стараешься, там все давно поделено, все свои!

– Про Дмитрия Красного тоже так сказывали, Ваня… – нащупав нужную ниточку, осторожно потянул за нее Вторуша. – Сказывали, токмо мед свой стоячий жалует, а иного ничего не пьет. Однако же ужо через полгода у меня гышпанские и фряжские вина начал брать, а опосля даже и мед у меня хмельной стал прикупать. Ведом мне один медовщик, напиток у него ре-е‑едкостный!

И тут вдруг купец сообразил, что нужно делать. Он вскинул палец, отступил в каморку перед сараем, вернулся с кувшином и двумя скромными берестяными стаканами: просто лист бересты, обернутый вокруг деревянного донышка и склеенный воском, дабы не протекал. Обычная дорожная поделка, каковыми путники на привалах пробавляются.

– Великий был князь Дмитрий Юрьевич младший! – Вторуша налил в стаканы красное вино. – Сердце кровью обливается, как понимаю, что нет его более. Давай, друже, выпьем за помин его души…

Иван Котов отказываться не стал – и купец тут же налил ему снова:

– Ну, и, знамо, за отца князей наших, великого воеводу Юрия Дмитриевича!

Гость выпил, крякнул, закусил курагой, кивнул:

– Да, приятель, повезло нам изрядно. Не простой люд. Рядом с истинными державниками пребываем, радетелям земли русской служим…

Третий стакан ушел за землю русскую, четвертый – за государя Дмитрия Шемяку, потом мужчины перешли на личности, выпивая друг за друга, затем жаловались на тяготы своих жизней – каждый о своих бедах душу изливал, и к концу третьего кувшина сошлись во мнении, что Вторуша – дальновидный и хитрый поганец, желающий подсидеть в местной торговле новгородских же купцов, но из любви к своему государю Дмитрию Юрьевичу Иван Котов постарается изо всех сил галичскому торговцу в сем деле помогать…

Ушел повар с немалым трудом – Вторуша даже послал с ним слугу, дабы до подворья проводил. Но слова своего Котов не забыл – и уже через три дня двор Дмитрия Шемяки закупил у галичанина целых два возка товара, выгребя буквально все подряд.

Купец сему, понятно, не огорчился, и к концу Святок запасы сумел пополнить. Очень вовремя пополнить, поскольку слопавшие за праздники все сладости новгородцы начали снова закупать угощения. В том числе – и государев двор, набравший еще телегу товара.

В феврале Вторуше наконец-то удалось добраться до заветной цели: он самолично принес на шемякинское подворье истребованный куль чернослива! И на сей раз они с Котовым выпивали уже поварскую бражку, мутноватую и пахнущую хлебом. Но зато – на кухне самого государя Дмитрия Юрьевича!!!

Шарик с зельем и берендейки с маслом были у лазутчика с собой, в поясной сумке. Достаточно отвлечь собеседника на малый миг, опрокинуть берестяной сосудик над котлом или блюдом – и дело сделано!

Вот токмо Вторуша пока совершенно не представлял – кто здесь, в многолюдной суете, куда и для кого готовит, какие кушанья на какой стол предназначены и в какие покои отсюда подаются…

Но ловкий галичанин пребывал в уверенности, что теперь станет на кухне постоянным гостем…

О чем уже наутро Вторуша с немалой гордостью отписался в Москву.

* * *

За февралем пришел март – и еще до начала распутицы князь Дмитрий со двором и свитой внезапно отправился в Кашин, снова оставив Вторушу наедине со своей торговлей.

Однако уже в конце августа в лавку шумно ввалился румяный Иван Котов, в синей атласной рубахе, голубых парусиновых штанах и алых коротких сапожках и весело постучал обеими ладонями по прилавку:

– Эгей, Поганец, соскучился?! Хватит задницу просиживать, пора за работу! – гость бросил на лотки берестяной свиток: – Я тут список оставил, сам за другим товаром пока пойду. Вечером увидимся.

И ввечеру повар с купцом, вольготно расположившись за огромным кухонным столом, попивали вино, принесенное Вторушей, закусывая его заячьими потрошками и щучьим заливным.

И то, и другое было уже частично попробованным – проще говоря, досталось с княжеского стола, но менее вкусным от этого не становилось.

– Как же хорошо на ладьях путешествовать, Поганец! – поделился впечатлением повар. – Сидишь себе, покачиваешься тихонько. Река тебя и несет сама, и кормить, поить ее не надобно, ни распрягать, ни чистить, ни выхаживать. Прохлада овевает, водичка журчит, ну что за благодать! Вот бы государь наш Дмитрий всегда так разъезжал!

– За здоровье князя Дмитрия Юрьевича! – кивнул Вторуша, собираясь разлить вино. Но, увы, в прихваченном с собой бурдюке было уже пусто.

– Сейчас, погоди. – Иван Котов поднялся, подкатил от стены бочонок, ковырнул верхние доски, черпнул желтого шипучего напитка, принюхался: – То ли квас, то ли брага, не понимаю. Что скажешь, дружище, ты же знаток?

Вторуша подступил, пригубил и сообщил:

– Брага. Ячменная. Пиво, что ли, сварить хотели?

– Чего получится, то и ладно, – отмахнулся повар. – Мы не гордые, вином каженный день не балуемся.

– Даже самое лучшее вино тоже приедается, друже, – наставительно ответил Вторуша. – И покупателю хочется разнообразия. Знатный князь, месяц пивший одну лишь немецкую петерсемену, согласится даже на брагу, лишь бы не то же самое. Либо правитель, всему предпочитающий стоячий мед, вдруг попробует мед необычный. Вот, скажем, Дмитрий Красный как однажды вкусил мед ревеневый, так потом даже тройной цены не боялся! Весь товар забирал, каковой токмо имеется!

– Ты сей медок все нахваливаешь да нахваливаешь, Поганец! Дал бы лучше хоть разик глотнуть!

– Так сказываю же – напиток редкостный, всего три-четыре бочки в год настаивается. Просто так в погребах не лежит. Заказывать надобно, привозить.

– Ну так закажи! – решительно стукнул кулаком по столу пьяный повар. – Знамо, заставить ключника или князя закупаться вином у другого купца, заместо старого и привычного, мне не по силам. Но отпробовать разик-другой редкостного напитка я его как-нибудь уговорю!

– Да-а!!! – едва не закричал от восторга московский лазутчик. – Обязательно закажу!


11 сентября 1451 года. Москва, женская половина Великокняжеского дворца

Софья Витовтовна медленно шествовала по коридору, от одного окна к другому, сложив ладони на животе, а за ней в полушаге семенила молодая Великая княгиня и спешно рассказывала:

– Двести пудов заложено в амбары осадные под северной стеной, сто восемьдесят семь в амбар под Водовзводной башней и там же восемьдесят возков сена лугового, да сто двадцать соломы подстилочной, да еще овса для лошадей… Овса… – Мария Ярославовна засуетилась, прокрутила свиток: – Было же оно, я помню! – и виновато вздохнула: – Прости, матушка.

– Не извиняйся, Ягодка, – спокойно остановила ее вдовая княгиня. – Это ведь ныне твое хозяйство, а не мое. Просто опосля сверишься. Теперь ты понимаешь, отчего столь полезна сверка записей хотя бы один раз в месяц? Припасы уходят, добавляются, опять уходят… В сей суете целые столбцы порою теряются. Посему амбарные книги надобно вести отдельно, а записи оброчные отдельно. И через месяц сверка, что и где пребывает.

– Спасибо, матушка, я запомню, – опустила свиток правительница.

– Тогда ступай к супругу, милая, встречайте гостей, – разрешила Софья Витовтовна. – Я сама проверю, сколько и чего на кухню выдано.

Княгиня-мать спустилась к кладовым, окунувшись в густые жаркие ароматы копченостей и жаркого, ответно кивнула поклонившейся ключнице, спросила:

– Как дела с подготовкой к пиру, Пелагея? Все ли в порядке, всего хватает?

– Твоими заботами, великая госпожа, – опять поклонилась ключница, распрямилась и добавила: – Сегодня привезли письмо от одного из твоих слуг. Сказывает, нашелся у него знатный покупатель на знаменитый ревеневый мед. Надеется получить бочонок как можно скорее.

– Ты о чем? – поначалу не поняла вдовая княгиня.

Пелагея ничего не ответила.

Софья Витовтовна нахмурилась, но потом вдруг вскинула подбородок.

– А‑а‑а, ревеневый мед! Сказываешь, на него наконец-то нашелся покупатель? Это доброе известие. Стало быть, хоть кто-то полезным делом занимается. А не просто пиры победные затевает, вернувшись уже в который раз с пустыми руками! – Она снова нахмурилась, но гневалась явно не на собеседницу и ее знакомца. Наконец произнесла: – Отпиши, что я довольна и его хвалила. Вскорости он получит свое угощение. Пока же давай вернемся к пиру. Что ты готовишь главным блюдом, а что на опричный стол?

– Осетр трехпудовый во главу, пудовые на крылья, семга полтора пуда в опричнину, – с готовностью принялась отчитываться ключница…

* * *

«Редкостный напиткок» Вторуша привез из Москвы самолично – рассчитывая угодить с товаром к Рождеству. К празднику он успел – однако же князь Шемяка на святое торжество решил отъехать к Изборску, к святым ключам. От них государь повернул в Печоры, затем в Великие Луки и уже оттуда вниз по Ловати зимником добрался в Великий Новгород.

Путь этот легко назвать словами. Однако на лошадях, да с обозом, да с остановками и поклонением святыням, с разрешением накопившихся земельных и имущественных споров, с судом государевым над людьми, ищущими справедливости, – со всеми этими обязанностями, лежащими на каждом из князей и бояр, дорога заняла время аж до конца марта.

Терпеливо выждав до апреля, Вторуша навестил своего друга с увесистым бурдюком и предложил:

– Самое время государю нашему редкостный напиток к празднику предложить. До Пасхи всего ничего. Пусть Дмитрий Юрьевич душу свою порадует!

– Не ко времени, друже! – попивая терпкую петерсемену, мотнул головой повар. – Надарили уже государю всякого варева сверх всякой меры. Надо бы выждать, покуда пиры отгуляют. Когда погреба опустеют, а старые вина навязнут в зубах, тогда твой новый напиток и предложим. Авось, Поганец, незнакомый вкус и понравится.

– Ладно, пусть будет потом, – со вздохом смирился купец, ибо выбора у него все едино не имелось.

Но прошло еще почти два месяца, прежде чем дождливым июньским вечером, теплым, липким и душным, к нему в лавку ввалился государев повар, сияющий, как медный умбон на щите у рынды, и рявкнул во всю глотку:

– Наливай, Поганец! Я договорился! Завтра поутру привози свое зелье ревеневое на государево подворье. За обедом испробует.

– Ну, наконец-то! – обрадовался лазутчик. – Заходи, с меня причитается.

– Коли получилось, может, и мне хоть пару глоточков меда столь редкостного нацедишь? – вкрадчиво предложил Иван Котов.

– По одному стаканчику, друже, – так же полушепотом ответил Вторуша. – И более ни-ни! Но токмо обожди. Мед у меня в погребе стоит, на холодке. Сейчас принесу.

Купец обернулся туда-обратно почти бегом. Вернувшись, легкими постукиваниями рукояти ножа расшатал затычку на боковине бочонка, выковырял ножом, резко катнул емкость набок, подставив под отверстие кувшин, потом сразу обратно и, своим телом закрыв товар от гостя, расстегнул поясную сумку, вынул заветный шарик, уронил в отверстие и тут же вбил пробку на свое место. И по кругу залил ее воском с горящей свечи, надежно запечатывая все возможные щели от подтекания.

Затем разлил нацеженный напиток по стаканам и искренне провозгласил:

– За государя нашего, Дмитрия Юрьевича!

Хмельной мед с явственной кислинкой показался обоим мужчинам неплохим – но не более того, и потому друзья без сожаления перешли на немецкое вино.

На сей раз купец хорошего угощения не пожалел!

Еще с рассветом Вторуша приказал слуге готовиться в дорогу, но куда именно – пока не предупредил. Даже письма раньше времени писать не стал – чтобы не сглазить.

Может статься, именно поэтому все и прошло на удивление легко и просто. Его не задержали на воротах, княжеский ключник не стал придираться к бочонку и прямо при Вторуше приказал налить кувшин ко княжескому столу.

И потому, вернувшись в лавку, Вторуша начертал на небольшой берестяной ленточке всего лишь одно-единственное слово:


«Сделано».


Он отдал грамотку слуге и так же кратко напутствовал:

– Это для Пелагеи, служанки при дворце. Ну, ты знаешь. Скачи!


5 июля 1553 года. Новгород, подворье государя Дмитрия Юрьевича

Вторуша не собирался бежать. Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Он помнил, как о прошлом разе, в Галиче, Дмитрий Красный преставился токмо через две недели после покупки меда – когда все уже и позабыть успели о сем событии. Никто на виноторговца и не подумал.

А побежал бы – могли бы и вспомнить.

Посему и на сей раз он старался вести себя спокойно. Семью, правда, в Галич отослал, от греха подальше. Сам прятался, но и на подворье княжеское лишний раз не совался.

Прошла неделя, другая.

Третья…

На подворье все было хорошо и спокойно.

На четвертой неделе купец уже всерьез обеспокоился и потому, прихватив бурдюк, без приглашения и упреждения отправился к другу в гости.

Иван Котов принял галичанина с радостью, выставив на стол половинку толстой рыхлой кулебяки и миску жареной переяславской ряпушки. Мужчины выпили по паре стаканов, болтая об установившейся жаркой погоде, а потом Вторуша осторожно спросил:

– Как, кстати, мед ревеневый государю нашему пришелся? По вкусу ли? Али глотнул разик да забросил?

– Точно! – хлопнул в ладони повар. – Все передать забываю. Так Дмитрию Юрьевичу и друзьям угощение твое понравилось, что всю бочку до дна в первый же день и осушили! И еще нового желают!

Купец охнул от пробившего его озноба и от ужаса, мгновенно скрутившего все внутренности. Вторуша вдруг с полной ясностью представил себе, что, может статься, как раз сейчас, спустя месяц после хвастливого письма, Софья Витовтовна читает вести о живом и здоровом племяннике и потихоньку приходит в ярость.

Ей ведь достаточно всего одного резкого жеста – во гневе бросить колдовской пряник собакам.

И тогда – всё!!!

– Чего это ты побледнел, друже? – заметил перемену даже хмельной Иван Котов. – Вроде как радоваться должен!

– Так товара сего больше нет, – хрипло ответил Вторуша. – Сказываю же, редкостная вещь…

– Раз редкостная, так и цену накинуть несложно! – рассмеялся повар. – Разбогатеем!

Иван Котов немного выждал, потом кашлянул. А затем прямо напомнил:

– Наливай!

Но тут вдруг из другого края обширной кухни кто-то закричал:

– Князь проснулся! Курицы жареной желает!

– Она здесь! – моментально собравшись, вскочил повар. – Блюдо подайте! Серебряное, с красной окантовкой! Где ревень и чеснок порезанные? Сюда несите! И яблоки с красным бочком!

Котов бросил на стол блюдо, отбежал, вернулся с румяной тушкой птицы, водрузил на середину, стал быстро и ловко украшать.

– Дозволь мне! – вдруг вскочил Вторуша. – Позволь хоть раз в жизни самого государя рядом увидеть! Хоть раз в жизни ему услужить! Дозволь, когда еще такая возможность доведется?!

– Нельзя, друже, никак, – мотнул головой повар. – Это же честь великая!

– Знамо, честь, – ни мгновенья не усомнился купец. – Рубль плачу. Нет, три! Да пропади оно пропадом, десять!

Супротив такового богатства не устоял бы даже святой.

– Ладно, Карачун с тобой… Полотенце через плечо перекинь, – распорядился Кротов. – Поднос двумя руками держи. Войдешь, голову слегка наклони, по сторонам шибко не глазей. Сегодня государь без свиты, не заблудишься. Поставишь блюдо на стол, шаг назад, низко поклонишься, приятного угощения пожелаешь и уходи. Понял?

– Ага!

– Тогда шагай за мной. Не отставай, а то заблудишься. Все, готово! Забирай!

Вторуша схватил блюдо за края, поспешил за другом. Едва выйдя с кухни, крепче сжал пальцы левой руки, правой же расстегнул поясную сумку, нащупал берестяные туески, выдернул, зубами содрал восковые затычки, сплюнул в сторону, плеснул содержимым из берендеек на курицу, откинул их и снова перехватил блюдо двумя руками. Как раз вовремя, ибо Иван Котов остановился, отступил в сторону, повторил:

– Заходишь, ставишь, кланяешься, желаешь, уходишь, – и открыл перед купцом темную тесовую створку.

Как и приказано, Вторуша чуть опустил голову, из-за чего смог увидеть только малиновую кошму на полу, скамьи, стол и нижний край стен – прошел чуть вперед. Поставил блюдо на скатерть – аккурат перед смеющейся лопоухой девочкой лет десяти, в ситцевом платочке и ситцевом платье. Князь сидел с малышкой на углу, повернувшись к ней и держа за руку – отчего разглядеть государя всея Руси у купца так и не получилось. Он увидел только плечо, ухо и край войлочной тафьи.

– Приятного аппетита, государь! – отступил с поклоном Вторуша, после чего вышел из светелки и облегченно выдохнул: – Получилось!

* * *

После угощения злополучной курицей Дмитрий Юрьевич мучился в постели двенадцать дней, то приходя в себя и корчась от рези в желудке, то снова проваливаясь в небытие, опять возвращаясь и даже пытаясь говорить. Он был истинным воином и сражался до конца. Но в этом долгом поединке последний сын лучшего воеводы державы все-таки проиграл – и семнадцатого июля первый в истории государь всея Руси перестал дышать.


14 июня 1453 года. Москва, Великокняжеский дворец, женская половина

Две женщины, одна совсем юная, другая в возрасте, медленно шествовали по сумрачным коридорам дворца. Обе – в пышных платьях из легкого шелка и сатина, обе с драгоценными оплечьями, сверкающими серьгами и височными кольцами, с золотыми кокошниками, похожими на короны, обе с многочисленными свитами.

– Как тебе удается успевать так много, матушка? – удивилась юная княгиня. – Порою мне кажется, твой день втрое больше моего!

– Самое сложное – это не забыть и не отвлечься, Ягодка. – ответила пожилая женщина. – Обычно я составляю список нужных дел и не отступаюсь, покуда не закончу его полностью. Ты научишься, Ягодка, не беспокойся. Ты всему, всему научишься.

В одной из проходных комнат женщины поклонились друг другу и разошлись по разным коридорам. С легким шелестом разделились и их свиты.

Софья Витовтовна вошла в свои покои первой. Остановилась посреди горницы и развела в стороны руки:

– Я устала. На сегодня все…

Служанки поспешно сняли с нее украшения, платье и дневную рубаху, облачив в ночную сатиновую, под локти проводили в опочивальню, помогли погрузиться в перину.

Внезапно дверь скрипнула, в опочивальню скользнула Пелагея.

– Княжна устала, княжна желает покоя, – зацыкали на ключницу княгини из свиты, но холопка невозмутимо прошла к постели и протянула маленькую берестяную полоску: – Из Новгорода, великая госпожа.

Софья Витовтовна раскрутила упругую кору, прочитала и слабо улыбнулась:

– Спасибо, Пелагея. Ты умеешь порадовать перед сном приятным известием. Что же… Значит, все мои списки отныне закрыты. С земными делами наконец-то покончено. Как же оно хорошо-о…

Женщина опустила веки…

И более их уже никогда не поднимала.

* * *

Так закончилась самая бурная эпоха в истории средневековой Руси. Эпоха, сутью которой стала женщина, вознесенная на русский престол благодаря невероятной колдовской любви – и едва не погубившая величайшую державу обитаемого мира в качестве мести за свою отвергнутую запретную любовь.

Эпилог

Василий Васильевич, похоронив матушку, правил еще девять лет.

После исчезновения Дмитрия Шемяки, своего главного противника, он спровадил татарские войска, много лет помогавшие ему в борьбе против брата, обратно в Казань, и едва те покинули русские пределы – отказался платить Орде обещанную дань.

Князей и бояр, освободивших его из заточения и защитивших от Шемяки, Василий II подверг опале, казням и арестам, а князя Серпуховского, Василия Ярославовича, проливавшего за него кровь в войне, возглавившего мятеж против Дмитрия Юрьевича и вернувшего ему трон, – сгноил в тюрьме.

Разумеется, Василий Васильевич не стал восстанавливать упраздненные Шемякой княжества, не стал отказываться от придуманного Шемякой титула, он даже не перестал чеканить монеты Дмитрия Шемяки – всего лишь поменяв на них имя брата на свое.

В общем, князь Василий II Темный не исполнил ни единого обещания, ради которых заговорщики возводили его на трон, да еще и сурово покарал их всех за преданность.

Наверное, единственным человеком, которого Василий Васильевич ни в чем не обманул, стала его супруга. Он обещал любить ее, холить и лелеять – и ничего иного в их отношениях замечено не было.

Мария Ярославовна жила долго и счастливо, стала известна своей мудростью, уравновешенностью и хозяйственностью, из-за чего даже взрослые дети часто обращались к ней за советом и помощью. Ее сын Иван III вошел в историю знаменитым стоянием на Угре, окончательно закрывшим вопрос старшинства между Русью и Ордой. Ведь во время этого похода уже татарские цари были в подчинении у московского государя. К примеру – великий крымский хан Нур-Девлет.

Отравитель Дмитрия Шемяки запомнился современникам под именем Поганки и стал известен тем, что не получил права замолить своего греха. Поганец каким-то образом постригся в монахи, но иноки сочли, что столь мерзкое существо не имеет права пребывать на освященной земле, и категорически, со многими скандалами, отказались принимать его в обителях.

Увы, но изменить свершенного это уже не могло – и род знаменитого воеводы Юрия Дмитриевича, второго сына Дмитрия Донского, победителя Орды и собирателя русских земель, прекратил свое существование.

Кровная месть великой княгини Софьи Витовтовны, более полувека правившей великой святой Русью, свершилась над его потомками.

Русь XV века

Опыт исторической реконструкции

О фактах и событиях


Главной проблемой в разборе событий XV века является крайняя скудность источников, в результате чего нам обычно неизвестны ни возраст даже самых главных действующих лиц, ни их внешность, ни значительные периоды их жизни, а комментарии к их биографиям сплошняком состоят из слов «вероятно», «предположительно», «наверное» и «возможно».

Ситуация отягощается тем, что основной пласт летописей XV века даже историками относится к пропагандистским «промосковским» текстам, сознательно искажающим события.

«Промосковские» летописи умалчивают про то, что все враги Софьи Витовтовны дружно умирали «при странных обстоятельствах», про неудачи и обманы Василия II, про его клятвопреступления, измены и союзников, придумывают для него несуществующие победы. Ошибки и промахи этого князя летописцы относят к «очень хитрой и мудрой стратегии победы», а благородство и милосердие его противников объясняют «могучим моральным давлением» Василия II.

«Промосковские летописи» породили целый пласт «промосковских историков», развивающих аналогичные фантазии. В частности, разорение Галича они трактуют как взятие города, а вовсе не как обыденный для войн того времени грабеж окрестностей, отъезд малой свиты в ссылку вслед за свергнутым Василием II трактуется как эпический исход всего населения из собственных домов, боярский суд над Василием II – как бессмысленное зверство Шемяки, пусть даже не имевшего к данному событию никакого отношения.

В результате в исторической литературе можно прочитать перлы вроде: «… подлый Дмитрий Шемяка злобно и коварно приехал без свиты и безоружным в Москву, чтобы самолично гнусно пригласить своего друга и союзника Василия II на свою свадьбу, – но был мудро схвачен, благородно посажен в тюрьму и дальновидно ограблен…» (Зимин). «…При появлении Василия добрые подданные веселились, как в день светлого праздника, и спешили издалека видеть Государя, при захвате же Шемякой великий ужас господствовал в Великом Княжении…» (Карамзин)

При этом промосковские историки отчего-то не объясняют, почему перед «ужасающим Шемякой» все русские города распахивали ворота добровольно, в то время как возвращению Василия «добрые подданные радовались» исключительно после многонедельных артиллерийских обстрелов? Почему после поражения на реке Мозге «любимого государя» не впустил к себе ни один русский город, и тот попытался сбежать в Орду? Почему власть Василия II неизменно поддерживалась исключительно ордынской армией – в 1445 году это была армия Улу-Мухаммеда, в 1447 году армия царевичей Якуба и Касыма, в 1552 году даже «промосковские» летописи признают участие в походе на Устюг царевича Якуба.

Между тем царевич Якуб – это не просто татарин, это брат хана Золотой Орды, что ставит его по знатности всего на ступень ниже Великого князя. А значит, в отсутствие Василия II командовать московской армией мог только он. Ибо обычный боярин неспособен отдавать приказы «чингизиду» – равно как европейский барон не имеет права командовать королем.

Промосковские историки не могут объяснить, за что Василий II наградил Дмитрия Шемяку после победы на реке Черехе, почему вся русская земля до самой смерти титуловала Дмитрия Шемяку в своих летописях «государем всея Руси», а после его отравления летописи сохранили титул государыни за его супругой, равно как и то, почему Дмитрий Юрьевич числился старшим в роду русской знати при наличии у Василия II двух на тот момент сыновей.

Поскольку «промосковские» источники порождают куда больше загадок, нежели дают ответов, автору пришлось обратиться к источникам обыкновенным либо оценивать общепризнанные факты самостоятельно. Поэтому, если встреченные в тексте события или поступки героев показались вам неожиданными или неправильными – не стоит возмущаться. Это вовсе не значит, что автор ошибается, равно как не означает плохого знания вами русской истории. Это означает лишь то, что вы с автором предпочитаете разные исторические источники.


Великий князь Василий II

Среди историков традиционно принято считать его лживым и неблагодарным моральным уродом, позорно профукавшим русское государство и норовившим ударить в спину каждого из друзей и родственников, кто сделал для него хоть что-то доброе и полезное.

Однако внимательный взгляд на сего правителя обнаруживает в данном утверждении серьезные нестыковки.

Отнюдь не Василий II срывал пояс с Василия Косого – юному государю досталось лишь сомнительное право опозориться в возникшей из-за этого безнадежной войне.

Отнюдь не Василий II сажал в поруб Шемяку, приехавшего приглашать его на свадьбу, – Василий его освободил, но восстановить дружеских отношений более не сумел.

Отнюдь не Василий II примкнул к ордынской армии, вломившейся на Русь, и не он составлял заговор для своего освобождения.

В отношении заговора против Шемяки летописи рисуют и вовсе уникальную картину. «Промосковские» тексты сказывают, как Василий Васильевич отважно бежал в Вологду, потом мужественно посетил Белозерскую обитель, где получил от святых отцов разрешение нарушать любые клятвы и обещания (?!), и наконец храбро приехал в Тверь по приглашению тамошнего князя.

Однако обычные летописи сухо отмечают, что Вологда была дарована Шемякой своему брату «в кормление» – в силу природной необъяснимой доброты всех представителей рода Юрьевичей к Василию II. В результате чего весь пафос истории мгновенно улетучивается, «тяжкие оковы» становятся вымыслом, а поездки Василия Васильевича перестают являться великим подвигом.

Из обычных летописей вообще возникает ощущение, что свергнутый государь, не победивший ни в одном сражении в своей жизни, трижды попавший в плен, четырежды свергнутый, преданный и ослепленный собственной свитой, править отнюдь не рвался. В самом деле – откуда взялась в историографии целая эпопея с освобождением Василия Васильевича от данной им Шемяке присяги, если большинство знати того времени вопросами исполнения своих обещаний совершенно не дорожило? Выгодно – служат, невыгодно – предают.

Похоже, что это именно Василия Васильевича пришлось склонять на клятвопреступление всей мощью тогдашней церкви и с опорой на авторитет белозерских святых старцев!

И не факт, что удалось уговорить…

Однако заговорщикам и Орде для изгнания Шемяки требовался символ – личность с весомыми правами на власть. И потому они буквально за шиворот затащили Василия Васильевича обратно на трон, придав поговорке «короля играет свита» совершенно новый, позорно-извращенческий смысл.

Приведя Орду в Москву первый раз, Василий был всего лишь татарским пленником, вообще неспособным влиять на события. Точно так же он оказался заложником ордынских царевичей и во время своего второго правления.

Так что уровень его благодарности «союзникам» и «соратникам» не вызывает ни малейшего удивления.

И даже арест князя Серпуховского – многократно сражавшегося за Василия II, тяжело раненного в битве возле Суздаля, организовавшего мятеж и освобождение своего господина, вернувшего его на трон, – даже сия подлость выглядит не столь однозначно омерзительной, если вспомнить, что после смерти Василия II князь Серпуховской отсидел в порубе еще 20 (!) лет, пока не скончался в заточении в 1483 году.

Можно назвать злым, подлым и неблагодарным Василия II – но почему Василия Ярославовича не освободил новый государь, Иван III Васильевич? Почему его не освободила собственная сестра (!), великая княгиня Мария Ярославовна?

Очень похоже на то, что отношение современников к этому «преданному рыцарю без страха и упрека» было отнюдь не столь восхищенным, как можно подумать из «промосковских» летописей.

Заработать преданной службой родной сестре-государыне столь сильную ее ненависть – это нужно изрядно постараться!

Таким образом, поступки Василия II, как ни странно, почти ничего не говорят нам о его личности. Просто так получилось, что на протяжении всей своей жизни этот правитель был либо игрушкой опекунов, либо жертвой обстоятельств. Единственное, в чем его можно попрекнуть – так это в слабохарактерности. В отличие, скажем, от Ивана IV Василий II не смог вовремя ударить кулаком по столу и решительно потребовать от боярской вольницы безусловного повиновения. И поскольку он оказался неспособен властвовать сам, боярская вольница правила им.


Великий князь Василий Косой

Пожалуй, это единственная фигура XV века, не оставившая загадок и не вызывающая сомнений.

Василий Юрьевич, безусловно, имел серьезные права на русский престол и, глядя на слабость Василия II, вполне естественно попытался их реализовать. Но, увы, неудачно.

Однако и за ним числится одна оговорка.

По общепризнанной версии, Косым князь был прозван за то, что уже после пленения и перед смертью оказался ослеплен на один глаз. Сиречь – при жизни этой клички Василий Юрьевич никогда не носил.

Именно поэтому в романе он ни разу не упомянут под этим своим прозвищем, и именно поэтому источники, называющие Василия «Косым» выдают себя как заведомо поздние и «промосковские».


Государь всея Руси Дмитрий Шемяка

Об этой личности в романе написано достаточно подробно, однако несколько важных деталей добавить нужно.

Когда в 1616 году была вскрыта могила Дмитрия Юрьевича, то оказалось, что он похоронен не один, а с девочкой: «а лежали в Юрьеве во едином гробе». По всей видимости, вместе с князем была отравлена его дочь, каковую и похоронили с отцом. Летописные источники по этому поводу хранят молчание – однако же источники того времени настолько скупы и отрывочны, что это не вызывает особого удивления.

Отравлением Шемяки Софья Витовтовна уничтожила Юрьевичей как знатный княжеский род, но все-таки не истребила до конца. Сын первого государя вся Руси смог благополучно скрыться в Литве и, по мнению части историков, тоже стал известным книжником, войдя в историю под именем Ефросина, оставившего нам множество прекрасных общеобразовательных книг и приключенческих романов.


Орда

Говорить про Орду тяжело, ибо она является одним из краеугольных камней русской мифологии – однако без понимания сути этого государства понять причины и смысл многих событий, случившихся на Руси в середине XV века, практически невозможно.

Итак прежде всего – какой веры придерживалась Волжская Орда?

Тут лучше всего просто процитировать исследование иеромонаха Леонида (Кавелина) «История церкви в пределах нынешней Калужской губернии и калужские иерархи» (Калуга, 1876):

«По промыслу Божию, посетившему наше отечество несчастием, угодно было устроить так, что Православная вера наша находила себе покровительство в Золотой Орде, у потомков Чингиз-Хана, даже и тогда, как Берки-Хан, первый из Золотоордынских ханов принял православие. В его столице русское духовенство свободно отправляло богослужение и не было обложено податями; а достоинство Православной веры ограждалось ханским законом, осуждавшим на смертную казнь того, кто будет хулить сию веру».

До такого радикализма в защите православия не доходило, пожалуй, более ни одно из государств мира. Даже Русь к столь активному преклонению перед крестом настолько не приближалась! Что, кстати, вызывало у ордынских ханов перманентное недовольство – и они регулярно требовали от русских князей предоставления православной вере, церквям и монастырям всех и всяческих льгот.

Если верить документам, то сарайский епископ Феогност в 1278 году был направлен послом в Византию к императору Михаилу VIII, представляя интересы хана Менгу-Тимура.

Может ли посол, выступающий за рубежом от имени государства, заключающий договора и дающий обещание именем царя, быть представителем угнетаемого меньшинства? Или же он все-таки представитель элиты, пользующийся безусловным доверием сарайского престола?

Если верить документам, ордынский царь Узбек (1283–1341), якобы фанатичный мусульманин, в своих ярлыках клялся именем Пресвятой Богородицы, и он же отдал свою сестру Коначку, в крещении Агафью, замуж за князя Юрия Даниловича. И ее христианство Узбека ничуть не обеспокоило. Кроме того, ордынской армией, пришедшей в 1337 году на помощь Ивану Калите, командовал вполне себе православный темник Федорчук.

Как полагаете, являлся ли командующий армией хана Узбека воевода представителем угнетаемого меньшинства или все-таки составлял часть государственной элиты?

Если да, то даже при Узбек-хане православные христиане входили в круг высшей государственной знати Сарайской Орды. И представители других конфессий, так получается, им смиренно подчинялись.

Древние русские архивы хранят многие сотни документов, направленных русским епархиям от ордынских ханов. Наставления, привилегии, тарханы, подарки. Некоторая часть таковых документов даже опубликована в «Сборнике ханских ярлыков русским митрополитам» – любой желающий может открыть и убедиться.

И это при том, что, как бы ни перерывали архивариусы свои хранилища, историкам неизвестно ни единого (!!!) ярлыка, направленного из Орды русским князьям! Ни одного указания, наставления, требования – ничего!

К этому стоит добавить тот факт, что РПЦ по сей день признает Сарайскую епархию материнской, и хотя самой епархии ныне уже не существует – титул митрополита Сарайского не только сохраняется, но и имеет особые привилегии «местоблюстителя» и «патриаршего наместника», возвышающие его над обычными русскими митрополитами.

И последний штрих – обвинительное письмо московских иерархов Дмитрию Шемяке от декабря 1447 года. Цитата: «…татарове во християньстве живут, а то ся чинит все твоего же деля с твоим братом старейшим с великим князем неуправленья, и те слезы християнские вси на тобе же».

Сиречь Шемяке ставится в вину возвращение Нижнего Новгорода, поскольку Орда – это христианская держава, и теперь слезы обиженных ордынских христиан должны отягощать совесть Дмитрия Юрьевича.

Все вместе взятое очень наглядно доказывает, что устоявшийся в современной мифологии взгляд на христианскую Русь как защитницу православия в борьбе с «басурманской Ордой»… очень мягко выражаясь – не вполне достоверно отражает реалии нашего Средневековья.

На самом деле, если полагаться на доступные историкам документы, Орда являлась куда более ярой сторонницей православия, нежели полуязыческая средневековая Русь, а русское христианство в значительной степени отражало интересы Орды – как материнской церкви.

Этот факт хорошо объясняет, по какой причине Нижний Новгород и юго-восточные русские земли с такой легкостью «перебегали» под власть Орды, едва только на Руси начинались неприятности. Просто в реалиях XV века русские люди видели в ордынцах не супостатов с чуждым мировоззрением, а своих соседей-единоверцев, и отлично знали: притеснений за веру при них не случится, мечетей строить в русских городах не станут, «басурманства» насаждать никто даже и не подумает.

Изменится только сборщик налогов – и более ничего!

В реалиях XV века никакой заметной разницы между княжеством Московским, Тверским, Новгородским или Ордой для жителей Русской равнины не существовало. За исключением разве что имен правителей. Обычаи, религия, законы и правила, даже опасности от разбоя соседей везде совпадали. Так чего ради простому кожевеннику или рыбаку проливать кровь при замене «шила на мыло»? Вот в 1440 году нижегородские земли в Орду и переметнулись. А Нижний Новгород на несколько лет стал столицей Волжской Орды, получив от нее защиту и покровительство.

В условиях, когда вокруг московского престола творится долгая и невразумительная чехарда, – вполне естественное и разумное решение.

Тем же объясняется и массированный «наезд» на Дмитрия Шемяку со стороны христианских иерархов с их бесконечными судами, соборами, обвинениями, отлучениями, требованиями отречения от престола и т. п., а также с освобождением Василия Темного от любых клятв.

Просто русская православная церковь того времени была проводником ордынских интересов – а Орда поддерживала Василия II.

Однако не стоит осуждать за это православных иерархов. То, как они себя вели, это не хорошо и не плохо – это просто политика, отстаивание своих интересов всеми доступными средствами. Не станет же церковь в здравом уме и твердой памяти бороться против своего главного спонсора и покровителя!

Кто прав, кто виноват в этом споре, мы, за давностью времен, уже не поймем. Необходимо только вовремя делать у себя в голове соответствующую правку, читая церковные летописи, описывающие те или иные события XV века. Непредвзятыми документалистами авторы церковных текстов того времени уж совершенно точно не являлись.


Боярин Гремячего ручья

Судьба боярина Титомира достаточно типична для служивых людей Средневековья. Ведь все они воевали не за принципы, убеждения или «истинную веру», а исключительно отрабатывали воинскую повинность, связанную с расположением их земельных участков.

Ну, и возможность пограбить или получить награду тоже имела определенное значение.

Привязанность к земельным наделам приводила к таким ситуациям, когда сегодня боярин по воле своего князя сражается против соседей из-за спорного покоса, завтра вместе с теми же соседями идет отбиваться от татар как друг и союзник, а спустя пару лет его поместье попадает в состав приданого – и он запросто оказывается в числе подданных своего недавнего врага.

При дележе княжеского наследства поместья близких родственников сплошь и рядом оказывались в разных уделах, а значит, отцы и сыновья или кровные братья попадали в разные дружины. А еще бояре имели странную привычку жениться. Причем их жены нередко происходили из совсем дальних краев.

Таким образом, во всех средневековых сражениях, выстраиваясь на поле битвы, бояре видели напротив себя не лютых врагов, а друзей и родственников, собутыльников, вполне вероятных союзников. Каждый понимал: есть высокая вероятность того, что пронзенный в схватке противник может оказаться дядюшкой жены, шурином свекра или своим собственным троюродным братом.

Как рассказывают иностранные путешественники, при встрече русские бояре всегда начинали вспоминать своих дядьев, сватов и теток, очень скоро обнаруживали общих родственников, радостно обнимались и дальше вели себя уже как члены одной семьи.

Ну и как же этим родичам всерьез воевать между собой?

Это вовсе не значит, что во время сражений воины играли в поддавки, однако средневековые битвы никогда не достигали того уровня ожесточения, каковое мы узнали в XIX–XX веках. Сражения являлись для бояр не вопросом жизни и смерти, а скорее разновидностью спортивного состязания, когда победы следует добиваться любой ценой, но… Но смертоубийство при этом вовсе необязательно!

Целью сражений являлось вовсе не истребление противника, а принуждение его к повиновению. Вместо того чтобы резать пленникам горло, от них требовали присяги на верность и службу. В худшем случае за пленника просился выкуп. И живой он, понятно, стоил намного больше мертвого.

Именно поэтому потери даже в самых жестоких битвах Средневековья исчислялись вовсе не тысячами и даже не сотнями погибших, а редкими неудачниками. И именно в этом лежат истинные истоки благородства тогдашнего дворянства. Легко подавать руку поверженному врагу, когда точно знаешь, что он член твоей семьи! Близкий или дальний – но родственник.

На чужих сие благородство не распространялось – и после сражения у Черехи сдавшихся в плен вятских старост победители забили насмерть дубинами.

Историки придумали для объяснения сего нежданного зверства множество объяснений, однако суть жестокости проста: воеводы «вятской вольницы» не входили в круг единой боярской семьи.


Водолазы

По непонятным причинам, водолазы считаются относительно молодой профессией, хотя в документальных источниках упоминаются чуть ли не со дня возникновения русской письменности. Причина популярности сей профессии заключается в том, что реки Русской равнины были одним из главнейших экономических объектов: на них строились мельницы – кузнечные, маслобойные, ткацкие, железоплавильные, мукомольные, лесопильные… Почти все эти устройства требовали установки и регулярного ремонта плотин. Кроме того, на них строились рыболовные заколы, мосты, подъемные устройства на бесчисленных волоках и каналы к ним.

Древний обычай требовал от заказчиков на все время работ обеспечивать водолазов «горячительным», и потому почти все сохранившиеся документы посвящены именно вопросам того, кто и что наливал, а также спорам относительно объемов и качества алкоголя.

«А учюжному де их промыслу без вина быти невозможно некоторыми делы, потому что водолазы для окрепья учюжных забоев и водяной подмойки и дыр без вина в воду не лазят и от того де их промыслу чинитца мотчанье и поруха великая и многое нестроение» (жалоба патриарха Иоакима государю).

«Старец Иринарха из Спасо-Прилуцкого монастыря на изгибе Вологды дал старцу Якиму Лузоре за водолазное и на горшки девять алтын» (летопись).

«Доставе старец Иосиф в Астрахань 40 ведер патриаршего зелена вина для учужных водолазов» (монастырские записи).

Вот такая у нас в стране существует забавная история древнейшего водолазного дела.


Берендейки, лукошки, книги…

Современному горожанину очень трудно понять, как можно ради каких-то утилитарных целей срезать с живого дерева его кору.

Однако для сельских жителей береза и по сей день в первую очередь – это самые лучшие дрова. А береста – всего лишь побочный продукт от лесозаготовки, не представляющий высокой ценности. Поэтому ее использовали везде, где только требовался дешевый листовой материал. Нужно – кулек из нее свернуть можно. Нужно – кастрюльку сложить. Ветку срезал, берестой обернул, воском или смолой склеил – вот тебе берендейка, емкость малого объема. В таковую удобно не только лекарства или приправы наливать, но и мерное зелье отвешивать. В XV–XVI веках стрельцы и охотники, сплошь увешанные, словно бусами, берестяными берендейками, являли из себя обыденную картину. Ибо очень удобно: отмерил все нужное для выстрела заранее, а в походе просто пробку выдернул, заряд засыпал – и стреляй.

По такому же принципу изготавливалась и посуда – просто донышко нужно выбрать поболее. И обязательно промазать швы воском – иначе стопарики протекут.

Но самым важным являлось использование бересты для письма. Ибо светлые листы большого размера сами так и просятся под перо.

Все знают про «новгородские берестяные грамоты», однако мало кто слышал, что береста широко использовалась для изготовления книг даже в XVIII веке! Причем из пяти сохранившихся – только одна книга религиозная, все остальные – хозяйственно-прикладного назначения. К примеру, «Книга ясачного сбора 1715 года». Или «Розыск о раскольничей брынской вере», написанная, кстати, и вовсе «скорописью».

То есть еще триста лет назад в отсутствие бумаги писари просто шли, нарезали бересты, сшивали льняной ниткой – и конторская книга готова. И себестоимость такой книги была равна стакану хмельной бражки и соленому огурцу.

Причем вышеописанные книги – это еще достаточно сложная и дорогая вещь. В более ранние времена книжники брали бересту, слегка ровняли и писали, насколько хватало желания, по мере надобности просто подклеивая снизу к рукописи дополнительные листы. В результате данного обычая получались совершенно бесконечные свитки, называемые в канцелярской терминологии «столбцами».

Таким образом в русском Средневековье наряду с палимпсестами – супердорогими книгами из пергамента, в которых ради экономии стирали старые священные тексты и записывали поверх них еще более священные, существовали еще и книги категории «масскульта», доступные по цене даже для представителей среднего класса. И в силу их невысокой стоимости никому и в голову не приходило беречь подобные произведения для потомков.

О существовании подобной литературы мы знаем только по проклятиям, каковые обрушивала на «тлетворную литературу» православная Церковь, а также по редким повестям, перебравшимся из категории «массовой литературы» в разряд «апокрифических текстов».

Но, возможно, это и хорошо. Теперь никто не заподозрит Дмитрия Шемяку в том, что он читал какую-нибудь пошлятину. Вся сохранившаяся из XIV–XV веков «массовая литература» – самого высшего качества.


Братчина

Вне всякого сомнения, князь Юрий Дмитриевич со своей дружиной за братчиной пировал. И да, способность поднять и отпить из нее имела для воина огромное, если не решающее значение.

При взгляде в музеях на огромные медные котлы, первые из которых относятся еще к скифской эпохе, мало кто догадывается, что сталкивается с уникальным русским алкогольно/культурно/административно/судебным явлением. Ведь на Руси братчина издревле являлась сакральным символом единения человеческой общины – и в первую очередь воинского братства.

Но время шло, и по мере роста численности армий и физической невозможности для руководителя отдельно выпить с каждым сотником братчина постепенно утратила эту функцию и «ушла в народ».

Примерно до начала XVIII века на Руси помимо «общинных» существовали еще и многочисленные боярские объединения-братчины. Основой таких обществ было совместное изготовление и распитие спиртных напитков. Само собой, в ходе регулярных посиделок вокруг братчины друзья решали свои хозяйственные дела и обсуждали интересные для всех политические темы. От английских закрытых клубов братчины отличались тем, что вполне законодательно имели юридический иммунитет от государственных властных органов по поводу любых внутренних разногласий.

Любые споры членов любой братчины решались исключительно членами братчины!

Однако, когда в конце XVII века из юрисдикции боярских братчин было изъято право вершить суды по уголовным делам, а Петр I начал насаждать западничество, в дворянской среде этот обычай стал постепенно отмирать.

По счастью, до низов царский террор не добрался, и в народной среде обычай собираться на пиры-братчины продержался до начала ХХ века.

Братчины существовали как цеховые и артельные, так и общинные. В общинных (сельских) братчинах нередко участвовали помещики – хотя духовенство им это очень не рекомендовало. Однако на таких общественных пирах решалось множество административных вопросов по долгам, налогам, ловам, общинным землям, содержанию дорог, призывам в армию и так далее, а кроме того, – на братчинах вершился обязательный к исполнению селянами уголовный суд.

Тут надо отметить, что суд общинный зачастую радикально отличался от суда государственного.

Вот, к примеру, представим себе, что некий Степан убил по пьяни некого Петра.

С точки зрения современного человека – Степе открывается прямой путь на каторгу.

С точки зрения братчины – подобное решение является верхом кретинизма.

Во‑первых – смерть Петра оставляет его семью сиротами. И кто же их теперь будет кормить?

Во‑вторых – если еще и Степана на каторгу, то без кормильца уже две семьи!

И кто за них за всех пахать станет?

Выходит, по уму и справедливости, Степу нужно оставить в деревне – и пусть обеспечивает все голодные рты за двоих, за себя и убитого Петра.

Если же больные на голову «городские» станут приставать с требованиями выдать им убийцу для наказания, следует спихнуть им какого-нибудь опустившегося безземельного голодранца. Община без такого холостяка сильно не пострадает, вот пусть он и жрет казенную баланду, чтобы «городские» отвязались.

И, кстати… Если в деревню забрел какой-нибудь приличный холостой мужчинка – опустевшее хозяйство можно отдать ему, насильно женив на вдове…

Теперь понятно, почему прогуливать подобное мероприятие даже для помещика было себе дороже? И почему братчины так долго и успешно удерживали обособленный, независимый юридический статус?

Ведь как к «обществу» ни приставай, оно все равно все сделает по-своему, по уму. Не по закону, а по справедливости…

Дабы братчины были сытными и обильными, во многих регионах (вплоть до ХХ века!) по обычаю выкармливались специальные животные, каковые закалывались именно на общинный пир-братчину. И поскольку данный обряд страшно похож на принесение в дар котлу-братчине жертвенного животного – среди этнографов возник даже таковой термин, как «котельная вера» или «религия братчины»

Такая вот существует у нас в стране последовательная связная история от скифских котлов Геродота до сельских сходов наших дней.

А ведь казалось бы – всего лишь большая медная кастрюля!


Софья Витовтовна

Причина иррациональной ненависти Софьи Витовтовны к Юрию Дмитриевичу и его детям навсегда останется тайной, ибо даже для самой лютой ревности поступки Великой княгини являются перебором.

Однако факт остается фактом – она едва не уничтожила страну и загубила собственного сына в этой яростной и бессмысленной борьбе!

Самым обидным является то, что Великий князь Василий Васильевич был единственным наследником Великого князя Витовта и потому имел полное право на трон Великого Княжества Литовского. Если бы все те силы, ту волю и ту энергию, каковые Софья Витовтовна употребила на войну против своих лучших и мощнейших союзников, – если бы она использовала их для защиты своих прав на литовский престол, да еще при поддержке решительного покровителя своего племянника Юрия Дмитриевича, то Василий Васильевич, несомненно, вошел бы в историю не как жалкая размазня, а как великий собиратель русских земель, присоединивший к московским владениям Литву и тем удвоивший размеры отцовской державы!

Но, увы, история не знает сослагательного наклонения…

Примечания

1

Куяк – доспехи из железных пластин, нашитых на кожаную или матерчатую основу.

2

Домострой, гл. 42:5.

3

Наволок – затопляемые весенним половодьем земли. По причине длительной заболоченности эти луга непригодны для земледелия и не зарастают лесом, но зато считаются отличными пастбищами и сенокосами. Со второй половины лета, разумеется.

4

Сажень (народная, по умолчанию) – это рост человека. Хотя различных вариантов меры с таким названием историки насчитывают многие десятки.

5

Юшман – броня, в которой металлические пластины вплетены в кольчужную ткань.

6

Новик – подросток, боярский сын.

7

Рында – оруженосец при Великом князе.

8

Бунчук – древко с привязанным хвостом коня, символ власти.

9

Ферязь – популярная среди знати форма одежды. Больше всего напоминала полупальто без рукавов, поскольку в отдельных случаях особо упоминался нестандартный вариант «ферязь с рукавами». Ферязь всячески украшалась и расшивалась, демонстрируя статус и богатство владельца, и сохранилась как вид чиновничьей парадной одежды аж до самой революции.

10

Перепад высот почти 15 метров.

11

Зипун – короткий и недорогой нарядный кафтан. Шился из яркого цветного сукна, украшался владельцем в меру фантазии, но ценные меха, ткани и самоцветы для зипунов не использовались.

12

Васильева коляда – 13 января. В этот день положено варить свиные желудки (из припасов), а живых свиней нужно угостить блинами. Если в ночь на этот день ветер дует с юга – лето будет жарким, если с запада – обильным на рыбные уловы и надои, если с востока – то урожайным на фрукты. Приметная, в общем, дата.

13

Ныне город Дзержинск.

14

Десять рублей по тем временам – это три коня или четыре коровы.

15

Тут нужно напомнить, что разделение монастырей на мужские и женские началось только в XVI веке, при немалом старании Ивана Грозного, и сформировалось как таковое только в веке XVII. В старые добрые времена зажиточные люди уходили в монастырь с дворней, слугами, женами. И жили «послушники» отнюдь не в темных кельях, а в личных хоромах, каковые строили по своему разумению и размеру кошелька. Любые строгости и тяготы налагались на них либо по их собственному желанию, либо по воле правителя – если постриг свершался в наказание.

16

Разумеется, в XV веке руководящие государственные учреждения России назывались еще не «приказами», а «избами». Однако подобная терминология, в силу ассоциации с жилыми домами, внесет в текст изрядную путаницу – и потому автор позволил себе некоторую вольность со старинными наименованиями.

17

«Красный» и «красивый» в русском языке издревле были словами-синонимами.

18

Бахтерец – броня, в которой вплетенные в кольчугу пластины лежат не встык, а «елочкой», верхний край поверх нижнего.

19

Роспуск – специальная телега для перевозки бревен. Состояла из двух половин: передняя ось на два колеса с оглоблями и задняя половина тоже из одной оси. При этом груз являлся основой конструкции, к которой крепились эти оси, а длина груза определяла длину роспуска.

20

Ратовище – древко копья.

21

Плано Карпини, оставивший нам достоверные сведения об обычаях монголов, поведал, что при нехватке припасов во время осады монголы бросают жребий и едят друг друга, удерживая осаду до тех пор, пока противник не сдастся.

22

Тюфяк – в старину один из видов пушки.

23

Тиун – управляющий.

24

Ушкуй – парусно-гребное судно, легкое и быстроходное.

25

На всякий случай автор считает своим долгом уточнить, что при всей своей невероятности описанные события являются достоверным историческим фактом – а вовсе не фантазией автора.

26

Летописи пишут, что Мария Ярославовна вырвалась из Галича «непостижимым чудом» – из чего легко сделать вывод, что ее не выкупали, не спасали и переговоров о ее судьбе не вели. Похоже, Дмитрий Красный сам спровадил юную Великую княгиню, едва только увидел, – без каких бы то ни было условий.

27

Розмысл – специалист по строительным работам.

28

Ушкуйники – русские пираты.

29

По Ермолинской летописи, это был «чернец Русан от Бориса и Глеба», хотя имеются и другие версии.

30

Шемяка в переводе со старорусского означает понятие, близкое по смыслу к фразе: «могучий борец, способный намять шею кому угодно».

31

Автор категорически не советует кому-либо пробовать на вкус незнакомые растения с приятным запахом моркови или сельдерея. Смертельная доза самых аппетитных из них: 50 г корня или 100 г зелени.

32

«Как ти дал Бог разум, потонку разумеешь Божественное писание» – письмо к Дмитрию Юрьевичу от 29 декабря 1447 года.

33

Летописи утверждают, что Софью Витовтовну развернули обратно в Москву от реки Дубны.

34

Хотите верьте, хотите нет, но это сказание о большой и светлой любви. Даю подсказку: жена Святогора имела на груди шрам от меча над самым сердцем.

35

Целовальнаая грамота – присяга о верности, сопровождающаяся целованием креста.

36

Эти монеты считаются первым в истории России упоминанием титула «Государь всея Руси».

37

По легенде – место, где когда-то жил Ярослав Мудрый. В дальнейшем оное многократно застраивалось и опустошалось, ныне – просто обширная долина за рекой напротив Новгородской крепости.

38

Ладога – имеется в виду, разумеется, не Ладожское озеро, а крепость, построенная у самого нижнего волховского порога. «Новгородский порт» находился именно там. И этот порт на несколько веков старше самого Новгорода.

39

Ярыга – человек, отданный заимодавцу за долги «головой», сиречь в полное пользование. В силу того, что в подобное положение чаще всего попадали люди, на нормальную работу неспособные, ярыги обычно использовались там, где тяжелый или сложный труд не требовался. Ворота сторожили, двор подметали, коней принимали, солому во дворе перестилали и т. п.


home | my bookshelf | | Месть княгини Софьи |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения