Book: Нежное настроение



Нежное настроение

Нежное настроение

Елена Колина

Питерская принцесса

Пролог

21 ноября 2002 года Маша Раевская прилетела в Питер.

Маша родилась в городе трех революций и с детства твердо знала, что она – дитя революции; слова эти звучали для нее и по-домашнему интимно, и вызывали общие для всех ассоциации – комиссары в пыльных шлемах, родные по детству неуловимые мстители на фоне розового заката, «Гайдар в шестнадцать лет командовал полком, а у тебя опять двойка по русскому!..».

Тридцатилетняя женщина-девочка в джинсах и с рюкзачком, пытаясь разглядеть раскинувшийся внизу город, так ввинтилась в иллюминатор, что казалось, сейчас вылетит из окна в сумрачное питерское небо, почему эта русская Маша с американским паспортом – дитя революции?

Маша улыбнулась, будто чашки весов покачнулись, – правый уголок губ поднялся, а левый опустился. От улыбки стала печальной, похожей на переодетого девочкой Пьеро, которому строго велено не грустить.

Полгода назад, в самом начале лета, Маша подумала: если в этом году приедет в Питер, то дальше все у нее будет хорошо. Вот именно все и именно так – просто, без затей хорошо. Маша часто загадывала по мелочи: если первым встретится мальчик, если сегодня работает знакомая продавщица, если мимо пробежит кот, если прямо сейчас зазвонит телефон, если, если, если… и тогда… за «тогда» обычно следовала незначительная приятность. Настоящих трепетных, важных желаний Маша не загадывала – побаивалась доверять свою судьбу встречным мальчикам, котам и продавщицам. А тут вдруг загадалось так глобально – «…тогда ВСЕ будет хорошо!».

Случайная, словно игрушечная, мысль цепко сгребла Машу в беспомощную кучку и, не отпуская, принялась играть с нею, как котенок с привязанным на веревке фантиком – отворачиваясь, то притворно, то искренне, и, наконец, вцепляясь коготками так, что не оторвать. «Глупости! Конечно же, я не полечу в Россию. Я ведь, собственно, ничего и не загадывала, а так просто подумала…»

Пограничник у трапа сказал Маше от имени Родины «Добрый день». По-русски. Маша взглянула на низенького паренька в пятнистой форме, как собака, услышавшая незнакомую команду, – недоуменно и робко, – и ответила Родине:

– Hello!.. Добрый день!

Маша стояла у выхода из аэропорта и вдумчиво дышала. Проверяла воздух – особенный ли он, родной или такой же, как везде, только чуть более задымленный.

Клевая девчонка, подумал таксист, выбирая себе Машу в пассажиры. Переступает тонкими джинсовыми ножками… такая мелкая по сравнению с огромной сумкой, разлегшейся рядом с ней на асфальте грязно-рыжим кожаным кабаном.

– Можно мне на Петроградскую? – теплым баском спросила девчонка.

– Можно, – разрешил таксист. Ему сразу захотелось Маше покровительствовать. – Со мной все можно.

Вывернув голову так, чтобы видеть Машино лицо, таксист потянул за собой потертого кабана на колесиках, размышляя на ходу: «А она и не девчонка вовсе, тридцатник точно есть! Лицо у нее странное. Западаешь сразу – значит, красивая. А посмотришь поближе – нос кривой, рот большой… вроде не красивый, а смотреть все равно хочется…»

Маша гордилась своей независимостью. Как же правильно она придумала, чтобы никто ее не встречал! Специально так решила. Не хотелось в аэропорту обязательных улыбок, натужно радостных возгласов типа «Ты совсем не изменилась!». И чтобы самой не отвечать. Не растрачиваться попусту на ненужную сейчас дружескую ерунду, сохранить себя для встречи с Питером. Маша собиралась всласть поплакать по дороге из аэропорта домой. В Америке, как ни смотри, ни кусочка Питера не увидишь, а вот Маша умудрялась. Она научилась сама дорисовывать картинки, смутно напоминающие Питер. Случайно выбранный взглядом дом, пусть даже не весь, – редко везло, чтобы сразу целый дом, – а какие-то элементы декора, оконный переплет, нечаянный изгиб рисунка, похожего на питерский модерн как гусеница на бабочку, физик на лирика, божий дар на яичницу… а там вдруг и балкончик привидится, как на Петроградской.

Больше возможностей для ностальгии давали запахи. Все же хоть и Америка, а человеком и там пахнет! Здесь Маше кое-что доставалось. Вдруг весной ударит каким-то дуновением. От асфальта, покрывающего чужие мостовые, ранней весной исходил особенный запах, привычно наполнявший ее детским восторгом. Как будто ей десять лет, и сегодня первый теплый день, и бабушка наконец разрешила ей вместо надоевших колготок надеть белоснежные гольфы, и Маша выставила белые после зимы коленки. Так только говорится, что белые. На самом деле голубоватые в синеву, как у всех ленинградских детей… и все это было – счастье. Машина тоска по Питеру не была злой от боли, как в воспоминаниях первых эмигрантов, выгнанных из России красными. Ее тоска была как печаль по детству, приятно-грустная, уютная. Днем Маше было в Америке замечательно, а вечером, перед сном, она разворачивала тепленький платочек со своей маленькой симпатичной тоской, чтобы заснуть в Питере, на Петроградской стороне, на серо-рыжей улице Зверинской, напротив зоопарка.

Маша смотрела из окна на шоссе, ведущее из аэропорта в город, и ровным счетом ничего не чувствовала. Она глядела на бывший свой город честно, безо всякой эмигрантской предвзятости. Желания убедить себя в том, что выбор сделан правильный, заметить все плохое, позлорадствовать с высокомерной ухмылочкой: мол, и воздух грязный, и жизнь ужасная в вашей Рашке, – нет у меня, честное слово, ну ни капельки! Так думала Маша, равнодушно отмечая провинциальную бедность скучных зданий вдоль шоссе. Да, конечно, на выезде из аэропорта ни один город не выглядит нарядным красавцем, но скука американского индустриального пейзажа хотя бы расцвечена множеством огней, яркими рекламными щитами, а здесь, у них в России, темно, как в прошлом веке… И еще. Какие, оказывается, смешные, не похожие на машины эти уродцы «Жигули»! Неужели они когда-то были такими вожделенными? А люди еще и классифицировали этих уродцев самым подробнейшим образом. «Шестерка», например, считалась куда лучше «тройки», а «восьмерка» или «девятка» казались по-западному элегантными.

– Ой, у вас тоже теперь реклама, – удивилась Маша огромным щитам.

Томная, растрепанная, с отпечатком послелюбовной неги на лице блондинка припала к растянувшемуся на травке бизнесмену, скорее всего своему шефу. «Уверенным людям – уверенная связь», – утверждала реклама.

«В каком смысле? Они любовники? Уверенная любовная связь на природе? – всерьез задумалась Маша и недоуменно высунулась из окна. – А-а, имеется в виду мобильная связь, вот что…»

Вот направо Ленин, простер руку над Московским универмагом. Раньше Маша никогда не задумывалась, почему Ленин такой невероятно длинноногий и узкобедрый. Просто секс-символ, супермен, куда там Шварценеггеру!

А вот здесь, у метро «Парк Победы», прежде было кафе с теплым названием «Шоколадница», обрадовалась воспоминанию Маша. А теперь? «Мир кафеля». Жаль, пухлые булочки со взбитыми сливками так чудесно пахли!

По дороге Маше встретились еще несколько различных миров – «Мир ковров», «Мир обоев», «Мир сантехники». Маша поежилась, представила, каково человеку, случайно попавшему в этот мир-склад. Бродит он среди ковров, натыкается на разноцветные стопки кафеля, то на один унитаз присядет-пригорюнится, то на другой… А вокруг обои, обои… Люди, где вы? Ни одной живой души… Она вздохнула.

– Что же никто не встречает? – поинтересовался таксист.

– Нет у меня тут никого. Никого не осталось, – жалобно ответила Маша.

И таксисту, отцу новенького младенца Анатолия и мужу своей третьей жены, тут же захотелось стать Маше родной матерью.

«Противно все-таки, когда никто не встречает. Крадусь в свой город, как чужая. Иностранная туристка, мать твою, гостья нашего города. Вот она, из окна с благожелательным интересом рассматривает Санкт-Петербург», – ворчала про себя Маша. Она напряженно искала в себе долгожданную нежность, как будто, запустив руку в большую коробку с подарками, неистово шурша оберточной бумагой, рылась в надежде вытащить на свет что-то заветное – ну хоть крошечное волнение, какую-никакую растроганность, трепетное узнавание, в общем, что-нибудь такое, от чего можно длинно и щекотно вздохнуть – ах!..

Проехали по Фонтанке, повернули к Михайловскому замку, постояли в пробке у Летнего сада. Маша покосилась в сторону Моховой – там, в Мухе, витает Машина юность со всем положенным набором – любовь, измена, предательство. Что там еще должно быть?..

«И что? Прошлое и то, что сейчас со мной происходит, – все это уже МОЯ СУДЬБА? И это все?!» – вдруг зло и требовательно спросила неизвестно кого Маша. Противный тоненький голосок, как ногтем по заледенелому стеклу, больно царапнул по сердцу: «Да, девушка, все это УЖЕ ТВОЯ СУДЬБА».

Очутившись на Петроградской, там, где справа мечеть, а слева зоопарк, Маша вдруг почувствовала, что сжимается внутри, словно резиновая кукла, из которой выкачивают насосом воздух. И горло, забыв, как пропускать воздух, выставило на пути комок.

– В-ва… – промычала Маша, махнув рукой в сторону зоопарка. У нее мелькнула совсем уж дикая мысль – а не попросить ли таксиста заехать в зоопарк? Ведь звери живут по многу лет. Может быть, слон или, например, крокодил помнят ее…

У дома на Зверинской она вышла из машины.

– Может, завтра еще куда поедем? Могу и город показать. Или там в Пушкин… Бесплатно… – Таксист сам не ожидал от себя такого странного предложения, все-таки третья жена и младенец Анатолий…

– It’s ОК, – рассеянно отозвалась Маша, и таксист поволок за ней сумку. – На втором этаже жила моя лучшая подружка Нинка-свининка… переехала, наверное. Столько лет прошло… – интимно вздохнула Маша и обернулась к таксисту.

Тот принялся рассматривать в душе новый вариант жизни, в которой не будет ни жены, ни младенца Анатолия.

– Спасибо, с вами было так приятно! – Маша беспомощно улыбнулась. – До свидания.


– Я дома!

Маша обняла воздух перед собой. Она частенько беседовала сама с собой голосами героев любимых мультфильмов и сейчас повторила ворчливым голосом Винни-Пуха:

– Я дома, и где же мои горшки с медом?! Почему меня никто не встречает?!

Какие могут быть горшки с медом, что вообще может быть в брошенном десять лет назад доме? Если только нежить из углов полезет… Пыльная тишина с чуть сладковатым тленным запахом, а вовсе не смех, радость, любовь, запах пирога с яблоками, папин глуховатый голос. Маша порылась в буфете. Там, на полке, за синими с золотом чашками, притулилась кукольная посудка – розовая с голубой каемочкой чашечка с блюдечком остались от кукольного сервиза. Сервиз подарили Маше на пятилетие, и лет до десяти она ужасно им дорожила.

Маша вытащила из сумки маленькую бутылочку, специально прихваченную из самолета для ритуального выпивания на родной кухне, плеснула коньяк в розовую игрушечную чашечку и села у окна.

– Ты перестала пить коньяк по утрам? – спросила Маша себя густым уютным голосом Карлсона из мультфильма и тут же сварливо ответила за фрекен Бок: – Да, перестала… то есть нет, не перестала.

Маша сама не знала, как ей удобнее думать, – приехала она из суеверия, поддержать свое «чтобы все было хорошо» или же с ностальгическим визитом: Питер, юность, друзья… А может быть, все же по делу? «Дела» она ужасно стеснялась. Маша страстно, до противной дрожи в груди, хотела издать свою книгу.

В эмиграции случилось поветрие – вдруг все начали писать. Вспоминали, переосмысливали. Все известные люди давно уже вспомнили все, что желали вспомнить, теперь о них принялись вспоминать неизвестные, те, кому когда-то привелось постоять рядом. Неизвестные делали вид, что вспоминают об известных, а на самом деле норовили рассказать о себе. Другие письменно излагали информацию о своих семьях. Это называлось «пишу историю семьи» – простенько и со вкусом.

Чтобы увидеть свои опусы напечатанными, на какие только ухищрения не пускались! Историю семьи чаще всего издавали в Америке за свой счет крошечным тиражом, в пятьсот, к примеру, экземпляров, и весь тираж держали в шкафу в гостиной. Вывешивали тексты в Интернете в надежде, что кто-нибудь заинтересуется. Проведав, что издать в России значительно дешевле, вступали в запутанные отношения с частными издательствами и, проклиная жуликов в стране, где «все осталось как раньше», заключали с ними невнятные договоры на одну-две тысячи экземпляров. Поднимали старые советские связи, пытаясь использовать типографии институтов, где когда-то работали.

Некоторые застенчиво графоманили рассказы. А потом – раз в конверт, два – в другой, и перелетными птичками за океан, на Родину. Родина же на то и Родина-мать, чтобы заинтересоваться душевными движениями своих детей. Бывшие советские, по-советски же угрюмые толстые журналы не отвечали, а новые приветливые частные издательства радовались: желаете издаться – извольте, издадим с удовольствием за ваш счет.

Отец Машин, Юрий Сергеевич Раевский, по бесчисленным своим дружеским связям, а также из уважения к его статусу университетского профессора, а значит, хоть и химика, но человека, не чуждого культуре, был завален просьбами прочитать, проглядеть, посоветовать, высказать свое мнение о стиле любимого племянника, дочери друга, жены сына… Он честно просматривал все, о чем просили.

Литературные излияния эмигрантов были, по его словам, похожи на человека, лакомящегося конфетами под одеялом.

– Все это напоминает письмо издалека любимой тете: «У нас все хорошо, скучаем за вами, не приезжайте». Что-то выходит неестественное, когда издалека хотят порадовать публику ностальгическими записками о том, как тоскуют по прежней жизни, при этом замечательно чувствуя себя в нынешней.

– Я пишу исключительно для себя. Так просто, буковки в слова складываю, – объясняла Маша отцу специальным детским голоском.

Но по мере того, как буковки складывались в текст, Маша все больше к ним привыкала. И как-то незаметно возникла мысль о том, чтобы книгу издать. И совсем незаметно робкая поначалу мыслишка выросла в страстное желание – увидеть на обложке «Мария Раевская»…

– Я пишу не историю своей маленькой личной жизни, а роман про семью, друзей, значит, про время… – защищалась Маша. – Не смейся!

– В тебе вдруг отозвалось, что ты выросла среди пишущих людей. Все наши друзья, твои детские стихи, дружба с мальчиками Любинскими… – высказался Юрий Сергеевич. – Смотри, Машка, желание увидеть свое творение напечатанным – страшная вещь!.. Забирает человека до косточек…

Маша обидчиво подкисла, но книгу дописала.


«…Я попыталась рассказать, какое золотое у меня было детство, какие замечательные, необычные люди меня окружали. Я могла бы всем нам раздать маски: Бабушка великая женщина, Дед – настоящий ученый, папа – всеобщий друг, мама – небывалая красавица, баба Сима – развеселая частушечница, ну и себе я взяла бы маску – Любимая девочка. Я нисколько не хотела нарисовать горестную картину девочка, которую все любили так по-разному, что ей приходилось все время лавировать между родными. Нет, детство мое было золотым и розовым, полным такой любви, что я до сих пор живу этим запасом. Бабушка, самый главный человек в моей жизни, не любила маму. Они почти не общались. Ну и что? Мне даже не нужно было привыкать к этому. Ведь к солнцу и дождю не привыкают, – они просто есть и все. И я жила в такой неге и любви, как медвежонок, обернутый в теплую маму. А мои отношения с мамой вовсе не были тривиальной историей о легкомысленной красавице, которой нет дела до дочери, а только до своих романов. Я не могу сказать кокетливую фразу: «Мама меня не любила» – и, стыдливо так потупившись, обвинить ее во всех своих неудачах. Она была такая… грандиозная! Жить с ней рядом уже было счастье. А иногда трогательная, как ребенок. Я думаю, что человеку трудно жить с такой красотой. Я была очень счастливой девочкой. А если немного врушкой, то лишь потому, что врать было гораздо интереснее, чем говорить правду».

Вот такой получился конец. Поставив точку, Маша полюбовалась на свою совершенно настоящую книгу. И каждый вечер понемногу любовалась, а потом взяла и послала по электронной почте в самое большое питерское издательство. Послала и принялась нервно ждать. Отец, конечно, был, как всегда, прав – ее забрало. Да как еще забрало! В назначенные издательством три месяца никто не позвонил, Маша прибавила для приличия еще месяц и позвонила сама. Она намеренно выбрала время, когда была дома одна, но на всякий случай, словно кто-то мог посмеяться над ее возможным позором, заперлась в ванной с телефонной книжкой. В одной руке зажженная сигарета, чтобы немедленно затянуться для поддержания духа, а другой она набирала код России, Петербурга и, наконец, номер редакции, по которому четыре месяца назад велели узнавать о судьбе ее рукописи.

Низкий женский или высокий мужской голос в трубке лениво произнес:



– Сейчас поищу…

Из своего американского далека Маша мгновенно глупо удивилась – почему ей ответили по-русски и почему таким сонным, совсем «неофисным» голосом.

– Как вы сказали, Мария Раевская? А название? «Питерская принцесса»?

Маша не была мнительной и никогда не подозревала подвоха. Но почему-то ей показалось, что голос на другом конце провода только сделал вид, что пошел куда-то узнавать, а сам положил трубку на стол и притаился. За ее, Машин, американский счет и ее собственные нервы!

– Мы вашу рукопись потеряли! Никаких следов! – радостно сообщил якобы вернувшийся голос. – Даже не знаю, распечатали ее или нет! Но вы не расстраивайтесь! Пишите нам еще! – вдруг проснувшись, оптимистично посоветовал голос и отсоединился.

Сигарета дымилась на юбке. Маленькая черная юбка, на все случаи жизни, и в присутствие можно, и в ресторан…

– Твою мать! – выплюнула оскорбленная этим сонным голосом Маша, рассматривая дырочку.

Юрий Сергеевич терпеть не мог просить, но Маша так дрожаще молчала о своей книжке, что он предложил поднять старые ленинградские связи в «Звезде» или московские в «Новом мире». Собственно, даже и поднимать не нужно было – всего лишь сделать несколько звонков.

– Ни за что! – гордо отказалась Маша. – Или я сама, или вообще ничего не надо!

– Тогда ты умрешь неизданной, – пошутил Юрий Сергеевич.

Не очень удачно пошутил, ему же пришлось Машу и утешать. Последний раз на его памяти дочь плакала десять лет назад.


Маша привезла в Питер несколько аккуратных зеленых папочек, на всех папочках значилось: Мария Раевская «ПИТЕРСКАЯ ПРИНЦЕССА»

Здесь же был записан Машин американский телефон и, для пущей солидности, университетский адрес отца, Раевского Юрия Сергеевича.

Десять лет американской жизни приучили Машу рано вставать, не расслабляться и не тратить времени зря. Поэтому уже на следующее утро после приезда с зеленой папочкой в руках она стояла перед входом в знаменитое серое здание на Моховой. В здании помещалась редакция журнала «Звезда». Знакомые, как собственное детство, белые обложки с размашистой красной надписью «Звезда» рождались здесь. Для бабушки, папы и Маши. Маша почувствовала себя почти что в заднем ряду настоящих советских писателей, и слегка причастной к Довлатову, и даже не совсем чуждой Бродскому…

По этим коридорам ходили… да кто только не ходил! А сейчас идет Маша со своей зеленой папочкой под мышкой. Ходили Зощенко и Ахматова. А теперь идет она. Отрывать занятых людей от дела. Глупостями своими. Графоманией.

Заведующий отделом прозы Сан Саныч, худой и желчный, с лицом таким, что ему страшно предложить не то что первый роман, а даже леденец на палочке, хмуро посмотрел будто сквозь нее.

– Здравствуйте… – слабо пискнула Маша, мгновенно почувствовав себя маленькой нахалкой и страстно жалея о том, что осмелилась прийти в редакцию… как дура!

– А почему вы именно к нам пришли? – спросил он без интереса. – Можно много куда отнести…

Маша молчала.

– Есть ведь и другие журналы! – В его голосе зазвучала печальная надежда.

Маша настойчиво молчала. Попробовала кинуть на Сан Саныча самый свой жалобный взгляд и мгновенно поймала ответный – скучный и неприязненный. Мол, знаю я ваши штучки, знаю и не поддаюсь!

– Ну ладно, что у вас?

– У меня… да так, романчик, – она не решилась назвать зеленую папочку романом, – я вот тут попробовала… подруги в Америке читали, им понравилось.

Сан Саныч оживился, как навостривший свое жало комар.

– Да… так, знаете ли, многие и говорят: «Я написал книгу, жена читала – плакала»…

Маша старательно улыбнулась, показывая, что она поняла шутку и послушно чувствует себя сумасшедшим графоманом.

Сан Саныч поглядел на Машину папочку, словно прикидывая ее вес, и загрустил. Похоже, папочка показалась ему отвратительно толстой.

– Все хотят сразу роман. Нет чтобы принести рассказ… небольшой… – мечтательно произнес он, глядя мимо Маши в окно. – Немаленький роман-то… и зачем вам расписываться, как Лев Толстой? Лучше бы рассказ. Поменьше… а то ведь есть еще и другие журналы, – бормотал он.

– Рассказа у меня нет, – пригорюнилась Маша, – роман только…

Расслышав наконец ее хрипловатый, с интимно-нежными интонациями голос, Сан Саныч на секунду подобрел, безнадежно вздохнул и прибрал папочку куда-то вниз, за себя. Наверное, на пол.

Маша с извиняющейся улыбкой начала отступать к двери, повернулась и свисающим с плеча рюкзачком задела высокую стопку рукописей на столе… О боже! Она прикрыла глаза… Рукописи прыснули со стола. Листы на полу перемешались… «Нет! Не может быть, это происходит не со мной!» – успела подумать Маша. Это не она, распластавшись на полу, суетливо ползает, собирая бумаги, заискивающе-дебильно поглядывая снизу в глаза Сан Санычу. «Я – преданный дебил, не вредный и не опасный», – из-под стола внушала взглядом Маша.

Час спустя, слегка потрепанная Сан Санычем, она стояла в вестибюле рассеянного издательства, пару месяцев назад потерявшего ее рукопись. Став американкой, Маша научилась использовать все возможности до донышка. Она надеялась, что к рукописи, то есть к живой зеленой папочке, отнесутся не столь небрежно, как к электронной почте.

По внутреннему телефону Машу спросили полупроснувшимся голосом:

– У вас детектив? – Голос выражал вялую надежду.

– Нет, не детектив. Просто… роман, – робко пояснила Маша.

– Оставьте швейцару, я потом заберу, – велел голос, явно потерявший к ней всяческий интерес.

Голос немного набрал силу, словно проснувшись от укуса, закричал назойливому насекомому «отстань!».

Маша скорчила швейцару извиняющуюся гримаску: мол, вы не думайте, что претендую на писателя. Я так, случайно, сама над своим нахальством потешаюсь… тем более что у меня и не детектив вовсе…

В книжном магазине напротив дома Маша с горестным любопытством проглядела книги, на обложках которых простодушно значились все атрибуты жанра – пистолет, ножницы, бутылек со словом «яд», красавица брюнетка со злым лицом дамы пик, красавица блондинка с порочным лицом дамы червей. Часто встречались кружевные чулки. Девушки носили чулки то на голове, то на двухметровых ногах. Шансов у ее романа нет, вконец расстроилась Маша. Не детектив, не постмодернизм, не сопливый женский роман про любовь-морковь, не чернуха… не, не, не… Ну, еще и не шедевр, конечно, это надо признать.

На последней странице одной явно некоммерческой книжечки она заметила телефон и адрес издательства «Приоритет». Метро «Петроградская», улица Зверинская. В соседнем доме! Маша, ни на что не надеясь, занесла туда рукопись, как заносят домой пакет с продуктами по дороге в театр или в гости.

Издательство со строгой вывеской «Приоритет» занимало небольшую комнатку в длинном полутемном коридоре и выглядело сиротой среди пышных соседей – брачного агентства «Сказка» и «Проката шляп». В комнате за маленьким столом сидела девушка-секретарь, пухлощекая, голубоглазая и светлокудрая, похожая на рубенсовских ангелов – толстых и веселых. Когда толстушка извинилась за то, что редактор отсутствует и не может поговорить с автором прямо сейчас, она показалась Маше уже совершенным ангелом. Ангел взял зеленую папочку, нежно улыбнулся на прощание, и Маша почувствовала себя так сладко, будто ангел посвятил ее в писатели.

Воровато оглядевшись по сторонам, она проскользнула в «Прокат шляп», перемерила все шляпы, береты и цилиндры, пообещав зайти вскоре за черной бархатной шляпкой с широкими полями и желтой розой сбоку.

– Эту шляпу я надену на встречу с читателями, – жарким шепотом призналась она скучающей шляпной выдавальщице. – Как думаете, мне пойдет черная шляпа? Мне, самой светлой голове нашей с вами современности, – произнесла она блеющим голосом недотепы Андрея Мягкова из фильма «Служебный роман». – Мы, писатели… э-э-э… вообще эксцентричные люди…

– Прикалываетесь? – с пониманием отнеслась к посетительнице шляпная девушка.

– Прикалываюсь, – с готовностью призналась Ма-ша. – Хорошо на Родине! В Америке я за десять лет ни разу… как правильно сказать? Не прикололась? – Девушка, похоже, сомневалась. – Или так не говорят? Тогда по-другому: в Америке я никогда не прикалывалась.

– Бедная вы, – вздохнула девушка.

– Зато мне шляпа идет.

– Ее, ит из, – подтвердила девушка.

– Мы с вами могли быть подругами, – задумчиво произнесла Маша.

– Не-а. Вы в Америке живете.

Это прозвучало так, будто Маша коротала жизнь червяком под кустиком на захудалой даче.


Придя домой, Маша сделала себе строгое, но непродолжительное внушение: даже если книжку никогда не издадут, это не причина для уныния! Уныние – самый страшный грех, а у нее, слава богу, все живы-здоровы! Издать свое произведение – просто прихоть, а неисполнение прихотей чрезвычайно полезно для самосознания и духовного развития. Ведь всем известно, что именно неудачами человек поливает и удобряет это самое свое духовное развитие и самосознание. И тогда оно дорастает до размеров большой тыквы… – Не хочу самосознание размером с тыкву! Хочу книжку! – Маша продолжала психотерапевтическую беседу с собой звонким голосом радиодиктора: – Мы прочитали, нам очень понравилось! Мы будем вас издавать огромным тиражом! Чтобы вашей книгой смогла насладиться каждая доярка Советского Союза! – Маша скромно поклонилась себе в зеркало. – Ах, черт, Советского Союза больше нет! Ну, тогда извините, ничего не получится!

Телефон зазвонил через час.

– Можно поговорить с Марией Раевской, автором рукописи «Питерская принцесса»? Я из издательства «Приоритет».

– Это я, – просипела Маша, лихорадочно прокручивая в голове варианты: всенародная слава… престижная литературная премия… известность в кругах знатоков… Позвонили в тот же день! «Не гениальное ли произведение я написала?» Маша представила, как дает интервью, скромно и чуть устало.

– Маша, это ты? – радостно вскрикнул голос. – Это я, Нина.


Маша с Ниной сидели в «Кофе Марко» у метро «Петроградская», исподтишка рассматривали друг друга, изо всех сил демонстрируя обязательное после десятилетнего перерыва дружелюбие зеркальными, подчеркнуто светскими улыбками.

«Нина похожа на постаревшего немецкого пупса», – размышляла Маша.

В бедном Нинином детстве не было немецких кукол, а у Маши было целых две: одна – добрый блондинистый пупс, «хорошая девочка», и вторая – темненькая, надменная, порочная – «плохая девочка». В играх Маша всегда выбирала быть «плохой», а Нина «хорошей».

«В тридцать с небольшим уже поплыла, разрыхлилась, а щеки смешные, пухлые, как в детстве» – так думала Маша.

«Машка еще лучше стала, чем в юности. В нашем возрасте темные прямые волосы старят, а ее вот ни капельки… И ни морщинки! А какая тоненькая… и что только они там, в Америке, с собой делают!» – так думала Нина.

– Это же просто бразильский сериал, – так встретиться! Мне твою рукопись сегодня принесли, у нас такой бардак, она могла бы два месяца проваляться у секретаря, – от легкого смущения затараторила Нина. – Да я и не смотрю никогда сразу, а тут – будто кто-то под локоть толкнул – читай, мол. Представь, открываю, и на первой же странице Маша Раевская! Живет на Зверинской, родители в точности твои! Я читаю и не понимаю ничего. Просто какое-то типичное деважю. Знаешь, есть такое чувство, деважю называется?

– Дежа-вю знаю. Кто же его не знает, дежа-вю-то! – кивнула Маша без улыбки.

– А когда про подругу Нину прочитала, которая на нижнем этаже живет, будто что-то к горлу подступило. Не понимаю почему, даже валокордин выпила… И вдруг меня как ударило! Это же ты, Машка, ты написала!!! Обо всех нас. А ты такая же хорошенькая… мы лет десять не виделись… обо всех, кто уехал, хоть что-нибудь знаю, только о тебе ничего. Ты прямо как испарилась… Нам апельсиновый сок, – махнула Нина официантке. – Естественно, свежевыжатый! Машка, тебе здесь нравится? Это кафе довольно простое, а у нас теперь есть и другие, очень манерные!

«Манерное кафе, – подумала Маша, – это хорошо или плохо?»

Нина производила впечатление деловой дамы и тяжеловатым, чуть от вчерашней моды серым пиджаком в стиле «депутат Балтики», и особенно целым набором разложенных на столе предметов – ключи от машины, диктофон, ежедневник в черном переплете… На шее, перепутавшись цепочками, висели телефон и очки.

– Машка, а мне сегодня приснилось, что я в каком-то чужом доме вешаю занавески… Знаешь, что это значит? – Нина торжествующе улыбнулась, как фокусник, наполовину вытянувший кролика из шляпы. – Ждите гостей, вот что! Почему же ты не позвонила? А где остановилась?

– Дома, на Зверинской, в собственной квартире… Нинуля, почему у тебя две сумки?

– Здесь бумаги. – Нина показала на рыжий женский портфель. – А это сумочка моя. – Она полезла за чем-то в сумку и, на секунду удивившись, вытянула оттуда мокрые детские плавки и зеленый водяной пистолет. Задумчиво оглядела все это и сунула обратно. – Позавчера в бассейн Женечку водила и забыла вынуть… Господи, да о чем мы говорим, какие сумки! Я сейчас заплачу от радости! Да, самого главного ты не знаешь! У нас же еще Венечка! Ему семь лет, он пошел в первый класс, в английскую школу. – Маша вежливо кивнула и сделала растроганное лицо. – А почему не позвонила?.. Слушай, Машка! Мы сегодня едем в гости к Бобе, поедешь со мной! Представляешь, какой будет для всех сюрприз!

– Ты не изменилась, Свининка! – Маша легонько дотронулась до руки Нины.

В детстве всегда радостно-оживленную толстушку Нину называли Нинка-свининка. Ею и правда хотелось сначала полюбоваться, а потом съесть. Или по крайней мере ущипнуть за нежно-розовые тугие щечки. Повзрослев, она уже на «Свининку» обижалась, разрешала только Маше. Вокруг Нины витали страсти и страстишки, интриги и интрижки, обиды и обидки. Но сама Нина никогда ни с кем не ссорилась, ни на кого не обижалась и ни с кем не расставалась. Правда, изредка люди пропадали из окружающего ее дружеского хоровода сами – слишком непосредственно смешивала Нина всех расставшихся и поссорившихся, не замечая, что некоторые не хотели попадать в коктейль.


– Зачем же мне меняться? Лучше я тебе про всех расскажу. В общем, конкретика такая: что я теперь редактор, ты уже поняла.

– Нина, что за слово такое странное – «конкретика»?

– Нормальное слово, так все говорят. Я знаю, я же редактор. Так вот, Женечке уже девять лет! Он такой… увидишь! Антон занимается дизайном, квартира теперь вся наша, у мамы комната, у Женечки и у нас! Только ремонт еще не сделали, очень дорого! Так, про нас в общих чертах все. Теперь про всех. Боба теперь очень успешный бизнесмен, а Гарик – гениальный писатель. Я лично не разбираюсь, но он гений. Последняя его книжка написана со средины. Представляешь? Я и так, и так вертела, и со средины, и с начала, мне это не по уму. Хоть я и редактор. Машка, а я ведь твою бабушку часто вспоминаю! Берта Семеновна, думаю, сказала бы так… – Нина замолчала, и в ее озабоченном лице вдруг на секунду беззащитно высветилась девочка, вылитая Красная Шапочка, миленькая и добренькая.

Упоминание о Берте Семеновне распустило тугую настороженность между ними, и оказалось, что можно взять и внезапно перейти к бывшим своим отношениям. Нина опять, как в детстве, была в Машу влюблена, а Маша заново уютно устроилась в Нинином восхищении. Следующие полчаса они шептались, склонившись друг к другу, одинаково подперев руками щеки и чуть заметно покачиваясь в такт.

– Я приеду в гости к Бобе! – Маша вдруг резко откинулась на спинку стула. – Сама приеду, не с тобой. Можно мне одной приехать?

Нина улыбнулась. Маша всегда так трогательно спрашивала «можно мне?» про всякую ерунду: «Можно мне здесь сесть? Можно мне взять эту чашку?» Всем становилось ужасно мило, будто они действительно могли что-то Маше запретить или позволить. Хоть и понимали – это просто манера, а все равно хотелось немедленно разрешить Маше все.

– Можно я возьму такси? И приеду! Только ты никому не говори. Пусть будет сюрприз, внезапный приз!

Часть первая

Глава 1. БОРИС ВЛАДИМИРОВИЧ

– Нап-половину новорусская г-готика, нап-по-ловину го-осподский д-дом в Псковской губернии, и обе п-половины – ху-удшие, – так, заикаясь больше обычного, оценил дом своего богатого брата Бориса Владимировича, Бобы, приглашенный для независимой родственной экспертизы Гарик Любинский, писатель, критик, эссеист и эстет. Гарик машину не водил, поэтому Боба привез его на своем «БМВ» – посмотреть почти готовое здание.

Красный кирпичный замок-монстр, весь в башенках с узкими окошками-бойницами, возглавлял вьющуюся за ним серую ленту скрюченных домишек с повисшими набекрень ржавыми крышами, уверенно обозначая, что он здесь один на всю округу хозяин. Дом был таким нахально огромным, словно кротко служил иллюстрацией к смятой копеечной книжице «Анекдоты про новых русских». Правда, вопреки моде располагался дом в безнадежно непрестижном месте. Не на Финском заливе и даже не в одном из дорогих, но считающихся более демократичными коттеджных поселков в Приозерском направлении, а в семидесяти километрах от Питера, на берегу реки Оредеж. Дом стоял на самом краю поселка Сиверского. В той его части, что находилась вдалеке от всех дач и считалась всегда сугубо поселковой. И жили там только местные, даже дач не было.



– Существуют две концепции строительства. Вы должны выбрать, – важно объяснял Борису Владимировичу Очень Дорогой Архитектор.

Достаточно честный профессионально человек, он давно уже научился мириться с архитектурными причудами своих недавно разбогатевших клиентов. Строил Очень Дорогой Архитектор умно. Было известно, что в его домах никогда ничего не взрывалось, не прорывало водопровод, потолок не сползал на пол, отопление не отключалось при минус десяти, мгновенно, но зато уже до самой весны, а хозяева были лишены возможности навечно запереть себя в гараже при помощи дистанционного управления в собственных неумелых руках.

– Так вот, две концепции. Нам с вами необходимо либо вписаться в окружающий нас деревенский пейзаж и выстроить помещичью усадьбу… кстати, у вас здесь просто натуральный Шишкин. – Архитектор повел рукой в сторону реки, где радовала глаз пухленькая зеленая поляна, плотно покрытая толстенькой травкой.

Река Оредеж склочно бурлила и пенилась в узких берегах, словно щенок, яростно протискивающий свое толстое тельце сквозь щель в заборе. Но здесь, напротив будущего Бобиного дома, она была простодушной и невозмутимой, как летняя лужа. Заросший высокими соснами холм съезжал в реку крутым красно-песочным обрывом, в медной воде отражались сосны высотой до неба. Беспросветный пушистый ельник на берегу. Тишина.

«Здесь все настоящее, – подумал Очень Дорогой Архитектор, – и пахнет детством. Будто в десять лет, наполненный счастьем до краев, идешь после дождя копать червей для рыбалки».

– Елочное место тут у вас, пушистое, большое. Красота именно русская – такая, что сердце болит, – растроганно вздохнул Архитектор.

Боба серьезно кивнул.

Архитектор испытывал благодарное уважение к этому молодому еще мужчине за то, что тот нашел и оценил такую немодную, негламурную красоту.

– Необходимо вписаться в это идиллическое очарование либо придумать нечто особенное и нарочито выделиться из окружающего пейзажа…

Когда-то давно маленькая Бобина дочка выдала:

– Мой папа – человеко-мужчина.

Борис Владимирович породы человеко-мужчина, Боба, всего добившийся сам, не захотел «вписываться», а захотел «выделяться». И теперь его замок выстреливал из поселка, как большой палец в руке, сложенной в жесте «Во!».

Архитектор давно заметил, что деньги, большие деньги, помимо известного всем влияния на нравственный облик, сказываются еще кое на чем. Конечно, для каждого «большие деньги» – понятие сугубо личное. Это в общем-то деньги, которые сам человек считает большими… Так вот, эти «большие деньги» будто задвижку какую-то поворачивают в мозгу. И вступают в странное, прямо-таки химическое взаимодействие со всем, что у человека внутри содержится. Казалось бы, интеллигентный гражданин, книжки читает, слушает Малера… а в душе страстно хочет «чтобы богато». И просит сделать «красиво». Пусть блестит, золотится, искривляется шаловливым рококо. А сбоку чтобы резьба и зеркала – барокко. Чтобы гости ошеломленно сказали: «Ну, прямо музей!» Никогда не известно, какие детские комплексы вспенятся. Похоже, очень многие с детства мечтали жить в Эрмитаже.

Вот и этот молодой человек, судя по тому, какой дом он хочет, видимо, в нежные годы увлекался игрой в рыцарей… или рыцарскими романами зачитывался, рассудил Архитектор. Хотя такие, как он, наверное, и вовсе не читают, и в глазах у него доллары щелкают, щелк-щелк.

– Так что будем с вами вместе дом строить… А кстати, знаете, что произошло с известным «домом-пряником» на Московском проспекте?

Архитектору захотелось рассмешить собеседника, и он рассказал ему, как всякий вновь въезжающий в этот дом сносил стены и бодро переделывал добротную сталинскую квартиру во дворец спорта. Перекрытия не выдержали, и дом поплыл, скособочился, словно желая вывалить из себя своих обитателей.

– Это уж ваше дело, чтобы мой дом не рухнул, – опустив вежливый намек на улыбку, ответил Боба.

«Взгляд у этого молодого человека такой жесткий, будто две кнопки из глаз торчат… и сам словно в панцире», – расстраивался Архитектор по дороге домой. Недавний его клиент был мягким, суетливым, с кошачьими манерами. После общения с ним возникало ощущение, будто они вместе, урча, лакали из блюдца сметану. А новый заказчик… Архитектора неуютно поклевывала обида – будто его использовали. Сцарапали жесткими когтями все самое вкусное, а остальное выбросили за ненужностью. Да как он смеет демонстрировать такое истинное, без всяких прикрытий, безразличие! Этот Борис Владимирович! Не человек, а… калькулятор! В глазах доллары щелкают! «Правильно, – усмехнулся склонный к самоанализу Архитектор, – лучше пусть он будет нечеловеком, чем я – недостойной его внимания неживой природой!» Так и свербило – отказаться от заказа! Но упустить такую выгоду немыслимо. Значит, необходимо расслабиться. Может быть, еще получится наладить с этим роботом человеческие отношения?

«Человеческие отношения» наладить не удалось, но здание они вдвоем с Бобой построили. В том, что дом получился показательно «новорусским», не было вины Архитектора. Строение все-таки не походило на совсем уж наивную краснокирпичную новорусскую готику с элементами вопиющего ампира, его уже можно было ласково назвать эклектичным. Красный кирпич, башня с крышей-колокольчиком. Любинский во что бы то ни стало хотел именно такую – колокольчик напоминал ему большой добротный дом в Разливе, где в детстве он подолгу гостевал у Юрия Сергеевича Раевского, дяди Юры. На верхушке башенка украшалась бойницами и остроконечным фронтоном, – дом все же стал средневековым замком. Узкие готические окна в башне, круглые балконы в самых неожиданных местах, балюстрада, кованая дверь. И неловко признаваться, но у входа – колонны. И еще почему-то разные цвета. Желтый кирпич, белая отделка и неожиданно голубая штукатурка задней стороны.

Наивно-могучий, как русский богатырь, дом довлел над деревней и окружающим пейзажем и был так уверен в своем праве быть безыдейным, так демонстративно не снисходил до того, чтобы показаться выдержанным в каком-то определенном стиле, что стал уже не проявлением дурновкусия, а торжеством своего хозяина. Сотворил человек, что пожелал, без оглядки на человечество.


Семьдесят километров от Питера для «лендкрузера» – полчаса. Тем более что машины в этом немодном деревенском направлении ездили застенчивые – «жигуленки» и старые иномарки, которые при звуке устрашающего воя сирены вспугнутыми зайцами послушно шмыгали на обочину.

Это просто безумие – поселиться посреди деревенской нищеты, говорили все. Вы только взгляните, что вокруг делается! Вид на реку – красиво, никто не спорит. И земли много, соток сорок. Но глаза же не закроешь и нос не заткнешь! По соседству домишка с забитыми фанерой окнами, серой скрюченной верандой без стекол, а участок украшают остатки жизнедеятельности всех предыдущих поколений: ящики, ржавые бочки, полусгнившие матрацы, жестяное корыто, довоенная газовая плита. Жизнь не стояла на месте, и соседская свалка разрасталась на глазах. Сюда потихоньку перекочевал весь строительный мусор с Бобиного участка. Забор из кроватных панцирных сеток, а у забора часовым торчит беззубая бабка, зимой и летом одним цветом – в валенках и спущенных штанах. Кроме бабки, имеются куры и гуси, а ведь птичий двор поэтичен лишь в сказке, а в жизни, извините, воняет…

– А на фига мне элитная коммуналка! – вот и все объяснение, которым Любинский почтил удивленных родственников. А знакомым и этого не досталось.

Любинский не располагал к советам или высказыванию мнения о его действиях. Поэтому Бобе никто слова не сказал. Но между собой все шептались, что Любинский сошел с ума, всем известно, что жить нужно в коттеджном поселке, посреди людей своего круга, с одинаковым уровнем дохода. А в деревне то украдут что-нибудь, то еще как-нибудь напакостят… чернь, она ведь нет-нет да и с вилами пойдет…


Уже почти год Боба жил-поживал в поселке барином. Боба ни на минуту не пожалел о своем выборе. Не умей он правильно выбирать, то и успеха бы не было. Изумленный невиданным размахом строительства чужой, почти марсианской жизни, поселок сначала отторгал кирпичного монстра вместе с его обитателями, косился злобновато, показывал черные гнилые зубы неприятия. Понемногу привыкли. Теперь местные жители с приближением огромного джипа приостанавливались и, обозначая свою лояльность, неопределенно наклоняли голову вслед проносящейся мимо машине.

Затем вдруг оказалось, что вся местная жизнь сосредоточилась вокруг этого дома. Благотворительностью Борис Владимирович не занимался, а вот работа или работка в его большом хозяйстве нашлась всем. Мужики в свободное от пьяного беспамятства время помогали строить что-нибудь мелкое, незначительное, чинили, подкручивали и приколачивали, возводили парник на заднем дворе, следили за водопроводом, вскапывали землю, белили яблоневые стволы, чистили пруд на участке… Даже бабка в зимне-летних валенках была пристроена по Бобиному хозяйству – оказалась большой мастерицей по банным травкам. Работа! А местные мужики и ушлые мальчишки следили за домом лучше любых охранников. Боба вылечил в городской больнице ребенка милицейского начальника, отправил сиверского электрика вставить зубы, закодировал от пьянства плотника.

Знакомые в элитном гетто коттеджных поселков маялись, стараясь скрыться от пристальных соседских глаз на своих десяти сотках. Постоянно вскипали маленькие страстные смерчи.

– Не мойте машину возле моего забора!

– У вас до ночи Алена Апина орала! Ну у вас и вкус!

– А если вы все больше по филармониям, откуда знаете, что это Алена Апина?!

– Ваша собака насрала на мой «мерседес»!

Из-за стоящих впритык кирпичных заборов любопытные жены наблюдали за жизнью соседей – что построили на участке, как отвратительно ведут себя чужие детки, кто к кому зачастил в гости, а кто привез любовницу, пока жена за границей… А доброго помещика-батюшку Бориса Владимировича в Сиверской встречали местные жители – выстраивались на подъездной дороге, снимая шапки.

Сиверские, конечно, тоже внимательно наблюдали за чужой жизнью. Правда, особенно ухватиться было не за что. Жизнь в господском доме казалась им слишком стерильной. Какой-то жидкой по сравнению с их собственной, словно игрушечная железная дорога с нарядными паровозиками рядом с настоящим грязным вокзалом, пыхтящим разными шумами и запахами, пусть неприятными, но зато живыми.

Сам хозяин появлялся не раньше часа ночи, а то и позже. Кроме него, в доме жили жена и дочь, часто бывала теща. Дочку в школу возил водитель, такой надменный в белом хозяйском «форде», будто и не слуга своего хозяина. А жена пару раз в неделю уезжала на своей крошечной ярко-оранжевой машинке, вылитой карамельке, ее так и хотелось лизнуть.

«Скучает, томится», – судачили тетки. Не то чтобы завидовали, завидовали они своим, а барыня эта, Наташа, находилась от их жизни слишком далеко, но почему-то им хотелось Наташу пожалеть. Ее супруг время от времени давал их мужьям возможность зарабатывать кой-какие денежки, вот и теткам тоже не терпелось что-нибудь в ответ сделать для Наташи. А кроме жалости за ее грустное королевино одиночество во дворце, у теток больше ничего для нее и не было.

Любимым объектом пересудов стала девчонка, дочка. Десятилетняя Сонька была круглой и плотной, как хорошо накачанный мяч, и тетки готовы были с утра до вечера жалеть неудачную девку и ее несчастных родителей. Наташа, высокая, прозрачно-хрупкая, с небольшой светловолосой головкой, беспомощно клонившейся на тонкой шейке, напоминала изящную лилию на длинном стебле, а Сонька была не только толста, а к тому же показательно некрасива. И что удивительно, совсем не похожа на мать. Темные жесткие волосы ежиком стояли вокруг толстощекой физиономии, глазки узкие, и, представьте себе, у десятилетней девочки пробиваются темные усики! Откуда она у них такая! Хозяин, Борис Владимирович, очень даже представительный мужчина, хоть и небольшой, полноватый… Темными волосами Сонька пошла в него, а лицом он скорее всего симпатичный… Местные жители не были в этом до конца уверены, поскольку прямо в лицо хозяину никогда не смотрели. И все равно, мужик с такими-то деньгами не может быть некрасивым. А вот девчонка у них подкачала… Тетки не решались кинуть на Соньку насмешливый взгляд, боялись проколоться, – от хозяина, похоже, ничего не ускользнуло бы, они это чувствовали кожей, а свою девчонку он любил так, что флюиды этой любви обволакивали ее, отделяя не только от сельчан, но и от всего мира. Однако жаль родителей, жаль! Эта жалость отнюдь не была такой чистой, как та, что тетеньки испытывали к одинокой нежной Наташе. Им было все же приятно, что и у богатых случаются неприятности в виде, к примеру, непомерно толстого ребенка.

Тещу хозяина, Аллу Евгеньевну, почитали очень важной в поселке персоной. Готовить никого из местных не допускали, зато уборки и стирки для них завались. И командовала наймом прислуги именно Алла Евгеньевна, моложавая и, на взгляд теток, даже слишком тощая для своих лет. Она всегда им улыбалась. На улыбку ее отвечать не хотелось. Мечталось скукожиться и выставить колючки. Но деньги всем нужны, вот и приходилось натужно улыбаться в ответ.

Сегодня, в пятницу, Наташа рано утром уехала в город не на своей машине, а с водителем и дочкой. С ними же и вернулась. Она всегда покупала к выходным много, и тетки научились по загруженности машины распознавать, будут ли гости. Но сегодня машина была необычайно забита пакетами и цветами до самого верха. Даже на коленях Наташа держала цветочный горшок. В приоткрытое окно высовывались странные красные листья. Проезжая мимо магазина, Наташа помахала рукой стайке томящихся у дверей женщин. Одна из них уже несколько раз приходила убирать дом, стирала, в строго геометрической правильности развешивала белье, и Алла Евгеньевна ее не выгнала, осталась довольна.

– Смотри-ка, Соньку-то на заднем сиденье почти не видно из-за цветов! Это ж надо додуматься, цветы сюда из города возить! Да еще зимой!

– Тебе-то что! Гости у них, значит, будут! Это хорошо, что гости, назавтра убирать позовут!


Наташа еще не проснулась окончательно, а боль уже ныла. Сидела наготове у постели, как щенок, страстно и терпеливо поджидающий прогулки, доверчиво дала лапу – на, возьми меня. Этой ночью, после перерыва больше чем в месяц, Боба наконец обратил на нее свое милостивое внимание. Лучше бы он опять остался в кабинете и не спал с ней, чем так, как этой ночью, – обидно-равнодушно, как механический мужчина с механической женщиной. Их отношения и прежде не отличались страстностью, но это были ИХ отношения, со сложившимся годами привычным любовным порядком. А вчерашней ночью с Наташей был чужой человек. Минут десять был. Или восемь. Сейчас между ними словно огромное черное пространство, еще более страшное от того, что Боба лежит рядом. Наташа попробовала прижаться к мужу, притаилась, будто в полусне. Боба отодвинулся.

Наташина связь с Бобой была такой, словно он у нее только что родился. Но ведь это именно мать настроена на ребенка всем своим существом, а ребенок просто живет, старается. Один конец их общей веревочки всегда волновался у Наташи в груди, а сам Боба болтался на другом конце, уверенный, что он сам по себе, отдельно от Наташи.

Уже больше месяца Наташа прислушивалась и приглядывалась, старалась и не могла уловить, что же в нем колобродит. До тонкостей разбирала сама с собой возможные ситуации: бизнес – неприятности – большие денежные потери… любовница – влюбился – хочет уйти… не годились все эти тривиальные причины. Неприятностями в бизнесе он обычно делился, любовница – не причина для тоски. Боба свободен полностью, захочет уйти – поставит Наташу в известность и уйдет. Любая неопределенность с детских лет повергала ее в паническое беспокойство. В детстве Наташа даже просила, чтобы ей заранее рассказали, что именно подарят на день рождения. «Пожалуйста, только никаких сюрпризов!» – умоляла она.

«Я так перенервничала», – подумала Наташа. Так выражалась Берта Семеновна, Машина бабушка… Берта Семеновна давно умерла, но сегодня почему-то вдруг вспомнились эти ее смешные, почти забытые слова.


– Сегодня у нас гости. – Боба встал и потянулся перед зеркальной дверцей шкафа.

В небольшой спальне было несколько зеркал, расположенных так, что, куда ни повернешься, всюду натыкаешься на свое маленькое или большое отражение – в полный рост, поясной портрет, бюст или в крайнем случае голову. Можно было подумать, что сексуальная жизнь в этой спальне вовсе не более чем скромная, а отличается разнузданностью борделя.

– Будут родители и Гарик с Ритой, – добавил он.

«Плечи, руки, какой же он у меня… красивый», – счастливо перечисляя свое достояние, привычно подумала Наташа. Но ее неприятно кольнуло равнодушие Бобы к ней. Раньше после любви он еще какое-то время бывал с ней нежен…

– Как родители? Как Гарик с Ритой? Я же тебя еще в начале недели спрашивала, можно ли мне пригласить Нину с Антоном?.. – Наташа постаралась скрыть обиду и поспешно встала рядом с Бобой, прижавшись к нему тонким плечиком. – Так что, мне сказать им, что сегодня отменяется?

Влажные со сна, сильно вьющиеся кольца светлых волос оказались у Бобы на груди, и он слегка отмахнулся – щекотно, мол, отодвинься. Даже босиком Наташа была заметно выше мужа, и на фоне его коренастого тела со слегка оплывшими плечами и плотными жировыми валиками на спине казалась особенно хрупкой. Как длинный тонкий музыкант рядом со своим контрабасом, массивным и значительным.

– А как же моя мама? Она же собиралась сегодня остаться в городе… Вдруг она не сможет приехать? Если твои родители будут без нее, мама обидится.

Расстроенная Наташа походила на олененка и большими влажными глазами, и нервно переступающими, слишком длинными и тонкими ногами, которые как-то ненужно и глупо виднелись в высоком разрезе шелковой ночной рубашки. Ах, эти полудетские трогательные ножки девочки-манекенщицы – нежные и стройные, правда, с неожиданно долгими ступнями и некрасиво выдающейся косточкой. Наташа как-то забывала помнить, что ноги у нее очень хороши, а про некрасивые косточки помнила каждую минуту, стеснялась своих ног. На пляж старалась надевать носочки и даже домашние тапочки носила закрытые по тонкую щиколотку.

– Твоя мама может идти в жопу, – равнодушно предложил Боба. – Как вариант. А хочет, может идти еще куда-нибудь… – Боба зевнул. – Нину с Антоном не отменяй, пусть будут. Стол сделай по полной программе. Деньги в ящике стола. Все.

Глава 2. НИНА

– Женечка, Венечка, мама, я пришла! – с порога радостно крикнула Нина, опустив на пол в прихожей огромный пакет с надписью «Пятерочка», из которого веером торчали длинный, обсыпанный маковой крошкой батон, бугристая палка копченой колбасы «Преображенская» и чуть увядшие на кончиках зеленые перья лука. Черно-белую лакированную сумочку и рыжий дамский портфель Нина уместила на тумбочке поверх красочной стопки журналов «Дизайн», «Интерьер» и «Ваш дом». Рядом приткнулись боксерская перчатка, из которой торчал красный паровозик, прозрачный цилиндрик с теннисными мячами «Wilson» и учебник «Русский язык. 3 класс» мрачного фиолетового цвета. При виде учебника Нина поморщилась и прошептала: «К завтрашнему уроку выучить орфограмму и написать сочинение о своей квартире». Текст учебника снился ей иногда абзацами, а иногда целыми параграфами.

Пакет свалился набок, и батон растянулся на полу. Переметнувшись через батон, в пакет ринулась кошка. Серая с серыми же, чуть темнее, полосками Пуська выглядела подчеркнуто демократично, словно гордилась помойным происхождением. Пуське и Нине очень повезло друг с другом. Прошлой зимой на кухне поселилась мышь. Нина визгливым вихрем взлетала на табуретку при каждом подозрительном шорохе и каждый вечер умоляла мужа сделать хоть что-нибудь. Потому что она, Нина, от всего на свете может его и Женечку спасти – от пожаров и наводнений, голода и болезней, а он всего лишь раз в жизни должен защитить супругу от мыши. Мышеловку ставить нельзя, ведь Дмитрия почти не бывает вечерами дома, и ей самой же пришлось бы, страшно даже сказать… освобождать мышь из мышеловки.

Пришлось Нине разделить жизненное пространство с мышкой. Однажды вечером Нина, как всегда, дрожала в углу кухни на стуле, стараясь не смотреть по сторонам, а мышка разгуливала у раковины и позванивала чашками, будто собиралась пить чай. Нина выскочила из квартиры в слезах, а Пуська в это время серым комочком замерзала на лестнице. И две бедные души, Нинина и Пуськина, встретились. Нина просто пожалела котенка, вовсе не рассчитывая на законную кошачью пользу от полумертвой от голода комковатой Пуськи. Но как только Пуська водворилась в доме, мышь покинула Нину навсегда. Нине повезло, что Пуська не оказалась котом. Хоть Нина и обязана кормить животину, лечить и выслушивать, но все же не так по-солдатски безусловно, как своих мальчиков – Антона, Женечку и Венечку, и еще маму, которая становилась все бестолковей и суетливей. А иногда Нина даже могла рассчитывать на Пуськино почти бескорыстное сестринское понимание.

– Женечка, я купила твой любимый тортик, шоколадный! Венечка, ты где? Мама, ты сделала с Венечкой уроки? – Нина выудила цеплявшуюся за колбасу Пуську из пакета с продуктами, сбросила туфли на высоких каблуках и, растопырив пальцы, постояла на холодном полу, наслаждаясь проникающей в усталые ступни прохладой и Пуськиной теплотой у груди. – Ах, черт, тортик в машине забыла! И еще Венечкины краски!

Женечка зачарованно глядел на экран компьютера. На экране раздражающе мельтешили рыцари и драконы из игры «Герои магии и силы». Первоклассник Венечка при пиджаке и галстуке, замерев, стоял за спиной брата.

– Мама, почему Венечка не переодел форму? – крикнула Нина, счищая ком жевательной резинки, прилипший к рукаву пиджака. – Мне опять гладить костюм!

Вздохнув, Нина заковыляла на каблуках во двор, к машине. Вытащила из своей старенькой, доставшейся после Антона «шестерки» тортик, осторожно, почти неслышно закрыла дверь, привычно вздохнув: «Слава богу, не развалилась». Усаживаясь в машину, Нина всякий раз опасалась, что по дороге отвалятся колеса, отъедет багажник, а она останется одна с рулем в руках и с чем придется. Например, только с передним сиденьем. Ах да, еще Венечкины краски, где же они? А-а, вот, под сиденье завалились! Нина занервничала. Через час надо выезжать, Боба не терпит опозданий.

Она жарила курицу, резала салат, снимала постельное белье с протянутой в коридоре веревки.

– Опять бабушка простыни поперек квартиры развесила, – недовольно заметил Женечка, выныривая из-под веревки. – А Венька – гад, украл мои краски!

– Я купила Венечке краски!

Нина обхватила Женечку за шею и громко чмокнула воздух, привычно подумав, какой же он у нее маленький. Хрупкий и бледный Женечка напоминал ей придорожный цветок с поникшей головкой. Зазвонил телефон, и с Женечкой под мышкой Нина взяла трубку.

– Ваш сын мешает мне вести уроки! – без предисловий заверещала математичка.

Она, кажется, даже не поздоровалась. Математичка была еще и классной руководительницей и позванивала с настырной регулярностью кукушки, которая ежечасно вылезает из стенных часов со своим никому не нужным «ку-ку», лишь раздражающе нарушая правильный ритм жизни.

Математичка продолжала Нину пугать:

– Он пел на уроке!

– Ужас! – неискренне возмутилась Нина.

– Кто из него получится?!

– Может быть, музыкант? – неосторожно предположила Нина и, спохватившись на громко лающее молчание в трубке, добавила заискивающе: – Надо же, вы только подумайте – петь! Я… мы примем меры!

Дома Женечка вился вокруг Нины ласковым дымком. Она решительно не понимала, как же получается, что этот нежный, почти бесплотный малыш, улетучиваясь в школу, материализуется в кого-то, кто, как сообщали Нине последние записи в дневнике, «кидался булочками, скакал по партам и на уроке целился циркулем соседу в глаз».

– На него жалуются все. Две двойки по русскому!

– Я понимаю, как вам с ним трудно, я все понимаю, – осторожно-ласково, почти по слогам, словно дебилу, втолковывала Нина. – Завтра я зайду, да-да, завтра же…

Математичка злобно шваркнула трубкой, пролаяв на прощание что-то вроде «Ну, погоди!».

«Математичке конфеты, а англичанке что? Может, билеты в Мариинку? Опера или балет?» – быстро прикинула Нина и развернулась к кухне. Женечка ангелом поплыл за ней.

– Что у тебя в школе? Женечка!

– Все очень-очень хорошо, – застенчиво отозвался Женечка.

– А почему меня все вместе вызывают? – засмеялась Нина. – Чтобы сказать, какой ты хороший мальчик?

Женечка обиженно отлепился от нее и, подергивая узкими плечиками, горестно прошелестел мимо и улетучился в детскую. Почти в ту же секунду раздался энергичный вой – старший брат отогнал Венечку от компьютера.

– Нинуля! У меня сегодня целый день скачет давление! – из своей комнаты выплыла Аркадия Васильевна в блузке с кокетливым бантом и синих шерстяных рейтузах с отвисшими коленями.

– Мамуля, ты юбку забыла надеть.

– Я не забыла, – невозмутимо отозвалась Аркадия Васильевна. – Зачем мне юбка? Я у себя дома.

– Я куплю тебе швейцарский аппарат для измерения давления. Автоматический. – Нина на секунду прижалась к матери плечом. – А ты за это надень юбку.

– Мама! Я получил синий кружок по математике! – на кухню колобком закатился Венечка. Первоклассникам пока не ставили оценок, синий кружок был эквивалентом двойки.

Нина решила, что не станет придавать значения кружкам, иначе свихнуться недолго. Розовый и плотный, похожий на веселого снеговичка, Венечка доставлял ей в основном технические хлопоты – помыть, накормить, уложить спать. С младшим сыном Нине всегда было весело и небеспокойно. Венечка походил на Нину твердой решимостью наслаждаться жизнью, и пока они с Ниной изо всех сил наслаждались друг другом.

– Я сегодня тоже получил замечание! – гордо провозгласил Венечка. – Я ел на уроке.

– Что? Что ты ел? – забеспокоилась Нина.

– «Твикс». Сделай паузу, скушай «Твикс»! – рекламным голосом продекламировал Венечка, весь – одна улыбка.


– Нина! Дай мне что-нибудь поесть! – На кухне неожиданно возник Антон.

Сама Нина обитала одновременно везде – на кухне, в ванной и детской, а в спальне появлялась уже только перед сном. А Антон всегда проскальзывал домой неслышно, так что она могла неожиданно обнаружить мужа в спальне, где он прятался с книжкой или тихо разговаривал по телефону.

– У нас дома очень шумно! – недовольно выговаривал он жене.

– Антоша, у нас мальчик и еще мальчик, – отвечала Нина, виновато улыбалась и закрывала дверь в спальню поплотнее.

Сегодня она не готовила взрослый ужин, считая, что Антон поест в гостях. На Венечкиной тарелке лежала куриная ножка и салат из помидоров и огурцов. Венечка не любил овощи, ему нельзя было дать целиком помидор или огурец, нужно было обязательно очень мелко порезать и замаскировать сметаной или майонезом, чтобы он сделал вид, будто не понял – овощи это, фрукты, рыба или мясо.

Нина быстро подала мужу детскую курицу, на ходу соображая, что дать детям, – сосиски быстрее, но к ним нужен гарнир… тогда лучше пельмени.

– Мама! Я же просил макароны! – склочно заявил Венечка, набирая обиду.

– Поняла, сейчас сделаю! – быстро выстрелила Нина, стараясь успеть до зачатия скандала – Венечка всегда яростно защищал свои права по части еды.

Антон, не отрываясь от курицы и свежего номера «Итогов», пробормотал:

– И где моя черная вельветовая рубашка? А светлые джинсы? Не «Lee», a «Hugo Boss»?

Нина вкрадчиво спросила:

– Антоша, как рыба, вкусная?

Антон кивнул, мол, «ничего рыбешка», но, раздумав сейчас смеяться над его привычной рассеянностью, она поспешно выдала все разом:

– Черная рубашка неглаженая… я уже не успею погладить… Боба будет сердиться, если опоздаем. У Женечки двойка по русскому… и по математике. У Венечки синий кружок. Что будем делать? Может, договориться с математичкой, чтобы она с Женечкой позанималась? По-моему, ее уже тошнит от моих конфет! Как ты думаешь?

– Мне нужна к этим джинсам черная рубашка…

– Мама, помоги залезть в ванну! – крикнул Женечка. – У меня нога сегодня болела, боюсь еще поранить!

Нина с Венечкиной помощью погрузила Женечку в воду.

– Заноси левую половину тела, теперь правую! – хриплым майорским басом командовал Венечка.

Изображая взглядом нечеловеческое страдание, Женечка вытягивал из воды ногу, на которой с трудом можно было разглядеть крошечную ссадину.

– Меня сегодня в школе тошнило… – доложил Женечка, томно вручив маме свою ножку. Он тянулся к Нине, как цветок на вялом стебельке. – Если точнее, то от десяти до половины одиннадцатого…

Нина привычно прикоснулась к его лбу губами. Аркадия Васильевна, всю жизнь проработавшая участковым врачом, воспитала Женечку настоящим докторским внуком. Женечка относился к своему организму с недоверием и опаской, как к постороннему зловредному механизму, от которого в любой момент можно ждать подвоха. Он задабривал организм особенно Нининым вниманием, трепетал перед ним и подхалимничал. То измерял организму температуру, то профилактически объявлял себя больным, на всякий случай заискивая перед организмом, как бы не заболеть. Каждый вечер Нина ощупывала и оглаживала совершенно здорового Женечку и засовывала ему градусник под мышку так же машинально, как готовила еду, стирала и убирала. Слава богу, что младший, Венечка, ненавидел лечиться!

Нина вынула Женечку из ванны, розового и блестящего, как новенькая перламутровая пуговица.

– Померяешь вечером температуру без меня? – осторожно попросила она, водя утюгом по черной вельветовой рубашке. – А я позвоню и узнаю у бабушки, какая температура. Будет даже интересно.

По тихому выражению кроткой обиды на лице сынишки Нина поняла: придется самой проделать необходимые процедуры. К тому же надо было зализать раны, попросить прощения за то, что вечером уходит. Такой уж у нее с Женечкой ритуал.


* * *

В прихожей Антон придирчиво оглядел Нину.

– Ты что, собираешься идти в этой юбке? У тебя же подкладка оторвалась! И почему ты лезешь в коричневые туфли, а берешь при этом черно-белую сумку?! – Сумочка от Армани, дно и ручки из белой кожи, остальное из черной. Последняя коллекция. Антон всегда дарил Нине на день рождения изящные вещи, его они радовали. Он оглянулся и прошептал: – Скоро станешь такой же распустехой, как твоя мама!

Нина засмеялась:

– Что бы я без тебя делала, Антоша! А я так весь день сегодня и ходила. Да к тому же еще и с рыжим портфелем! Так торопилась с утра, до сих пор и не заметила, что на мне надето!

– Быстро переоденься! – скомандовал Антон. – Черные брюки, замшевую голубую рубашку, черные туфли! Сумку можешь оставить эту.

Антон дружески пихнул Венечку в плечо, погладил томного Женечку по голове, сгреб с тумбочки ключи от машины, зажигалку и телефон, все в одинаковых черных кожаных футлярчиках «Hugo Boss».

– Мама! – прощально взвыл Женечка. – Мне же еще надо сочинение! Про свою квартиру! Я один, что ли, должен его писать… – Он страдальчески глядел вслед Нине. По его сморщенному личику словно бродила какая-то мысль. Выражение мордашки словно на секунду приостановилось на полпути от страдальца и ангела к тому неизвестному Нине мальчишке, что «бросался в девочек тапками, дрался портфелем, с разбега налетел на директора школы…».

– Завтра напишем, хорошо, Женечка? Ах ты, черт! – Она обернулась к мужу: – Постельное белье поменять забыла! Три дня спим на одном и том же! Вернемся? Я быстро!

Антон, нахмурившись, покачал головой.

– Прощайте! Дай вам Бог! – Даже провожая дочь и зятя утром на работу, Аркадия Васильевна всегда изобретала что-нибудь очень пафосное, будто прощалась навсегда.

Они ушли. Суетливое Нинино хозяйство немедленно зажило своей жизнью. Аркадия Васильевна с внуками наперегонки бросились к телевизору смотреть запрещенных детям «Ментов», Пуська вгрызлась в «Преображенскую» колбасу, которую давно уже незаметно затолкала лапой в угол, а пучок лука так и остался сиротливо лежать на полу в прихожей.

Глава 3. В ГОСТЯХ У БОБЫ

Наташа ждала гостей с тщательно приготовленным к радости лицом. Услышав шум подъезжающей к дому машины, она вышла на крыльцо, вяло изображая счастливую хозяйку загородного поместья, – в одной руке корзинка с поздними зимними яблоками, кисть другой повисла в нерешительном жесте – не то приветственном, не то прощальном. Потерянный взгляд печальных глаз, одним решительным мазком закрашенных нарочитой щенячьей приветливостью, словно Наташа вот-вот завизжит с придыханием, как в раннем детстве: «Здравствуйте, тетя Зина, здравствуйте, дядя Володя!»

Наташа давно уже не называла Бобиных родителей дядя Володя и тетя Зина. Сейчас она очень старалась перед Владимиром Борисовичем и Зинаидой Яковлевной не допустить в глаза обиду и растерянность. Скрыть от родителей, от Гарика с Ритой. Никто не должен догадаться, что у Наташи в жизни неладно! Чужое счастливое лицо Наташа облегченно заменила своим собственным, жалким, немного злым.

– Ой, это вы! Антон, Нина!

Наташа аккуратно примостила корзинку на крыльце и спустилась навстречу Антоновой гордости – почти новому в череде его машин-старикашек пятилетнему джипу «опель-фронтера». Первый в жизни джип! Мечта, воплощение мужского достоинства и состоявшегося самого себя! И джип, и Антон одинаково сияли радостной нарядностью и чистотой.

Боба никогда не возражал против Наташиной дружбы с Ниной. Каждый вечер ровно в половине двенадцатого Наташа устраивалась в кресле и набирала Нинин номер. К этому времени Нина заканчивала текущие дела по детям, маме и хозяйству и приступала к хозяйству завтрашнему – приготовлению обеда. Резала овощи, переворачивала котлеты, помешивала суп, мыла посуду, а зажатая между плечом и ухом телефонная трубка самостоятельно, будто на липучке, держалась на Нинином теле. Иногда Нина случайно нажимала подбородком на рычаг, и тогда Наташа перезванивала.

Наташа сбежала с крыльца, нетерпеливо, почти хищно вытащила Нину из машины, прижалась. За ней мячом скатилась Соня, повисла на Нине с другой стороны.

– Как хорошо, что это вы! – Будто позавчера Наташа не заезжала к Нине в издательство, будто и не пили они кофе в соседнем кафе и сегодня днем не говорили по телефону. – Антоша, дай девочкам посекретничать, пока никто не приехал, – попросила Наташа. – Соня, а ты иди к себе, у тебя сочинение не дописано.

В доме было две гостиных – парадная, где уже накрыли стол, и маленькая, уютная, в ней помещались только два кресла и диван, толстые и цветастые, как взбесившаяся весенняя поляна. Наташе было там уютно, несмотря на украшающую стены коллекцию тонконогих большеусых жуков в специальных застекленных коробках-гробиках. Наташа на гробики старалась не смотреть. Будь Боба дома, он прогнал бы их в маленькую гостиную. Ему хотелось, чтобы все происходило согласно этикету – большие гости в большой гостиной, маленькие – в маленькой. Ну а в его отсутствие Нина с Наташей по извечной привычке двинули на кухню.

– У тебя здесь как в космическом корабле! – Нина взглянула на свои часы.

В небольшой кухне со светлой дубовой мебелью со всех сторон разноцветным миганием пульсировали таймеры. Подрагивала зелеными цифрами «21.30» плита, ярко-синий сигнал «17.45» посылала микроволновая печь, красными точками вспыхивал музыкальный центр. Бобе нравилось покупать технику. Правда, он загорался интересом, как таймер, на время. Уважительно рассматривал новый предмет и забывал о нем навсегда. Наташа пользовалась только тем, что не было таким навязчивым, чайником например. Все остальное мигало впустую, бесполезно.

– Представляешь, какой сон мне приснился, – принялась откровенничать Нина.

Наташа сладострастно приготовилась слушать. Нина как-то особенно затейливо толковала сны. Жаль, что сама Наташа снов не видела, а если ей и снилось что-то, первая мысль при пробуждении была – как бы не дать сну растаять, чтобы успеть пересказать его Нине. Но как только сознание полностью возвращалось, сон улетучивался.

– Так вот, снится мне, что я рожаю. И лежу в роддоме на одной кровати с какой-то молодой девочкой.

– Тебе кровати, что ли, не хватило? Бедная ты моя!

– Девочка сталкивает меня с кровати на пол. Я лежу на полу, и тут приходит врач. И не удивляется, как будто у них так принято – на полу рожать. Врач говорит мне так небрежно: «У вас проблемы. Лейкоцитов много». Я рассердилась, спрашиваю: «Почему?» А он отвечает: «Старость не радость!»

– И какой же смысл в таком сне? – хихикнула Наташа.

– Это знаковый сон! Молодая девочка спихнула меня с кровати, значит, мне уже нельзя рожать. Нет места, понимаешь? Я уже не по праву там была, в роддоме… Старые мы для этого! – Гордая таким ловким толкованием сна, Нина довольно улыбнулась.

Наташа, горестно вздохнув, оглянулась на дверь и понизила голос:

– Знаешь, я только тебе могу сказать… я постоянно об этом думаю… ну, о том, что я старею, вот видишь, здесь! – Наташа показала на дрожащую сеточку тонких подглазных морщинок. – И здесь, и вот еще одна! – Она с привычной точностью тыкала пальцем в еле заметные тонкие линии на лбу и возле губ. – Я хочу сделать операцию! Это самое кардинальное – подтяжка. Раз – и все!

Наташа скупала все глянцевые журналы. Пролистывала небрежно, над рекламными объявлениями замирала, впивалась глазами в развязные обращения: «Вы не любите целлюлит? Только у нас ошеломляющий эффект»… «Мы сделаем ваше тело, лицо и душу моложе и счастливей!» Наташа не любила целлюлит и хотела сделаться моложе и счастливей. «Пластика век традиционно и без разреза». Наташа хотела традиционно и без разреза тоже хотела.

Как Алиса в Стране чудес, бросившаяся за кроликом вместо того, чтобы зевать под деревом, Наташа с робким восхищением вглядывалась в загадочные влекущие слова «мезотерапия», «фотосклерозирование», «миостимуляция», «липосакция», «перманентный макияж»… Заснуть пожилой лягушкой – проснуться юной царевной. Ее манило все, что обещало мгновенные кардинальные изменения… «Уменьшение объема щек». Может быть, ей надо? «Лазерная коррекция лопоухости с пожизненной гарантией». Наташа проверила свои уши – нет, это, пожалуй, ни к чему.

Журналы предлагали Наташе лечение аноргазмии и фригидности. Аноргазмия – это когда не бывает оргазма, догадалась Наташа. Нам не до собственных оргазмов, сначала исправим лопоухость и сократим щеки.

Не выпуская журнала из рук, Наташа приступала к детальному рассматриванию себя. Лицо в зеркале выглядело хищным, лисьим. Морщинки на лбу, морщинки под глазами… Наташа еще не привыкла подкрашивать волосы и, вырывая седые, противно торчащие нити, каждый раз обрушивалась в недоуменное злое отчаяние. И морщины, и седина, и Бобино равнодушие напали внезапно, и в один непрекрасный день она увидела в зеркало не самую красивую девочку Наташу Васильеву, а почти сорокалетнюю Наташу, которая к тому же старше своего мужа на год и два месяца.

Год! И два месяца! Женщина, как говорится, в возрасте! Выражение-то какое противное! Специально, чтобы Наташу обидеть. Журналы со спасительными адресами клиник лежали стопкой у кровати. Если все станет совсем худо, ей пригодится «ведунья в третьем поколении»? Или «деревенский наследственный приворот навсегда»…

Нина незатейливо покрутила пальцем у виска.

– Тебе же всего тридцать семь! По нынешним временам еще молодость! Ты не всерьез это говоришь, я не верю! И потом, страдания стареющей женщины столько раз описаны в литературе…

– Первый поцелуй тоже много раз описан в литературе, а когда ты сама первый раз поцеловалась, ты что же, решила – а-а, барахло, ерунда? – возразила Наташа.

В ней жило теперь постоянное смутное беспокойство. Очень хотелось беспокойство изгнать, объявить недействительным, но… вдруг стало расплываться лицо. Немного отвисли щеки, ослабел подбородок, овал лица был уже не четким, как прежде, а каким-то волнистым. Она старалась делать специальные упражнения для укрепления лицевых мышц, надувала щеки и выдвигала вперед челюсть. Сначала упражнялась, пока готовила еду или смотрела телевизор, и постепенно приобрела привычку использовать для этого любую свободную минуту. Однажды в машине, пережидая пробку, задумалась и вдруг поймала на себе странный взгляд соседнего водителя, удивленного тем, что женщина в дорогой машине грозно двигает челюстью и изо всех сил надувает щеки. Ей даже стало казаться, что она по-другому пахнет. Не цветком, как раньше, а женщиной.

– Я была у гинеколога. Мне сказали, что у меня несколько небольших миом.

– Что это? – испуганно вскинулась Нина.

– Это возрастное, все нормально.

Наташа представила, как будет портиться изнутри, словно зарастать бородавками… Она зарастет бородавками, а Боба женится. На молодой, длинноногой, с маленькими изящными ступнями… Наташа жалобно скривилась.

Нина всегда резво бросалась утешать чужое страдание, как кидается в драку еще ни разу не подранный собаками эрдельтерьер, и сейчас, хотя Наташины горести показались ей игрушечными, она немедленно ринулась жалеть:

– У тебя совсем нет морщин! Я, например, растолстела, как свин, и ничего. Ты такая красивая, тебе ни за что не дашь тридцати семи! И тридцати тоже не дашь, честное слово… – увлеченно нашептывала она и вдруг заметила, что Наташа плачет под ее ласковое бормотание. – Ты мне не ври, Наташка! Морщины, подтяжки! Что у тебя с Бобой?!

Наташа ослабевшим от ее любовного тепла голосом пробормотала:

– Один из Бобиных партнеров по бизнесу ушел от жены. Ушел, ты даже представить себе не можешь, к кому – к дочке своего друга. Ей девятнадцать, и она уже беременна… А ты говоришь, я красивая…

– Господи, а ты при чем?

– При том! Он со мной почти не спит… Ему стало меньше надо…

Чистейшее вранье. Сегодня она убедилась, что Бобе не надо от нее ничего. Но признаться в этом стыдно даже Нине. Он совершенно равнодушен к жене, а раньше после любовных утех хоть минутку бывал с ней нежен. Значит, все делал из вежливости. Она ему не нужна…

Месяц назад Наташа, смущаясь и делая вид, что покупает не для себя, а в подарок, приобрела на лотке нарядный толстый том с полураздетыми любовниками на обложке. Тщательно изучив красочные картинки и описания, Наташа поняла: то, что она считала любовью, на самом деле туповатые скучные «супружеские отношения». В книге это называлось «рутинный секс». Одна и та же поза, одна и та же Наташа… Весь месяц готовилась. Вчера попыталась стараться, но ничего не вышло. Нина бы ее пожалела, но разве такое расскажешь…

Нина поглаживала, уговаривала и утешала подругу, как успокаивала Женечку, маму и Антона. Обычно резковатая, порывистая и не слишком уютная, при виде чужого страдания она преображалась. Умела утешить так, что казалось, в прохладный летний день чуть-чуть покачиваешься в гамаке под невесомым пуховым одеялом.

Насытившись Нининой нежностью, Наташа последний раз хлюпнула носом:

– Нинка, я свинья, все о себе… Расскажи, что вы решили с отпуском. В Турцию или в Грецию?

– Ой, ты же не знаешь! – оживилась Нина. – Никуда мы не едем, ни в Турцию, ни в Грецию. Женечке предложили на месяц поехать в Англию со школой. Англия, кстати, дороже, чем наша Турция! Намного. На пятьсот долларов.

– Намного… – озабоченно повторила Наташа.

Нина вздохнула. Наташа, тратившая пятьсот долларов невзначай, искренне сочувствовала подруге. Если бы Нина сказала, что ей не хватает пятьсот тысяч долларов или пятьсот копеек, сочувствие Наташино было бы таким же горячим и абстрактным. Иногда это раздражало. Что она, в самом деле, как дитя малое, давно ли сама… Но Нина почти всегда была легка и независтлива, Наташа чаще бывала молчалива о своих делах, чем нетактична, и они умудрялись существовать параллельно, почти никогда не обижая друг друга космическим различием доходов.

Нина внезапно рассмеялась:

– Не расстраивайся, Наташка. Мы стареем, но и мужики наши тоже. У одной моей подруги муж только займется с ней любовью и сразу кряхтит: «Подожди, спину схватило!» Только опять начнут, а он: «Погоди, теперь ногу свело».

– И что она? – заинтересовалась Наташа.

– Ждет, а что делать? – Нина засмеялась. – Так что наши еще хоть куда… А если серьезно, мне иногда бывает Антона жалко… Как подумаю, что молодость прошла, а у него никого, кроме меня, и не было никогда… Бедный!

– Ты так уверена, что он тебе не изменяет? – строго спросила Алла Евгеньевна.

– Мама, что ты всегда крадешься, – недовольно оглянулась на мать Наташа.

– Он мне никогда не изменял! – убежденно ответила Нина. – Алла Евгеньевна, здравствуйте! Вы замечательно выглядите.

У Аллы Евгеньевны было слишком маленькое для сухой высокой фигуры вертлявое личико с тонким, скривленным в постоянной гримасе ртом. Алла Евгеньевна скользила по дому зятя, как Нинина кошка, – была одновременно всюду. «У ней не лицо, а фига», – плевалась домработница, когда Алла Евгеньевна отворачивалась. И высовывала ей вслед язык.

– Смотри, Нина, что я на распродаже в «Высокой моде» купила! – Алла Евгеньевна повертелась, показывая белый джинсовый костюм, украшенный тонкой кружевной прошивкой с блестящими разноцветными бусинками.

«Совсем ошалела», – показала Наташа глазами.


Боба с Наташей не так давно переехали в этот дом из крошечной двухкомнатной квартирки и деньги стали тратить без оглядки только в последние годы. В новую богатую жизнь Наташа вошла как-то задумчиво. Застенчиво даже. Алла Евгеньевна же в богатство зятя бросилась с разбегу, страстно. И наслаждалась новыми возможностями гораздо больше, чем дочь. По магазинам шныряла и так гордилась своим умением добывать вещи со скидкой, словно была для зятя ценным работником, в поте лица своего приносящим значительный доход.

– Смотри, Боба, это пальто стоило семьсот долларов, а я его купила за триста! – хвасталась она.

– Тогда давайте сдачу, Алла Евгеньевна, с вас четыреста долларов! – отвечал Боба.

Теща пугалась, затем улыбалась сдержанно.

Наташа от неловкости, что ей прислуживают, в присутствии домработницы до сих пор металась по комнатам с тряпкой – так ей казалось приличнее. Алла Евгеньевна с наслаждением вступала в хозяйские отношения с прислугой. Выгнала всех городских, временно успокоившись на безропотной местной тетке.

Алла Евгеньевна выглянула в окно:

– Приехали Зина с Володей, и Гарик с Ритой с ними. Иди встречай, Наташа.

– Бегу. – Наташа не двинулась с места. – Сначала Гарик скажет, что у нас неприличный дом, потом с недовольной рожей потребует еды, до того как все за стол сядут, будто потерпеть не может… Господи, за что мне это!

Алла Евгеньевна нахмурилась:

– А если бы Бобочка услышал? Приехали родители и родной брат твоего мужа, и ты должна! Пойду сама встречу. Зина, Володя, Гаричек!.. Я иду!

Наташа прошипела вслед матери:

– Как тебе «Бобочка»? Всю жизнь меня шпыняла, что я неправильно замуж вышла, и от Гарика ее трясло, и на тебе – «Бобочка», «Гаричек»…

– Ну, хорошо ей живется с Бобиным богатством, так радуйся, – миролюбиво произнесла Нина.

– Что бы я без тебя делала!

Наташа вышла из кухни в длинный коридор. В безопасном конце коридора столкнулась с Антоном и, оглянувшись, привычно-быстро прижалась к нему всем телом. Вдохнула его запах, поцеловала, мгновенно провела его рукой по своему телу и выбежала встречать гостей.

Ее связь с Антоном длилась давно. Когда-то, в самом начале, она была в него влюблена, а теперь их отношения стали такими уютными и домашними, что ей иногда казалось странным, как это Боба и Нина ничего не знают. Наташа никогда не считала эту связь изменой Бобе. Мужа было так много в ее жизни, что встречи с Антоном – все равно что форточку открыть. А надо же человеку хоть иногда дышать свежим воздухом! Она удивилась бы и даже обиделась, если бы ее обвинили в предательстве Нины. Нищие не выбирают. И у нее никого не было, кроме Нины с Антоном. К тому же из них двоих Нину она любила больше.


Нина смотрела в окно. Старшие Любинские вышли из «Волги» и направились к дому, а Гарик с Ритой, приехавшие вслед за ними на новенькой «девятке», долго пытались примостить машину в самом удобном месте. Рита притоптывала возбужденно, размашисто жестикулировала:

– Руль влево, теперь вправо… да нет же, Гаричек, вправо!

Гарик небрежно-величаво крутил головой по сторонам, резко газовал-тормозил, в результате бестолково ерзая на месте. Наконец Рита не выдержала, громко закричала:

– Налево рули! Теперь направо. Сдай немного назад, еще направо. – И так они дружно вдвоем гордились, пока Гарик наконец не нашел достойное себя место, напрочь перегородив Бобе въезд в гараж.

Нина не виделась со старшими Любинскими около полугода и теперь на мгновение удивилась, что они уже вовсе не те, что продолжали жить в ее воображении. Те, сорокалетние, были «родители», конечно, но – мужчина и женщина. А эти, нынешние, – старички.

Огромный Владимир Борисович с годами поплыл, обмяк, словно на его широкие плечи свалился сугроб, Зинаида Яковлевна сохранила чудную теплую смуглоту кожи, но все больше становилась похожей на увядшую грушу, пышную внизу и сморщенную наверху.


– Т-тут у вас безопасно машину оста-авлять? – На кухню заглянул Гарик. Щуплый и узкоплечий, он так значительно вдвигал себя в пространство, что немедленно становился главным. – Я т-только что к-купил, на п-последний гонорар.

– Ты что, Гарик, здесь же Бобины дорогущие машины стоят, – удивилась Нина, – а ты за «девятку» беспокоишься…

– Нина, дай чего-нибудь п-поесть!

– Бутерброд сделаю. Буженина есть, шейка, карбонат? – с готовностью перечислила Нина. – Ты же любишь мясо. Или тебе сейчас нельзя свинину? – простодушно поинтересовалась она.

Гарик презрительно фыркнул.

В детстве Нина как следует не знала, что такое еврей, слышала, как Владимира Борисовича с Зинаидой Яковлевной называли «один целый еврей», но еврейских черт ни у того ни у другой не различала и вообще считала «одного целого еврея» одной из многих прекрасных непонятностей их жизни. Теперь, когда она знала, что Владимир Борисович наполовину еврей, а Зинаида Яковлевна наполовину еврейка, ей казалось, что к старости еврейские половины во внешности обоих обозначились ярче и даже расшалились.

Смутное половинное еврейство родителей давало сыновьям, Бобе и Гарику, большое пространство для маневра. Гарик вместе с русской Ритой, до замужества далекой от любой религии, поначалу выбрал быть евреем. Они с Ритой соблюдали кошер, не брились, не мылись и ходили в тряпочных тапочках на Ям Кипур. Даже подумывали о том, чтобы Рите принять гиюр, стать настоящей женой иудея по иудейскому закону. Рита начала было изучать Тору, но Гарик вскоре перешел в православие, и они принялись так же истово поститься в Великий пост, ходили на исповедь к специальному, интеллигентскому батюшке. Затем Гарик с Ритой некоторое время снова не были евреями, изредка правоверными, чаще умеренными и недавно, кажется, окончательно вернулись к христианству. Рита была так Гарику предана, что, следуя его духовным исканиям, честно становилась еще более правоверной, чем сам Гарик.

Боба Любинский по религиозным конфессиям не метался и ко всем религиям проявлял вежливое равнодушие, обозначив свою позицию просто: «Я в эти игры не играю». Гарик и Рита дополнительно презирали брата еще и за жлобское отсутствие духовных исканий.

Беспокойно покружив по кухне, Гарик угнездился в Бобином, самом большом и удобном кресле. Он всегда старался отщипнуть себе кусочек самого лучшего: самое удобное место, самое красивое яблоко, самую полную чашку. А прежде чем на это свое вожделенное «лучшее» наброситься, напрягался, как хищная птица перед решительным скачком. Гариковы победы были такими крошечными, что окружающие часто их и не замечали. Но для него вырванные у жизни крошки были брызгами самого прекрасного. От своих скопидомских выигрышей он приходил в мгновенно приподнятое настроение, а от неудавшихся попыток сникал и злился.

Несколько лет назад, когда дети, Женечка и Соня, были еще маленькими, братья Любинские и Нина с Антоном вместе ездили в Крым. В каждодневной близости эти его постоянные ухищрения – выбрать себе солнце посолнечнее, тень потенее, стакан вина пополнее, последним достать мелочь при покупке мороженого – были замечены почти сразу.

Каждый про себя удивлялся несоответствию страстности борьбы и жалкости добычи, но Гарик так радовался всем этим незначащим мелочам, что остальные словно обиженно подумали: «А мы-то что, дураки, что ли?» Гариковы выигрыши стали вдруг казаться вожделенными, и в компании что-то неуловимо нарушилось. Будто Гарик выпустил наружу злых бесенят.

Первыми, как самые чувствительные и не умеющие сдерживать воспитанностью стыдное дурное, пострадали дети. Всегда мирные Соня с Женечкой исступленно делили совочки и ведерки, злобно кричали друг на друга из-за места на подстилках, торговались из-за конфет, фантиков, камушков, и, казалось, вот-вот начнут делить солнце. За детьми принялись предъявлять друг другу претензии взрослые, сначала вяло, потом энергично. С тех пор вместе надолго не ездили, только на несколько дней. Но Гарика и в эти небольшие поездки не брали. Придумывали предлоги или как-то незаметно собирались без него – не сговаривались специально, просто долго не могли решить, куда поедут, а потом вдруг молниеносно собирались, а ему не могли дозвониться. Ну а в последние пару лет уже вообще вместе не отдыхали.

– Смотрю я на ваш д-дом, – невнятно пробурчал Гарик, прожевывая буженину, – неужели нельзя б-было пригласить т-толкового дизайнера… п-постро-или псевдоготическую избу. Это же неприлично – жить в т-таком д-доме!

– Вкусы у всех разные. Выпьешь чего-нибудь? – Нина заторопилась. – Я твою новую книгу дала почитать знакомому редактору из «Азбуки», ничего, ты не сердишься?

– Н-нельзя, нечего ему д-делать в моем т-тек-сте. Они там в «Азбуке» издают всякое д-дерьмо… и что он ска-азал?

– Сказал – здорово. Новое слово в современной литературе, – соврала Нина.

Редактор вернул ей книгу без единого слова, зато кривляясь и гримасничая не только лицом, но и всем телом. Лицо Гарика вдруг стало нарочито безразличным, как бывает у мальчишек, старательно не подающих виду, что им нравится девочка.

– Ах вот как! А он з-знает, что у меня вышло т-три книги? – совсем мальчишечьим тонким голосом пропел он.

Когда речь заходила о собственных книгах, кадык на его тонкой шее подергивался мелкими рывками, а в лице резко прибывало заносчивости от недоступного другим тайного знания.

– Естественно, кто же этого не знает! Они еще будут гордиться, что были с тобой знакомы, – хмыкнула Рита, заглядывая на кухню с лицом, приобщенным к Гарику и его тайному знанию.

Простенькая круглолицая Рита в точности повторяла все Гариковы гримасы, как щенок, копирующий большую собаку, – выходило все точно так, только смешно. От любви к Гарику она как-то странно двигалась, по-петушиному высоко закидывая ноги и выкатив вперед грудь, будто всегда была готова подраться или по меньшей мере толкнуть и объявить дворовым голосом: «А ты кто такой?»

– Привет, Нина, дай что-нибудь поесть.

Нина протянула Рите аккуратный бутерброд.

Гарик грыз буженину, выкусывая жир. «Фу, ест как», – подумала Нина. Рита влюбленно смотрела на мужа, готовая законспектировать каждое движение мысли.

– Ну, Наташа, что вы с Бобой читали последнее время, что смотрели? – поинтересовалась Рита тоном человека, не рассчитывающего получить ответ. – А угощать чем сегодня будешь? Если не о чем поговорить, то хотя бы поесть! – Всем своим видом она выражала презрение думающего человека к окружающему ее тупому благополучию.

– Ну что, за стол б-будем садиться? – закапризничал Гарик.

– У меня все готово, ждем Бобу, – ответила Наташа.

– Ну понятно, вершим бизнес, – насмешливо отозвалась Рита и нарочито зевнула.

Свекровь просительно взглянула на Наташу:

– Гарик нервничает. Давайте сядем за стол, а Боба подъедет!


Боба приехал, когда они уже расположились в гостиной. Входя в гостиную, Гарик, как всегда, насмешливо протянул:

– Богато!

Рита послушно фыркнула.

Никто еще не видел новую мебель, стол и стулья в стиле ампир красного дерева. Боба выбрал, заплатил и, отойдя от кассы, вздохнул: «Выбросил пятнадцать тысяч».

– Похожие кресла стояли в гостиной у Деда, – сообщил Владимир Борисович, – помнишь, Зина?

– Помнишь, Аллочка? – отозвалась Зинаида Михайловна.

Аллочка вздохнула. Дедов гарнитур, конец девятнадцатого века, ампир, Аллочка продала в начале девяностых. Глупо продала – продешевила.

– Наташа, а почему вам так нравится бордовый цвет? – поинтересовалась Рита, окинув взглядом шторы в цвет ковра и обивки стульев. – Мне тут страшновато, в бордовом. Как в гостиной людоеда.

Гостиная выглядела очень мужской. Коллекция трубок, несколько антикварных ваз, рядом грубые рыночные поделки туристического сорта с Гавайских островов, а также якорь, который сам хозяин поднял со дна Ладоги. Не удержался Боба и от странной детали – под лестницей, ведущей на второй этаж, примостились несколько мраморных бюстов. Чьи бюсты – неизвестно. Какие-то женские головки. Технические мелочи-изыски – Боба ими гордился. Например, выключателями, управляемыми голосом. Язык общения с выключателями Боба выбирал сам, в качестве команд использовал пароли. Произнесет одно-два слова – свет выключается. Как-то поменял пароли и забыл Наташе сказать. Они с Соней в темноте просидели до его приезда. «Не специально, я же не специально», – сказал он. Хозяин этой гостиной увлекался всем – жизнью. Хотел – с выключателями беседовал, хотел – на бюст любовался. А от Наташи в гостиной ничего – ни картинки, ни салфеточки, как будто Боба не разрешал ей иметь свой вкус.

– Всем привет, – бросил Боба и сел на свое место.


Нина непрерывно прислушивалась и смотрела на часы. Ей хотелось обставить свой сюрприз поэффектней. Как только Маша позвонит в звонок на воротах, Нина объявит: «Вы не представляете, кто к нам приехал!»

– Что ты все время ерзаешь и озираешься, как беспокойная коза? – недовольно спросил ее Антон, и Нина послушно включилась в застолье.

Звонок раздался, когда все уже выпили и напряжение немного спало, а Нина на минуточку отвлеклась от беспокойного ожидания.

– Я никого не жду, – недовольно сказал Боба.

– У меня для вас сюрприз. Нет, ты не думай, что я сама кого-то к тебе… к вам позвала. – Она покосилась на удивленного Бобу и встала. – Есть только один человек, которого я решилась пригласить без разрешения хозяина… хозяев. Вы даже не представляете, кто приехал – Маша! – Нина торжествующе огляделась по сторонам и повторила: – Маша Раевская.

Гарик оглянулся на Риту:

– У т-тебя с собой есть м-мои книги?

– Конечно, все три. А кто эта Маша?

Все молчали.

– Немая сцена. К нам едет ревизор, – хмыкнула начитанная Рита.

– Побегу встречу, – грузно поднялся Владимир Борисович.

– Тут и без тебя есть кому бежать, – отозвалась Зинаида Яковлевна.

Как по команде поднялись все и, возглавляемые Ниной, гуськом двинулись в прихожую. Боба быстро налил себе виски, выпил и направился вслед за остальными.

Маша улыбалась и возбужденно подпрыгивала на месте, как кукольный Петрушка. Все радостно суетились лицами ей в ответ, Нина со скромной гордостью поглядывала на Бобу, затерявшегося за спинами родителей, которые вновь почему-то на минуту стали «взрослыми» рядом с ними, «детьми».

Первым к Маше, главным, стоял Гарик. Маша хотела его поцеловать, качнулась навстречу и как-то незаметно споткнулась о Риту.

– Рита – жена Гарика, – представила Зинаида Яковлевна.

– Тетя Зина. – Маша приникла к неподвижной Зинаиде Яковлевне.

Алла Евгеньевна выступила навстречу.

– Добро пожаловать, дорогая, – светски-небрежно начала она. – Как добралась? Что за странная идея ехать самой? Боба мог прислать за тобой водителя, – с явным удовольствием выговорила она. – К столу, к столу. Посмотришь, как мы живем. – Алла Евгеньевна скромно повела рукой вокруг.

Еще несколько секунд восторженно-стеснительной суеты в прихожей, Машиных радостных повизгиваний «дядя Володя, Боба, Гарик!», и все уже вновь за столом. Отодвинув чью-то тарелку, Маша выбрала себе место рядом с Бобой, уцепилась под столом за Бобин палец, наклонилась и прошептала ему в шею:

– Может, я зря приехала? Я думала, все будут рады, а они… думаешь, рады? Точно? А то я боюсь сказать что-нибудь не то. Чувствую себя как собака, которая на роликах с мороженым в лапе подкатывает к ресторану, а на двери табличка – собакам нельзя, на роликах нельзя, с мороженым нельзя!

Боба не отстранился от нее, улыбнулся:

– Знаешь, как бывает, когда встречаешь другана из первого класса? Сначала и правда безумно рад. Минут пять с выпученными глазами хлопаешь его по плечу, повторяя: «Ну как ты, старичок?» Потом надо бы поговорить, но о чем? Опять хлопаешь его по плечу с выпученными глазами, уже изображая радость, и мечтаешь уйти…

– Ух ты, Боба!.. – растерялась Маша.


Владимир Борисович в одной руке держал рюмку, а другой гладил сидящую рядом Машу по плечу.

– Я очень счастлив увидеться с нашей Принцессой… Девочка моя, я уж и не думал тебя увидеть. Ну вот, чуть не прослезился, как старикашка…

– Дядя Володя! Я хотела сюрприз! Я доехала на такси за двадцать долларов… – торопливо вступила Маша, явно желая снизить пафос ситуации.

Наташа наклонилась к Нине и шепнула страшным шепотом:

– Маша намного моложе меня выглядит? На сколько?

Владимир Борисович растроганно улыбался.

– Мы жили как чайный гриб. Помните, что такое чайный гриб? Это сообщество микроорганизмов, которое может существовать лишь в симбиозе, вместе. Мы все жили вокруг Деда, одной семьей с Юрой, Аней и Принцессой. Юра, Юрий Сергеевич, – это сын Деда, – добавил он для Риты, – Аня – его жена, а Машка – их дочь. – Он задумался и удивленно пробормотал: – Как странно, у всех вас, наших детей, было столько встреч, столько возможностей, а вы нашли себе жен и мужей в своем кругу… Как царский дом, который замкнулся внутри себя. Прежде чем пить за встречу, давайте вспомним Деда и Берту Семеновну, которые всех нас соединили!

– Да, мы как царская семья, – задумчиво произнесла Наташа. – Только свои, только между собой…

Рита наклонилась к ней:

– Господи, да кто она такая, эта ваша Принцесса? И при чем тут какой-то Дед? Если бы это было так важно, мне бы Гарик рассказал. А он ничего мне не говорил. Никогда!

Часть вторая

Глава 1. ДЕДУШКИНА ВНУЧКА

Разметая лужи, Маша неслась с киностудии «Ленфильм» домой, на Зверинскую, и в ритм своим скачкам приговаривала про себя: «Только бы… прыг… дома были гости… прыг; только бы были дядя Володя… прыг… и Боба… Господи, ну пожалуйста, сделай так, чтобы хотя бы вечером все пришли к нам!»

Во дворе она перевела дух и по привычке загадала: «Если лифт сломан, то у нас гости». Пытаясь перехитрить судьбу, Маша сделала вид, будто не заметила медленно уползающего вверх лифта, и помчалась по лестнице.

– Меня утвердили! На роль! Главную! – крикнула она в тишину квартиры.

– Маруська-дуська, поздравляю! – Юрий Сергеевич растроганно улыбнулся. – Зайди к Бабушке и Деду…

– А Дядя Федор придет сегодня? А где мама? Пусть сегодня все-все-все придут в гости! Вечером! Ты только представь, я – актриса! – Во взгляде, который Маша привычно метнула в висящее в прихожей зеркало, отразилось внезапное изумление. Словно девочка с вырезанными сердечком пухлыми губами и царапиной на щеке была не Маша, Дедушкина внучка, Папина дочка, десятиклассница английской школы на Петроградской, а незнакомое таинственное существо со множеством душ – Актриса. Маша никогда сама не располагала собственным лицом, привычно воспринимала его как поле боя ближайших родственников. Машина мать, Аня Раевская, стремясь максимально приблизить ее облик к своему идеалу красоты, всегда старалась как-нибудь украсить дочь, приладить к ней что-нибудь красивое – бант, заколку, кружевной воротничок, яркий шарфик. Анина свекровь Берта Семеновна, ратуя за лаконичность облика внучки, немедленно сдергивала с Маши «архитектурные излишества». Аня причесывала дочь попышнее, выправляла челочку, завивала ее гладкие волосы на бигуди, подкрашивала «мышиные волосенки» хной. А Берта Семеновна, грозно хмурясь, говорила: «Что это вы мне устроили деревенские завлекалочки!» И требовала убирать волосы в гладкий хвостик.

– Моя внучка не будет похожа на проститутку, – решительно заявляла Берта Семеновна.

– А моя дочь не будет похожа на серую мышь, – не сдавалась невестка.

– У тебя ограниченное понятие о красоте, – пенял Юрий Сергеевич жене. – Тебе хочется, чтобы Машка была пышная красавица, как ты. А у нее совсем другой тип, она – девушка с портретов Модильяни.

Муж научил Аню разбираться в живописи, и она могла ответить со знанием дела: «Для модели Модильяни Маша слишком пухлая» – и учила дочь подводить глаза и выделять карандашиком губы. Накрашенная дочка походила на нечто среднее между ангелом и обезьянкой. Губки сердечком и подчерненные, с поволокой, глаза на непрерывно играющей пухлощекой физиономии.

– Жил на свете человек, кругленькие ножки, – дразнил дочь Юрий Сергеевич. – У тебя кругленькие глазки, кругленькие бровки и кругленький носик, – пересчитывал он.

Эта детская дразнилка лучше всего описывала Машино узкое, вытянутое, как ровный молодой огурчик, личико, и правда состоящее из одних трогательных округлостей. Круглый подбородок с ямочкой, не явной, той, что считается бесспорным признаком завистливости, а просто с уютной впадинкой. Крупный, чуть асимметричный рот, и улыбка всегда кривоватая. Темные округлые брови придавали ее лицу постоянно изумленное выражение, необычного разреза, словно подведенные, серо-зеленые глаза смотрели всегда чуть обиженно. Такой получался печальный Пьеро.

– Дуська, от тебя невозможно взгляд отвести, ты просто завораживаешь! – любовался Юрий Сергеевич.

К хрупкой фигурке Пьеро, с тоненькими, с детской еще кривизной ногами и оттопыренной попкой, будто по недоразумению прилагалась полная грудь. А истина, как всегда, находилась где-то посередине. Маша была все-таки не настолько томно изящной, чтобы, как хотелось Юрию Сергеевичу, решительно объявить ее девушкой Модильяни. Но и теряющейся в толпе одинаковых лиц простенькой смазливой мордашкой тоже не была. Маша и тоненькая, и одновременно пухлая, как помпончик, – можно залюбоваться, а можно с легкостью посчитать некрасивой. Но вот не обратить на нее внимания – невозможно.

Маша завороженно любовалась в зеркале новой, ценной для искусства собой, последовательно придавая лицу томное, задумчивое, счастливое, а затем горестное выражение невысказанной обиды, и вдруг мгновенно улыбнулась одним уголком губ.

– Какая же ты прелесть! Сейчас я тебя поцелую! – восторженно провозгласила она, чмокнула воздух и бросилась через площадку к Деду и Бабушке. – Очень интересная, чрезвычайно важная новость! – интригующе проворковала она в прихожей.

Раевские занимали весь третий этаж. Единственная на площадке квартира образовалась из двух соседних. Та, что слева, побольше, принадлежала Деду и Бабушке, справа, поменьше, – Юрию Сергеевичу с женой. В каждой имелся телефон, кухня, туалет и ванная. В «подквартиры» можно было войти с площадки, как в отдельные, а можно было попасть изнутри, – семьи соединялись, вернее, разделялись длинным, метров двадцать, коридором. Коридор много лет был перегорожен огромным шкафом. Между шкафом и стеной оставили небольшой зазор – такой, чтобы мог протиснуться ребенок. Маша росла, и шкаф постепенно отодвигали, увеличивали проход.

Квартира младших Раевских была очень удобна для приема гостей: две небольшие комнаты, родительская и Машина, а к кухне кишкой вился коридорчик, полностью отделяя жилую часть от гостевой. За кухней каморочка Юрия Сергеевича. Кухня была странная – полукруглая комнатка, отделенная стенкой от крошечного прилавка с плитой и раковиной. Получалась вроде бы кухня, а если не обращать внимания на плиту и раковину, – вроде бы гостиная. В семи с половиной метрах этой как бы гостиной загадочным образом помещалось столько людей, сколько приходило – десять так десять, пятнадцать так пятнадцать, двадцать так двадцать, сколько нужно хозяевам, столько и помещалось. Этим вечером за столом сидели вчетвером – Юрий Сергеевич с женой, дочерью и единственным пока гостем.

– Сегодня у нашей Машки замечательный день! – глуховатым голосом начал Юрий Сергеевич, машинально поправляя проводок от слухового аппарата.

Невысокий, уютно крепкий, с темными волнистыми волосами и уже заметной сединой, он был из тех людей, рядом с которыми сразу чувствуешь себя спокойно и безопасно. Юрий Сергеевич считался привлекательным мужчиной, даже красивым. Но красота его была не тревожного свойства, а той, что приятно любоваться в семейном кругу. Как-то по нему было видно, что красота его давно и прочно кому-то принадлежит. Слуховыми аппаратами он пользовался с молодости, только конструкции аппаратов время от времени улучшались, но к его уху всегда тянулся проводок. В молодости он неудачно нырнул. Последствием стала глухота, но не полная. Он был, что называется, слабослышащий. Он очень внимательно вглядывался в собеседника, чутко ловил его реакцию, низким голосом размеренно произносил слова. У собеседника создавалось впечатление, будто к нему проявляют максимум внимания. Так что недостаток слуха, дополнительно подчеркнув природную медлительность, лишь усилил природное обаяние.

– Анечка, ты, наверное, тоже хочешь сниматься в кино? – поддразнил жену Юрий Сергеевич.

Аня в ответ передернула плечами и удивленно посмотрела на дочь. Шутка мужа имела настолько глубинный смысл, что была не совсем даже шуткой. Ане исполнилось сорок. Все сорок лет ее признавали красавицей, и она ни за что не собиралась переставать ею быть. Будучи хорошенькой, Аня жила с естественным ощущением, что все внимание мира принадлежит ей. Когда-то в молодости (сама Аня никогда не произносила этих глупых слов, отделяющих молодость от зрелости, предпочитала говорить «давно», «несколько лет назад», и Машу с детства приучила звать себя по имени, а не мамой) они с друзьями играли в литературную игру – кто лучше опишет Анину внешность. Собирались у них люди к художественному творчеству близкие, несколько даже литераторов-профессионалов. Остальные – так, для себя баловались, но все словом владели. Даже умеренно пошлое описание Аниной внешности оказалось полным провалом и для профессионалов, и для любителей – славословить ее стандартно-пышную красоту было невозможно. Ну что тут, в самом деле, напишешь, если глаза – большие, голубые, губы – полные, яркие, румянец – во все щеки, зубы – белые, ровные, волосы – пышные каштановые. Идем дальше – и что видим? Грудь высокая, талия тонкая, даже ноги – довольно длинные для женщины, родившейся в конце тридцатых… Одна беспомощная пошлость получалась. Красавица, одним словом, и все тут. Наконец кого-то осенило: «Аня – женщина-„кадиллак“. Она входит в комнату, и всем хочется встать и сказать: у-у-у!» Все представили, как черный лакированный лимузин медленно вдвигает в комнату блестящие фары и серебряную решетку, быстро в уме сравнили лимузин с машиной марки «Москвич», согласно кивнули и загудели хором: «У-у-у!» «Кадиллаком» Аня себя называть не разрешила, но вот вставать и восторженно гудеть – прижилось.

– Так и живу двадцать лет. Аня войдет со сковородкой с подгоревшей яичницей, хочется сказать – ах, чтоб тебя, ты жена или кто, только рот открою, и вдруг, сам того не желая: «У-у-у!» Такая моя доля, – жаловался друзьям Юрий Сергеевич, притворно вздыхая.

Аня улыбнулась гостю. Высокий, обаятельной нескладностью и грустным подвижным лицом гость напоминал Пиноккио. А подчеркнутой нарядностью модной одежды – Пиноккио в свежекупленной курточке.

– Если бы Дядя Федор не догадался привести меня на пробы, ничего бы не было, – заметила Маша.

Костя по прозвищу Дядя Федор, самый близкий друг, почти член семьи, был художником на «Ленфильме». Не особенно известным, но достаточно востребованным. Прозвище свое получил за то, что частенько уезжал в городок с нежным названием Устюжна, где в купленном Костей домике жила его старая тетка. Костя называл ее «тетенька», а жили при «тетеньке», конечно же, пес и кот.

Маше Костя принес тоненькую книжечку. Маша перелистала серые странички со странной печатью, взглянула на картонную обложку. «Пустынники. Поэма А. Крученых (твердый знак)», – прочитала она.

– Литографированная книжка футуристов, 1912-й или 1913 год, – определил Юрий Сергеевич. – Костя, зачем? Это же огромная редкость! Она еще маленькая для такого подарка…

– Юра, ты не поверишь, купил сегодня в «Букинисте» на Литейном. Обложка, кстати, Ларионова. А тут у ребенка такой праздник! Выходит, купил специально для Машки.

– Крученых имел прозвище «бука русской литературы». А футуристы упразднили типографский набор, – лекторским тоном обратился Юрий Сергеевич к Ане с Машей, – их книги отличались полукустарным видом…

Маша уважительно взглянула на рисунок в центре: большеголовая черная фигурка с неуклюже согнутой рукой рассматривает то ли глаз, то ли рыбу, то ли еще что-то… Внизу надпись: «Рисунки Нат. Гончаровой».

– Звонок! – Маша бросила книжку на стол и помчалась открывать. – Наконец-то! Гости!

Костя, неловко пожав плечами, бережно погладил обложку.

В течение двадцати лет Костя со строгой регулярностью появлялся у Юры и Ани Раевских на правах члена семьи. Иногда, обижаясь на что-то известное лишь ему, он взбадривал дружескую рутину строптивыми исчезновениями на день-два, а потом снова возникал в дверях, вплывая надутым лицом в прихожую из мрака парадной. Когда-то давно, по Аниному способу выражения «несколько лет назад», он даже мог маленькую Машу укачать или покормить.

– Ребенок обожает Костю, – говорила Аня.

Маша действительно с младенчества показывала фокус – мгновенно переставала плакать и улыбалась, едва Костя приближался к кроватке с орущим ребенком.

Костя дважды женился, но, как он говорил, «не кардинально». Первую, еще из юности, называл «старая жена», а вторую, совсем уж мимолетную, – «новая жена». Детей ни от одной не случилось, расстался с обеими легко, без надрыва, и со старой и новой поддерживал вялотекущие отношения, полулюбовные-полуприятельские. Все его увлечения, даже самые мимолетные, бывали представлены Раевским.

– Дядя Федор, твои девушки как будто едут вокруг тебя на карусели, кто на лошадке, кто на мотоцикле… – заметила маленькая Маша.

– О нет, на карусели едут по кругу, а они все-таки уезжают и не возвращаются.

– Тогда на скором поезде. Поезд уносится, а ты радостно машешь платком на перроне.

– У ребенка хорошее образное мышление, – радовался Костя, – я жду, пока ты вырастешь, Принцесса!..


Маша бросилась открывать двери, заранее расплывшись в улыбке. Первой вплыла большая картонная коробка из-под сапог, в коробке не сапоги, а завернутый в несколько слоев вощеной бумаги «Наполеон». За обувной коробкой – гости. Прихожая мгновенно стала напоминать булькающий в кастрюле суп. Маша переходила из рук в руки – кто-то целовал ее со звучным чмоканьем, кто-то похлопывал по плечу, мальчишки толкались, взрослые суетились, раскрывая сумки, доставали шампанское, торт из «Метрополя», банки и баночки с салатами. Пришли Любинские и Васильевы, близкие друзья, почти родственники. Разделись, причесались, мальчикам велели пригладить волосы, и все вместе, возглавляемые Машей, гуськом перешли через площадку в соседнюю квартиру – поздороваться с Сергеем Ивановичем и Бертой Семеновной. Через внутренний коридор давно уже ходила только Маша.

Мальчики – Юра Раевский, Алеша Васильев и Володя Любинский – вместе учились в школе. Затем в институте у Сергея Ивановича Раевского, Юриного отца. А потом у него же в аспирантуре. Все трое блестяще защитили диссертации, выбрали разные области деятельности, обзавелись семьями и могли бы давно уже забыть друг о друге и о своем научном руководителе. Но Юрий Сергеевич со своим исключительным даром дружить так и тащил их за собой по жизни, ни за что не желая расставаться со школьными друзьями, словно все перечитывал перед сном свой детский дневник.

Долгие годы раз в месяц собирались у Раевских обязательно, плюс поздравить профессора, затем членкора Сергея Ивановича со всеми праздниками, плюс раз в месяц нанести обязательный отдельный визит его жене Берте Семеновне… а еще дни рождения мужей, жен и детей, вот и набегало – раз в неделю обязательно виделись.

И Любинские, и Васильевы воспринимали это не только как дружеское общение, но и как светское. Они всегда жили более размеренной, буржуазной жизнью и в бесконечной череде богемных посиделок Юрия Сергеевича и Ани участия почти никогда не принимали, но были Раевским почти что родственниками.

Дружбу завели и поддерживали мужчины, поэтому отношения не были такими теплыми, как бывает, если дружат жены. Но дружить семейно было тем более удобно, что все дети – Маша Раевская, мальчики Любинские и Наташа Васильева – были почти одного возраста. Все, кроме десятиклассницы Маши, учились на кафедре у Деда. Боба Любинский на третьем курсе, Гарик Любинский – на первом, Наташа – на четвертом. Все трое учились нехотя, но прилично. Боба и Гарик не любили химию. Математику и физику терпели. Наташа вяло ненавидела все предметы во время семестров, яростно во время сессии и училась плохо. Зато каждому из них, дай Бог Деду здоровья, была гарантирована неплохая советская судьба – приличное распределение, аспирантура, кандидатская.

Костя, Дядя Федор, отдельных отношений с Любинскими и Васильевыми не поддерживал, но за долгие годы все привыкли друг к другу, сроднились. В Косте вообще пересекались все дружбы Раевских, поскольку он просто-напросто был всегда и, когда находился в благостном настроении, сам себя называл «местной мягкой игрушкой».


Как во всякой счастливой семье (а семья Раевских была, без сомнения, счастливой), имелось великое множество семейных легенд, одна из которых, далеко не самая незначительная, касалась появления в их семье Кости.

В секретном ящике с документами и деньгами хранился Машин детский рисунок, на котором пятилетняя Маша изобразила всю семью. В центре сама Маша, человечек с кривыми ногами-палками, рядом с ней огромная, во весь лист, Бабушка (мать Юрия Сергеевича, не путать с бабой Симой, матерью Ани), почему-то без лица. Наверное, в знак того, что она, как божество, была всюду, а божеству лицо ни к чему. Рядом с ней Дед с большими глазами-очками (это отец Юрия Сергеевича, не путать с Аниным отцом, которого не знали ни Аня, ни даже сама баба Сима, а тем более Маша). Дед, отдельно от всех. Баба Сима, человечек с растрепанными волосами, улыбкой от уха до уха и растопыренными в танце руками и ногами. Внизу папа с портфелем в руке и мама с короной на золотых, как у принцессы, волосах и в длинном платье, из-под которого виднеются крошечные принцессины туфельки. Дядя Федор присутствует на рисунке в виде пятна в углу с кривой надписью «дя Фе».

«Дитя революции», называла Бабушка Машу. Бабушка – Берта Семеновна. Вторая бабушка называлась просто баба Сима. Настоящая бабушка была папина. Она была главная. Главнее, чем мама с папой. Если Машу спрашивали, кто ее родители, она отвечала – мама-красавица, папа-ученый, а Дедушка – самый большой ученый. А если допытывались, кого она любит больше, маму или папу, девочка, удивляясь про себя, почему люди считают, что нельзя больше всех на свете любить бабушку, отвечала, чтобы не обидеть никого из родителей: «Maпy. Я больше всех люблю Maпy». И прятала глаза, радуясь, что так ловко соврала, а никто не заметил. «Мапа» вымышленное существо, а настоящая и самая любимая – Бабушка.


– Маша у нас дитя революции, – любила повторять Бабушка с разными интонациями, в широком диапазоне от злости до мягкой иронии. Правда, говорила она это только Деду. При чужих – никогда и никогда при невестке, ни одного разочка. Вообще невозможно представить себе, как Бабушка говорит что-то случайно, необдуманно.

В раннем детстве Маша считала, что если ей повезло родиться в Ленинграде, городе трех революций, то потому она и есть дитя революции, и это очень почетное звание – вроде Героя Советского Союза.

Чаще всего Бабушка повторяла это, когда была недовольна мамой или бабой Симой.

– Спасибо революции, – вздыхала она, брезгливо выгребая из Машиного кармана шелуху семечек или поправляя кофточку в блестках, которую подарила на день рождения баба Сима.

Став постарше, Маша прекрасно сама во всем разобралась. Она, Маша Раевская, – результат смешения социальных слоев. И если бы не революция, сын Берты Семеновны, ребенок из профессорской семьи, то есть папа, никогда бы не женился на маме, дочери буфетчицы.

– Но если бы мама не встретилась с папой, я была бы не я, а совершенно другая девочка, не такая хорошенькая, не такая умная… – глубокомысленно заметила пятилетняя Маша.

Берта Семеновна громко, нехарактерно для себя, фыркнула.

– У девочки не по годам развито логическое мышление, – гордо сообщила она мужу.

– Она же моя внучка! – еще более гордо ответил Дед и потащил Машу за платье к себе на колени.

Бабушка, Берта Семеновна, родилась в Петербурге в семье купца первой гильдии. Отец ее был из тех евреев, кому разрешения жить в Питере показалось мало, чтобы отделиться от своих соплеменников-иудеев, и он пожелал принять христианство вместе со всей семьей, что и сделал вскоре после беспорядков 1905 года. Таким образом, Берта Семеновна, высокая, худая, со строгим горбоносым лицом и черными с проседью в соль и перец волосами, всю жизнь страдала за двоих совершенно разных людей: за одну себя как за генетическую еврейку, обладающую характерной еврейской внешностью, и за другую себя – христианку, пронесшую через всю жизнь пылкую приверженность к православию, которую, естественно, в советской жизни приходилось скрывать, чтобы, не дай бог, не испортить Дедову научную карьеру.

Бабушка любила гордиться и гордилась по любому поводу. А поводов у нее набиралось немало. Родилась в Питере – раз. Разве не повод, когда вокруг городские в первом, самом ужасном, поколении беспомощно потерялись в новых городских правилах жизни и, утратив патриархальные деревенские добродетели, приняли коммунальный быт за непререкаемую истину и ценность.

Происхождение и образование – два. Купец первой гильдии образовывал свою дочь с помощью гувернантки, владеющей двумя иностранными языками, и Берта Семеновна успела прилично научиться по-немецки. А по-французски совсем немного, но с замечательно красивым произношением – заслушаешься.

– Скажи что-нибудь по-французски. Все равно что, это так красиво! – просила Маша, и Бабушка важно и презрительно произносила с таким нездешним грассированием, что у Маши от восторга щекотало в животе.

Бабушка часто вспоминала свою маму. Рассказывала гостям, как в октябре 1917 года послушная, по-солдатски вымуштрованная мамина девочка Берточка на полчаса опоздала с прогулки.

– Мама, я не виновата! Революция! – оправдывалась Берточка.

– Чтобы я это в последний раз слышала! – отрезала Берточке мама.

Она закончила Бестужевские курсы, и Берта Семеновна с гордостью демонстрировала гостям материнский диплом. В дипломе было написано, что Машина прабабушка имела право преподавать. Правда, особо выделено, что не во всякой семье, не любым детям, а только в семьях единоверцев. Единоверцев, значит, иудеев, хоть она и была крещеная, из семьи, принявшей православие, объясняла Берта Семеновна.

Сама Бабушка училась в реальном училище.

– Я была единственной девочкой в классе, – с гордостью говорила она.

– Почему? Наверное, неприятно быть одной-единственной девочкой в классе. Не с кем пошептаться, походить под ручку, – сочувствовала Маша.

– Мне незачем было шептаться, я училась. Училась, между прочим, лучше всех. Мой отец считал, что в гимназии дальше кулинарии все равно не пойдут, а в училище правильно преподают математику.

Особенно гордилась Берта Семеновна тонкой ниточкой, связывающей ее с Ахматовой. В 1910 году мать водила семилетнюю Берточку на поэтический вечер на Бестужевские курсы. На вечер съехались ведущие феминистки России. Сразу после Блока выступала Ахматова. Все вокруг волновались, что после Блока ее будут плохо принимать, равнодушно. А принимали замечательно, не хуже самого Блока. И кто-то рядом с Берточкой сказал: «Вот, Анечка для себя добилась равноправия». Берточка запомнила, что равноправие, которого «добилась» эта красавица, богиня, – самое лучшее, чего можно добиться. И очень хорошо училась в реальном училище, лучше всех мальчиков, вот так-то!

Еще одна связь с Ахматовой у Берты Семеновны имелась – она видела Ахматову в тюремной очереди. Многие советские семьи имели обыкновение скрывать от детей сомнительные странички семейного прошлого. Сначала таились вследствие их, детей, неразумности, потом просто забывали рассказать, а потом детям уже было неинтересно. От Маши никогда ничего не скрывали. Ни закрашенного православием бабушкиного еврейства, ни того, что дед весь 1938 год провел в тюрьме. Так вот, однажды в 1938 году в тюремной очереди Бабушка заметила закутанную в платок женщину, которая, казалось, чем-то неуловимо отличалась от всех. А может быть, только казалось… У окошка женщина произнесла стандартную при приеме передачи фразу: «Ахматова Гумилеву». Услышав это, Берта Семеновна заплакала. Хоть Маша и была уверена, что Бабушка это сочинила, все равно она была особенная – даже в тюремной очереди стояла рядом с Ахматовой…

Еще Берта Семеновна гордилась тем, что родила сына в тридцать четыре года. По тем временам она была не просто старородящей, а казалась врачам восьмым чудом света, неприличной аномалией, чуть ли не уродом. Бабушка рассказывала, что в страшных, двое суток, родах не произнесла ни звука. Чем, кстати, вызвала отнюдь не уважение, а скорее недоброжелательство акушерок. Они между собой перешептывались: мол, рожаешь – ори, как положено, а эта горбоносая… ведьма, как есть ведьма!

В советской части Бабушкиной биографии числился Педагогический институт имени Герцена. Берта Семеновна преподавала в школе химию, и ученики считали ее колдуньей. Стоя лицом к доске, могла сказать, что делается за ее спиной. Берта Семеновна носила тоненькое золотое пенсне, и за многие годы никто не догадался, что она прекрасно видела происходящее в классе из-за эффекта зеркала.

В школе Берта Семеновна управлялась как кастрюлями на собственной кухне. О каждом своем ученике всегда знала, где он, почему, с кем. Особенно когда в ее классе учился сын, которого она в стенах школы ни разу не назвала по имени.

– Любинский, могу я поинтересоваться, почему тебя не было в школе? – Звонки прогульщикам и просто нерадивым ученикам обычно занимали полчаса ее вечернего времени. – Не рассказывай сказки, Любинский. Ни к какому врачу ты не ходил, а просидел полдня у Васильева вместе с Раевским.

«Колдунья», – трепеща, думал Любинский, точно зная, что Юрка Раевский не мог выдать друга. «Колдунья», – уныло соглашался Васильев.

Всех своих учеников, не исключая ни единого прогульщика, Берта Семеновна водила в филармонию. Кивала билетершам, величаво направлялась на «свое», постоянное место в центре седьмого ряда. Одета была всегда одинаково – в белоснежную блузку с кружевным жабо, поверх жабо перламутровый бинокль. Маша ходила с ней с четырех лет. За долгие годы успела выучить наизусть все щербины на подлокотниках «своего» кресла, пересчитала все лампочки на центральной люстре. Однажды они с девочкой из Бабушкиного класса попытались развлечься на скучнейшем Малере и принялись украдкой меняться туфельками под креслами. Бабушка, не повернув головы, больно, с вывертом, ущипнула Машу за плечо и одновременно незаметным движением зажала ей рукой рот, чтобы внучка не вскрикнула.

И наконец, самая главная статья гордости Берты Семеновны – муж, Машин Дед. Просто Дед, как его называли аспиранты уже лет двадцать.


Если бы люди только осмелились подумать так, они решили бы, что Дед старый, некрасивый и болезненно худой. Словно соломенное чучело, на которое надели костюм, белую рубашку и галстук. Но никто не осмеливался видеть его таким. Дед был ученый, химик. Профессор, член-корреспондент Академии наук. Не просто профессор, каких немало, и даже не просто членкор, а ученый, создавший собственное, очень в свое время модное и перспективное направление, глава научной школы, как сказали бы теперь, мафиози от науки.

Слово «профессор» полностью определяло его внешний облик. Казалось, он родился профессором, как другие рождаются красивыми или некрасивыми, темноволосыми или голубоглазыми. Однако он не только не родился профессором, но и пришлось ему изрядно потрудиться и помыкаться, прежде чем приобрести такой рафинированный, классически академический облик.

Сергей Иванович Раевский, совершенно пролетарского происхождения, несмотря на дворянскую фамилию, прибыл с друзьями в Питер в семнадцать лет. Пятеро семнадцатилетних ребят приехали из небольшого российского городка на крыше поезда. Первоначально они собирались в какой-то другой город, но по дороге передумали и поехали в Питер. Учиться. Как в анекдоте или в плохом рассказе про бедных и упорных, у мальчишек имелись одни сапоги на пятерых. Дед на этих сапогах настаивал. Особенно любил упомянуть свою личную одну пятую сапог в беседах с аспирантами. В части непременного сохранения мифа о сапогах Маша была с Дедом согласна – так было драматичнее. Сергей Иванович учился в университете, работал санитаром в больнице Скворцова-Степанова. В психиатрической больнице санитарам платили больше, чем в обычной. Женился на Берте Семеновне. Лучшим друзьям, которые, по семейной легенде, всем скопом были влюблены в строгую большеглазую Берточку, молодой Сергей Иванович объявил о женитьбе довольно лаконично:

– Берточка вышла замуж.

– Как же так?! За кого? – всполошились друзья.

– За меня.

Вот так. Только так, и не иначе. Не таков Сергей Иванович Раевский, чтобы нужное ему самому уступить.

«Папа, конечно же, человек авторитарный», – думал Юра Раевский, в ком жесткая хватка отца загадочным образом сочеталась с еврейской мягкостью отказавшихся от своей религии предков.

«Авторитарный» Сергей Иванович себя таковым не считал и очень удивился бы, если бы кто-то осмелился поставить ему это на вид. Он считал себя человеком мягким. Но ведь он действительно всегда знал лучше других… что? Да все! Все знал лучше! Сергей Иванович искренне не понимал, как можно не признать, что его взгляды самые логичные и потому правильные. Единственно правильные. И мнений, отличных от собственных, и в своем доме, и на работе не допускал.

Берта Семеновна умела посмотреть таким взглядом на несогласного с ее мнением ученика или коллегу, что несчастный мечтал вжаться в стенку, исчезнуть.

«Да, Берта Семеновна. Так точно, Берта Семеновна» – вот что хотелось сказать, когда она ТАК смотрела. И совсем невозможно сказать «нет». Однажды она у Володи Любинского поинтересовалась, почему же это, интересно, он не сдал вовремя статью, которую сам Сергей Иванович посмотрел. Ведь он же при всей своей занятости успел, а вы, Володя, что же? Или ваше время имеет большую ценность, чем время Сергея Ивановича?

– Виноват, исправлюсь, Берта Семеновна, – встав во фронт, отрапортовал аспирант Володя Любинский, никогда не служивший в Советской армии, зато три школьных и два аспирантских года отслуживший в армии Берты Семеновны.

«У вас несовместимость, – авторитетно заявляет теперешний психолог некоей доверчивой и невинной в умственном отношении парочке, – вы оба по тестам выходите довольно-таки неуступчивые, упрямые, авторитарные люди. И не пытайтесь, ничего у вас, кроме развода, не выйдет!» А жизнь Сергея Ивановича с Бертой Семеновной была примером того, какой гармонии возможно достичь, даже если по всем психологическим законам гармония эта невозможна, недостижима.

Однако Сергей Иванович и Берта Семеновна, оба, назло современному психологу, крайне неуступчивые, упрямые и авторитарные, мирно, достойно и любовно обустроили свою жизнь. Психолог сказал бы в оправдание, что им удачно удалось разделить сферы влияния.

Дед «рулил» жизнь и Бабушку, а Бабушка «рулила» жизнь и Деда, правда так тоненько и нежно, что этого никто не замечал. Как-то они умудрялись это делать. Были очень преданны друг другу, Дед более скрыто, зато у Берты Семеновны глаза, когда она смотрела на Деда, прямо-таки фанатичным огнем горели. Всю домашнюю жизнь и, насколько удавалось внедриться в его научную, Бабушка подчиняла Деду: диете Деда, сердцу Деда, работе Деда. Для нее, в противовес традициям еврейского безудержного материнства, на первом месте был не сын и позже не внучка, а муж. Черная икра, творог с рынка, все самое лучшее, удобное, теплое, мягкое, пушистое – Деду.

Берта Семеновна умела жить, в любом месте мгновенно обрастала удобной для служения Деду структурой. В доме всегда была домработница, даже в войну, сын вырос с Феней, затем с Марь Иванной, потом с Женечкой…

Сыну таких властных родителей, как Берта Семеновна и Сергей Иванович, полагалось вырасти задавленным или хотя бы слегка подавленным, неуверенным и зависимым. Но Юра, золотой медалист, всего лишь однажды уступил родителям, правда, в случае важном – не стал поступать учиться в Академию художеств, как мечтал. Рисовал Юра с детства, где бы ни находился. Дома, на уроке рука помимо воли водила карандашом.

– Мама, а что, если я буду всю жизнь жалеть, что послушался вас? – нагнетал страсти Юра.

– А вдруг из-за нас он зароет талант в землю? – спросила Берта Семеновна мужа.

– А вдруг из-за нас он закончит свою жизнь в нищете? – последовал ответ.

Не дай бог, даже страшно представить, подумала Берта Семеновна и ужаснулась тому, что целое мгновение держалась иного мнения, нежели Сергей Иванович.

Берта Семеновна и Сергей Иванович не знали, что сын и сам уже все решил, и бились с ним за научную карьеру против ненадежной живописи со всей страстью людей, не представляющих ни себя, ни своих близких вне социального успеха. Неожиданным последствием этой истории стало их некоторое от сына отстранение. Они словно испугались, что он хоть и на миг, но все же их, всегда монолитно единых, разделил. А Юра Раевский и сам не был уверен в своем таланте, а быть «никем», «неизвестно кем», «жалким бесталанным малевщиком», как пугали родители, не хотелось. Поэтому уступка его не совсем могла считаться повиновением родительской воле, а скорее была уступкой самому себе. За эту торговлю с самим собой Юра отца же и наказал и, в свою очередь, внутренне немного от Сергея Ивановича отодвинулся.

Вместе со школьными друзьями Володей Любинским и Алешей Васильевым Юра Раевский поступил к отцу в университет на химический факультет.


* * *

Берта Семеновна не просто была частью окружающего пейзажа. Где бы она ни жила, мгновенно становилась главной, начинала организовывать, управлять… Она руководила не только домом и своими учениками, но и Дедовыми аспирантами, вела сложный учет – кого накормить, кого устроить в больницу, кому одолжить денег. Сергей Иванович мог дать взаймы без ее ведома, а уж Берта Семеновна строго требовала возврата долга в срок. Даже в этом они были слажены.

Берта Семеновна умела вплести окружающих в одну большую сеть, где каждый делал что-то нужное остальным. Один вез другому лекарство, этот другой сидел с ребенком третьего, а третий в это время перепечатывал текст для первого. Руководила Бабушка не обидно. Построившись вокруг нее, все дружно держались за одну веревочку, словно она переводила через дорогу детсадовскую группу. В ее распухшей записной книжке теснились телефоны: родители нынешних и бывших учеников, давно выросшие ученики, сами уже ставшие родителями, нынешние и бывшие аспиранты… Театральные билеты приносили домой, из комиссионного звонили, когда что-то интересное появлялось, сама она никуда не ходила, не напрягалась. В доме зимой яркими пятнами краснели гранаты, желтела хурма, аспиранты из Узбекистана привозили ящиками, а с Дальнего Востока аспиранты доставляли баночки с крабовым мясом и икрой.

И сама она делала все, что было в ее силах. Однажды с Володей Любинским два часа на морозе простояла, дожидаясь поезда, в котором приезжала его больная тетка, чтобы сразу везти женщину в больницу. У Алеши Васильева перед защитой заболела мать, было плохо с деньгами, так Берта Семеновна лекарства доставала. Один из бывших ее учеников сделал Алеше бесплатно чертежи, другая напечатала диссертацию. Алеша защитился, мать умерла, Берта Семеновна помогала хоронить, блины пекла на поминках, Алеша, когда женился, приходил к ней, такой строгой, плакал, говорил: «Вы мне как мать. У меня, кроме вас, никого нет». Алешина девушка, скромненькая Аллочка, Берте Семеновне понравилась. Она велела Алеше: «Женись». Алеша женился. И Зину Володину она одобрила. Рожали девочки, Зина и Аллочка, через нее. Берта Семеновна договаривалась, чтобы присмотрели… Володю Любинского, по отцу записанного евреем, не хотели в аспирантуре оставлять. Оставили – Берта Семеновна выхлопотала. Был у нее один бывший двоечник, очень продвинулся по партийной линии, она его для самых сложных случаев придерживала. Помогала, руководила жизнью, а в уплату за помощь требовала беспрекословной преданности себе и Деду.

Дед мог крикнуть, хлопнуть дверью, Бабушка – нет, никогда. Лишь однажды Маша заметила, как она плакала. Подбежала, хотела приласкаться, Бабушка ее отодвинула:

– Нельзя показывать свои чувства другим. А если ты случайно стала свидетелем чувств других, – отойди, сделай вид, что не заметила. Этим и отличается воспитанный человек.

Маше казалось, что Бабушка и Дед больше уважали друг друга, чем любили. За всю жизнь она ни разу не заметила между ними ни малейшего проявления чувств.

– Папа, наверное, у Бабушки и Деда в юности были несчастные любови. Ну, то есть у нее своя, а у него своя, – как-то предположила Маша.

Но Юрий Сергеевич ответил:

– Нет, поженились они очень молодыми. Вряд ли успели несчастливо кого-то полюбить. Уж такие они сдержанные люди, их поколение вообще более закрытое…

Вот баба Сима, Анина мать, та все свое выражала от души. Был у нее одно время какой-то некрупный кривоногий мужичонка в кепке по имени Леня. Леня игриво хлопал Симу по попе, а Сима гордилась.

– Видала, какое у его ко мне чуйство! – хвасталась она Маше.

Милый Леня, я влюблена.

Милый Ленечка, в тебя.

Я давно влюбился, Маша,

Тебе сказать стыдился, Маша… –

пела своему Лене баба Сима, другая представительница «закрытого» поколения.

На взгляд будущей невестки Ани, Сергей Иванович был неприятный старик, ужасный тиран и сумасброд, а Берта Семеновна – неприятная старуха, которая в точности как испуганная челядь из стихотворения про «королевский бутерброд» бросалась исполнять его малейшие прихоти. О желаниях своих Сергей Иванович сообщал движением глаз, нахмуренными бровями, а если его не понимали, ну, тогда уже сразу криком. И подобно Королю из стихотворения, получив желаемое, немедленно требовал признания своей мягкой доброжелательности – становился похож на обиженного ребенка и порой всем своим видом показывал, а порой и восклицал: «Неужели так трудно исполнить мое такое простое, законное желание!» Берта Семеновна даже и не думала не исполнять. Просто иногда сразу не успевала.

– Юрка, в вашем доме просто какой-то домострой! – задумчиво протянула Аня, в то время еще не Машина мама, а просто знакомая девушка профессорского сына Юры.

– Да, папа, конечно, человек в обращении сложный, – мирно согласился профессорский сын, еще не Машин папа, и отправился знакомиться с Аниной матерью Симой.

Сима как раз к вечеру вернулась, сдав смену в буфете на Витебском вокзале, и смогла как следует принять Анькиного ухажера. Дочь-то, Анька, хоть и красавица, но такого кавалера, из приличных, заимела впервые. И Симе надо было не ударить в грязь лицом. Сима не ударила. И водочку выставила, и с закуской постаралась. Понимала толк в гостеприимстве. Так что посидели они как люди, выпили пару рюмок, а затем Сима будущему зятю спела. Она много частушек знала, но эти ей показались к месту:


Самолет летит,

А все кругом, кругом.

А мне понравился

С золотым зубом.

С золотым зубом

Мне не парочка –

А он кулацкий сын,

Я партизаночка.

Зря Анька делала ей, Симе, большие глаза. Будущий зять, профессорский-то сынок, Симу похвалил. И тогда Сима ему еще спела:

И пить будем,

И гулять будем,

А смерть придет,

Помирать будем!

Сима хлопнула еще рюмашку и совсем расслабилась.

А смерть пришла,

Меня дома не нашла,

А застала в кабаке

С поллитровочкой в руке.

Юра Раевский вежливо улыбался будущей теще. Его родители, Сергей Иванович и Берта Семеновна, до рождения сына были между собой на «вы».

– Ты что же, действительно женишься на дочери буфетчика? – холодно поинтересовалась Берта Семеновна.

Мальчики, Алеша и Володя, свои, но все же чужие, показывали невест, советовались, а родной сын проявляет такую самостоятельность! Уму непостижимо!

– Не буфетчика, мамочка, а буфетчицы, – простодушно поправил Юра.

Берта Семеновна, энергично махнув рукой, коротко отрезала:

– Один черт!

– Какая разница, чья она дочь? Аня – студентка института культуры…

– О да! У нее впереди чудная карьера. Два притопа, три прихлопа… Что ж, во всяком случае, твоя жизнь не будет скучна. Жена всегда сможет развлечь тебя, устроив бег в мешках, а теща…

– Мама! – предостерегающе повысил голос Юра и… женился.

Аня была так невозможно красива, что любые возражения родителей казались незначительной волнишкой вслед сбившей его с ног волне…


Когда Юра все-таки женился на дочери буфетчицы, Берта Семеновна с Сергеем Ивановичем в глубине души посчитали сына немного неудачником, хотя друг другу никогда в этом не признались.

Поспешно, как только позволили положение члена-корреспондента Академии наук, имевшиеся в семье приличные по тем временам деньги и энергия Берты Семеновны, была расселена соседняя, на той же площадке, небольшая трехкомнатная коммуналка, имевшая общую стенку с их бывшей квартирой. В старой квартире остался сын, и, когда друзья, Володя с Алешей, пришли в эту привычную квартиру уже как домой единственно к Юре, за долгое уже время их дружбы у обоих промелькнула неприязненная мысль – как все же хорошо быть сыном членкора! Удивительно, нереально для аспиранта, молодого ученого, да кого угодно, иметь такую квартиру – отдельную, когда все жили в коммуналках, двухкомнатную, когда Алеша Васильев жил в комнате четвертым, с родителями и братом, свою, тогда как Володя Любинский построит свой трехкомнатный кооператив только через десять лет. Любинский и Васильев неприязненной мысли застыдились еще быстрее, чем подумали. Они же мужчины и настоящие друзья!

Берта Семеновна с Сергеем Ивановичем обсуждали, не сломать ли общую стенку и не сделать ли одну, общую квартиру, с двумя входами, оставив по паре кухонь, туалетов и ванн. Решили погодить. Посмотреть, какова окажется невестка. От невестки, дочери буфетчицы, такой яркой, что самый раз в оперетту, а не в приличную семью, вместе с хозяевами со Зверинской отступили и громоздкие старые вещи – буфет, полукруглые старинные кресла, шкафы и шкафчики.

Бывшая коммуналка, где сделали честный советский ремонтик, моментально приобрела странный вид. На фоне наивных белых картонных дверей грузно встали огромный, величиной почти с комнату, резной буфет с птицами, большой круглый стол, диван со спинкой чуть ли не до потолка. Везде, где имелось несколько свободных метров пола, квартиру перегородили старыми шкафами и книжными полками. Новые стены из шкафов образовали укромные уголки. Затем все уголки, каждый квадратный сантиметр завесили картинками. Среди картинок бестолково мешались чьи-то старые акварели, бесконечные подарки – советские сувенирные поделки, произведенные во всех пятнадцати республиках Советского Союза, и собственные поделки учеников. Висели фотографии тридцатых, сороковых, пятидесятых – специальные трогательные лица. Мельком кидая на старые фотографии небрежный взгляд, гости почему-то на секунду замирали… Какие лица! Как же красиво прожита жизнь…

Берте Семеновне в ее новой квартире по утрам все так же слышны были крики павлинов, а иногда и как трубил слон. В их старую квартиру въехала простая легкая мебель, и только белая изразцовая печка с потемневшей бронзовой решеткой осталась теперь там от детства Юры Раевского. Раньше у окна стоял невысокий шкафчик с барельефом – головой Пушкина на дверце. Пушкин был с такими вывернутыми губами и такой курчавый, что было неясно, чья это голова – Пушкина или дяди Тома. Пушкин переехал в соседнюю квартиру, а на его месте теперь стоял магнитофон с бобинами размером с его курчавую голову. Под шипение магнитофонных лент, перемежающееся живым треньканьем забредших в гости гитар, закружилась-понеслась новая жизнь.

Юра и Аня Раевские стали популярной парой. Аня была не только необыкновенно, талантливо красива, но и неглупа. А главное – умела создать вокруг себя атмосферу, в которой мужчинам непременно хотелось казаться блестящими и отмеченными ее одобрением. Юра Раевский был необыкновенно талантлив в дружбе. Отдельная, без родителей, дедушек, бабушек и теток, квартира на Зверинской немало способствовала светской жизни семьи Раевских. Каждую субботу у них собирались друзья, друзья приводили приятелей, чужие приятели становились друзьями хозяев, да и в будни ручеек дружеского общения не иссякал. Никогда.

Дружил Юрий Сергеевич с людьми одаренными, поэтами и художниками. Получалось, что с теми, кто сделал отличный от него выбор. Многие, как Юрий Сергеевич, владели обязательными дипломами технических вузов, но выбрали иные, неопределенные, судьбы. А он, везунчик, умудрился сочетать в своей жизни успешную научную деятельность с творчеством в виде воскресного хобби и субботней дружбой с богемой.

Юрий Сергеевич на свое место в искусстве не претендовал, говорил про себя: «Балуюсь живописью, балуюсь стишками». Он и правда баловался. Писал свои акварели и сочинял стихи легко, не натужно, хотя получалось неплохо. Но и не обидно для друзей, посвятивших этому жизнь.

Сам Раевский искренне восхищался их «настоящей» живописью и «настоящими» стихами. Технари, бывающие в доме, все были талантливы, все делали «еще что-то». Алеша Васильев сочинял смешные непритязательные стихи и замечательно читал Мандельштама, а Аллочка с трехлетней Наташей коротали вечера вдвоем. Володя Любинский трудился над стихами в прозе, очень даже «притязательными», заумными – их вежливо не понимали. Сыну Любинского Бобе исполнилось четыре года, Зина была немодно беременна вторым ребенком. («Мы с Зиной как правоверные евреи. Один половой акт – одна беременность!» – шутил Володя.)

А потом родилась Маша.

Родила Аня на пару недель раньше, чем ожидалось, в суете, полностью соответствующей разгульному духу их тогдашней жизни. Во-первых, сам Юрий Сергеевич в это время, взявшись за руки с другими физиками и химиками, раскачивался у костра под песни Окуджавы на школе физиков под Москвой. Аня, почувствовав, что Маша толкается как-то необычно настойчиво, задумалась, продолжать ли веселиться с гостями или отправиться рожать Машу. У младших Раевских в то время жил восемнадцатилетний мальчик Костя Смирнов. Костя был сыном одного из аспирантов Сергея Ивановича, приехал из Воронежа, поступил в Академию художеств, ждал общежития. У Берты Семеновны имелась собственная табель о рангах. Косте, по каким-то ее расчетам, полагалась большая мера ее заботы и участия, но и не такая значительная, чтобы взять его к себе. И Берта Семеновна временно поселила парня в квартире сына.

– Идите-идите! Нам рожать пора! – Костя натягивал на Аню с Машей пальто и строгим голосом выпроваживал гостей. – Все в сад!

Костя и Володя Любинский повели Аню на соседнюю улицу. В роддом.


– Вот ваш ребенок. – Медсестра Надя развернула ситцевый сверток в застиранный зеленый цветочек.

На рыжей клеенчатой бирке, свисающей с ручки ребенка, расплывались синие чернила. «Девочка, 3900 г, 49 см».

– Ручки две, ножки две, – без тени улыбки перечисляла медсестра, – сдаю по описи…

– А почему она такая?.. – разочарованно спросила тоненькая девушка в больничном халате.

Даже этот стоящий колом синий балахон не унизил ее красоту. Красота рвалась в разные стороны из уродливого синего халата: нахально полыхал румянец вместо обычной послеродовой бледности, по бесполезным местным целям стреляли глаза, сверху из халата на медсестру нацелилась грудь, смуглая, пышная, с тонкой голубой жилкой… Уж грудей-то разных медсестра перевидала за десять лет работы в роддоме Эрисмана столько… Но сейчас, при виде этой, ей подумалось, что для кормления чахлого ребенка такая красота не предназначена, а предназначена только для любви. Снизу на медсестру наступали ноги. Не просто ноги как непременная принадлежность всех рожениц, а Ноги… тонкие щиколотки, круглые коленки, пухлая розовая красота под распахнувшимся подолом казенного халата…


– Ребенок как ребенок, не красавица, так что ж!

Сестра Надя нарочито равнодушно пожала плечами, предвосхищая вопросы и ясно показывая, что не потерпит никаких неуставных отношений с этой неположенно румяной красавицей. Скажите, пожалуйста, какая! Ей и роды нипочем! Нет, не будет эта красотуля хорошей матерью, вот как пить дать, не будет! Няня тетя Шура сказала Ане:

– Чтой-то девчонка твоя на тебя непохожая!

Аня жалобно на нее посмотрела, тогда тетя Шура решила ее подбодрить:

– Ну не красавица она, так что теперь! Не всем же красавицами жить!

«Я так мечтала о мальчике! Думала, будет богатырь с золотыми кудрями, – пожаловалась Аня в записке домой, – а у меня девочка. Няня тетя Шура сказала, некрасивая, на меня не похожа».


* * *

«Девочка некрасивая». Костя прочитал Анину записку с кратким донесением и подумал: не может быть, чтобы некрасивая. Просто сама Аня так очаровательна, что по сравнению с ней остальные кажутся посредственными. А уж младенцу нескольких дней от роду и вовсе нет возможности с ней конкурировать.

Костя посылал ей в роддом смешные записочки со стихами и рисунками.

У медсестры у Нади

Весь ротик был в помаде.

У медсестры у Ксюши

Свисали комья туши.

У медсестры у Яны

Размазались румяна,

А няня тетя Шура

Была ужасной дурой.

Костя очень старался утешить Аню из-за того, что у нее такая некрасивая дочка. Сама Аня и беременная была красивой, а без живота, должно быть, просто ослепительная. Можно упасть и умереть тут же, на ступеньках роддома… Красавица Аня выплыла к встречающим, лучезарно улыбаясь. За ней, прямая и скучная, как градусник, вышагивала медсестра с кульком Машей.

– У-у-у! – слаженно загудели друзья, заново ошалевшие от ее небеременной уже красы.

Кулек Маша, вступая в мир, на всякий случай заснул.

Аня бросилась к Юрию Сергеевичу, попадала по очереди на шею ко всем друзьям, а медсестра растерянно стояла с Машей на руках, совсем потерявшись во всеобщем восторге, пока Костя не принял у нее кулек Машу, обвязанный розовой капроновой лентой. Он ведь в доме Юры и Ани Раевских жил как родственник, вот ему и пришлось Машу принимать.

Друзья повели свою королеву с новорожденной принцессой домой. Роддом Эрисмана от дома на Зверинской находился всего в десяти минутах ходьбы. Аню немного понесли на руках все друзья по очереди, а Костя нес Машу. Потом Аня пошла сама, и теперь всем по очереди разрешили понести Машу.

Вокруг витало столько любви, что Маша решила проснуться и повнимательнее оглядеть своих родственников.

Левый глаз ребенка сорока девяти сантиметров, весом три тысячи девятьсот граммов хитро прищурился, будто подмигивал. На лбу завивался одинокий локон. Одинокий, зато черный!

– Вовсе она не выглядит таким уродышем, как говорила твоя жена, – холодно заметила Берта Семеновна, вглядываясь в личико внучки. Артритные пальцы жадно вцепились в край пеленки.

Между двумя квартирами сломали стену, сделали общий коридор.

Аня откровенно пренебрегала материнским долгом. Не желала кормить, и все тут! Ее раздражали нежные взгляды, которые муж, сам стесняясь своей растроганности, украдкой бросал на младенца у ее груди. Хотелось прежнего юного романтического обожания, а не расхожей «нежности к матери своего ребенка». Но разве можно романтически обожать эту «молочную кухню»… Будто она животное или приспособление для «грудного вскармливания». Бутылочки, только бутылочки с кефиром и молочной смесью.

В один из первых весенних дней, когда казалось, что солнце светит особенно счастливо, Юрий Сергеевич нес по коридору полугодовалую Машу, а Аня сзади подталкивала его сумкой с ползунками, бутылочками и погремушками. Она впервые отправляла ребенка к Берте Семеновне и была упоена предвкушением будущей свободы. Целых два дня! Половина субботы и целое воскресенье!

– У ребенка из-под чепчика щеки торчат так, что сзади видно! Откормила, – без улыбки похвалила Берта Семеновна невестку.

Аня скромно потупилась, благодаря советскую промышленность за вкусные и питательные смеси «Малыш». От свекрови скрывали, что Аня давно бросила кормить, а если Берта Семеновна находила пачки «Малыш», говорили: «Вот, подкармливаем! Машка ест как крокодил…»

Полугодовалую Машу с ползунками, бутылочками и погремушками ярким солнечным весенним днем перенесли на полсубботы и воскресенье на постой к Берте Семеновне, а забрать не забрали. Или Берта Семеновна с Сергеем Ивановичем внучку не отдали. В воскресенье вечером сын с печальной невесткой пришли Машу забирать, а Маша уже у няни на руках. «А ребенок-то ваш на искусственном вскармливании находится», – ехидно заметила няня. Няня была опытная, Берта Семеновна абы какую не пригласила бы. Аня с Юрием Сергеевичем потупились. «Врунья!» – прошипела Берта Семеновна вслед невестке. Коридор перегородили огромным старинным шкафом.

Через месяц забросили ползунки, вслед за ползунками метнули горшок, затем «ходунки» – что-то типа поводка для собак, чтобы Маша не шныряла, где ни попадя, а культурно держалась в означенных рамках, затем крошечный велосипедик. На велосипедике Маша ездила по коридору, у шкафа останавливалась, иногда слезала с велосипедика и пролезала через зазор, но чаще разворачивалась и катила обратно.

Маша жила с Бертой Семеновной, Сергеем Ивановичем и няней, была Дедушкиной внучкой, а у мамы с папой гостила в воскресенье – «родительский день». Только не надо считать, что мама с папой ею не интересовались, а отбывали родительскую повинность. Маленькая Маша вообще не знала, что можно сидеть на стуле или, к примеру, на диване, когда Юрий Сергеевич рядом, – только на руках у отца. Иногда она забиралась на руки к мамочке и уточняла, настойчиво поворачивая ее голову к себе: «Мама, ты меня видишь?»


Старшие Раевские внучку боготворили. Правда, для Бабушки все равно был главным Дед, а вот для Деда главной стала Маша. Таким образом, выходило, что Маша в доме главная. К пяти годам Берта Семеновна выучила Машу читать и писать, а Сергей Иванович – простейшим математическим операциям. Обняв пятилетнее птичьей хрупкости тело, Сергей Иванович выводил Машиной ручкой: корень из двадцати пяти равняется пять, пять больше трех, но меньше восьми…

– Берта! – время от времени кричал он.

Берта Семеновна прибегала и вставала перед столом во всегдашней позе почтительного внимания.

– Берта! Ребенок – гений!

Маше позволялось все, о чем когда-то маленький Юра не мог даже помыслить. Бабушка никогда не ходила в церковь, никогда не говорила с Машей о Боге, но в изголовье ее кровати стояла черно-серебряная икона-складень. И молилась она каждый день, а Маша изо дня в день наблюдала за бабушкиной молитвой. Это было высшей степенью любовного доверия к внучке. Правда, Берта Семеновна опомнилась, услышав однажды, как пятилетняя Маша, словно считалку, бормочет перед сном «Отче наш», и с тех пор никогда больше не молилась при внучке.

Маше разрешалось даже забежать к спящему Деду в кабинет, даже сидеть на коленях у Сергея Ивановича, когда он принимал аспирантов. Что может быть позволено больше этого, Дед и Бабушка и представить не могли. В кабинете были книжные полки до потолка, у Дедова письменного стола под углом друг к другу стояли два старых кресла для… гостями приходящих нельзя было назвать, посетителями тоже… над правым креслом угрожающе прямо над головой сидящего кренилась полка, на которой стояли золоченые тома энциклопедического словаря, почему-то с шестьдесят восьмого по восемьдесят второй.

Сидящий в левом кресле всегда смотрел только на Деда с Машей на коленях, а в правом – опасливо поглядывал на полку на всякий случай. Маша всегда успокаивала: мол, не бойтесь, не упадет, здесь столько народу до вас сидело, и все живы остались. Дед довольно хмурился, покашливал. У аспирантов в глазах сияло обожание. На лицах кандидатов наук читалось страстное желание с Дедовой помощью стать докторами. Самим докторам наук тоже многое бывало нужно – отзыв на книгу, поддержка на ученом совете и так далее… Если у дяди Володи Любинского или дяди Алеши Васильева возникали проблемы, например назначенную встречу перенести, то сначала через шкаф Машу вызывали в родительскую квартиру, а затем, уже с поручением, опять через шкаф, она отправлялась обратно к Деду. Так и курсировала, преисполненная сознанием собственной важности. Почтительная зависимость окружала Деда, а вместе с ним и Машу, дедушкину внучку.

«Какая чудная у вас внучка!», «Удивительный ребенок», «Очарование!»… Каждый произносил что-нибудь милое. Взирая на мир с острых Дедовых колен, Маша чувствовала себя такой же важной персоной, как Дед. А возможно, и еще важнее, ведь она была самой главной Дедовой ценностью. И вне дома, во дворе или на даче, играя с девочками, она ощущала значительность Деда для человечества и себя как полноправного представителя Деда в мире.


– Ну, Принцесса, ты у нас теперь кинозвезда! – басил Володя Любинский, танком передвигаясь по узкому ему в плечах и в животе коридорчику. За ним, перебирая сухими ножками, семенила Аллочка Васильева. Алеша Васильев не так давно умер от инфаркта. Год и два месяца назад плакал навзрыд Володя Любинский, плакал Юрий Сергеевич, с удивленными слезами смотрели на могилу Алеши, «своего» мальчика, Берта Семеновна и Сергей Иванович.

Алеша Васильев был единственным из «мальчиков», включая и его собственного сына, кем Сергей Иванович всегда был полностью доволен. После защиты кандидатской Алеша преподавал. Руководителем его докторской был профессор, тоже бывший ученик Сергея Ивановича, в своей научной карьере Алеша полностью зависел от Сергея Ивановича. Издали совместно два учебника, Сергей Иванович собирался пробить ему профессорское звание и заведование кафедрой. Так что Алеша «остался в семье».

Володя Любинский ушел из науки в производство, и, хотя Любинскому тоже необходимо было научное покровительство Сергея Ивановича, все же чистые производственники – это не ученые, второй сорт.

С сыном Сергею Ивановичу было еще более мучительно. В части научной карьеры сын вроде бы оправдал его ожидания. Кандидатскую защитил так легко, будто получил школьный аттестат. Затем увлекся модным математическим моделированием, и очень легко и быстро. Затем, не мучительно, как полагалось и как было у Алеши Васильева, а неположенно быстро защитил и докторскую, стал доктором уже не химических, а математических наук. Сергей Иванович даже обвинял сына в том, что тот пользуется его именем. Не впрямую, конечно, но имя Сергея Ивановича Раевского в научном мире безусловно сыграло свою роль. Внутренний разлад отца с сыном никого не касался, а вот что Юрий Раевский – сын самого Сергея Ивановича Раевского, знали все, кому положено было знать.

Сергей Иванович в общем-то понимал, почему его раздражает, что сыну так легко далась научная карьера. Членкор Раевский был чистым химиком, и сам род его научной деятельности требовал дотошной проверки гипотез, кропотливого эксперимента и трудоемких внедрений, а сын стал математиком, а у математиков-физиков, объяснял он отцу, пара формул – и ты кандидат, еще пара формул – и ты уже доктор. К тридцати – тридцати пяти годам ты или уже доктор, или уже нет.

Отцу казалось, что сын не живет наукой, а кокетничает с ней. И действительно, различие между ними было подобно тому, что существует между человеком фанатично верующим и тем, кто светски заходит в храм по праздникам, раскланивается со знакомыми и идет дальше по своим делам. К тому же Деду все не давали звание действительного члена Академии наук, а он мечтал об академической шапочке. Но что-то там, в высших научных кругах, не складывалось или складывалось не так, и легкая, ненатужная научная деятельность сына не радовала, а, напротив, затрагивала какие-то детские обидчивые струнки в душе отца. Так что Сергею Ивановичу по-настоящему остался верен только Васильев. Теперь Дед чувствовал себя одиноким и скорбел из-за Алешиной смерти не меньше его друзей.


Ни Юрий Сергеевич, ни Аня Аллочку не любили. При жизни Алеши с ее присутствием скорее мирились. Но после Алешиной смерти ничто на свете не помешало бы Юрию Сергеевичу не только принимать его вдову в своем доме как почетного гостя, но и совершенно искренне считать Аллочку своим личным любимейшим другом, таким же близким, каким был ему Алеша Васильев.

За матерью плыла тоненькая длинноногая Наташа, вслед за ней по коридору распределилась команда Любинских. Зина Любинская шла с таким воинственно-сосредоточенным лицом, словно размышляла, что же будет сейчас готовить на ужин. «Тетя, какая у тебя важная попа», – уважительно сказал ей как-то незнакомый малыш на улице. А наверху Зина была тоненькая, плавная. За ней – мальчики, Боба и Гарик. Боба на третьем курсе института (когда они говорили просто «институт», то всегда имелся в виду Институт, тот, где работал членкор Раевский и учились они сами). Гарик пока нигде не учится, думает. Благо от армии освобожден.

Такому большому и сильному, настоящему мужику, каков Володя Любинский, и полагалось иметь двоих сыновей. Невысокий полноватый Боба, такой уютный и пухлый, что хотелось ткнуть его в живот, торопился, легонько подскакивал, как воздушный шар. Гарик, словно отделив себя от общесемейного волнения, с брюзгливо-независимым видом нехотя двигался за братом, на ходу подергивая плечами.

Володя Любинский, огромный, под метр девяносто, сразу заполнил собой весь полукруг семиметровой кухни-гостиной. Чуть не все окно заслонил. И куда ни глянь – всюду его живот, так Володи казалось много. Старший Любинский был так хорош своим мощным разворотом плеч и крепкими длинными ногами, что даже сильно выступающий живот как-то скрадывался и казался законной принадлежностью замечательно интересного мужчины. Почти лысый, но и лысый как-то особенно красиво, Володя, с его горбатым массивным носом, выдающимся вперед почти квадратным подбородком и глубоко посаженными темными глазами, излучал упрямую силу и безусловную мужественность. Юрий Сергеевич называл Володю «еврейским богатырем» и «последней надеждой нации». И действительно, на фоне городского пейзажа, населяемого легкими и узкоплечими питерскими еврейскими интеллигентами известного типа «в очках и шляпе», огромный Володя Любинский смотрелся брутальным красавцем и «настоящим мужиком», подчеркнуто жестким и суровым. Володя всегда был немного зол и слегка грозен, легко впадал в ярость. Зине часто приходилось за мужа извиняться. «Мы на лицо ужасные, добрые внутри», – привычно оправдывалась она.

Старший Любинский полностью владел и правил своей семьей, разбрасывая во все стороны громы и молнии. Зина, невысокая, «полнопопая», как говорил муж, с черными, до узких плеч распущенными волосами и нервным лицом, делала в его отсутствие все, что хотела. А при нем то же самое, только тихонечко.


– Какая же Машка у нас талантливая! И стихи пишет, и рисует, а теперь еще и актриса!

Зина успевала и восхищаться, и изящными движениями маленьких рук подправлять на свой вкус накрытый стол. Обе они, и Зина, и Аллочка, с удовольствием осуществляли свое право суетиться по хозяйству на кухне Раевских.

– Маша молодец, – улыбаясь немного искусственной улыбкой, подтвердила Аллочка.

Окинув хозяйским взором стол, она еще раз переставила за Зиной тарелки и водрузила в центр стола блюдо с «Наполеоном». «Наполеон» был Аллочкиной гордостью. Она приносила его на все торжества и требовала детального обсуждения. Ругать «Наполеон» тоже разрешалось. Главное – подробно и участливо.

– Сегодня проложила коржи вишневым вареньем. Попробуете и скажете, лучше так или со смородиновым. Хотя в прошлый раз было кисловато. А может, вообще с одним кремом делать?

– Мама, ну что ты вечно со своим «Наполеоном», – нежным голоском отозвалась Наташа.

Алеша Васильев предметами советского богатства не разжился. Изредка покупал антикварные мелочи, но машина у него была старенькая, а в даче он и вовсе не нуждался. При нем семья жила прекрасно, обеспеченно и мило. Без роскошеств, но – покупали что хотели, отдыхали где хотели, то в Крыму, то в Прибалтике, даже в Болгарию съездили. Когда он умер, оказалось, что особенно ничего и нет. Во всяком случае, для того, чтобы вдова и дочь продолжали безбедно существовать. Квартира в центре, но всего лишь двухкомнатная, к тому же во втором, проходном между Желябова и Мойкой дворе, приличная, но не роскошная. Можно кое-что продать, но ведь это означает вынести из дома. Так неприятно! Аллочка, серая мышка с трагическими морщинами на незначительном лице, при муже не работала. Теперь она удивленно говорила: «У нас с Наташей настоящая потеря кормильца, прямо как в прежние времена!»

Пришлось вспомнить о своем среднем медицинском образовании и пойти служить в регистратуру поликлиники, что во дворе улицы Софьи Перовской. В окошке регистратуры Аллочка сидела со скорбным лицом. Потом ничего, привыкла. Даже понравилось. Люди вокруг, и власть какая-никакая, хочешь – ответишь, а хочешь – так ответишь, что человек подумает: «Лучше бы не спрашивал».

Но зарплата регистраторши была мала, и Аллочка с Наташей проедали кусочки из прежней жизни. Из квартиры постепенно один за другим уплывали в комиссионный немногие ценные предметы – столовое серебро, фарфоровая ваза XIX века, несколько картин – Крамской, какой-то спорный Левитан. Что-то еще оставалось, но уже совсем немного.

Наташа тоскливо следила за тем, как исчезают вещи, среди которых она выросла. Неприятно было ужасно. А вам было бы приятно? Аллочка очень хорошо объяснила Наташе, как это ужасно – когда было-было и вдруг не стало. Оказалось, что настоящую, для жизни, а не эфемерную ценность имеют столовое серебро и бриллиантовые серьги. Да Наташа и сама поняла, невелика наука, когда сегодня ложечки серебряные продали, а завтра на ложечки купят ей джинсы и кофточку. «Господи, что бы с нами было, если бы после отца совсем ничего не осталось», – прикрывая глаза от ужаса, говорила Аллочка. Наташа согласно кивала и тоже зажмуривала в страхе глаза.

– А Берта Семеновна с Сергеем Ивановичем придут? – поинтересовалась Зина.

Спросить у них самих она не решилась, хотя только что кланялась им вместе с мужем.

– Вряд ли, – легко ответила Аня, – они Машину кинокарьеру не одобряют, и опять все шишки на меня. Считают, будто я ее порчу. Отвлекаю от учебы, настраиваю, поворачиваю не в ту сторону… В общем, как всегда!

– Бабушка сказала, что она бы не хотела для меня будущего профессиональной актрисы, хотя сняться в кино – хорошая возможность узнать жизнь… У нее такая теория – нельзя рано выходить замуж, ну, в двадцать лет, например, или в двадцать пять, а необходимо развивать свою личность, строить биографию, формировать судьбу…

– Достаточно, Маша! Мы все в курсе Бабушкиных теорий, – прервала мать.

– А Дед ворчал, что все это глупости детские, суета… еще сказал: мол, актрисой быть стыдно, они все пустышки. И напомнил, что лицедеев раньше даже не хоронили вместе с порядочными людьми…


Берта Семеновна в тонкие научные материи не вдавалась. Сыном гордилась почти так же, как и мужем, и с браком сына, конечно, давно смирилась. Но в сердце свое дочь буфетчицы так и не приняла. Простолюдинка, простушка, слишком красивая, чтобы быть хорошей женой… Красоту такую приличней было бы притушить, а невестка выставляла напоказ. Не просто хорошо, сдержанно, как принято в хорошем обществе, одевается, а любит тряпки, как и положено любить дочери буфетчицы, все слишком яркое, броское. Обывательница, как выражалась Берта Семеновна, «вещистка».

Берта Семеновна беспокоилась, когда Машу – золотую девочку отдавала сыну с невесткой на воскресенье, «родительский день», а уж о том, чтобы допустить к ребенку бабу Симу, речи и вовсе не шло. Лишь однажды Берте Семеновне пришлось с внучкой расстаться.

– Юра, что-то мне не нравится папино сердце. Беготня пятилетнего ребенка не способствует покою, так что в этом году, уж вы меня извините, я не смогу уделить Маше должного внимания, – заявила она сыну.

Должное внимание означало: Маша, кроме того, что читала, да не пару фраз по слогам, а настоящие книжки, рисовала не палку-палку-человечек, а имела начальное понятие о перспективе, а также рассказывала наизусть множество стихов, причем все больше Пушкина в ущерб Агнии Барто, и приступала к обучению игре на фортепьяно. Правда, здесь Берте Семеновне, кажется, не повезло. Пухлая короткопалая Машина ручка не обещала даже в будущем растянуться на октаву.

Юрий Сергеевич с Аней отправились в Коктебель, а Машу под шумок сдали бабе Симе. Маша поехала с бабой Симой в деревню. До этого она была с бабой Симой не очень хорошо знакома, баба Сима у Бабушки с Дедом не бывала никогда. К дочери с зятем частенько захаживала, легко хватала рюмку, быстро веселела. Дочь ее стыдилась, уводила Машу.

Это было первое Машино путешествие. И оказалось, что она очень любила дорогу, потому что в дороге можно все время врать. Ехали два дня, и все два дня Маша врала, не останавливаясь ни на минуту. Было чудесно придумывать про себя все, к тому же придумать можно было столько раз, сколько людей соглашалось слушать. В купе Маша рассказала, что ее родители работают в секретном царстве и она пока еще с ними не знакома, в соседнем купе – что она сирота, а баба Сима нашла ее завернутой в бархатную пеленку у подъезда. Затем Маша вконец увлеклась и поведала проводнику, будто в пеленку была вложена записка о ее королевском происхождении.

– Только не говорите никому, – голосом заправского заговорщика нашептывала Маша, – за нами охотятся шпионы злого короля!

– Как зовут злого короля? – спросил вежливый проводник.

– Зовут… – Маша на секунду задумалась. – А Кракозавр его зовут! Страшный Кракозавр!

В деревне Маша продолжала играть в принцессу уже с местными детьми. И обычная история городской девочки, которая в деревне по определению является принцессой, превратилась в настоящую сказку «Принцесса в изгнании». Назвалась Маша принцессой Азалией и была королевской дочерью с полностью законченной историей об отце, добром короле, побежденном и отправленном в изгнание злым волшебником.

Деревенские девочки по очереди спрашивали ее:

– А ты правда, что ли, настоящая принцесса?

– Правда. Но пока еще в изгнании.

– А можно тебя потрогать?

– Нельзя.

Иногда было можно, но строго дозированно. Руку погладить или дотронуться до нарядного банта, который баба Сима криво завязывала каждое утро.

– Машка, стой! Дай бант налажу! Без банта убегешь – убью! – кричала она.

Баба Сима старалась содержать внучку культурно.

Маша врала и каждый вечер, укладываясь спать рядом с бабой Симой, обещала себе: «Завтра точно во всем признаюсь». На следующий день опять упоенно врала и опять убеждала себя, засыпая: «Есть у меня план – стать хорошей девочкой и потом уже больше не врать. Никогда».


Когда Маша с бабой Симой вернулись из деревни, оказалось, что родители все еще в Коктебеле. Собственная их компания обвалялась снежным комом московско-коктебельских новых знакомых. Ошалевшая от успеха Аня умоляла задержаться. Юрия Сергеевича познакомили с вдовой Волошина, несколько раз она пригласила его подняться вместе с ней к могиле Волошина, что в коктебельской компании считалось самым большим знаком отличия… В общем, решили еще остаться.

У Ани, королевы красоты, днем была своя, королевина, жизнь, у Юрия Сергеевича своя. Юрий Сергеевич с его устойчивой, приятно кряжистой фигурой, глуховатым голосом, весь будто на пониженных тонах, вызывал приятное чувство безопасности. И очарованная его мягким немногословным спокойствием, знаменитая коктебельская вдова каждый день приглашала его в высокую мастерскую Волошина, где собирались пожилые представители осколочков Серебряного века. Юрию Сергеевичу было ее жаль – пожилую, больную, одинокую. Иногда в мастерской для осколочков пели песни Городницкий и другие известные московско-питерские гости, тогда Юрий Сергеевич приводил с собой Аню.

Вечером еще раз ходили на Карадаг, а ночью сидели за деревянным столом в увитой виноградом терраске. Уехать в срок в Ленинград было невозможно, поэтому с поезда баба Сима привезла Машу «к профессорам». У входной двери она одернула на себе и на внучке платья.

– Кончилась твоя вольница. Им-то, профессорам, вечно все не так. Не дадут дитю жить как человеку… Ты это самое… бабке с дедкой-то не рассказывай, что я в деревне-то это самое… самогонкой баловалась…

Берта Семеновна улыбалась бабе Симе вежливой улыбкой, радушно приглашая проходить и одновременно загораживая дверь, и баба Сима мгновенно испарилась.

– А это что еще у тебя за локон страсти? – Бабушка накрутила на палец завиток из свисающего набок засаленного банта и вздохнула.

Не проходя в комнату, прямо в прихожей, Маша решила Бабушку умаслить.

– А хочешь, я тебе спою?

Она отставила ногу, как бабы-Симина племянница Верка, прижала руку к сердцу и принялась голосить:

Бабушка молчала, и, приняв молчание за одобрение, Маша снова завела хрипловатым насморочным баском:


Закончив, она довольно надула щеки, как делала Верка, поклонилась в ожидании восторженных похвал. Но вдруг так резко и больно получила по губам, что от удивления даже не успела заплакать. Бабушка ушла к себе и долго не выходила. Маша терлась у двери, не решаясь войти. Наконец Бабушка вышла, с ледяным лицом повела Машу в ванную, долго брезгливо, как приблудившуюся собачонку, терла мочалкой. Мыла, терла, старалась стереть чужой дух.

– Бабушка, ты с меня шкуру сдерешь! – хныкнула Маша.

– О господи! – вздохнула Берта Семеновна.

Она брезгливо высыпала из кармана черную крошку семечек, выбросила платье. Потом, уже чисто вымытой и переодетой, торжественно подарила внучке книгу с хорошенькой девочкой в длинном платье на обложке.

– Читать-то не разучилась? – спросила она.

– «Маленькая принцесса», – прочитала Маша.

– Эта книга о девочке, воспитанной, доброй, честной, с достоинством переносящей все тяготы, которые выпали на ее долю, она не жаловалась и никого не винила. Ты должна быть такой же.

Вечером Маша читала новую книгу. Маленькая принцесса действительно оказалась замечательной девочкой, вела себя так, как Бабушка всегда учила. Бабушка говорила: «Нельзя лгать, нельзя никого презирать, надо всех жалеть». А сама, между прочим, презирала бабу Симу.

«Я тоже маленькая принцесса… правда, маленькая принцесса не врала. Никогда, никому. Ни слова вранья. Ну… я почти маленькая принцесса, с одним маленьким минусом…»


– От буфетчицы забрали девчонку перемазанную, в спущенных штанишках. Вся в семечках, частушки поет, чуть ли не матерится! Господи, за что мне такое! – Бабушка рассказывала вечером Деду, даже не понизив, как обычно, голос.

– Бабушка, а что такое пилядь? – громко спросила Маша.

Баба Сима еще в деревне объяснила, что пилядь гуляет с мужчинами за деньги. Маша не совсем тогда поняла, как это. Ведь она, например, тоже гуляет с дедушкой. А если дедушка даст ей деньги, она тоже будет пилядь? Машу не интересовал ответ, но ей захотелось сделать Бабушке неприятно, – так она попыталась выразить свою обиду за бабу Симу.

– Это женщина, которая продает за деньги свое тело, – ответила Бабушка замороженным голосом.

И Маша представила себе, как женщина продает свое тело на мясном прилавке, частями.

Берта Семеновна запретила родителям отдавать Машу бабе Симе. Правда, видеться с ней разрешалось, но только при родителях.

– А мы Бабушке не скажем, – приговаривала Аня, торопливо волоча Машу к бабе Симе.

– Бабке с дедкой не проговорись, что мы с тобой песни пели, – напутствовала Машу баба Сима перед уходом.

Маша вообще перестала про бабу Симу упоминать при Бабушке. Будто ее и нет.

– Сумасшедшая бестужевка, портит мне ребенка. Она даже с детьми во дворе не умеет играть, – тихонько жаловалась на Бабушку своим подругам мама Аня, и этого тоже нельзя было передавать.

«И как, скажите, пожалуйста, мне не врать, если жизнь моя такая сложная, – думала Маша. – Вот сами бы попробовали!»

В своих амбициях Берта Семеновна отыгрывалась на внучке. Считала, уж ее-то воспитает правильно. Никогда не произносилось вслух, что нельзя быть такой, как все, но еще более убедительно это молчаливо подразумевалось всем укладом и способом жизни семьи. У Берты Семеновны имелось очень много понятий, что прилично, приемлемо, а что нет. Дружить с такими девочками, носить такую одежду, лакированные туфельки, заколку из галантереи – неприлично. Она всегда переодевала Машу в «свою» одежду. Даже школьная и пионерская форма была у Маши «своя», отличная от обычной, из магазина.

В школе ее дразнили «Машка-иностранка» за цветные нездешние колготки, особенную школьную форму с фартуком с крылышками, как у гимназистки.

Есть мороженое на улице, сосать леденец – нельзя. Ходить дома в халате – нельзя, ведь Дед никогда не снимал дома пиджак. Лгать, даже самую малость поднаврать, присочинить – неприемлемо. Выражать свои эмоции – неприлично. Рано выйти замуж означало лишить себя настоящей судьбы. В жизни должно быть много встреч, много людей, иначе опять грозит опасность стать как все…

Сидя на Бабушкиной кухне, можно было рассматривать в окно скучный серый дом с вывеской «Гастроном», а, повернув голову, удавалось увидеть в стоящем в прихожей большом старинном зеркале совсем иной мир. «Это принцип барокко, – объяснила Бабушка, – зеркала увеличивают пространство».

Маша путешествовала во времени – в окне советский городской пейзаж, а в зеркале отражались части старинного буфета, круглый стол красного дерева, окно с цветами на подоконнике… а за ним можно было вообразить, к примеру, сад с барышнями и юнкерами.


Дома, у Бабушки, ей обязательно нужно было быть не такой, как все, – особенной, ни на кого не похожей. Послушная, улыбчивая, мягкая, все гости говорили: мол, у вас в доме ангел. У них она и правда была ангелом. А за порогом дома ангел Маша Раевская, как ящерица, старалась слиться с иной обстановкой. С бабой Симой пела частушки, лузгала семечки, шепотом ругалась матом, словно пробовала слова на язык. Баба Сима смеялась и гладила ее по голове… С девочками в школе пыталась быть как все. Ее дразнили «сочинялкой, притворялкой и врушкой». «Как все» у нее получалось неважно, все равно помнилось, что она Дедушкина внучка. Девочки шли куда-нибудь, и Маша с ними шла. Шла и думала: «Они идут, и я с ними иду. Я. С ними».

Аня считала, что Маша должна быть «как все». Сама бегала по дому в лифчике, из ванной могла выскочить голой. Смеялась, говорила, что надо быть проще, легче, глупо обычные житейские мелочи возводить в принцип. Невестка, кстати, тоже была немного из разряда неприличного, «не наша». И чем старше становилась внучка, тем чаще Бабушка это озвучивала.

Жизнь у Бабушки была строго выверена по минутам – музыка, уроки… а с родителями было весело. В воскресенье можно проснуться днем, позавтракать вечером, уже вместе с гостями.

– Не говори Бабушке, она расстроится, – просил Юрий Сергеевич.

– Не рассказывай им ничего, не будем дразнить гусей, – просила Аня.

– У нас бывают гости по пятницам, субботам и всегда, – гордо рассказывала Маша в школе.

Очень любила гостей! В субботу скакала по лестнице и приговаривала: «Лишь бы у нас были гости!» Входила и – ура! – гости!

На внутренней, со стороны прихожей, стороне двери всегда был прикноплен большой лист ватмана. На этом листе каждый что-нибудь рисовал или записывал какую-нибудь смешную строчку. Когда весь лист заполнялся, его меняли. Некоторые выбрасывали, а некоторые, особенно ценные, складывали на антресоли.


– Слышишь, Маруська, шум? Это крокодил ложится спать, шуршит. А вот медведь бурчит, укладывается поудобней. Я этого медведя давно знаю, – ночью, после ухода гостей, прежде говорил Юрий Сергеевич.

Аня сердилась:

– Вечно ты глупости несешь, будто дочери твоей все еще пять лет.

По воскресеньям из каморочки доносился запах разбавителей и скипидара. Флаконы и бутылочки доставались из шкафчика, от стены отодвигался мольберт с незаконченным натюрмортом или пейзажем. Юрий Сергеевич подбегал к картине, подмазывал, бросал кисточку и поправлял пальцем. У него бывали разные периоды. Иногда он замешивал краски в яркие пятна, иногда писал мутно-грязные городские пейзажи, неуверенные деревья, чахлые кустики, трогательные полускверики-полупомойки. Потом вдруг перестал писать, увлекся старением икон, сам разрабатывал составы специальных растворов. В этом было столько же химии, сколько искусства.

Юрий Сергеевич всегда хвалил чужие работы. Для каждого находил слова; у одного замечательная образность персонажей, другой блестяще владеет композицией, у третьего сильный рисунок… Почти никто не выставлялся. Невозможность выставок и, следовательно, публичного признания делала оценки друзей единственно ценными. Юрия Сергеевича Раевского любили, а вместе с ним любили и его дочь.

С раннего Машиного детства Юрий Сергеевич разговаривал с дочерью как со взрослой. Правда, беседы с отцом представляли для Маши определенную трудность. Маша сама тараторила, и остальных ей хотелось поторопить. Она нетерпеливо рукой помахивала, ногой постукивала, могла и словами «быстрее, быстрее» отца подстегнуть. А Юрий Сергеевич говорил медленно, и, казалось, его мыслительный процесс протекал прямо на глазах у собеседника.

– Слышно, как твои колесики скрипят, – говорила мужу Аня, – будто ты принял успокоительное. А твоя дочь глотнула возбудительного.

– Почему одних художников выставляют, Глазунова например, а другие маются по подвалам? – спрашивала Маша.

– Большинство людей могут творить, а могут и не творить, – вздыхал Юрий Сергеевич. – Среди них есть те, кто сразу идет по разрешенной дорожке, а некоторые еще помучаются, а потом все-таки выбирают разрешенную…

– Папа, ну?.. – торопила Маша.

– Осуждать таких глупо и неправильно. Но еще бывают люди, которые вообще не могут сделать выбор – творить или ложиться под официоз. Они-то и сидят в подвалах. Они очень счастливые.

– А Дядя Федор, он какой художник? Не счастливый?

– Нет.

Маша удивлялась:

– Почему ты всегда всех хвалишь? Тебе не может все нравиться…

– Потому что чужое творчество – самая тонкая материя. Обсуждать надо осторожно, как чужого ребенка. Да и кто я такой, чтобы судить.

– А еще я хотела спросить, – Маша замялась, – мне кажется, что многие твои друзья… они… Ну, почему они по стольку раз женятся? То с одной поживут, то с другой?

– Оргия рабов, оставшихся на час без присмотра надсмотрщиков.

– Я не понимаю… объясни, только скорей!

– Наше государство слегка подавляет мужское достоинство большинства своих граждан, а художники те, что, как ты говоришь, «по подвалам маются», они по определению здесь отверженные и приниженные.

– Какой ты умный, папочка! И хорошо, что ты не отверженный и живешь только с мамой! – сделала вывод десятилетняя дочь.

На следующее утро Маша, склонившись над тарелкой с манной кашей, задумчиво произнесла:

– А Бабушка говорила, что ты маме нужен, потому что хорошо зарабатываешь. Ты поэтому не художник? А то, если бы ты был отверженный, мама бы тебя бросила… – Она бы и дальше развивала свою мысль, но вдруг, получив от отца подзатыльник, уронила голову в тарелку с кашей. Маша недоуменно взглянула на отца. Манная каша противно стекала по лицу…

– Вы любите Кафку? – хмыкнув от неловкости, спросил себя Юрий Сергеевич, повторяя чью-то чужую шутку, и сам себе ответил: – Только манную…

«Вот люди… дружишь с ними, дружишь, а потом раз – и кашей по лицу», – подумала Маша и скорчила из-под каши смешную рожицу, чтобы папа не подумал, будто она обиделась, и не расстроился.

Маленькая принцесса не лгала, а Маша врала всегда. И по-разному, вынужденно, чтобы не расстроилась Бабушка или мама, полезно, вроде того, что потеряла дневник, и бесполезно, для души. Иногда вранье было и полезное, и для души. В школе Маша попробовала продолжать с девочками игру в принцессу, но быстро получила по рукам. Девочки не пожелали построиться в ее свиту. Но Маша не растерялась и принялась сочинять дальше:

– Мы ведем свой род от декабриста Раевского. У нас хранятся все документы, только показывать их нельзя.

– Вот это – моя Бабушка, – показывала она на довоенную открытку с фотографией красавицы актрисы Серовой. – Осторожно, это семейная реликвия, в руки дать не могу, – показывала издали. При этом странным образом действительно чувствовала себя ее внучкой.

– А вот мой дедушка, – на знаменитый портрет Хемингуэя с трубкой.

С этой идеей пришлось вскоре расстаться, поскольку такие же портреты Машиного дедушки обнаружились во многих домах.

Если Машу уличали во лжи, она не смущалась и не расстраивалась. Во-первых, всегда можно было придумать что-нибудь новенькое, а во-вторых… она так вживалась в придуманные обстоятельства, что искренне верила своим сочинительствам.

– Пусть ребенок врет, развивает воображение, – защищал ее Дядя Федор.

– Дядя Федор, возьми меня с собой в Простоквашино, – просила Маша.

Дядя Федор, Костя, был потрясающим рассказчиком, фантазером. Каждое его появление сопровождалось сногсшибательной историей. А если его уличали в нестыковках, он, нимало не смущаясь, быстро заменял «пожар во флигеле» на «подвиг во льдах».

Косте хотелось обязательно все видеть, все знать, первым побывать на выставке, обязательно пойти на премьеру, ни за что не пропустить показ в Доме кино. В юности бедный провинциальный мальчик жадно изучал журналы, пытаясь по фотографиям понять, как же выглядят люди не из Воронежа, и теперь Костя всегда был одет дорого и подчеркнуто элегантно.

– Суетишься, друг мой… Это твое провинциальное детство гоняет тебя по премьерам в самом модном пиджаке, – заметил Юрий Сергеевич. – Каждому отмеряна своя мера тоски и скуки.

Костя обиделся и не появлялся неделю. А когда пришел, они с Юрием Сергеевичем опять шутили и смеялись. Они всегда соревновались в шутках, бесконечно выясняя, кто король, а кто свита. Пихались, выталкивая друг друга с центрального места. А иногда будто уставали от шуток, сидели, грустно молчали, как уставшая после рабочего дня семья.


– Машка, ты там поузнавай, может, Наташку-то нашу тоже возьмут сниматься. Ведь такая-то красотка небось всем нужна!

На кухню незаметно просочилась баба Сима и, усевшись на свое постоянное место, протянула худую лапку за куском торта. Она всегда появлялась внезапно, как гриб после дождя, точно никого не было, и вдруг – уже стоит, подергиваясь, улыбается щербатым ртом.

Наташа покраснела, застенчиво улыбнулась, взмахнула ресницами. Интересно все же играет природа. Красивая Наташа неизвестно откуда взялась у своих родителей – повадкой и окрасом похожей на светло-серую тень Аллочки и непримечательного внешне Алеши. Красавица не хуже Ани, только в другом стиле. «Кадиллаком» Наташу не назовешь, она пепельная блондинка, тонкая и нежная. Светлые длинные волосы, зачесанные в длинный хвост, открывали высокий лоб, большие серые глаза и все остальное благородно тургеневское – прямой нос, четко вырезанные губы, высокие скулы. Высокая, тонкая, длинноногая, но не скучно-спортивная, а изящная. И всегда так достойна и застенчива… таких девушек сейчас почти и не встретишь.


– Машенька, расскажи, как все было, только, пожалуйста, подробно! – волнуясь, подскочила на стуле Аллочка. Она обожала кино.

– Да, Машка, рассказывай, только сделай над собой титаническое усилие и попробуй ничего не приврать, – попросил Боба, толстощекий, с чистейшим детским выражением глаз.

Боба – хороший мальчик, мамин сын. Так и видишь, как он с обвязанным шерстяным полосатым шарфом горлом, отложив на минутку книгу, украдкой наблюдает из окна теплого уютного дома, как дерутся и громко матерятся плохие мальчишки. «Как они могут произносить гадкие слова?» – такое у двадцатилетнего Бобы было лицо.

И никаких общепринятых признаков мужественности вроде жесткого отцовского взгляда, или сузившихся во внезапной ярости глаз, или случайно вырвавшегося скверного слова. И всегда при нем какая-нибудь книга, и стихи пишет… добрый, милый толстячок.

– А можно мне никуда не поступать? Я хочу просто жить и писать стихи, – вот все, что родителям удалось узнать о желаниях десятиклассника Бобы.

– Твои стихи не профессия, – ответил Володя Любинский и отправил Бобу к Деду, в Институт, как ребенка отдают в детский сад по соседству с домом.

Боба с Машей какую-то свою жизнь вели. Стихи друг другу читали, вечно переглядывались, хихикали, шептались. Маша заводилась от одного его взгляда и сейчас уже готова была устроить спектакль тут же, за столом. Направив на Бобу палец и выпятив вперед челюсть, Маша грозно сказала: «Пиф-паф!» Боба немедленно упал головой на стол и изобразил умирающего зайца, хватающего ртом воздух и из последних сил ползущего к Маше. Старший Любинский недовольно нахмурился и пристукнул по столу ладонью.

– Ладно, рассказываю чистую правду… Ну, Дядя Федор привел меня на «Ленфильм», в массовке сниматься. А меня пригласили на роль! Режиссер сказал, что я легко возбудима, эмоциональна, перед камерой держусь естественно, – перечисляла Маша, поглядывая на всех по очереди и проверяя, какое это производит впечатление. – Еще сказал, камера меня любит… – мечтательно выдохнула девушка, то ли от слова «камера», то ли от слова «любит»…

– Все эти рассказы про девочку, которая шла себе по улице, и вдруг ее встречает режиссер и говорит: «Ты будешь звездой» – полная ерунда, – удовлетворенно заметила Аллочка, – всех приводят по блату…

– Мама, мы об этом ничего не знаем, – мягко возразила Наташа и под столом легонько наступила матери на ногу.

Маша с Наташей послушно считали друг друга родными. Представьте себе весы, обыкновенные магазинные весы, на которых взвешивают сыр и колбасу… На Машиной стороне так много! Маша – Принцесса, Дедушкина внучка, Папина дочка, Костина любимица… так много, что кино ничего уже и не прибавляло. А у Наташи маленькая смятая бумажка – красота и Аллочкина суетливая, душноватая любовь.

– Представляете, для съемок в массовке выдали мне платье гимназическое, длинное, почти до пола. Я надела и тихонечко вышла на улицу… и пошла в школу…

– Машка! Не ври! – хором закричали Костя и Боба.

– Ну вот, и там, по сценарию, надо было прятаться под скамейку, – ничуть не смутившись, продолжала Маша. – Гимназистки сидят в кино, и вдруг появляется классная дама. И девочки быстренько бросаются под скамейку. Сняли десять дублей. – Маша небрежно и с удовольствием произнесла слово «дубль». – Вот представьте себе… – Она выдвинула свой стул на середину кухни. – Звонок, и мы все прыг под скамейку! Потом вылезаем, и снова – входит классная дама, мы – прыг под скамейку, и так десять раз. – На ее лице отразился ужас. – В одиннадцатый раз я решила больше не вылезать из-под скамейки. – Для наглядности Маша забралась под стул. – Так и сидела там тихонечко, проклинала свое любопытство и тоскливо мечтала уйти домой, – заунывным голосом вещала она из-под стула. – Просидела целый час. А потом вдруг слышу… – Высунув голову, она произнесла детским баском: – «Всем спасибо, все свободны!» Ну, я и вылезла, на носу висит паутина (там у нас, на «Ленфильме», грязно), – небрежно заметила она, – и тут-то режиссер меня и заметил!

Аллочка озабоченно обвела взглядом сидящих за столом:

– Как «Наполеон», сахара не много положила? – И по какой-то пришедшей ей в голову ассоциации, наклонившись к Ане, прошептала: – Знаешь, я опять пару вазочек в антикварную комиссионку на Невском снесла… Наташе купили джинсы и плащик… серенький такой, финский…

– Правильно стараешься Наташку-то одеть. Тебе теперь что, а ее еще замуж выдавать, – громко вмешалась баба Сима. Бабы-Симино ухо всегда клонилось в сторону женских разговоров.

Гарик Любинский вежливо осведомился:

– Наташа, а т-тебе что, п-пора замуж? Уж замуж невтерпеж… Т-ты у нас, как это в деревне говорится, – он обернулся к бабе Симе, – п-перестарок?

На порозовевшем Наташином лице не отразилось ничего, будто и не о ней говорят. С тех пор как умер отец, Наташа Васильева никак не проявляла своих чувств, ни разу не заплакала на людях, никогда не обижалась, вся была одна сплошная милота и застенчивость. Все относились к ней нежно и осторожно, кроме Бобы, который утверждал, что она «только косит под тургеневскую барышню», а на самом деле «мышка-наушница».

– Наташа, я сегодня п-перечитывал «Войну и мир». Угадай, к-кто автор? – встрял в разговор Гарик.

– Ну, Гарик, миленький, еще немножко послушай, самое интересное, – взмолилась Маша.

Гарика Маша побаивалась с детства. Никто его, кроме родителей, не любил, казалось ей, и все боялись, насколько взрослые могли не любить и бояться ребенка. Прощали дерзости, не желая с ним связываться. С ним и с его отцом, Володей… Гарик – вундеркинд. Так считалось. Про это Маша ничего не ведала, но зато знала, что он гадкий мальчик. Однажды шестилетний Гарик нашептал Маше: «Ты не Раевская, не внучка академика, тебя в приюте взяли». Много раз повторил, пока она не зарыдала. После его ухода радостно бегала по комнатам и кричала: «Там тебя нет, и тут тебя нет!»

Гарик, покраснев, уткнулся взглядом в стол. Странно, удивилась Маша, обычно его так просто не остановишь. Наверное, он все-таки за нее рад.

– И тут вдруг режиссер говорит: «А пусть она монолог отыграет! Мы уже отсмотрели сотни девчонок, у меня от них в глазах рябит». Подошел Резников, режиссер: «Давай попробуем твою девочку на героине!» Мне дали текст из фильма и поставили перед камерой, а за камерой посадили Дядю Федора. Он мне подавал реплики из диалога… – Костя кивнул. – Просто они уже устали искать, а тут я. – Маша притворяется скромной. – Сказали, я в динамике хороша, а в статике не очень… А монолог был про то, как она все врет. Сочиняет про свою жизнь…

Юрий Сергеевич засмеялся:

– Тогда тебе было несложно перевоплотиться… А вообще, дочь, я надеюсь, у тебя хватит ума отнестись к этому… как к игре, не более. Во-первых, это всего лишь кино, а во-вторых, очередная поделка.

– А это ничего, что в статике не очень? – застенчиво спросила Наташа. – Уже не передумают?

– Марципан Марципаныч Раевский уже утвержден в роли.

– Дядя Федор подарил мне за это – вот! – Маша показала серенькую книжицу. – Тут рисунки Ларионова и Гончаровой!

Гарик удивленно присвистнул, а Наташа, кинув удивленный взгляд на невзрачную книжонку, поспешно изобразила восхищение, лишь на секунду не удержав обескураженное выражение лица.

– Футуристы, футуристы, дороги вы нам вечною дружбой… – затянул Боба на мотив «комсомольцы-добровольцы».

– Ну что ты вечно кривляешься, как баба! – не выдержал старший Любинский, раздуваясь от злобы.

Володе рассердиться – раз плюнуть. Особенно легко он начинал злиться на Бобу. Разве таким должен быть старший сын! Вечные ангины, простуды, затяжные, ползучие, неделями слегка повышенная температура. Все Бобино детство Зина была с ним как единый организм, одна часть которого старательно лечила, мазала, грела, а другая послушно лечилась, мазалась, грелась.

Невысокий, узкоплечий Гарик, как и Боба, ничем не напоминал отца. Худое жесткое лицо с острым подбородком, как у злобной птицы, тощая шея с торчащим кадыком всегда немного подрагивала. Подолгу молчал, а когда вступал в разговор, начинал волноваться и заикался.

– Парнишка-то ваш дергается чего? К невропатологу его надо, – посоветовала как-то баба Сима.

– Такой гениальный мальчик и должен быть нервным, – холодно ответила Зина Любинская. Да и что возьмешь с бабы Симы, глупой старухи. – А заикается он от того, что его мысли опережают скорость речи.

Гарик удивительно рано начал читать философов и историков. Выводы делал необычные, сложные фильмы и книги оценивал совсем не по-детски. Дома, как только начинал говорить, все остальные внимали почтительно. Отцу и в гостях хотелось, чтобы все внимали, но человек он был разумный, поэтому только робко взглядом просил – давайте, мол, послушаем, пожалуйста. Слушали, и не только из жалости к Володе. Володя же умница, понимает. Мальчик действительно неординарный. Талантливый, жесткий, целеустремленный необыкновенно…

Володя Любинский, большой, умный, значительный, успешный, управлял своим семейством, кричал и сердился, а самим Володей властно руководил Гарик. К тому времени, как обнаружилось, что Гарик у них оказался гением, Зина устала быть с Бобой единым простуженным организмом, и Бобе пришлось перестать быть рыхлым, болезненным, маминым. Пришлось дальше быть самому – одному.

Гариково превосходство Боба признавал. Обижаться и ревновать ему и в голову не приходило, так что Зина с Бобой тоже были Гариком заворожены, слушали его и слушались. Что читать, какие смотреть фильмы, о чем разговаривать, в какие гости ходить и в какие не появляться… Любинские общаться с некоторыми приятелями перестали – с теми, кого Гарик не одобрял. А вот к Раевским Гарик с радостью приходил, и при Юрии Сергеевиче не то чтобы становился чуть внимательнее к окружающим, но хотя бы замечал, что они существуют, проживают рядом с ним свои глупые маленькие жизни…


– А что у вас висит на буфете? – Аллочка с любопытством кивнула на пришпиленный листочек, вырванный из школьной тетрадки.

Аня махнула рукой:

– А-а, это так, память о вчерашнем скандале. Я Машку в среду попросила вынести рыбные очистки в помойку, в пятницу чувствую – запах… Я на нее накричала, и она мне стишки написала.


О, я хочу безумно шить!

О, я хочу безумно штопать!

Перелицовывать плащи

Или латать протертый локоть.

О, я хочу слепить пельмень!

О, я хочу испечь шарлотку!

Мне блин раскатывать не лень,

Хоть он уже не лезет в глотку.

О, дайте, дайте пылесос!

О, дайте вынести помойку!

Я поцелую пыль взасос,

Устрою ей головомойку…[1]


Аллочка замолчала, и все рассмеялись. А Костя даже восхитился:

– Ну, ты просто Мастер и Маргарита. – Это была его любимая похвала.

Юрий Сергеевич погладил легко подвернувшуюся ему под руку светловолосую Наташину головку. Маша, на его взгляд, слишком долго была объектом всеобщего внимания.


Аня напряженно выпрямилась на зашуршавшие в глубине коридора тяжелые шаги Берты Семеновны. Как мышь, почуявшая кошачий запах. Володя Любинский поднялся, суетясь всем своим большим телом, Зина с Бобой и Аллочка с Наташей вскочили, как первоклассники за партами при внезапном появлении директора школы. Даже Гарик нехотя выволок себя из-за стола.

– Садитесь, – махнула рукой Берта Семеновна. – О чем вы говорили? Обсуждали авантюру с кино? Маша, имей в виду, Дед считает, что актрисы из тебя не выйдет.

– Что он может понимать, он уже старый, – вырвалось у Маши вместе с мгновенными слезами.

В рамках привычных отношений Машин ответ не был непочтительностью или хамством, хамства в этом доме не водилось. А если случалось, то будто вдруг залетел пришелец с другой планеты и уселся на кухне Раевских, отряхивая космическую пыль.

– Да, он уже старый. Деду, может быть, немного осталось, – отчеканила Берта Семеновна.

Она еще в жизни не оставила ни за кем последнего слова. И если била, то прицельно и наповал.

Маша вылетела из кухни.

– Ну, как твои дела, Аллочка? Как работается? – обыденно поинтересовалась Берта Семеновна. Она очень жалела Аллочку.

Через несколько минут примчалась Маша, розовая, с размазанными от слез черными подтеками под глазами.

– Разрешили! Дед мне разрешил в кино сниматься! Я попросила прощения! И ты прости, Бабуленька!

Берта Семеновна удовлетворенно кивнула.

Боба не сводил с нее восхищенного взгляда. У них с Гариком одна невнятная бабушка, живет в другом городе, они ее знают плохо. Та, своя, скучная, без всяких историй, а у Берты Семеновны – история, род, фамильные пожелтевшие фотографии. Боба стихи написал о Деде и о Берте Семеновне. Стихи стилизованные, будто детские. Там было все, чему полагается быть в сказке – во дворце жил царь в короне со своей властной царицей и внучкой-принцессой, и еще был сын – умный, ироничный, не то в ссылке, не то в опале. Стихи эти Боба не показал никому, даже Маше. Он и сам не мог понять, что в них такого личного, что человек оставляет только для себя. Объясниться Маше в любви ему было бы легче.


– Мама! – Юрий Сергеевич решил разрядить обстановку. – Ты любишь, когда мы играем в буриме. Задавай первую строчку.

– Я хочу совсем немного, – с намеком произнесла Берта Семеновна.

Все задумались. Первым целую строфу выдал Боба:

За ним, подрагивая от возбуждения, радостно начала перечислять Маша:

Она на секунду задумалась.

– Шкаф с серебряной посудой, – неуверенно прошептала Наташа.

– Умница! – похвалил Юрий Сергеевич, и Наташа нежно покраснела.

Боба заторопился:

Гарик презрительно скривился, на тонкой шее дрогнул кадык. Он в таких забавах не участвует и рядом с этим дешевым рифмоплетством свою строчку не поставит!

– Ваши родители и их друзья отмечены хоть и скромными, но все же способностями. Мы все поем хором, пляшем, фокусничаем и ходим по канату! – Юрий Сергеевич шутливо поклонился в разные стороны. – И вы, наши дети, унаследовали наши таланты! Боба лучше всех плюется, Машка виртуозно врет, Наташа с детства выигрывает в кинга, Гарик… – Юрий Сергеевич примолк. Трогать Гарика надо осторожно, не дай бог, поранишь… – А Гарик у нас вундеркинд!

Володя Любинский улыбнулся.

В самом начале 70-х он вдруг написал чудную повесть о своем детстве в нежном, как шелк, городке Устюжне на речке Мологе. После работы бежал домой, предвкушая удовольствие засесть за чистый лист бумаги. Ночью с трудом отрывал себя от работы, ложился в постель. Но вскоре вскакивал, бросался что-то дописывать, исправлять.

Повесть об игре в войнушку и первой любви на сонных улочках Устюжны напечатали в «Звезде». Ее заметили, похвалили. Вторая повесть, о жизни ленинградских студентов-химиков, писалась трудно и уже не была напечатана. Успокаивать себя тем, что не подошла по соображениям цензуры, было трудно. Не имелось в повести ничего неподцензурного. Просто неудачная оказалась, так себе повестушка. Володя и сам понимал. И на этом все. Писателем так и не стал, остался просто кандидатом наук, просто заместителем главного технолога на химическом комбинате. Может, не надо было поджидать вдохновения, а только творить и творить? От того, первого, успеха осталась горькая, как изжога, обида. Словно дали подержать в руках жар-птицу и отняли. Хотя, кто дал, кто отнял? Сама улетела.

Он все еще изредка сочинял «стихи в прозе», а к прозе больше не подступал. Сесть за стол становилось все труднее, но… зачем-то ему, – теперь заместителю директора большого теперь уже комбината с большим уважением, большими возможностями и большой зарплатой, – зачем-то ему до сих пор это было нужно. Так что воскресное утро Володя начинал с задабривания себя. Обещал себе первую сигарету после часа работы, чашку кофе после второго, а на третий час его уже не хватало. Ну, бог с ним, а вот на сына он очень надеялся – на Гарика, конечно. Боба сочинял какую-то наивную полудетскую, плохо рифмованную ерунду, зато Гарик писал и стихи, и прозу очень сложно. Сам Володя, взрослый умный человек, иногда не все понимал… Талантливый мальчик у него. Зря Юрка Раевский упрекает, что он к сыновьям несправедлив. Да, разрешил Гарику пока никуда не поступать. Пусть мальчик спокойно пишет. Гарику он обязан дать возможность осуществиться…


– Вы все, наши дети, можете считать, что при вступлении в мир вас поцеловали феи, – добавил Юрий Сергеевич, – и Наташу, и Бобу, и Гарика.

Наташа улыбнулась. Из всей компании только она одна не писала, не рисовала и не снималась в кино.

– Феи… – мечтательно повторила Маша и, подумав, испуганно спросила: – А вдруг за углом притаилась злобная фея Карабос? Ну, та самая, которую не пригласили на бал, и она за это наслала какую-то гадость?

– Никаких злобных Карабос рядом с вами и в помине не было, – твердо возразила Берта Семеновна. – Я точно знаю.


– Ну, это самое… Чё вы не как люди-то сегодня? И не попели… – Баба Сима переминалась с ноги на ногу на пороге кухни. – А то давайте, я могу спеть…

Никто не обратил на нее внимания, и женщина обиженно скуксилась в углу.

– Алла, проводи меня, – велела Берта Семеновна.

Когда красная от гордости Аллочка повела Берту Семеновну домой, Костя взял гитару, и под пощипывание струн бедняжка баба Сима радостно подняла коротко остриженную седую головенку со смешным чубчиком и с готовностью начала приплясывать на месте, показывая, что к веселью полностью готова.


Маша почувствовала, как внутри нее забулькали пузырьки. Когда Костя пел, что-то менялось в нем, а может быть, в ней самой… – Дядя Федор, спой Вертинского, – попросила она.

Где вы теперь, кто вам целует пальцы…

Маша и баба Сима сидели рядом, обе – подперев голову рукой, с одинаковым благостным выражением лица.

В прихожей Юрий Сергеевич, улучив момент, не так незаметно, когда все замечают, а по-настоящему незаметно, вложил Аллочке в руку конверт с деньгами.

– Ты нас очень обяжешь, Аллочка, и Володю и меня, если не станешь благодарить…

Аллочка кивнула, и мгновенная улыбка пробежала по ее потухшему к вечеру лицу. Никто не заметил, лишь Наташа скользнула взглядом и тут же потупилась.

– Кстати, Марципаныч… ты опять не удержался, присочинил… Эх ты, гражданин Соврамши… – прошептал Маше Костя.

– Что соврамши? – невинно переспросила Маша.

– Роль-то твоя не главная, а вторая, врушка ты заморская…

– Главная, неглавная, потом разберемся… что уже, и приврать нельзя человеку на радостях…


Зина с Аллочкой еще немного поговорили во дворе, возле машины Любинских.

– Может, мы вас подвезем? – предложил Боба.

– Бобе с мамой и Аллочке с Наташей не поместиться сзади, – с сожалением ответил Володя, подчеркивая ироническим жестом габариты жены. – А Гарик может только на переднем сиденье…

С переднего сиденья нетерпеливо махнул Гарик, и, еще раз расцеловавшись с Наташей и Аллочкой, Зина наконец забралась на заднее сиденье, потеснив старшего сына.

– Мама, сколько можно тебе говорить, – зашипела Наташа, помахав Любинским и все еще сохраняя на лице застенчивую улыбку. – Вечно ты про свой «Наполеон». И кому интересно, что ты снесла вазочку в комиссионный… и зачем ты взяла деньги? Неужели мы бы не обошлись? Разве тебе хочется быть всегда обязанной…

– Наташенька, это же наши самые близкие люди… – растерянно ответила Аллочка и заглянула в конверт. – Двести рублей. Ох, я и не ожидала… две моих зарплаты! Не сердись на меня…


– А мальчики оба в Машку влюблены, – обратилась к Юрию Сергеевичу Аня, уже переодевшаяся в халат и домашнее хмурое выражение лица.

– Что, и Гарик? Ты не ошибаешься? Впрочем, кому понимать в любви, как не тебе…

– Эй, родители кинозвезды! Еще не поздно, я к Нине зайду на полчасика!


Нина, самая детская, самая родная Машина подруга, жила в коммуналке этажом ниже. Маша забегала к ней по дороге из школы или хотя бы на минутку перед сном. Аркадия Васильевна, Нинина мама, участковый врач из соседней поликлиники на Кировском, лечила Машу.

«Я знаю Машино горло как свои четыре пальца», – говорила она. Никто не знал, почему четыре. Наверное, кое-что в Машином горле ей все-таки не было окончательно ясно.

Нининого отца Маша помнила лишь приблизительно, ненамного хуже, чем сама Нина. Он, как выражалась баба Сима, «был да сплыл». Сплыл он лет десять назад и, видимо, был совсем уж необязательным элементом в их жизни, потому что никакими драматическими событиями его уход не сопровождался, Аркадия Васильевна с Ниной никогда о нем не вспоминали и жили душа в душу. Дома у них, в тридцатиметровой комнате с эркером, было всегда тепло и влажно.

Аркадия Васильевна всегда стирала постельное белье. Не часто, а именно всегда находилась в процессе стирки, сушки, глажки. Ежедневно она меняла себе и Нине простыни и наволочки, через день пододеяльники. «Так положено, я как медицинский работник, точно знаю», – уверяла она соседей. Соседи не захотели постоянно пробираться меж развешенных простыней на кухне и в ванной, поэтому белоснежные пододеяльники, простыни и наволочки стали постоянным элементом обстановки, как диван или стол. Белье всегда висело в комнате, распространяя вокруг тепловатый запах стирки, влажность и распаренность.

К себе Аркадия Васильевна, участковый терапевт, полная и всегда немного встрепанная, была странно небрежна – то у нее комбинация из-под юбки торчала, то перекрученный чулок пяткой вылезал из туфли.

В переносном смысле в Нининой семье тоже было тепло и влажно. Между Ниной и матерью было что-то непомерно интимное. Они как будто всегда сидели под одеялом в темноте и шептались. Разговаривала с дочерью Аркадия Васильевна очень нежно и со всхлипом, старалась прижать к себе, погладить. И Машу, кстати, тоже голубила – ласково проводила пальцем по спине, пересчитывая каждый позвонок, волосы укладывала то так, то эдак. Маше, выросшей в строгой сдержанности Бабушкиного дома, казалось, что рядом с Ниной и Аркадией Васильевной ее омывает такой сильный любовный поток, что ей можно все: плакать и хохотать, кусаться и кататься по полу – Аркадия Васильевна все равно останется теплой, толстой и нежной.

– Привет, Свининка! – поздоровалась Маша, привычно усаживаясь в эркере за простыней. – Меня утвердили на роль. Не главную, а так себе, вторую или даже третью, – сообщила Маша равнодушно, решив, что на сегодня вранья достаточно. – Только, пожалуйста, не надо об этом. Мне уже достаточно на сегодня.


Прозвище Свининка необыкновенно подходило по-детски полноватой розовощекой Нине. Родись Нина в стране, где была бы в ходу реклама, она, без сомнения, сделала бы хорошую карьеру, с искренней, а не актерской радостью восхваляя что угодно, от пылесоса до бульона. Нина все делала вкусно, с наслаждением, как в рекламном ролике, – лучась от удовольствия, ела, счастливо мыла плиту и стирала белье, радостно резала овощи в суп, поглаживая пухлыми пальчиками каждую картофелину.

Выстиранное белье отгораживало эркер, где, словно в палатке, под парусами простыней сидели Нина с Машей.

– Машка, ты написала что-нибудь новое? Читай скорей! – потребовала Нина, подперев щеку рукой.

Маша послушно начала:

Завтра будет новый день

Без обид и без греха.

Легких мыслей дребедень,

Милых шуток чепуха.

– Хорошо! – выдохнула Нина.

Когда маленькая Нина впервые пришла в гости к Раевским, она представилась Нинкой.

– Ты не Нинка, а Ниночка, Нина, – внимательно посмотрел на толстушку Юрий Сергеевич. – У тебя особенное имя. «Нина» означает «милая», «любимая».

– Это Крылов, переложение «Сонета к Нине» Петрарки, – пояснил Юрий Сергеевич.

«Я – милая, я – любимая, – подумала Нинка. – Не просто Нинка-свининка». Нина была влюблена во всю Машину семью и в Машу отдельно. Но не безоглядно. При случае всегда старалась немножко Машу повоспитывать, хотя была старше всего на год.

Завтра будет чистый дом,

Дом без ссоры по углам.

Уничтожим старый лом,

Уберем ненужный хлам… –

читала Маша и, внезапно зевнув, остановилась. – Все! Больше не буду читать! Оно длинное… Уже поздно, я спать хочу!

Маша вдруг положила голову Нине на грудь и зашептала-заворковала:

– О, моя старенькая няня, я влюблена!

– Опять? В кого на этот раз? – подозрительно спросила Нина. – Ах, все еще в этого своего Дядю Федора!

Когда Маше исполнилось семь лет, ее стали выпускать одну во двор и разрешали иногда заходить к Нине. С тех самых пор Маша всегда кого-нибудь любила и страстно нашептывала Нине обо всех своих любовях. Сейчас Нина и верить не могла врунливой Машке, и не верить тоже не могла. Конечно, «он» ее любит, как можно Машу не любить?

– Он же старый! Он старше тебя на… на восемнадцать лет!

– Да хоть на сто восемнадцать! Гете было семьдесят, когда в него влюбилась восемнадцатилетняя девушка!

К литературным примерам и фактам из жизни разных замечательных людей Нина относилась почтительно и быстро вильнула в сторону.

– А он невысокий и худой! И фигура у него не как у Атланта! Помнишь, Машка, как мы говорили, что никогда такие красивые мужчины нам не встретятся, а других любить невозможно, поэтому лучше уж мы вообще никогда не будем никого любить.

Маша кивнула:

– Да, стояли и гладили Атлантам ноги! Так вот! Мы вчера встречались в Румянцевском садике. Он мне сказал, что он никого еще не любил, как меня. Поцеловал меня, потом у меня как будто отнялись ноги… и руки тоже… потом он погладил меня по голове, – Маша повела Нининой рукой по воздуху вокруг своих волос, – и тогда у меня отнялась голова… Знаешь, я вот что решила – мне надо ему отдаться! – Она смотрела на Нину решительно и грустно и даже легонько, на две слезы, всплакнула. Как героиня фильма, когда сообщает герою, что, беременная, уезжает от него в тайгу. – Ведь если он не будет со мной… ну, ты понимаешь, тогда он будет встречаться с другими женщинами… он же взрослый мужчина!

Нина изредка пробовала придумать для Маши что-нибудь необыкновенное, но любая история в обмен на пышное Машино вранье была, конечно же, медным грошем. А Машка врала так красиво! А вдруг на этот раз не врет, как обычно? И рассказывает неохотно, и вон как дрожит… Что же делать? Пойти все рассказать Юрию Сергеевичу? «Машку надо спасать», – думала Нина.

Аркадия Васильевна втащила в комнату детское корытце с бельем, заглянула в палатку под парусами.

– Ну-ка, девочки, секретики на стол! – пошутила она и принялась развешивать белье.

– Тетя Аркаша! – кинулась к ней Маша. – У вас кофта не на те пуговицы застегнута, дайте поправлю.

– Да как с утра застегнула, так и хожу по вызовам. Потом стирала – присесть некогда, не то что в зеркало на себя взглянуть. – Аркадия Васильевна одернула толстую вязаную кофту, обдав Машу запахом вчерашнего пота. – Машка, горло покажи! Быстро скажи «а-а-а», тебе говорят!

– А-а-а! – замычала Маша в теплом тети-Аркашином захвате.

– Язык обложенный! Что ела?

– Мам, я Машу провожу и в душ! – затараторила Нина, увлекая подругу к дверям.

– Зачем ты, Нинуля, каждый день душ принимаешь? Грязная, что ли… – высунулась Аркадия Васильевна из-под наволочки, но девочки уже скрылись в прихожей.


– Машенька, я тебя прошу, брось ты все это, – прошептала Нина, – ты только представь, Берта Семеновна с Сергеем Ивановичем узнают… подумать страшно!

– Не брошу! Я готова ему… – Маша помедлила, прежде чем произнести взрослое книжное слово, – отдаться…

Нина сделала большие глаза и осуждающе поджала губы.

– Опять ты…

– Ладно, Нинуля-свинуля! Я все придумала, насочиняла, наврала. – Маша ловко увернулась от Нининого пинка. – Пока, Свининка!

– Я Свининка, а ты – огромная свинья, врушка несчастная!

– Да ладно, не обижайся, никого я не люблю! Дура я, что ли, любить человека, для которого я младенец с соской! А я знойная страстная женщина, у-у-у! – завыла Маша, схватила Нину за плечи, хорошенечко потрясла и понеслась вверх по лестнице.

Она была полностью довольна прошедшим днем. Роль в кино, Бобины влюбленные глаза, Гарик, кажется, тоже в нее влюбился, – здорово! Хорошо удалось вранье Свининке! Та поверила и испугалась! А главное Машино вранье было в том, что состояло из нескольких маленьких «враньев», как матрешки, одно в другом. На самом деле Маша любила Дядю Федора. Это неправда, что младенцы ничего не помнят, во всяком случае, она, Маша, не такая дура, чтобы забыть, как Дядя Федор взял ее на руки в роддоме! Вот с той минуты она его и любила!

Глава 2. СЧАСТЬЕ

Актрисой Маша не стала, училась в Академии художеств, на факультете искусствоведения.

Триумф, которого она ожидала от кино, не состоялся, и даже удовольствия от съемок Маша не получила. Берта Семеновна плохо себя чувствовала, киношную затею называла глупостью, показывая это лицом, поджатыми губами, строгой спиной, воинственно поднятыми плечами. Уходя на съемки, Маша чувствовала себя отпетым хулиганом, который каждый день жалко канючит: «Ну я в последний раз… простите, пожалуйста…»

– Бабуля, я сегодня на съемках. Съемочный день начинается в восемь… значит, в пять буду дома… Зато завтра после школы сразу домой!..

– Я пока не выжившая из ума немощная старуха и, надеюсь, еще не окончательно потеряла человеческий облик, чтобы требовать твоего, Мария, постоянного присутствия в доме.

«Мария» означало высшую степень Бабушкиного неодобрения.

В школе Маша волновалась, что опаздывает на съемки, на съемочной площадке злилась, что не успеет сделать уроки. И всюду, в школе и на съемках, неотступно думала: мол, какая же она дура, что связалась с кино.

Запомнилось все трудное, неприятное. Оказалось, только в театре актриса входит в роль и творит, а в кино сцены снимают не по порядку. Все превратилось в утомительную тягучую резинку. Съемочный павильон был таким нечеловечески просторным и неуютным, что кто-то маленький и робкий внутри Маши начинал тоненько подвывать, как только она туда входила. Девочку, которая все время привирала, играть было несложно и неинтересно. Маша сама могла за минуту накидать гораздо более затейливого вранья. Глупые школьные проблемы Машиной героини оказались ерундой по сравнению с тем, что дома на Машу сердилась Берта Семеновна, – сидела и смотрела в окно в одну точку мимо внучки. Снималась Маша месяц и два дня. Вставала перед камерой и делала, что говорят. В школе ее охотно отпускали все учителя, кроме химички, такой маленькой и тощенькой, что непонятно было, как же в ней помещается столько злобы на Машу.

– Раевская! – будила она дремлющую после вчерашних вечерних съемок Машу. – Раевская! Куда в этой реакции ушел протон?!

– Он пошел… – Маша задумывалась.

– Куда? В кино? – издевательски ухмылялась химичка.

Режиссер писал химичке извинительно-умоляющие записки, химичка кривлялась, делала вид, что не отпустит, каждый урок вызывала Машу к доске и с ехидной улыбкой доводила до полного отупения.

– Ну и кем же ты будешь, Раевская, внучка академика, – актриской? Ты внучка и дочь химика, а окислительно-восстановительные реакции не знаешь.

– Я знаю, – слабо попискивала Маша.

– Завтра придешь к восьми утра на нулевой урок со всеми двоечниками.

После нулевого урока Маша неслась на «Ленфильм». Она должна была быть на гриме в девять.

– Почему не начали? Где Маша? – орал режиссер.

– Она на гриме…

Уже половина десятого. И грим сложный. Вот тогда-то Маше и досталось. Первый раз в жизни на нее ругались матом, потрясали кулаками, клацали зубами…

– Каждый съемочный день… твою мать… огромные деньги, сто пятьдесят человек группа, твою мать… а ты со своей физикой, так тебя! Ты мне тут не дрожи ресницами!..

Снимали в основном в декорациях, в павильоне. Смена восемь часов, через восемь часов группа должна была освободить павильон. Но сначала всегда долго маялись, устанавливали свет, у Маши обязательно начинал течь грим, слезились глаза, потом рвалось платье… За последние три часа все снимали. На площадке режиссер предлагал переделать все.

– А давай ты войдешь, мрачно молча…

– Давайте. – Маша входила, мрачно молча.

– А теперь давай ты войдешь, звонко хохоча…

– Давайте…

Вот такая суета. У нее было несколько сцен с известным ленинградским актером. Актер при каждой возможности перерыва в бестолковом мельтешении мгновенно засыпал. Присаживался, даже не прислонившись, и засыпал, когда на пять часов, а когда на пять минут. Маша актеру завидовала.

Съемки на натуре проходили в дремучем лесу. Дремучим лесом притворялся кусочек Гатчинского парка. Однажды в апреле снимали «режим», полчаса между дневным светом и сумерками, самое благодатное время для съемок. Маша должна была кормить трехмесячного боксера Бусика. Капал дождь, уходил свет, Маша кормила щенка. Хорошенький, избалованный Бусик за день съемок наелся до отвала и теперь отворачивал от Маши черную мордочку. Не хотел из ее рук ни сухарика, ни даже кусочка сахара.

– Бусик, я тебя сейчас ущипну! – угрожающе шипела Маша.

– Натура уходит! – орал режиссер. Ему была нужна ранняя весна с голыми еще деревьями. – Если вы… мать вашу… если мы… вашу мать… вы мне будете летом листья с деревьев обрывать!

– Бусик, ну пожалуйста! – умоляла щенка Маша. – Мне домой надо!

Сняли «режим». Этот полувечер-полудень, не темный и не светлый, сиреневый на природе, фиолетовый в городе, – самое печальное время. Фиолетовым полувечером, пока Маша кормила щенка, чуть не умер Дед.

Маша открыла дверь своим ключом и попала в мельтешение белых халатов в прихожей.

– Ой, мамочка! – прошептала она, конвульсивно прижав руки к груди.

Дед и Бабушка были людьми железной воли и железного же здоровья. Кроме Аркадии Васильевны, лечившей Машу от детских немудреных болезней, врачи в их доме не водились. Никогда не приезжали «скорые», не суетились медсестры с уколами. Из Дедова кабинета на Машу надвигалась Берта Семеновна. Она шла очень медленно и как-то странно, боком, кивая седой растрепанной головой в ритм шагам. Маша впервые увидела ее без обычного высокого пучка на затылке, из которого ни разу в жизни не высунулась шпилька.

– У Деда инфаркт. Мое завещание в верхнем ящике комода, – деловито пояснила она.

У Деда оказался тривиальный сердечный приступ. Первое недомогание в его семьдесят пять лет.

– Бобочка, Бабушка имела в виду, что, если Дед умрет, она тоже не станет жить? Как ты думаешь, неужели у пожилых может быть такая любовь? – спросила Маша у Бобы. Спросить отца она не могла, постеснялась упомянуть «завещание».

– Может быть, истерика, шок? – задумался Боба. – Нет, это не про Берту Семеновну. Выходит, они с Дедом Ромео и Джульетта!

Маша согласно кивнула. Оказалось, что под сухой льдистой коркой когда-то давно, в Бабушкиной молодости, волновалась быстрая горячая страсть. Как у самой Маши.


Бабушка устроила дома войну. Войну за Дедово здоровье, отдых, правильное питание, тишину и положительные эмоции. Маше было велено о кино не упоминать. Берта Семеновна вспомнила, что Дед Машиной актерской карьеры не одобрял. А Маше неуютно было жить на передовой, ей хотелось ежеминутно упоминать и жаловаться.

На съемках началось озвучивание, и это оказалось мучительно трудным.

Перед Машей крутилось немое кино. Нужно было, глядя на экран, попасть самой себе в рот. Но не просто попасть себе в рот, а еще и играть! Она сжималась от старания попасть и не могла играть, начинала играть и никак не могла попасть! И так много раз, до отвращения… А в голову все время лезли глупые мысли, что, если бы не кино, не та натурная съемка с Бусиком, может быть, у Деда не случилось бы сердечного приступа и Бабушка бы не смотрела сквозь нее, не разлюбила. Наконец она и попала, и сыграла, слава богу, а режиссер вдруг взял да изменил одно слово, перевел глагол из прошедшего времени в настоящее. И все сначала…

За этот «киношный» год Бабушка почти совсем разлюбила Машу, и одно это не стоило никакого киноискусства. А кроме того, кино совершенно не оправдало Машиных ожиданий по части немедленной всенародной славы. Фильм оказался средненьким и, даже на фоне обычных «школьных» фильмов, незаметным. Пару недель его показывали в центральных кинотеатрах «Аврора», «Колизей» и «Октябрь», затем фильм волной покатился в маленькие окраинные кинотеатрики и еще пару месяцев шел вторым экраном, и один раз по телевизору, в неудачное дневное время. И на этом все. Несколько месяцев Машу узнавали на улицах, но почему-то никто не кричал про то, что вот она, та самая гениальная артистка, а просто всматривались, пытаясь вспомнить, где им встречалось это вытянутое личико с пухлыми щечками и большим ртом. И как правило, не вспоминали.

Идея поступать в театральный все же вяло бродила по кругу в Машиной голове и, выходя иногда наружу, пугала Юрия Сергеевича до дурных снов. Когда-то Сергей Иванович и Берта Семеновна страдали, представляя себе сына не успешным ученым, а нелепым, отвергнутым обществом художником. А теперь ему самому мерещились болезненные картинки Машиного артистического будущего. Вот Маша на сцене захолустного театрика играет роль без слов, а после рыдает в подушку от зависти к более удачливым актрисам. Вот Маша танцует в костюме зайчика на детских утренниках, из прорезей маски смотрят печальные глаза… Да и Берта Семеновна ни за что не позволит внучке «отправиться в актрисульки»!

Юрий Сергеевич, посмеиваясь, говорил себе, что, как и все, оказался в конечном счете сыном своих родителей, Берты Семеновны и Сергея Ивановича, только в более современном, демократичном варианте. Сергей Иванович не стеснялся кричать и топать ногами, а Юрий Сергеевич противился в свойственной ему манере, нежной, но твердой. А выбирал для дочери так же, как когда-то для себя, – поспокойнее, побезопаснее. Способная Маша девочка, стихи пишет, рисует неплохо, Косте ее работы нравились – неплохая композиция, чистые яркие цвета, настроение, без претензий на большое искусство, хотя с женской милотой и изяществом. Но на профессию не набегает…


* * *

Юрий Сергеевич с Костей поговорили-посоветовались и вдвоем приступили к Маше.

– Принцесса, ты же не хочешь быть актрисой… не хочешь, не хочешь, не хочешь!.. – ласково приборматывал Костя. – Ты ведь уже один раз снялась в кино… помнишь, ты ждала съемок, как глупенькая барышня любви… А оказалось, это тяжелый труд…

Маша насупилась.

– Лучше бы я тогда на «Ленфильме» из-под стула не вылезала. Но я же думала, раз человек снялся в кино, вышел во двор после всех этих трудов, и вот она, слава, притаилась за помойкой! А можно мне все-таки в театральный… в театре же настоящее искусство, а не фабрика, как в кино…

– Машка! Актриса из тебя получится средняя, будешь всю жизнь говорить «Кушать подано!». – Юрий Сергеевич теребил серый проводок слухового аппарата. – Это как в кордебалете, всю жизнь танцевать у воды… Как говорил Дед, в творческих профессиях человек либо талант, либо…

Маша вздохнула. Дед говорил «либо дерьмо»…

– Я не талантливая, вы хотите сказать, – угрожающе нахмурилась Маша.

– Надулась, Птеродактиль Варфоломеевич. Не обижайся, ты у нас очень талантливая, – вмешался Костя. – Понимаешь, самое опасное для человека – ошибиться не когда у него вообще нет таланта, а когда он небольшой… – Костя смущенно закашлялся и показал Маше треть пальца, – ма-аленький такой талантишка… А в тебе всего по чуть-чуть…

А Юрий Сергеевич быстро, как хирург, делающий решительный надрез, добавил:

– Учись на искусствоведении. Ведать искусством безопаснее, чем творить самой. Стихи пиши, рисуй, делай что хочешь… только, ради бога, не для чужой оценки. Счастливей будешь. На этом пути самое страшное – начать и не состояться. Или, еще хуже, хорошо начать, не удержаться и потом всю жизнь изображать кирпичную кладку с помощью краски. – Он запнулся, виновато взглянув на Костю, и извиняющимся жестом легко коснулся его руки.

– Юра прав, – решительно ответил на его жест Костя. – А ты знаешь, Свинюша Заморская, как бывает, когда с утра занимаешься какой-то вымученной чепухой, делая вид, что у тебя есть еще очень важные дела. Потом садишься за стол и тупо смотришь на пустой лист. Или еще хуже – пишешь и все время боишься, что плохо или что хуже, чем первое, которое всем понравилось… А потом вспоминаешь, что, слава богу, и правда нужно срочно пойти куда-то… или еще лучше, кто-то позвонит, и ты радуешься – ага, вот теперь точно нужно идти…

– Ты успешный художник, тебя знают и хотят… – осторожно отозвался Юрий Сергеевич.

Мужчины разговаривали между собой. Как будто Маша и не сидела рядом, скрючившись на стуле и испуганно переводя взгляд с одного на другого. Они нечасто допускали друг друга в сокровенное. Что там было в их сокровенном? Да то же, что у всех – детские обиды, любовная неудовлетворенность, страх, что годы прошли, а ты или еще нет, или уже нет. Одним словом, все, о чем болтать не нужно, но необходимо знать, что с этим человеком можешь по большой дружбе об этом поговорить, пусть даже и не словами, а в душе.

– Да. Я художник. На «Ленфильме». Художник типа говно. Я давно уже не пишу, только работаю. И если кто-то мне говорит: ты, мол, используешь одни и те же приемы, не растешь профессионально, я отвечаю, что меня приглашают, и ладно. А этот кто-то мне эдак презрительно, с поджатыми губами: «Ну, если тебе только это надо, а творчество тебя не интересует…» – Костя повернулся к Маше: – Зачем тебе с кем-то толкаться, Принцесса?

Маша обиженно смотрела в сторону полными слез глазами. Ей совсем не хотелось ведать искусством.

Костя постучался в кабинет к декану в Академии художеств. Толстуха декан занимала свое место последние сто лет и славилась тем, что никого не принимала по блату.

– Ну и что? – басом спросила она, едва взглянув на Костю.

– Девочка мне как родная. Знаете, хочется быть уверенным, что поступит… Она внучка академика Раевского, – зачем-то добавил он.

Декан молчала. «Есть же у некоторых дар так долго держать паузу в разговоре, что ты начинаешь глупо егозить, преданно заглядывая в глаза», – думал Костя.

– А… что я могу для вас сделать? – промямлил он сакраментальный вопрос, намекая на то, что он тоже небезызвестный в этом мире человек и кое-чего стоит.

– Возьмите кисть и покрасьте стены в коридоре, – ответила декан.

Костя посмотрел на нее в ошеломлении, будто она только что встала, вышла из-за стола и с размаху прошлась пыльной тряпкой по его лицу. Наконец, вдоволь насладившись растерянностью просителя, толстуха милостиво спросила:

– Учиться-то ваша Принцесса, внучка академика, умеет?

– Учится чудно-с, – поклонился Костя. – Раевская Мария Юрьевна наше фамилие-с. Благодарствую.


Тоненькая джинсовая Маша, такая скромно-модная, золотые сережки-колечки, золотой кувшинчик на тонкой цепочке лежит на полной груди, обтянутой белой рубашкой… Маша стояла в курилке Мухи, как выставленная из буфета нарядная чашка. Вместе с Машей на искусствоведении в Академии художеств учились нарядные, скучненькие, надменные, в меру склонные к «прекрасному» девочки из хороших семей. Факультет культурных невест, как филфак. Дружбы с ними получались легко, но было скучновато, все равно как долго лизать леденец, чувствуя, как постепенно истончается вкус. В сентябре Маша отправилась в Муху навестить подружку, с которой прежде училась в художественной школе. Подружка поступила на «Моделирование костюма» и взахлеб рассказывала Маше, какие потрясающие люди учатся в Мухе, поэтому ознакомительный поход в другой институт был для Маши как вылазка разведчика.

Маша неумело курила, скорее, просто держала коричневую длинную сигарету «More», «стреляя» глазами во все стороны, и ждала свою первую любовь. Полки книжных магазинов заставлены пособиями для взрослых «Как найти свою половину», «Как познакомиться с будущим партнером» или даже «Как узнать свое счастье». В них учат, как ловко подстроить случайную встречу с присмотренным объектом, а также предлагают на выбор несколько тем для непринужденной беседы. Единственное, что необходимо для знакомства в юности, – это просто подойти и познакомиться. Как дети в песочнице предлагают друг другу совочек и меняются формочками – давай, мол, играть вместе.

Цыганистого вида парень в вытертых на коленях джинсах, высокий, обаятельно сутуловатый, небрежно раздвинув по дороге стайку девочек, подошел к Маше каким-то особенным пружинистым шагом, словно подтанцевал.

– Девушка, я вас, кажется, где-то видел… – Он нарочито стеснительно улыбнулся, подчеркивая пошлость такого примитивного способа знакомства. Насмешливо прищурившись, парень неожиданно наклонился и клюнул Машу крючковатым носом в руку. А когда он поднял голову, Маша почти задохнулась. Со слегка искривленным носом, темными, почти черными глазами и неясной полуулыбкой, он оказался красивым какой-то промежуточной красотой, еще не восточной, но и не бледной русской.

– Я в кино снималась, – скромно потупившись, ответила Маша. Имелось у нее на всякий случай одно самое застенчивое выражение лица, которым она всегда пользовалась, когда очень хотела произвести впечатление. – Я актриса.

– Ах, актриса… – протянул парень. Кажется, на него это не произвело впечатления. – Я – Антон. Но вы, госпожа актриса, можете называть меня как угодно – Тони, Антошка, Тотошка или даже Кокошка. – Он опять улыбнулся.

Вот от этой нахально-победительной улыбки Маша и пропала. Со своим детским эталоном мужской красоты она рассталась мгновенно. Антон (назвать такого красавца именем рыжего героя мультфильмов или крокодиленка Тотоши было немыслимо) красивей атлантов. У атлантов только мраморная стать, а у него и стиль, и обаятельная мужская наглость. Вместе с атлантами был сметен Дядя Федор.

«А» и «Б» сидели на трубе. «А» упало, «Б» пропало…


Маша назубок помнила заветы русской классики – «умри, но не давай поцелуя без любви»; но с Антоном уже через минуту стало ясно, что это любовь. Они только вышли из Мухи, как Антон уже прижимал ее к себе.

«Сейчас будет другая жизнь, и навсегда», – только и успела подумать Маша. Антон поцеловал ее, и началась другая жизнь.

Хоть и познакомились как дети в песочнице, а все же за каждым уже был свой мир. Маше хотелось как можно быстрее своим миром поделиться, и родителями, и Бабушкой, и друзьями. Своим, только чуть более интересным.

– У меня два брата и сестра, – поведала Маша.

– Как, вас четверо?! – поразился Антон.

– Ну да, а что ты удивляешься, я из многодетной семьи! – накручивала Маша. – Братья работают в дипломатическом корпусе в… – она на секунду задумалась, – в Китае… а сестра… оперная певица.

– С Китаем у нас, кажется, нет дипломатических отношений, – лениво удивился молодой человек.

Ему были безразличны Машины родственники. Антон больше хотел целоваться. Заталкивал ее в каждый встреченный двор на Фонтанке, а на Фонтанке дворы в каждом доме, по-другому там не бывает…

– Вот, послушай, – вырвалась Маша на минутку у него из рук. – У меня есть стихи про Питер.


– А зимой, что ли, не любишь? – подозрительно спросил Антон и насмешливо улыбнулся. – Стихи надо писать как Бродский, а ты пишешь как Агния Барто. Эх ты, идет бычок качается… – Он опять поцеловал Машу. – Знаешь Бродского?

Маша растерянно кивнула. У нее был свой, отдельный от родителей, перепечатанный Бродский, синий томик с тонкими, почти папиросными страницами.

– Мои стихи, между прочим, в «Юности» напечатали, – кинула она пробный камень вранья. – И по радио я стихи читала, в передаче… не помню как называлась… – Машино вранье почти никогда не бывало корыстным, но ей так хотелось, чтобы Антон немедленно, прямо сейчас, в этом пыльном дворе на Фонтанке, понял, какая она необыкновенная. Понял и полюбил ее навсегда невыносимой, невероятной любовью!

За несколько шагов до своего дома Маша резко остановилась и погрустнела:

– Дальше я пойду одна…

– Почему это? – возмутился Антон.

В Машином доме, как везде на Петроградской, был двор, а во дворе укромные уголки и полутемный подъезд. И все это открывало немалые возможности для того, чтобы узнать Машу поближе.

– Понимаешь… – Маша чуть не сказала, что ее братья страшно ревнивы, но вовремя вспомнила, что послала их в Китай. – На втором этаже живет парень, который ужасно в меня влюблен, с самого детства…

– Ну и что? – воинственно подобрался Антон.

– Он инвалид. Без ноги. Без обеих ног. – Машины глаза заволоклись слезами. – Я – единственное, что у него есть… я всегда со всеми прощаюсь здесь, на улице, чтобы его не расстраивать. Ты только представь, он сидит и смотрит в окно…

– Да, тогда конечно, – посерьезнел Антон.

Впоследствии, когда Маша вдруг ощущала, что градус драматичности жизни скучно понизился, она время от времени угощала Антона историей про сестру, которой подлые завистницы интригански подсыпали чихального порошка прямо перед выходом на сцену. Когда выяснилось, что братьев-китайцев и сестры – оперной певицы не существует, Антон уже не очень удивился. Не удивило его и то, что куда-то незаметно исчез, словно растворился, несчастный инвалид. Вместо него на втором этаже, как оказалось, жила добрая услужливая Нина, у которой можно было немножко, урывками побыть одним. Нина оказалась Маше куда полезнее, чем влюбленный инвалид.


А тем первым вечером Маша, озадаченная своим поэтическим неуспехом у Антона, в обязательном ежевечернем разговоре приступила к Бобе Любинскому с требованием немедленно, прямо сейчас, сказать ей чистую правду о ее стихах. – Ты меня хвалишь, и я, как дура, всем читаю. А стихи-то, оказывается, ужасные, Агния Барто! Я из-за тебя опозорилась! Придушу, когда увидимся! – угрожающе кричала она в телефон. – Вот эти, послушай строгим ухом.


…Я люблю этот город летом.

Там, за дверью дощатой убогой,

За убогим скользким порогом,

С черной лестницей по соседству

Затерялся кусочек детства…


– Машка, ты умница, – отозвался Боба. – А тот, кому не понравилось, – придурок!

– Нет! Он… я… в общем, мы… – Прикрыв трубку рукой, Маша прошептала еле слышно: – Любим друг друга…

– Давно любите, минут пять – десять? – Боба вздохнул. Он привык к тому, что Маша всегда раскрашивала жизнь в яркие картинки. Но сейчас ему хотелось взять и потрясти ее за шиворот, как котенка.


Антон был на несколько лет старше Маши и, конечно, умнее значительно. И вообще, главнее. Учился он, как и Маша, на первом курсе, но ведь Муха тем и отличалась, что в одной группе рядом с мальчиками и девочками, «детьми», учились взрослые, «старички», – после художественных училищ, после армии и просто те, кто поступал в Муху по многу лет.

Антон считался самым интересным среди первокурсников-«старичков» и был Машиным большим счастьем, спортивным призом и военным трофеем, с которым ей незаслуженно повезло.

Про Машу же никто не знал, что дед ее академик, а сама она внучка Берты Семеновны, дочь доктора наук, обожаемая Костей Принцесса, любимая подружка Бобы Любинского, снималась в кино, пишет стихи и учится на искусствоведении. Будущая «ведка». Не творец.

Зато Маша узнала о себе кое-что новое. В их жизни главной красавицей на все времена была Аня. Будто ловкими пальцами чернику с густо усыпанного ягодами кустика, Аня собирала все восхищение. Рядом с ней казалось неуместным упоминать, что Маша, к примеру, хорошенькая, пусть и не такая красавица, как мать. А тут вдруг признали – Маша Раевская красивая. Назначенная красавицей Маша чувствовала себя неловко. «Красивая» было как платье, а внутри платья словно и не она. Маша была Антону благодарна. Ведь она стала красивой только потому, что он ее выбрал.

Первый любовный опыт Маша получила не в чьей-то одолженной на час квартире и не в темном подъезде, а в Мухе, чужом институте, куда она обманом и хитростью попадала на лекции по истории искусств. Лектор показывал слайды и, естественно, выключал свет. В зале-амфитеатре рассмотреть, чем занимаются студенты, за сплошными столами было невозможно. Как только его палец касался выключателя, большинство мгновенно засыпало, и состоянию аудитории позавидовала бы самая ревностная приверженица тихого часа в детском саду.

Однако самая продвинутая часть детсадовской группы в тихий час никогда не спит, а ловко притворяется, предпочитая занятия поинтересней. Некоторые студенты использовали тихий час для любви. Конечно, для любви в полном объеме условий все же не было, но лишь, как сказали бы теперь, для орально-генитальных контактов. Маша и Антон в то время таких слов не знали, они просто любили друг друга как могли.

Маша вовсе не была склонна к прилюдному сексу. Маленькая принцесса, если бы она выросла и очутилась на лекции по истории искусств, конечно, не позволила бы Антону гладить себя в темноте и сама ни за что не стала бы его гладить. Но она так стремилась делать для Антона все, что хотелось ему! И хотя ей бывало неловко и стыдно, она храбрым солдатиком-новобранцем смотрела из ласковых рук своего сутуловатого генерала Антона на осуждающих ее девочек.

И если вы считаете, что это нехорошо, вспомните себя и своего кого-нибудь очень любимого в двадцать лет, когда между вами даже не искра пробегает, а постоянно полыхает злое голодное пламя неразумной страсти.

Лектор нетактично, без предупреждения, нажимал на выключатель, и на свету обнаруживались Маша с резко вспорхнувшими с Антона руками, странными уплывающими глазами и Антон с перекошенным от злобы лицом.

«Какая тонкая художественная натура эта хорошенькая девочка, всегда сидящая наверху слева, – думал дальнозоркий лектор. – В какое волнение повергает ее волшебная сила искусства».

Однажды вышел конфуз. В зал со срочным объявлением вошел декан и за ним заместительница, тощенькая ушлая тетка. Зажгли свет.

– Предупреждать надо! – заорал кто-то с дальнего ряда.

Студенты поднялись, декана всегда приветствовали по школьной привычке стоя.

Маша встала с красными щеками, расстегнутой рубашкой, прикрывая руками расстегнутую «молнию» на джинсах.


– Девушка! Как вам не стыдно! Я вам говорю, девушка! Занимаетесь на лекции бог знает чем, – скривилась зоркая замдекана, давно забывшая, что такое мужская рука, не говоря уж обо всем остальном.

Маша не засуетилась. Даже рубашку застегивать не стала. Стояла гордо, смотрела прямо. Внутри бился ужас – сейчас обнаружится, что она не учится здесь. Сообщат в академию, вынесут выговор, выгонят… Выбывшая по непригодности из любовного строя замдекана брезгливо смотрела на открывшуюся тоненькую ложбинку между полными грудями. Чем страшнее метались мысли, тем выше Маша задирала подбородок. Бабушка учила не показывать своих чувств.

В этом же зале читали курс «Пластическая анатомия». На «Пластическую анатомию» Маша тоже ходила. Пока студенты изучали скелет, Антон подробно изучал строение Машиного тела. То щекотал ее под коленками, то поглаживал позвонок… С серьезным лицом он вдруг ахал и обеспокоенно уверял Машу, что только что открыл в ее теле ранее неизвестную науке кость.

– Бедная Раечка, – шептал он. Раечкой, от Раевской, называл Машу только Антон. Получалось так интимно, что Маша мгновенно растекалась, как шоколадка на солнце, густой сладкой нежностью. – У тебя три берцовые кости. Вот сама пересчитай, у меня, – он тянул ее руку к себе, – а у тебя – раз, два, три…

Теперь тебя, Раечка, в качестве экспоната поместят в музей, – задушевничал Антон, – но я буду тебя навещать и проносить под рубашкой твои любимые пирожки с капустой. А вообще нелегко тебе придется. У экспонатов очень строгий режим питания.

– Маша! Приглашай своего гостя пить чай! – Юрий Сергеевич никогда не врывался к дочери и сейчас, как обычно, постучав для проформы в дверь, рассеянно заглянул в ее комнату. Маша с Антоном, тесно прижавшись друг к другу, сидели на диване под одним пледом. – Что? Почему? Почему вы так сидите?

Отец, на секунду не «удержав» лицо, жалко скривился. Смутился от собственного глупого вопроса, молча вышел, укоризненно взглянув на свою девочку.

– Они там сидят… это же просто неприлично! – пожаловался он Ане и беспомощно добавил: – Он мне не нравится…


Пахло чужим цветением. Аня чувствовала страсть в воздухе своего дома так явственно, будто мимо пронесли огромный букет с удушающим запахом. Там, за Машиной дверью, творилась любовь, – она знала это так же точно, как если бы сама сидела под пледом, сходя с ума при каждом мужском прикосновении.

Что-то одновременно происходило с дочерью и с ней. В одном месте прибывает, в другом должно убывать, – это закон жизни, философски повторяла она, рассматривая себя в зеркало. В каштановых волосах появились оскорбительные, противно торчащие седые спирали. Первая беспомощность перед старостью. Аня тщательно пересчитывала морщинки на лбу, под глазами. Иногда выходило всего, к примеру, шесть, а на следующий день уже семь. Тогда она пересчитывала заново, и опять получалось шесть.

«Такие лица, как у тебя, сохраняют красоту до старости», – ласково успокоил Юрий Сергеевич, заметив ее горестное стояние перед зеркалом. И еще немного погудел Ане в шею «у-у-у!». Он застал Аню, когда она пыталась пинцетом вырвать волосок, откуда-то появившийся на подбородке, и, услышав его глуховатый голос, вскинулась испуганно, будто ее застигли за чем-то стыдным. Ей было нестерпимо неловко и волоска на подбородке, которого прежде никак не могло быть, и зажатого в руке пинцета, и своего жалкого старания, и виноватого вида. И необъяснимо неприятна была мужнина ласковость, словно она в чем-то не оправдала его ожиданий, а он за это ее жалел.

«Такие лица, как у меня, сохраняют красоту до старости, – повторяла она про себя. – Такие лица, как у меня…» Неправда, все неправда! Она предъявляла ко времени свой обидчивый счет. Лицо начало расплываться, стало каким-то волнистым. Выпячивалось то, чего не было раньше, уже немного отвисли щеки, ослабевший подбородок противно дрожал студнем…


Юрий Сергеевич кружил по кухне, нервно поглядывая в сторону коридора, туда, где его дочка обнимала чужого неприятного парня. Прямо-таки физическую брезгливость вызывал у него этот чернявый красавец.

– И почему он держится с ней так по-хозяйски… и улыбка у него какая-то наглая…

– Не преувеличивай! Мальчик как мальчик, красивый, между прочим… Ну, если тебе не дает покоя, что они там сидят, давай я сама их позову, – предложила Аня. – Сначала буду долго шаркать ногами, шуршать и кашлять под дверью… Нет ли у тебя чего-нибудь, что очень громко и страшно шуршит?

Аня погладила Юрия Сергеевича по голове. Вот у него почему-то ни одной седой нити. Несправедливо…


Юрий Сергеевич так счастливо учился вместе с дочерью, словно в свои сорок с небольшим начинал жизнь заново и сам собирался стать искусствоведом. Конечно, знай Юрий Сергеевич, что Маша почти что занимается почти любовью на лекциях по истории искусств в чужом институте, он бы ни за что не стал ей помогать. Но он не знал. Юрий Сергеевич внимательно изучал историю искусств и диктовал Маше шпаргалки.

Антон учился на специальности «интерьер». Для него начерталка была предметом необходимым. «Будущие интерьерщики должны уметь легко накидать чертеж любого помещения», – говорил преподаватель. Антон чертил грязно, и Маша, которая не могла «накидать» даже три проекции спичечного коробка, пыталась ему помочь начертить набело.

– Раечка, вот вид сверху… а вот оксонометрия… – объяснял Антон.

Тая от нежности, Маша преданно смотрела любимому в глаза. Все, что происходило без Антона, казалось временем, выброшенным из жизни прямиком в помойку.

Маша у Антона не бывала. Вся их совместная жизнь проходила у нее. Все сложные задания они поначалу делали вместе, например отмывку. Вместе вычертили храм Посейдона, затем наложили лист ватмана на подрамник и туго затянули. Юрий Сергеевич всегда смотрел на Антона как вежливая собака на чужих, а тут не выдержал, вмешался.

– Ты, главное, узлы затяни! – кричал Юрий Сергеевич, кружа вокруг подрамника. Маша никогда еще не видела его таким возбужденным. – Затягивай узлы! Если высохнет неправильно, образуются усы…

Храм Посейдона сох ночью в лежачем положении. Юрий Сергеевич уступил храму свою комнату, сам отправился ночевать на кухню. Утром Маша услышала горестное бормотание отца:

– Вот черт, лопнул. Взял и лопнул… Что же мы сделали неправильно?

Переделывали храм Посейдона Юрий Сергеевич с Антоном вдвоем. Маша слонялась вокруг и любовалась. Антон с отцом, двое мужчин, делают общее дело, и она, женщина, рядом, как положено. Отмывка завершалась слоями – построить тени, затем отмыть… очень кропотливое занятие. Слишком кропотливое для влюбленной Маши.

Берта Семеновна твердила Маше:

– Недопустимо погружаться в свой предмет. – «Предметом» она называла любимого, партнера, мальчика, кавалера, в общем, «предметом» в данной ситуации был Антон. – Необходимо развивать себя как личность, – говорила Бабушка, выражая лицом презрение к разным клушам, которые растворялись в своих Мишах, Петях, Колях…

– А как же ты сама, Бабуля? – намекала Маша.

Берта Семеновна не удостаивала внучку ответом. И без слов понятно было: разве можно сравнить Сергея Ивановича с Мишами, Петями, Колями!

Постепенно Маша со всеми в Мухе перезнакомилась. Мухинские девочки бесконечно сидели в кафе на первом этаже, пили кофе, знакомились. Маленькое кафе было только для преподавателей, но особо предприимчивые девчонки просачивались и туда. Маша с ними не бывала, ей знакомиться было не к чему. Антон учился старательно, с ним и Маше кое-что как будущему искусствоведу полезное перепадало. Пока Маша до трех часов дня страдала без Антона в академии, у Антона были «спецы» – рисунок, живопись, композиция. Маше очень хотелось, чтобы он ее после занятий в академии хотя бы раз встретил, но Антон «спецы» не пропускал. Но ведь если перебежать дорогу, переехать на любом троллейбусе Неву («Девушка, что вы ходите взад-вперед по троллейбусу! Быстрее не будет!» – раздраженно сказала Маше старушка в троллейбусе. А Маше казалось, что будет!), то от Дворцовой можно добежать до Мухинского училища за двадцать шесть минут.

Маше повезло. Основная учеба у Антона начиналась после занятий, в мастерских. Учились у одногруппников-«старичков». Студенты после художественных училищ устраивали мастер-классы, они уже писали темперой. У одних Антону нравилась палитра, у других «приспособка». Маше особенно любопытно было рассматривать «приспособку» – ножи, заточки. Специально сваренная резинка, похожая на желтый студень, называлась «клячка». К этой резинке Маша испытывала прямо-таки физическую страсть. Ей ужасно хотелось «клячку» съесть. Машу привлекало все – то, что ребята учились друг у друга, и что Антону все интересно, и как страстно он хочет все постичь, всему научиться.

– Я понял, если акварель писать слишком плотно, она становится гуашевой, – удовлетворенно замечал Антон. – И еще я теперь знаю… добавлять белила – дурной тон. Краска становится мутной, не акварель и не гуашь…

Маша кивала. Антон уже перенял особый шик старшекурсников – рисовать мягким материалом на грунтованной бумаге. Иногда Маша заглядывала вместе с ним на пятый этаж. Там пахло маслом и скипидаром и ходили Антоновы боги – только там, на «монументальной живописи», писали маслом.

Дважды в неделю проводились вечерние наброски. Антон не пропустил ни разу. Маша сидела рядом с ним, за компанию делала наброски с обнаженной натуры. Натурщица – алкоголичка по прозвищу Сиська, похожая на усохшую веточку с пустыми мешочками грудей и треугольными коленками, – считала Муху своей вотчиной. Она приходила днем, валандалась по мастерским, обнаруживалась то в буфете, то в курилке, жалкая, с телом, известным студентам до каждой клеточки, как не бывает изучено даже тело любовницы.

Однажды вахтерша попросила ее посидеть минуточку на вахте. В восторге от выпавшей ей на миг важности, натурщица принялась спрашивать у всех студенческие билеты. Надо же было случиться, что как раз в эту минуту в училище приехал крупный партийный начальник. Окруженный журналистами, партийный начальник вальяжно вошел в вестибюль, но был остановлен. Бдительная усохшая веточка с начальственной важностью на испитом лице требовала у пожилого партийного руководителя студенческий билет. Сиська держалась стойко, согласно инструкции. Так и не пустила! Антон превыше всего ценил в жизни художественность, и его поразила страстность, с какой Сиська проживала свой звездный час. С тех пор у Антона были с ней особые отношения. Он называл Сиську Ларисой Петровной, приносил, угощал и беседовал.

«Настоящие мужчины жалеют сирых и убогих!» – гордилась Маша.

А еще настоящие мужчины, оказывается, очень противоречивы. Оказывается, что чужие слова для них очень важны.

Главными учебными событиями, когда определялось, кто ты и чего стоишь, были развески, иначе говоря, преподавательский обход студенческих работ. Все подачи делались в последнюю ночь перед развеской, все оставались в Мухе на ночь. Все, кроме Маши. Маша уходила домой, чувствуя себя отвергнутой хорошей девочкой – Красной Шапочкой, вынужденной нести бабушке пирожки и горшочек с маслом, пока остальные творят, выпивают и живут интересно. Студенческие работы, подачи, вывешивали на стенах или раскладывали на полу в Молодежном зале.

На первый для Антона обход Маша вошла в Молодежный зал в два приема. Сначала просто коснулась бронзовой ручки, ощутив мгновенный, как вздох, трепет, и через секунду потянула огромную дубовую дверь на себя. Тянешь-потянешь дверь, наконец входишь. На полу лежат работы или на стенках висят. И среди них – Антонова.

Антон помногу переделывал, сомневался. Пока шел обход, Маша от волнения сгрызла ноготь, чего за ней прежде не водилось, а Антон старательно говорил на посторонние темы.

Антон получил тройку.

– Ты знаешь, кому не понравилась моя подача? – спросил он, глядя мимо Маши. – Этому Кретину Ивановичу. Придурку, который карандаша не умеет держать! Знаешь, как он себя называет? Лучший художник среди альпинистов, лучший альпинист среди художников.

Маше казалось, что тройка за подачу – не трагедия. Вот если бы не приняли, переделывать пришлось, такая морока, а тройка… подумаешь!

– Вот и организовывал бы конкурс детских рисунков на горнолыжном курорте, – огрызнулся Антон. Он так злился, что рефлекторно сжимал кулаки. – Пробил голову в горах… а теперь берется критиковать мои работы.

Маша хотела Антона утешить:

– А мой папа говорит, критика нужна художнику, чтобы разъединиться со своим творением. А еще говорит, что все великие переставали творить после получения Нобелевской премии. От недостатка критики. Наш «альпинист» хочет, чтобы ты творил.

Она погладила Антона по голове, как маленького мальчика, и, как маленький мальчик, он тут же захотел сделать маме больно…

– Ты что думаешь, мне нужны твои утешения?

Дернулся от Маши, как от неприятного запаха, ушел куда-то. Оглянулся. Все-таки оглянулся, ура!

– Раечка, через десять минут на нашей скамейке.

Маша просидела на скамейке в соседнем дворе почти два часа, то порываясь уйти, то делая перед собой вид, что вроде как задремала и забыла – ах-ах, сколько же это времени прошло, а я и не заметила! Когда Антон подошел к ней – танцующая походка, длинные ноги, плечи немного сутулые, поднятый воротник похожей на военную черной куртки, – любимый, – Маша состроила независимое лицо и защебетала небрежно-весело. Будто ничего и не было, будто не ждала два часа. Если показать, что он ее обидел, получится стыдно, унизительно. Гораздо лучше сделать вид, что ничего не произошло, все нормально.

Маша выпросила у Кости для Антона большие колонковые кисти, Косте выдали в Союзе художников, – страшный дефицит. Антон радовался, простил Машу за нечуткость.

От дуновения критики Антон впадал в вялую истерику. Чужие слова, любые, были для него очень важны. Мастер – модный архитектор, делал «Прибалтийскую», «Пулковскую», сказал: «Я сразу вычисляю, кто сможет заниматься интерьером. Вы, Антон, сможете, вы законченный художник». Парень был счастлив целую минуту, пока не грохнул общий смех. Игра слов превратила Антонов триумф в дежурную шутку. Теперь каждый мог подойти и глубокомысленно кивнуть на мазню соседа: «Вы законченный художник».

Маша мельком думала – восхищение, преданность и все подобные штучки полагаются женщине! Женщине или настоящему художнику, человеку с тонкой душевной организацией. Значит, Антон у нее – настоящий художник.


Трижды в неделю Аркадия Васильевна вела в поликлинике вечерний прием, и Маша с Антоном после занятий отправлялись к Нине. Не желая терять ни минуты, ловили на Фонтанке такси, врывались к Нине и, тяжело дыша, останавливались в прихожей, словно с разбегу ударившись лбом в стенку. Дальше происходило церемонное чаепитие. Нина беседовала, Маша с Антоном сидели с занятыми друг другом лицами. Как только Антон, нервно поглядывая на часы, начинал приплясывать на своем стуле, бессмысленно улыбался и забывал участвовать в беседе, Нина, розовея от смущения, неопределенно произносила:

– Пойду посмотрю… – и уходила на кухню.

Каким-то непостижимым образом она умудрялась спиной дать понять Маше, сколько у них времени. Нина еще была в комнате, а Антон уже бросался к нижнему ящику шкафа, где под Ниниными трусиками и лифчиками хранилась их с Машей личная простыня.

Иногда у Маши с любимым был час, иногда полчаса, это зависело от расписания жизни соседей.

– Я же не могу высиживать на кухне часами, соседи догадаются, – виновато оправдывалась Нина.

Маша, такая смелая в темном лекционном зале, в Нининой постели расставалась с девственностью занудно и тянуче. Бабушка никогда не объясняла Маше, что «это» нельзя. Значит, само собой подразумевалось, что «это» так нельзя, что даже говорить об этом было бы глупо. Маше казалось, произойдет нечто страшное. В русской литературе это называется «лишиться чести». Мужская честь – это дуэль с трех шагов, не заплатил карточный проигрыш – застрелился, а ее, Машина, честь, пользуясь терминами учебника анатомии, в собственной «девственной плеве». Пока Маша с Антоном сплетаются в объятиях на чужой простыне, честь при Маше, а если «плева» будет нарушена, то все – ищи тогда Машину честь.

На лекциях, под пледом у себя в комнате за закрытой от родителей дверью, где ничего окончательного случиться не могло, она испытывала настоящую страсть и с досадой останавливалась, мечтая о продолжении у Нины. Но каждый раз оказывалось странное – на лекции было лучше, чем на одолженной простыне в Нининой кровати. Получалось, что их оборванный, игрушечный акт любви Антон совершал не с ней, а над ней.

Маша боялась. Она была с Антоном уже почти единым существом, но в самый последний миг уворачивалась, смеялась, жеманилась, притворялась важной и независимой.

– По моему сценарию это сегодня не предусмотрено.

Внутри все дрожало, – а что предусмотрено по его сценарию? Ведь в книгах от барышень ничего не зависело, они покорно ожидали своей судьбы: полюбит и возьмет замуж или обольстит и бросит. Опозоренную.

Для надежности Маша надевала две пары колготок, своеобразный пояс девственности. Почему-то ей казалось, что, пока Антон потратит столько времени на суету с таким количеством капроновой ткани, Нина вернется, и все как-нибудь обойдется.

Маша с Антоном у Нины, а наверху Бабушка с Дедом. Не знают, что их Принцессу обнимает Антон на Нининой кровати.


* * *

Все это продолжалось долго. Два, три месяца или дольше, не важно. Для них это оказалось долго. Антон был разочарован – Маша его обманула. Вся ее смелая страстность вышла обманом, найденный роскошный кошелек внутри оказался пуст. Они по-прежнему приходили к Нине, правда, реже – раз, изредка два в неделю. Пили чай, будто обреченно приступая к заведомо проигранному бою, стелили свою простынь, ложились в постель и вымученно повторяли ставший уже привычным ритуал – можно все, кроме… единственного, ради чего Антон мчался к Нине. На пике его неинтереса к ней Маша и уступила.

– Он меня больше не хочет. – Наспех одевшись, Маша выскочила на кухню в надетой задом наперед блузке и прилипла к Нининому уху. – Мы лежим в постели, а у него не… ну, ты понимаешь! Что мне делать?! – В Машиных глазах плескались неловкость и стыд, будто ее только что обозвали нелепой уродиной.

– Ты слишком долго его мучаешь, – ответила Нина. – С мужчинами так нельзя. А то он уйдет к более опытной женщине.

– Ты правда так думаешь? – испуганно вскинулась Маша и, схватив по пути горсть нарезанной морковки, понеслась обратно в комнату, на ходу расстегивая блузку.

Пока Нина под насмешливым взглядом что-то заподозрившей соседки делала бесконечный салат и резала овощи для супа так медленно, словно вместо рук у нее вялые тюленьи плавники, Маша наконец обронила на Нининой кровати свою девичью честь.

Маша испуганно смотрела на запачканную кровью простыню. Антон давно ушел, а Маша с Ниной все еще судорожно метались между комнатой и ванной, отстирывали кровавое пятно, сушили мокрую простыню утюгом, обнаружив желтоватый след, снова стирали. Великое событие свершилось, но почему-то уже не имело для Маши никакого значения. Важно было только оттереть кровь.

– Помнишь, как Белочка и Тамарочка скатерть стирали-стирали, а потом под диван засунули? – в робкой надежде закончить большую стирку предложила Маша.

– Ниночка? – испугалась зоркая Аркадия Васильевна, мгновенно углядев еле заметное пятнышко крови на своем чистейшем полу.

– У меня шла кровь из носа, – тут же нашлась Нина.

– Немедленно в постель. Носовые кровотечения вовсе не так безобидны, как кажется.

Вместо того чтобы пойти вечером в кино и затем в гости, Нина весь вечер пролежала в постели под бдительным уходом Аркадии Васильевны – таблетка кровоостанавливающая, таблетка, сужающая сосуды, чай горячий каждые двадцать минут.


Похоже, из двух классических вариантов после «оболь-щения» – «позвать замуж» или «бросить» – Маше достался второй. Машина потеря девственности не стала событием ни для нее, ни для Антона, слишком уж долгими и мучительными были подходы. Для Маши подвиг, а для Антона так, еще одно приятное дело в череде жизненных приятностей, как теперь сказали бы, «вкусовая добавка».

– Знаешь, Свининка, ему, конечно, хочется сюда со мной приходить, он же мужчина, – важно, гордясь своим Антоном, поведала Маша, – но… будто по обязанности. Есть дела – пойти на этюды или на лекции, а следующее по списку дело – любовь со мной. Мне обидно. Я спрашиваю: «Ты меня любишь?» А он улыбается и кивает. Вроде «да», а вроде и «нет».

Маше было очень важно услышать «люблю», а ему почему-то было важно ни за что этих слов не произнести.

– Ты самая милая, любимая, ты моя девочка, – шептал он в ответ.

В постели шептал. А не в постели просто улыбался, чуть растерянно, будто его врасплох застали.

– Ты все придумываешь. Кивает, значит, любит. И как можно тебя не любить? – удивляется Нина.


Антон от нее уходит, казалось Маше. Уходит понемножку, возвращается обратно и снова уходит. Они бывали вдвоем два раза в неделю. По дороге к Нине и у Нины. У Нины не разговаривали, на разговоры никогда не хватало времени. Антон вскакивал, одевался, торопился уходить. Однажды Маша, приняв томную позу, произнесла:

– Не забудь положить деньги на комод.

– В смысле? – удивился парень.

– Ну как же, ты ко мне теперь как в заведение ходишь.

– Раечка, ты что, я же люблю тебя, – неожиданно брякнул он.

Антон шептал ласковые слова, терся о ее шею, а Маша тихонько хлюпнула носом от неожиданного счастья.

Больше стало тусовки, компаний, чем отдельных отношений. Маше хотелось гулять вдвоем, так, чтобы листья под ногами шуршали, или снег тихо падал, или звезды на них светили.

– А Антон всегда хочет быть в компании, веселиться, – жаловалась она Нине.

Маша вела его за руку в Эрмитаж, мечтая, как они будут голова к голове, дыхание к дыханию рассматривать «Апостолов Петра и Павла» Эль Греко, а потом, держась за руки, переходить к Мурильо. Говорят, она похожа на его розовых, тонких и пухлощеких то ли ангелов, то ли девушек… Маша, кстати, заранее подготовилась к этой интимной экскурсии, прочитала заранее про всех испанцев.

У скамейки под главной лестницей, у входа в туалет, Антон замедлился.

– Подожду тебя тут.

Назло Маше. Чтоб он провалился, этот Эрмитаж! Зачем ей Эль Греко, зачем Мурильо?! Без Антона!

Компания, где они обычно веселились, была повзрослее, со старших курсов. Девушки веселые и раскованные, пили, танцевали, много смеялись над глупыми, как казалось Маше, детскими шутками. Все хохотали, и Маша со всеми, не сводя требовательного взгляда со своего кумира. Помнит ли он, что она здесь, для него. Он помнил не всегда.

Однажды услышала чьи-то слова:

– Она у тебя какая-то убогая!

«Это я убогая?» – Маша так удивилась, что даже позабыла обидеться.

– Он ухаживает за девушками на моих глазах. Он может бросить меня одну в компании. Он кричал, что я веду себя как детсадовка, – давясь слезами, перечисляла Маша.

Нина, единственная наперсница, сама чуть не плача от жалости, советовала:

– А ты будь помягче, делай, как он хочет…


Посреди веселья, застолья, танцев Маша говорила капризно: «Хочу гулять!» И Антон в ответ недоуменно крутил пальцем у виска.

– Пойдем. – Она тянула его к выходу.

Пойманный ею то на полуфлирте, то на полушутке, Антон оглядывался, не хотел уходить. Маша выводила его на улицу, как строгая мама малыша из песочницы. Ей хотелось романтически посидеть на скамейке.

Обижалась, не поймав его взгляда, подтверждающего – я с тобой, я тебя люблю. Если шли куда-то все вместе, могла развернуться и показать, что уходит с полдороги. Медленно. Антон оставался с ней, уговаривал.

Могла забиться в угол и молчать, смотреть из угла грустно-укоряюще. Или вдруг сорваться и убежать демонстративно. Чтобы он бросился за ней. Догнал чтобы, обхватил руками, прошептал: «Ты моя единственная».

Антон иногда бросался за ней, а иногда нет. Однажды Маше пришлось подождать на улице минут десять, а когда он наконец вышел, сделать вид, что не может поймать такси, а вовсе не ждет его.

Понимала, что «выясняет отношения», но ничего не могла с собой поделать. Губы сами складывались плаксивой гузкой, и слова получались пошло-унылые, не Машины: «Опять ты…»

– Раечка, я свинья и практикую с тобой «свинский образ обращения». – Чаще всего Антон не желал с ней связываться, ему легче попросить прощения.

– Ты хочешь только встречаться со мной у Нины! Тебе все равно, если я ночью умру… – трагически шептала Маша, глядя вдаль.

Антон удивленно пожимал плечами:

– Ты что, плохо себя чувствуешь, Раечка?


Истерически требовала отношений какая-то свихнувшаяся, ненастоящая Маша, а с Ниной разговаривала прежняя, умная, веселая, общая любимица, принцесса.

– Сижу, как мумия барана, и смотрю на него! – Маша уставилась на Нину застывшим взглядом и изобразила полное отупение, даже челюсть немного отвалила вниз. – Вот так!

Врет Машка, это не может быть правдой! Маша, с ее необыкновенно обаятельными гримасками, с таким особенным, только ее, обаянием, со стихами, была всегда как… театр. Да, именно так, будто смотришь спектакль, весь состоящий из одной Маши.

– Я так глупо себя веду! Как влюбленная клуша, – продолжала подруга-принцесса.

Маша всегда ощущала – в ней словно жило что-то. Это «что-то» веселилось и плясало, кривлялось и стреляло глазами. «Что-то» рассказывало смешно, так, что все вокруг смеялись и хотели с ней дружить, сочиняло стихи и придумывало небылицы. Когда они с Антоном бывали наедине, «что-то» иногда было, иногда нет. А вот если они с Антоном были на людях вместе, как пара, «что-то» скукоживалось, как старый выброшенный сапог на морозе. Маша даже двигалась неловко, боком, руки болтались вдоль тела, как у Буратино на шарнирах, ноги по-петушиному выступали впереди нее.

– Да-да, я даже танцевать не могу. Не хочешь – не верь, Свининища!

– Почему ты так глупо себя ведешь? – эхом повторила Нина. – Почему?

– А почему люди вообще делают глупости? Невыгодные им? Я же не дура, понимаю, что ему нравится, когда я веселая и сама по себе.

– Тогда будь веселая и сама по себе.

– Не буду. Я – баранья мумия.

Не могла, зашлась. Так хотелось, чтобы понял – это не означает, будто она, Маша, глупая гусыня, это она просто кричит: «Я тебя люблю!» И Антон, первый, единственный, должен ее любить. А он почему-то всегда хотел немножко ее унизить. Ну и с кем же тогда Маше оставаться собой-принцессой?! С Дядей Федором прежние их отношения взаимного обожания-поклонения как-то разладились, потускнели. Маша не виновата – Дядя Федор остался в детстве. Он такой же, как все, – ничего в ней, Маше, не понимает.

Маша утешала себя Бобиным привычным восхищением. Будто скидывая тесные нарядные туфли, торопливо ныряла в пушистые тапочки, ощущала наконец уютную домашнюю расслабленность. С Бобой она была не «бараньей мумией», а прежней собой-принцессой, общей главной любимицей и дедушкиной внучкой.

Основным фоном Бобиной внутренней жизни было беспокойство. Если бы Бобу спросили, что же именно его беспокоит, вряд ли он смог бы ответить. Он всегда размышлял только в категориях «вчера» и «завтра». Но ведь никому не дано изменить то, что случилось, как и знать, что будет потом. Вот Боба и волновался. О глобальных «завтра» и о мелких, пустяковых. Мама должна быть здорова ВСЕГДА, родители стареют и когда-нибудь вообще умрут, он должен стать настоящим, достойным своего отца «старшим сыном». Что думает о нем отец, скоро ли Маша поймет, что красавчик Антон – шелуха в Машиной жизни, а сам Боба любит ее надолго-навсегда… Мелкие будничные «завтра» – институтские контрольные и экзамены, возможные поводы ближайшего отцовского недовольства, нестыковки в завтрашних планах – беспокоили Бобу еще мучительней. Он уже засыпал и вдруг резко, словно окаченный ледяным душем, возвращался в сознание с абсолютно чистой головой и заново начинал перебирать события дня прошедшего и дня завтрашнего.

А Маша так вкусно наслаждалась всем сиюминутным, сейчашним! Ей всегда было красиво сейчас – сейчас смешно и сейчас вкусно пахло. Этим она Бобу и притягивала. Не просто любимая девушка, а целый мир. Даже дышала Маша так, что Бобе рядом с ней становилось радостно – надо же, оказывается, ВОЗДУХ! Малышей умела выглядывать смешных, выцепить из толпы особенных, трогательных, старушек, – а сам Боба, без нее, ничего такого не видел… Поездка с Машей в трамвае превращалась в интригу – путешествие по людям. Она могла в минуту сочинить чей-то характер, набросать чью-то судьбу. И всегда выходило, что эти, придуманные, судьбы светлее, чем скорее всего были в реальности. Либо вообще в границах реальности не умещались.

– Посмотри на этого дядьку в останках шляпы. – Маша кивнула на совсем уж пропащего пьяницу, храпящего на соседнем сиденье. – У него оч-чень интеллигентное лицо… Он – бывший китайский шпион. В Китае ему сделали операцию по расширению разреза глаз. И забросили в Узбекистан по принципу риса. В Узбекистане едят плов, а в Китае рис, и они решили, что ему легко будет внедриться. И вот он внедрился и приступил к первой трапезе плова… но он же не умел есть ничем, кроме палочек! Он сорвал веточки с куста и кинулся веточками есть. «Штирлиц был на грани провала…» Вот и он тоже. В конце концов выслали обратно в Китай. И что ты думаешь? В Китае его не приняли. Им не подошел его новый разрез глаз. – Боба засмеялся, любуясь Машей. – Нет, не так! – передумала она. – Он был художник и писал батальные полотна. На них сплошные военачальники. Но лучше всего ему удавались лошади и собаки-санитары. Потом он переквалифицировался в художника-анималиста. Один высокий начальник попросил написать его портрет. Но поскольку он уже переквалифицировался, то написал портрет в условной форме, в виде козла… Тут-то его карьера и закончилась…

– И-и, – тоненько всхлипнул Боба. – Давай дадим ему денег на кисти и краски. А для Антона ты тоже так придумываешь? – спросил Боба и стал похож на Тигру, которого Пух и Пятачок не берут с собой на прогулку.


Словно тщательно выковыривая изюм из скучной черствой ватрушки, Маша подмечала все до одной капельки смешного в обыденном. И мир для нее был веселым и подробным. Бобе и в голову не пришло бы остановиться у дверей детского сада, прочитать объявление. А Маше любопытно.

«Товарищи родители! Сегодня ночи не будет!»

Обернулась испуганно:

– Боба! СЕГОДНЯ НЕ БУДЕТ НОЧИ.

Абсурдные объявления были обычными, а китайские шпионы, они же запутавшиеся в козлах художники-анималисты, были заурядными пьяницами, пока Маша на них не посмотрела.


Все эти Машины старушки, малыши, смешные надписи, чужие придуманные судьбы – только для Бобы. И для нее самой, конечно, но больше для него. У них с Бобой имелось два мира – один общий со всеми и еще один их собственный. Их собственный мир, в свою очередь, состоял из нескольких слоев, будто на столе под скатерть подложили клеенку. Можно было пользоваться символами, понятными только им одним. Тогда будет не два мира, а три. Можно говорить всем понятные слова, но вкладывать в них обратный смысл. Будет четыре мира. И так далее. Антону эти ее миры ни к чему, с ним Маша обходилась одним, а Бобе разыгрывала сценки, жестикулировала, гримасничала и, как хорошая актриса, заводилась от зала. Иногда с ней случалась неприятность – могла пересмеяться и погаснуть. Боба это ее бултыхание между смехом и слезами улавливал, как собака настроение хозяина. Маша еще сияла, а он уже знал: вот сейчас она насупится, а может быть, и мгновенно всплакнет.

Собственный Бобин мир состоял из стихов и списка книжных дел. Заглянуть в «Букинист» на Литейном. В «Лавку писателей». Еще в парочку букинистических и к одному знакомому книжнику домой.

Книжные Бобины дела начались с его любви к Маше и Мандельштаму. В начале года Боба принес Маше подарок – «Унесенные ветром». Ни у кого не было, никто не читал! Маша восторженно визжала и висла у друга на шее.

Осенью, на двадцатилетие, родители подарили Бобе деньги, сто рублей. Сказали, не знают, что ему подарить, и пусть он купит себе, что захочет. Боба купил за сорок рублей «Унесенных ветром» у знакомого книжного спекулянта, а на оставшиеся шестьдесят – два одинаковых синих тома Мандельштама из «Библиотеки поэта». Два одинаковых – по причине страстной любви к Мандельштаму. Чем больше Мандельштама, тем приятней.

Кто-то из институтских приятелей попросил: ты, мол, в книгах сечешь, достань Мандельштама, как у тебя. Боба продал своего за пятьдесят. И потянулась единственно известная ниточка периода развития торговли и начала товарно-денежных отношений – продал, добавил, купил, снова продал… Постепенно завелись знакомства и образовался небольшой, но почти стабильный заработок. В мае подарил родителям на годовщину свадьбы дорогие хрустальные бокалы, шесть штук. Они приняли удивленно.

– Откуда у тебя такие деньги? – спросила Зинаида Яковлевна.

– Заработал, – уклончиво ответил Боба.

Подробностями они не поинтересовались, а Боба не объяснял. Не хотел, чтобы назвали спекулянтом.

Маше подарил собрание Дюма. Она обожала все его романы, не только знаменитые.

– Это же такие красивые сказки! Ну не сердись, мне так нра-а-авится, – тянула она и трогательно, как ребенок, перелистывая несколько страниц разом, торопилась узнать «чем кончится».

О своих книжных делах Боба рассказывал только Маше.

– Цветаеву и Мандельштама уже достал, а Пастернака еще нет, но в одном месте обещали…

Вечером ему принесли телеграмму:


«Марина и Ося уже выехали, а Боре куплены билеты».

«Какая Машка все-таки остроумная», – растрогался Боба. Вечером, закрывая глаза, он всегда представлял сначала Машу, затем список дел на завтра и снова Машу, уже почти в сонном забытьи.

Маша хотела романтики, Маша хотела безумной любви, Маша хотела нежного, не сводящего с нее взгляда Антона и, уж конечно, хотела быть единственной. Когда она поняла, что Антон даже на это не согласен, ей стало по-настоящему страшно. Как в операционной, когда врачи кричат: «Мы теряем его, теряем!»

Чем же девушки, на которых он обращал внимание, отличались от нее, Маши?

Народ в Мухе разнился по внешнему виду от академических. В Мухе отсутствовали девушки модные-богатые, туда поступали только те, кто умел рисовать. У девочек не было длинных наманикюренных ногтей, и они хоть и были озадачены проблемой одежды, но не джинсами и кофточками от фарцовщиков и сапогами из километровых очередей в Гостином или в Пассаже. Одежда и украшения интересовали их как внешнее выражение красоты на людях. Девочки, смакуя, носили рвань, но рвань художественную, со специальным изыском.

Маша решила, что будет выглядеть как они. Перестала носить скучную одежду от фарцовщиков, обвесилась цепочками, обкрутилась разноцветными бусами, украсилась бисером, проделала живописные дырки в одежде.

По современным понятиям Маша была бы чрезвычайно модной барышней. Ее тогдашняя одежда была смесью стиля «гранж» – чем смешнее, тем моднее, с цветными колготками из-под черного платьица в ситцевую полоску, стиля «vintosh» с его бисерными сумочками и тряпочками из «бабушкиного сундука» и немножко «панк» – пояса и сумки с ракушками, бисером, бусинками.

В Бобином техническом институте ни одной барышне не пришло бы в голову так выглядеть, и новая, обернутая в странные тряпочки, бренчащая цепочками Маша в ярких колготках лишь стала уже невыносимо особенной в Бобиных глазах. А вот дома начались скандалы.

– Мама, это такой стиль! – объясняла Маша. – Я не буду одеваться как «синенькая юбочка, ленточка в косе, кто не знает Любочку, Любу знают все».

Аня раздражалась. Что случилось с чистенькой нарядной девочкой?

– К синей юбке специально, чтобы я в обморок упала, напялила красные колготки! – пожаловалась она Аллочке. – А ты еще шьешь ей что-то… Кстати, Аллочка… ты не ушьешь мне серую юбку… Я немного похудела…

– Давай, я домой возьму… С тебя пять рублей.

Аня удивленно на нее посмотрела. Аллочка давно уже подрабатывала шитьем, перешивала Маше наряды из бабушкиного сундука. Юрий Сергеевич не позволял платить Алле, потому что друзьям не платят… незаметно, время от времени, оставлял в вазочке на серванте большую сумму. И работы на пять минут, только прострочить…

– Конечно, на вот. – Аня протянула пятерку.

Не иначе как назло матери Маша носила теперь длинные, почти до пола, мешковатые юбки из разных кусков. Иногда на юбке полыхала яркая полоска ситца, иногда из-под подола торчало кружево нижней юбки. Она сама извлекала из бабы-Симиных сундуков старые, пожелтевшие кружева, какие-то древние меховые кусочки к свитерам пришивала.

Аллочка перешила Маше Бабушкино бархатное платье. Перешитое платье, синее с кружевным воротничком, считалось самым ценным в новом Машином гардеробе. Маша еще от себя сшила кружевной платочек, кокетливо выпускала его из кармашка на груди.

Дочь выглядела теперь как старая барыня на вате, вечно обернута в какие-то старые тряпки и тряпочки. И всегда на ней поверх этих тряпок еще что-то вязаное, то ли полосатый шарфик, то ли немыслимая жилеточка, то ли просто тряпочка с помойки. Болтались тряпочные косички, звенели металлические цепочки и браслеты, которые Маша называла «бренчалки». Аня подарила ей на день рождения сумку, доставала, переплачивала. Маша сказала «спасибо» и ни разу не взяла. Сшила мешок, проделала к мешку старую заколку и сплела цветную косичку.

Аня смотрела на Машу и думала: «Неужели это моя дочь?» Вся бренчит, звенит, как старый негр. То ли хиппи, то ли цыганка, нищенка. Толстые полосатые вязаные гольфы – полоска желтая, полоска черная. Баба Сима удивлялась, но вязала. Сверху могла быть то ли бесформенная вязаная кофта, то ли старая скатерть. Черное солдатское пальто до полу загребало по лужам. Бархатное платье от Берты Семеновны, сверху деревенская шаль от бабы Симы. Немыслимо! Кое-где на старой деревенской шали были дырочки.

– Чем смешнее, тем лучше! – объясняла Маша с таким гордым видом, будто одна знала важную тайну – как следует выглядеть, как правильно наряжаться.


Удивительно, но свекровь, Берта Семеновна, все это одобряла. Ей лишь бы Маша отличалась от всех. От нормальных людей. Для непосвященного взгляда Маша одевалась странно, как городская сумасшедшая. А для мухинского взгляда – сразу было видно, что своя. А своей стать хотелось больше всего, хотя бы с помощью одежды. И правда, относиться к ней стали иначе.

Новая, взрослая, Машина сексуальная жизнь по-прежнему протекала в Нининой кровати, но протекала нерадостно. Во время блиц-сексуальных действий на лекциях счастливый пик возникал у Маши почти мгновенно, достаточно было одного интимного прикосновения. А вот «по-настоящему» никак не получалось. Маша так хотела стать правильной подругой Антону, что еще на улице начинала настраиваться, стараться.

Пока Нина преданно наваривала тщательные овощные супы на коммунальной кухне и, нарезая мелкими кубиками морковку, воображала, что ее подруга Маша парит на счастливом облаке, Маша с Антоном большей частью ссорились. Вернее, ссорился Антон, а Маша гордо не понимала. Раз уж она рядом с Антоном и он может наконец доводить все до положенного конца, то это уже ВСЕ. Непонятно, чем он недоволен и чего от нее требует. Он тянул к себе то ее руку, то ногу, то голову. Маша пугалась, подчинялась неохотно, не знала, чего именно он от нее требует… Иногда начиналось недовольством и заканчивалось ссорой, а иногда заводили прямо с размолвки.

– Ты меня не любишь, не стараешься, не хочешь, не… не… не… – Список Антоновых претензий был большой и иногда доходил до «а вот другие женщины…».

Так они и исполняли свою обязательную программу – полюбили друг друга, поссорились, выпили с Ниной чаю…

Случалось, конечно же, и иначе – быстро, нежно и горячо. Но вот что всегда бывало одинаково – Машино возбуждение нарастало до определенного момента и резко обрушивалось в страх. Словно она поднималась в горку, и вдруг оказывалось, что это не вершина. Да и не горка. И вообще неизвестно, зачем она туда отправилась.

Антон ее скованность чувствовал, надувался, как маленький.


– У тебя был оргазм? – придирчиво наклонялся над ней Антон с выражением лица «Кто с тобой работает?».

Склонившись, Антон будто поклевывал ее слегка горбатым носом, наплывал широкими, чуть сутулыми плечами… Маша любовалась, таяла и пугалась. Смотрела честными глазами, кивала:

– Да был же, был!

В определенном смысле это было правдой, потому что в его присутствии у нее был постоянный оргазм чувств. А в том смысле, что имел в виду Антон, – неправда. А правильно обмануть Антона она не умела, потому что ее секундный пик на лекциях пока еще не научил ее обманывать.

– Ничего у тебя не было, врешь, – расстроенно бормотал Антон и непременно хотел попробовать еще раз.

Но у Маши опять ничего не выходило. Теперь она думала, что точно не получится, а Нина уже давно «сварила суп» и мечтает завладеть своей комнатой, и наверху ждет Бабушка…

Иногда все заканчивалось нежностью, а иногда Антон злился, говорил мрачно:

– У всех получается кончить, кроме тебя.

– Ты просто ищешь повод ко мне придраться. Если бы не это, нашел бы что-то другое, – защищалась Маша.

У кого это у всех?!

Чем больше старалась, тем выходило хуже. И Маша наконец сообразила, что надо сделать. Спросить у Бобы, вот что. Боба, свой, толстый, уютный, как завалявшаяся в кармане сливочная тянучка, был все же мужчиной.


Маша с Бобой сидели на скамейке в Румянцевском садике, шептались.

– Здесь окрашено, – соврал Боба подошедшей к ним женщине.

Женщина пожала плечами и демонстративно-плотно уселась рядом с ними. Боба с Машей сблизили головы и опять принялись шептаться.

– У нас с Антоном не все в порядке… – шелестела Маша.

Такое ощущение Боба испытывал в раннем детстве. Никогда не помнил, а сейчас вдруг осенило мгновенно – было. Уже было такое. Когда мама принесла Гарика из роддома, развернула и замерла, залюбовалась, а Боба стоял ненужный, никудышный, как барахло какое-то. И на душе скребла обида, как «дворники» по лобовому стеклу – раз-раз, раз-раз. Конечно, он не думал, что Маша с этим своим… Антоном, что они только целуются, он, Боба, не маленький мальчик, но… Вообще-то Боба совсем об этом не думал, как не думал никогда, что Маша-принцесса ходит, к примеру, в туалет.

Про секс Боба, конечно, все знал, но скорее теоретически. Маше трудно было передать подробности без слов. Произнести эти слова было немыслимо, но, перемежая свои вопросы и ответы бесконечными «Ну, ты понимаешь?», они с Бобой умудрились приблизительно понять друг друга.

– Ну, я не знаю, что ты делаешь не так, – пожал плечами многоопытный Боба, пытаясь справиться с собственным лицом. Только бы не показать, как больно скребут внутри «дворники» – раз-раз…

Маша решила воспользоваться случаем и выяснить как можно больше.

– А я вот еще чего не понимаю… Говорят «она хороша в постели» или, к примеру, «она в постели не очень»? В чем тут может быть разница? Ведь все женщины одинаковы…

– Не одинаковы, если любишь, – буркнул Боба, но тут же смешался и авторитетно поправился: – «Хороша в постели» означает, что женщина получает удовольствие и мужчина это чувствует…

– Он хотел, чтобы я… А еще у меня не бывает оргазма. – Маша в волнении повысила голос.

Сидящая рядом женщина поднялась и посмотрела на них тяжелым взглядом.

– Фу! Какая грязь! – громко произнесла она, как выплюнула.

Маша недоуменно поморщилась и продолжала:

– Я жду, вот-вот это произойдет, а ничего не происходит.

– Эх, фригидная ты моя. Фригидные – это те, у кого нет оргазма.

– А-а… да, это я. А Антон злится. Ему кажется, он виноват. А он этого не любит, – по-взрослому вздохнула Маша и задумалась. – Слушай, я сейчас сочинила.


Я не знаю, что случилось,

Как сломался стержень жизни,

Только что-то развинтилось

В этом тонком механизме.

Боба, чуть подумав, отозвался:

Время – лекарь, Время – врач.

Скажет: «Все пройдет! Не плачь!»

Даст забвения рецепт.

Время – кто?


Боба остановился. – Время – психотерапевт, – придумала Маша и понеслась дальше:


Время – хитрая гадалка.

Напророчит, что не жалко,

Взбудоражит, растревожит…


Боба добавил:


Тем, чего и быть не может.


Их личное волшебство продолжалось. Они с Машей по-прежнему сочиняли одни стихи на двоих.

– А еще Антон говорит, что я должна… – Маша небрежно скользнула взглядом по Бобиному лицу с крупными, какими-то неспетыми между собой чертами и резко умолкла, будто выключилась. Ох, какие у Бобы глаза! Словно ему прилюдно мазнули мокрой тряпкой по лицу. У человека, который не смог совладать с обидой, особенный взгляд, словно вместе с оскорблением отхватили еще кусочек самого человека, и на эту обиду его стало меньше. Такой взгляд иногда случается у всех, а у Бобы – чаще, чем у всех. К примеру, когда дядя Володя с тетей Зиной хором восхищаются Гариком. И смотреть на это стыдно.

– Боба, ты похож на печального жирафа, – растерянно произнесла Маша и подумала: «Я дура, тварь, преступница и скотина!»

А ведь Бабушка учила – за все в жизни надо платить. Боба ее любит, Маша знала. Это невозможно не знать. Сколько себя помнит, с Бобой бродили, шуршали листьями, разгребали снег носками ботинок, шлепали по лужам. Бесцельно шатались по городу, «развлекали глаз», как Маша говорила. Читали стихи, хихикали, шептались. Губами в ухо, душой к душе. Боба, конечно, свой, домашний, но начал вдруг случайно, неловко так Машу за плечи приобнимать, рука его с пухлыми пальцами все чаще на разных частях Маши, как бы невзначай, задерживалась, касалась груди, по голове поглаживала. Смотрел настойчиво, словно убеждал: «Если тебе нужна моя жизнь, приди и возьми ее».

И чем же она платит за Бобину любовь?! Сколько раз ему про себя с Антоном рассказывала! Немного кокетничала, немного коготки точила, а вообще-то и думать не думала о толстых, неловких и совсем не волнующих Бобиных чувствах… А он чуть не плачет… «Скотина, скотина…» – Маша все повторяла про себя самое грубое свое слово.

Вскочив со скамейки, потянула Бобу за руку:

– Пойдем-пойдем, я знаю, сегодня вторник, тетя Аркаша на работе.

Боба весь мягкий, с покатыми, почти женскими плечами, на боках складки. И пухлыми пальцами нерешительно водит по Машиному лицу, то задумчиво, то суетливо, точно боится, что она сейчас улетучится из его рук…

«Боба – мой лучший друг, друг, друг…» – про себя повторяла Маша. На комоде Аркадии Васильевны стояла фарфоровая статуэтка – девочка в кружевном платьице. Бабушка говорила: порядочный человек несет ответственность за своих близких. А Боба – близкий! Еще говорила: если можешь сделать что-нибудь хорошее, то сделай.

Зажмурившись, Маша вообразила себя этой розовой фарфоровой девочкой, затем представила рядом с собой длинноногого мускулистого Антона и, зажмурившись, наконец подставила Бобе крепко сжатые губы. Но полностью раскрыться Бобе навстречу так и не смогла. Удивительно, какие разные мужчины, важно размышляла многоопытная Маша; Бобе, кажется, и того немногого, что она смогла ему дать, хватило.

– А ты когда-нибудь целовался? – подозрительно поинтересовалась девушка.

Боба мотнул головой – ну да, конечно, а в общем… как сказать…

Боба чуть не плакал. Смотрел на Машу преданным теленком, по-дурацки бормотал какую-то книжную чепуху, вроде «единственная, любимая, навсегда»…

Бабушкин Бог велел любить тех, кто нас любит, и жалеть, и не предавать. И еще кружилось в бедной потерявшейся Машиной голове жалобное «ты сам виноват, что меня приручил, а уж если приручил, ты за меня в ответе».

Бедный Боба, бедный! Его мама-папа каждый день недолюбливают.

«Почему люди придают ЭТОМУ такое значение, – думала Маша. – Мне ничего не стоит Бобу поцеловать. Я же с ним не сплю. А целоваться с ним даже спокойней, чем с Антоном, а Бобе столько счастья!»

Маша была уверена, Берта Семеновна посчитала бы ее любовь с Антоном грехом. Потому что ЛЮБОВЬ и ПОСТЕЛЬ у порядочных девушек может быть только после свадьбы. А с Бобой ЛЮБОВЬ, но не ПОСТЕЛЬ! И если каким-то маленьким несчастным поцелуйчиком можно сделать Бобу таким счастливым, значит, нужно сделать его счастливым, а заодно чуть-чуть забелить свой грех и отщипнуть немножко Божьего благословения. С Богом ведь как – всегда можно немножко поторговаться.


Один из трех дней вечернего приема Аркадии Васильевны был теперь отведен тому, чтобы делать Бобу счастливым.

Нина сердилась и не желала варить супы и резать салаты ради того, чтобы помочь Бобе стать мужчиной. Намекала, что ее, Нинина, постель находится все же не в борделе.

– Господи, Нина, у нас же с ним ничего нет! Он меня поцелует и уже счастлив! А я его люблю, он мне как брат! – путано защищалась Маша.

Маша зажмуривалась, Боба быстро целовал ее, мельком, неловко дотрагивался до груди, она целомудренно останавливала его руку – и все! И никто не спрашивает Машу злобно: «А был ли у тебя оргазм, Красная Шапочка?!» Маша в такт своим мыслям сделала зверское лицо и прищелкнула зубами.

– Ты что?! – удивился Боба.

Он распрямился, неожиданно предъявил широкие плечи, некоторую даже значимость в облике. Вечное выражение «А это, простите, я» случалось время от времени. Но теперь он все чаще поглядывал важно, с усталой гордостью. Будто ему присудили приз, кубок, почетный знак отличника боевой и физической подготовки! Никто еще не знал, но Боба-то знал, что скоро, скоро все узнают, и любовался пока сам на себя – такого любимого, успешного, такого настоящего – мужчину.


Маша была теперь не «убогая», а совсем своя, мухинская барышня. В академии она так и не прижилась, не было времени приживаться, поэтому ей там казалось тускло. А в Мухе, как в Стране чудес, происходили странные вещи. И жить с Антоном общую мухинскую жизнь было очень весело. Каждый вечер собирались в мастерской на скульптуре. Не на пьянку, а на праздник, на красиво накрытый стол. В мастерских встречались большей частью питерские. Иногородние завоевывали город, а питерцы тусовались.

Маша самостоятельно, без Антона, подружилась с одним ювелиром. Безошибочно выбрала его по своей привычке общаться со взрослыми. И он тоже к ней потянулся. Ювелиру было около сорока, он состоялся как художник и учился потому, что нужен диплом. Удивительно напивался этот ювелир, мастерски, совершенно инфернально.

– Я целый день сидел с ним в мастерской. Он никуда не выходил, а к вечеру в стельку пьяный, – шептал Антон Маше. – Может быть, его организм вырабатывает алкоголь? Тогда что именно? Пиво? Водку? И как? Потеет он пивом или писает водкой?

Маша не удивлялась. Страна чудес.

В мастерской слушали музыку, Баха и рок-н-ролл, обсуждали живопись, «закрытые» выставки в ДК Кирова. В этой мастерской валялось много запрещенной литературы. Маша принесла туда своего перепечатанного Бродского – очень уж хотелось заинтересовать собой и Антоном этих взрослых людей. Она очень радовалась, что может Антона туда привести, впервые компания была ее, а не его.

В Мухе не топили до декабря. Всегда мерзли и, чтобы согреться, ходили пить портвейн в соседний магазин. Впрочем, и весной тоже ходили. Маша пила портвейн вместе со всеми. Боялась только одного – попробовать травку. Никогда ни под каким видом – травку. Только чувствовала сладковатый запах, сразу вспоминала, кто она – Дедушкина внучка. Сантехник по прозвищу Кот в сапогах подторговывал в своей каморке анашой. Его каморку Маша обходила за версту.

На Новый год устраивался карнавал в Молодежном зале. Там были и костюмы, и оркестр, но самое веселье шло по мастерским, в основном на скульптуре. В мастерской имелся скелет в позе «Натурщика» Микеланджело, его все лепили. А на Новый год Антон с Машей нарядили скелет вместо елки в игрушки и гирлянды и таскали из мастерской в мастерскую. Так, в обнимку со скелетом, Маша и встретила Новый год. В тот Новый год вообще происходило какое-то особенное безумие. Все будто ошалели. Антон с приятелем кричали в рупор «ректор – эректор», а ближе к утру так испугались, что украли и спрятали рупор на чердаке ближайшего дома. Чтобы никаких доказательств, кто кричал, где рупор, мол, всем все показалось.

Жизнь, казалось, устроена как один непрерывный анекдот.

На «металле» работал мастер по травлению по прозвищу Сальери. Какая-то женщина спросила у Антона в вестибюле:

– Как мне пройти в мастерскую к такому-то?

– Девушка, не ходите туда, это же сексуальный маньяк, – доверительно прошептал Антон, взяв женщину под локоток.

Женщина оказалась женой «сексуального маньяка».

– Да ладно, – отмахивался Антон от упреков, – у них вся семья секс-маньяков. – Сын мастера по травлению учился в Мухе и прославился как еще больший бабник, чем отец. – Не так страшен отец, как его малютка.


На скульптуре училась прилежная, но известная своей бездарностью девушка. Она зубрила «Историю КПСС», «Историю искусств». Девушке в лицо говорили, что ей бы пойти на исторический. Бедняжка к тому же была очень некрасива.

Антон сочувственно ее спрашивал:

– Как ты выдерживаешь на себе мужские взгляды?

А она лишь кокетливо улыбалась в ответ.

– А вдруг она только делает вид, что не понимает? А в душе переживает? – беспокоилась Маша.

С этой бедной девушкой со скульптуры вышла у Антона история.

– У нас что, сегодня экзамен? – испуганно спросила она Антона, увидев его с зачеткой в руке у деканата.

– Как, ты не знала? У нас сегодня экзамен по онанизму.

Она ворвалась в деканат:

– Я не готовилась. Когда мне прийти на пересдачу онанизма?

– Жалко ее, зачем ты так?

– Жалко у пчелки.


С тех пор как у Маши завелись тайные поцелуйные отношения с Бобой, ей и с Антоном стало радостней и нежней. Как будто любовь переливалась между ними тремя.

Изредка они втроем оказывались на особенно дефицитных концертах или показах в Доме кино. С Бобой они об Антоне больше не говорили, как будто у Маши были с ним отношения в первом классе, а во втором закончились. Антону о Бобе говорить или же не говорить было ни к чему. При первом знакомстве он поставил Бобе снисходительную четверку с минусом за добродушие и поэтическую склонность и относился к Бобе с вежливой приязнью, с крошечной такой тенью презрения, будто неловкий некрасивый Боба – существо немножко среднего пола.

Сидя между своими мальчиками, Маша чувствовала себя как боксер после выигранного боя – временно отдыхала.

Берта Семеновна вырастила внучку на русской классике. Неточки, Грушеньки, Бедные Лизы были словно Машины подружки. Они и научили ее – когда женщина слишком страстно отдается любви, это всегда прекрасно и всегда трагично. Любовь для них, нежных и ранимых, оказывается больше жизни и всегда слишком жестокой. Вот они и гибнут, потому что не способны посмотреть реально. На жизнь, на любовь и на себя.

Маша не собиралась гибнуть. Она недаром бывала то потерянной дочерью короля, то внучкой актрисы Быстрицкой (поводом для этого, проходного, вранья послужила всего лишь старая довоенная открытка с ее портретом), объявляла себя родственницей декабриста Раевского. Даже случайно затерявшейся в России очень дальней родственницей царского дома Романовых не постеснялась себя объявить, во всяком случае, туманно намекала.

В любом вранье всегда был блистательный момент, ради которого все и затевалось, – первый момент, когда обескураженно, пусть на секунду, на час, верили. Маша не обижалась, если называли врушкой. А как иначе жить? Лавировать между Бертой Семеновной и Аней, быть одновременно особенной и «как все»?

В ней так много разной любви, что, оказывается, можно любить двоих! Если с Антоном все было одним закрученным нервом, напряженно и всегда немножко страшновато – вдруг разлюбит, то почему же нельзя, чтобы с Бобой было по-другому – покойно и уютно, как в старой фланелевой пижаме…

В ней словно жили две Маши. Нет, даже три. Одна Маша цепенела от любви и страданий, другая нежно-ласково дружила с Бобой, ну а третья зорко следила, как бы не совсем пропасть… Окончательно. Вместе с Бедной Лизой и остальной компанией.


Маша жила в постоянном ожидании, что Антон вот-вот ее бросит. Первый раз он бросил на неделю. Бросил и прибрал обратно. Тогда, первый раз, было очень страшно, как в детстве, когда в ту единственную поездку в деревню с бабой Симой девчонки темным августовским вечером привели ее на кладбище и спрятались. А вокруг – черная темень, могилы, скелеты, СИНЯЯ РУКА ВЫШЛА ИЗ ДОМА…

Так потом и жила – бросит-приберет. Какое счастье, что Боба был уже не просто друг. Она же привыкла быть чьей-то, а тут все-таки не совсем уж ничья!

Оглядевшись, Маша попробовала заинтересоваться еще чем-то, кроме Антона. Например, попробовать что-нибудь сделать своими руками. Все вокруг самовыражались, и она не хуже. Ей нравилось все живое. Например, кусок ткани с вживленными цветами, камнями, ракушками.

Русское было немодно, а Маша обожала русское – сундуки, старую мебель, подкрашенную сиреневым цветом, сохранявшим текстуру дерева. И Берте Семеновне нравилось. Ей вдруг пришло в голову оплести стул веревкой, на стул насадить кукол.

– У тебя необычное видение мира, – восторгался Боба.

– Вживлять природу в интерьер примитивно, – важничал Антон. – У тебя нет решения пространства. Ты решаешь пространство за счет заполнения мелкими деталями. Насажаешь всякого дерьма, а общего архитектурного решения пространства нет.

– Я же не дизайнер, так просто, балуюсь. Я – ведка. Ты вырастешь большой, натворишь, а я буду ведать твоими творениями, – отвечала Маша. Ей было приятно, что он всерьез критикует ее тряпочки, цветочки, ракушки. Маша и увлеклась этим, стараясь показать себе и ему, что она самостоятельная, а не жалкий придаток, потерявший соображение от любви. Так что цели она достигла. Во дворе, рядом с помойкой, Маша подобрала корзину, оплела цветными лоскутками и посадила в корзину оставшихся кукол.

И трех недель не прошло, как Антон прибрал Машу обратно. Просто появился и весело отрапортовал:

– Раечка, я идиот, придурок, скотина бессмысленная!


Однажды Антон опять бросил ее, на этот раз совсем ненадолго – дня на два. Обиделся на Машину ревность.

Почти месяц они не приходили к Нине.

– Я тебе не нужна, – жалким ноющим голосом, ненавидя себя, нудила Маша.

– Раечка, малышка, – ласково отвечал Антон. – Я взрослый мужчина…

Женщин вокруг было – опытных, разных – без счета! И никто из них не болел Машиной болезнью. «Истерическая жажда отношений называется болезнь твоей девочки. Многие в юности болеют, только тебе-то зачем?» – так ему одна сорокалетняя художница все про Машу разобъяснила. Несмотря на немыслимую древность, она оказалась очень необычной и почти с месяц привлекала Антона больше, чем его молоденькие подружки.


Антон вздохнул:

– Ты коровушка, Раечка, тебе надо похудеть!

Сорокалетняя художница со смуглыми прутиками ручками-ножками была утонченной внутри и худой снаружи, будто вовсе без тела. Маша по сравнению с ней выглядела бодрым резиновым пупсом с веселой простодушной попкой и выпуклым детским животиком.


Маша принюхивалась к поджаристым мягким котлетам, сочащимся прозрачно-желтоватым жирком.

– Ты же котлеты мои обожаешь, чего не ешь-то? – удивилась Аркадия Васильевна. – Или пирог с маком бери. Тоже твой любимый!

– Я вегетарианка. – Маша похудела за неделю на пять килограммов.

– Убью! И Берте Семеновне все скажу! Человек без мяса не выживает! Как врач тебе говорю!

– Я выживу! – засмеялась Маша. – Выживу без мяса и без пирога и даже без корзиночек с кремом, мне бы только Антона!

– Дура ты, Машка! Красивый он больно, чтобы худеть для него! Все равно он…

Девочки, Нина с Машей, удивленно уставились на Аркадию Васильевну, неожиданно высказавшую такую здравую мысль.

Аркадия Васильевна давно уже вошла в курс Машиного романа. Машины страсти приятно оживляли ее жизнь. Пока она вечерами рассматривала высунутые языки и выстукивала вялые детские пневмонии, ей было сладко думать, что ее завешенная сохнущим бельем комната стала, как она выражалась, «приютом любви».

– Как думаешь, Нинуля, Маша с этим… Антоном… целуются? – мечтательно спрашивала она дочь. Как врач.


Антон то был, то нет, договаривался встретиться с ней у Нины и не приходил…

Это последняя капля, думала Маша и сразу же, вдогонку, решала не обращать внимания. Он делал еще что-то, и это становилось новой последней каплей. Отношения затухали. Антон отдалялся, но никак не мог ее от себя окончательно отпустить. Три шага вперед, два назад. В результате каждой «последней капли» они становились на один шаг друг от друга дальше.

– Ты как Карлсон, который все время улетал, но обещал вернуться. Малыш никогда не знал, когда он прилетит, и всегда ждал. – Маша очень старалась остаться на уровне хотя бы внешне шутливого выяснения отношений.

Антон улыбался, целовал Машу и очень бы удивился, узнав, как тщательно Маша анализирует каждый брошенный на нее взгляд, каждое слово. У него и в мыслях не было ее мучить. Просто она ему надоела. Вот такое детское слово.


Весной все газоны Гагаринского садика напротив Мухи были усеяны телами. Маша сидела на траве, а Антон полулежал рядом, головой у Маши на коленях.

– Давай на крышу поднимемся? – привстал с ее колен парень.

На купол вела лестница с перильцами, Маша с Антоном поднялись, Маша впереди, Антон сзади. Вскрикнув, Маша чуть не скатилась вниз – в куполе оказалось гнездо чаек. Попала в руки Антона, от неожиданности чуть не заплакала.

– Я тебя люблю, – вдруг выдал Антон. – Раечка, милая, солнышко… – Гладил Машу, касаясь нежно, как в первый раз.

Кто-то тоненько пропел внутри Маши – все, теперь навсегда!

– Любишь навсегда? – выпрашивающим голосом поинтересовалась она.

– Люблю. Поехали к Нине. Скорей!

Берта Семеновна с утра чувствовала себя неважно. Что-то в груди теснило, подташнивало. Сердце будто сжималось в тоненькую трубочку, и трубочка эта с ноющей болью старалась проткнуть грудную клетку. Попыталась вспомнить любимые стихи – Ахматову. Пробормотала вслух: «Я на правую руку надела…» – и запнулась. Что? Что надела?

Все исчезло. Ничего не могла вспомнить, ни одной строки. Взяла «Вечерний Ленинград», прочитала один подвал, второй. Смысл статей куда-то ускользал.

Ближе к вечеру, к пяти часам, она вышла на кухню выпить чаю и не смогла донести чайник до плиты – так внезапно кольнула резкая боль в левом мизинце. Закружилась голова.

«Весна, давление скачет. Пусть Аркадия измерит», – подумала Берта Семеновна и впервые в жизни унизительно, по-стариковски,цепляясь за перила, с трудом добралась до второго этажа к Аркадии Васильевне. Спуститься с последнего пролета ей помогла соседка Аркадии Васильевны, она как раз возилась ключом в замке. Увидела Берту Семеновну, привставшую отдохнуть на полпути, и помогла.

– Господи, а что же вы Аркашу к себе-то не вызвали, сами пришли? – всполошилась соседка, та самая, что ехидно рассматривала Нинины тоскливые супы и салаты.

– Зачем же беспокоить, – строго ответила Берта Семеновна.

Соседке показалось, что строгость эта направлена на нее.

– А вы проходите, проходите прямо к ним. – Соседка услужливо подвела Берту Семеновну к двери Нининой комнаты.

Аркадия Васильевна решительно допустила в свою комнату чужую любовь, но только не в уличной обуви. Поэтому у двери аккуратно стояли черные туфельки с маленькой пряжкой и мужские ботинки. Для соседки эти туфельки с пряжкой в ее квартире были совершенно посторонними, но хорошо знакомыми и уже ой как надоели! И правда, сколько можно! Аркашка хоть и врачиха, а устроила из квартиры стыдно сказать что!

Туфельки, черные, с пряжкой, стояли носами немного вовнутрь… «Не косолапь, ставь ноги прямо» – эту фразу Берта Семеновна когда-то твердила как автомат.

Берта Семеновна из последних сил сверкнула глазами, резко развернулась к выходу и, стараясь ровно держать спину, бросила из-за плеча:

– Благодарю, мне уже лучше. Простите за вторжение…

– Кажется, я слышала Бабушкин голос, – беспомощным осипшим баском проворчала Маша. На всякий случай она вскочила с постели. – Показалось, конечно… Я пойду домой… на всякий случай…

– С ума сошла, оденься! – Антон кинул в нее цветной ком одежды.

Зеленая бархатная юбка, синяя кофта, за пуговицу зацепился белый лифчик, голубая кружевная шаль, лиловые деревянные бусы, нитка длинная, нитка короткая. Маша молниеносно, через ноги, пролезла в юбку, накинула кофту и, кое-как обмотавшись бусами, стояла на пороге.

– Мадам, вы шляпку забыли! – Антон подал Маше лифчик. – С ума сошла?

– Нет, лучше пойду… или правда подождать? – неуверенно спросила Маша. – Ну ладно, посижу еще полчасика.

– Поздравляю, ты уже голоса стала слышать, скоро у тебя видения начнутся. Представляешь, приходит к тебе привидение… – Антон накинул на себя простыню и завыл голосом Серого Волка: – Где твоя девичья честь, Мария?!

Маша заторопилась домой. На прощание Антон послал ей воздушный поцелуй и сказал:

– А не пожениться ли нам, Раечка?

Уходя, Маша, как обычно, заискивающе улыбнулась соседке, а та неожиданно улыбнулась в ответ. Маше показалось, виновато. Аркадия Васильевна говорила, что женщина она, в сущности, не злая, одинокая только.


Как всегда после свиданий, Маше казалось, что на ней нарисовано все, чем она только что занималась. И она кралась по коридору, стелясь незаметной травинкой. Но домашняя тишина была еще тише Машиной. Тихая была тишина, а ударила Машу как пощечина. Что-то показалось Маше странным. В последнее время Бабушка часто бывала не в настроении. Могла затаиться у себя в комнате, но при этом свое неудовольствие явственно проявляла – то кашлянет, то дверью скрипнет, – все с особенным, неуловимым раздражением.

Невозможно было оставить Бабушку одну. Тихо выскользнуть за дверь или даже просто протиснуться через большой шкаф в родительскую квартиру. Про то, что можно кому-нибудь позвонить, Маша забыла. Она уселась в прихожей на пол и принялась ждать. Прислонилась к шкафу и смотрела прямо перед собой. Там, в углу, немного отошли обои. Под цветастым бумажным клочком пузырилась серая стена. На полу возле своих ног Маша насчитала сто тридцать восемь зазубринок. Зазубринки, вмятинки, царапины… сто тридцать восемь. ВЫСШИЕ СИЛЫ, зная, КАК она любила Бабушку, позаботились, чтобы на прощание ей прислышался Бабушкин голос.

Входную дверь Маша оставила открытой. Вдруг все-таки Бог сжалится над ней, и кто-нибудь придет… мама, или папа, или Дед… Она задремала и не проснулась, даже когда Юрий Сергеевич, увидев с лестницы в открытую дверь сидящую на полу Машу, страшным голосом крикнул:

– Что?!

Маша очнулась от этого крика. Как будто рядом с ней что-то взорвалось.

…Откуда-то Маша знала, что ее мягкий плюшевый папа когда-нибудь со всего размаху швырнет телефон об стенку. Знала, что будет именно так, как сейчас, – папино белое лицо, трясущиеся губы.

Позже выяснилось странное. Врач «скорой помощи» поднял с пола на лестничной площадке записку. На аккуратно вырванном из школьной тетрадки листке в клетку красивым твердым почерком бывшей первой ученицы Петербургского реального училища было написано: «Маша, не входи одна».

– Сколько работаю на «скорой», такого еще не видал! Это же надо, перед смертью побеспокоиться, чтобы девчонка не испугалась! – ошеломленно воскликнул врач. – Вот люди-то раньше были!


– Да уж, Манюнечка, не думала я, што профессоршу-то перетопчу… – шепнула Маше на похоронах грустная, как нахохлившийся воробышек, баба Сима. – А народу-то, народу, вроде Сталина хоронят.

Позже, на поминках, трезвая как стеклышко баба Сима шныряла среди текущих в квартиру рекой бывших учеников, бывших родителей и бывших аспирантов. Шныряла, пришвартовывалась на минуту у разных группок, слушала.

– А мне Берта Семеновна велела ребенка врачу показать, оказалось – диабет… В ранней стадии поймали… Мне на нее молиться надо!

Баба Сима с удивлением уставилась на старенькую маму уже довольно немолодого сына. Они и смотрелись-то рядом не как мать с сыном, а как два немолодых человека.

– А моих родителей она каждый месяц в школу вызывала. Отец ее боялся как огня, – мечтательно произнес толстый дяденька в костюме. Видимо, с тех пор никому больше не удалось навести страх на его родителей.


* * *

– Бабка-то железная была… а вон глядите-ка, померла. – Баба Сима решила тоже вступить в общий разговор и приникла грудью к кому пришлось.

Оказалось, к кому-то из очень давних аспирантов, уже седому и оплывшему.

– Аспирант, всем понятно, это крепостной своего научного руководителя, – опасливо оглядываясь по сторонам, прошептал седой бывший аспирант бабе Симе. – А Берта Семеновна была хоть и помещица, но разумная. После окончания барщины даже какое-то недоумение, помню, испытал, как жить-то теперь, без ее руководительства…

– Да-да, – важно кивала баба Сима, – как без ее жить-то теперь…

И шмыгнула обратно на лестничную площадку, заняла местечко в самом углу. Стояла там скромно, иногда сама себе пританцовывала и еле слышно подпевала себе под нос:

Хорошо тебе, товарищ,

Тебя матка родила.

А меня чужая тетка,

Матка в городе была.

Маша с Бобой ходили кругами в садике у зоопарка.

– Но ты же не думаешь, будто я виновата! Ты же не думаешь, что, если бы я пришла раньше… А главное, голос, мне послышался ее голос! А еще говорят, не бывает потусторонней связи! – в который раз горько повторяла Маша.

– Маша, глупо так мучиться. Врачи же сказали – у Берты Семеновны еще рано утром случился инфаркт. Она не смогла бы прожить дольше, все было предрешено еще утром. Врачи же сказали – ее было не спасти…

Маша не могла заставить себя произнести страшное слово «умерла», а Боба не мог произнести страшные слова «вскрытие показало».

От всей души Боба называл себя ничтожеством, тряпкой и жалким тюфяком. Ведь только ничтожество, тряпка и жалкий тюфяк может спать с девушкой… нет, невозможно даже мысленно применить это «спать» к тому, что было у него с Машей! Короче, только жалкий тюфяк может любить Машу и в который раз терзаться подозрениями. Что она делала у Нины? Что? Без него, Бобы? И продолжать ее любить, и подозревать, и понимать, что подозревать ее в чем-то плохом подло.

– Тебе скоро станет легче. Так всегда бывает, – повторил Боба.

Маша не отвечала. И вдруг, сильно поддав ногой в тонкой туфельке картонную коробку на пути, остановилась и закричала от боли. В коробку был, как водится, аккуратно вложен кусок кирпича.

– А я не хочу, чтобы мне стало легче! Мне никогда не будет легче! – в слезах кричала она, прыгая на одной ноге от боли. – Я буду плакать всегда!

Маша знала, что Боба сейчас скажет: «Так легко умирают те, кого Бог любит». Знала, что есть такие слова – «никогда» и «навсегда». И она больше уже никогда и навсегда не будет Дедушкина внучка. Откуда-то знала, что хоть и Бабушка умерла, а не Дед, но закончилась та часть ее жизни, в которой она называлась «Дедушкина внучка».

Глава 3. ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ

Смерть Берты Семеновны словно разжала кулак. Горохом посыпавшиеся события всего за полгода взорвали тишайшую академическую солидность устоявшейся жизни. Словно в плохом кино, где, опасаясь не удержать публику, режиссер истерически хватает зрителя за руку – постой, у меня еще для тебя кое-что есть: и драма, и убийство, и грабители в черных масках, и любовная коллизия, а еще будет очень смешно, не уходи! Так старается впихнуть все человеческие страсти в один флакон, что выходит сплошное смешение жанров. Оказывается, в жизни так бывает. Как в плохом кино.

Уже через час после того, как увезли Берту Семеновну, Костя и остальные появились у Раевских с быстротой чертей, вылезших из табакерки. Аллочка в черном коротковатом платье, в котором хоронила мужа, Наташа с черным бантом в волосах. Аркадия Васильевна с полной сумкой лекарств и Ниной на подхвате. Дружеский десант Любинских. Во главе десанта мрачно выставивший подбородок, по-деловому настроенный Володя, Зина с необычно притихшим Гариком. Боба, за рекордные двадцать минут сгонявший Машиным посланцем в Муху и обратно на Зверинскую. Боба Машину плачущую записку Антону отдал и больше от Маши не отходил. Молчаливо сопровождал ее даже в туалет, как печальный нелепый пес.

Маша принялась ждать Антона с раннего утра следующего дня. Он же понимает, что в такое страшное время позволительно прийти как угодно рано! В четыре утра, в пять – слишком уж рано, а вот к шести утра – в самый раз, уже можно ждать. Антон должен быть с ней рядом. Как самый близкий человек.

Вы когда-нибудь ждали? Нет, не просто ждали, а ждали? Антон пропал. Не позвонил. Не пришел. Все. Что тут писать-рассказывать?! Черный цвет не станет розовым, как ни закрашивай.

Сама Маша не могла сделать ни первого шага, ни второго. Никакого. Ждала, как плачущий щенок на привязи.

От неистового ночного искушения набрать телефонный номер она была избавлена. Звонить некуда, у Антона нет телефона. Маша не знала, где он живет, не бывала у него никогда. Нет, ну оставалась Муха, конечно. Но прийти сейчас в мухинское шальное веселье невозможно. Да и что скажешь, поймав его в мастерской или в курилке: «А-а, привет, ты не забыл, что у меня Бабушка умерла? Похороны в пятницу, в одиннадцать. Да, и кстати, ты обещал на мне жениться!»

Какая разница, почему он не приходит – предал, испугался, не решился… Предательство оно и есть предательство…

Маше казалось, будто она горюет больше из-за его предательства, чем от… того, что с Бабушкой случилось. Она сама ощущала это свое страстное ожидание как ужасное, из-за угла, коварство, словно ты в первом классе и разлетелась к своей лучшей подруге, а она, внезапно и без всяких объяснений, уже не твоя лучшая подруга, а совсем другой девочки. А к Берте Семеновне Маша испытывала странное, требовательное чувство, очень схожее с обидой на нее как на живую – что такое, почему умерла?! Мы так не договаривались, чтобы умирать! Бабушка ведь всегда обо всем думала заранее! Внезапно, вероломно бросить всех!

На похоронах Маша мелкими нервными движениями вертела головой в разные стороны, пристально высматривая Антона в огромной толпе. Кажется, там мелькнул кто-то – высокий, черноволосый!.. Нет, опять не он!

Допустить в сознание мысль, что вся эта огромная толпа и правда похороны и настоящая Бабушкина смерть навсегда, было все равно что лечь вместе с ней в черную яму. А страдать по Антону – жизнь. Как в детстве, забраться под стол на веранде и сидеть там, под длинной свисающей скатертью. Да еще и глаза прикрыть для верности. Тогда уж точно не найдут.


Антон появился через две недели после похорон. За это время из Маши непрерывным потоком лились стихи. Она что-то бормотала с отсутствующим видом, записывала и тут же выбрасывала смятые листочки на пол. А Боба, который за эти дни выходил от Раевских пять раз – два раза по своим книжным делам и три раза в угловой гастроном, – подбирал и разглаживал.


Суета сует. Суета.

Больше в жизни нет ни черта.

Суета сует. Круговерть.

Даже некогда умереть.

Даже некогда поскучать,

В кресло сесть, ногой покачать,

Посмотреть немое кино,

Пролистать лениво роман

И сквозь полуявь-полусон

Слушать, как звонит телефон.

Этот вечер, этот обман,

Этот тихий рай, тихий ад.

Я хочу вернуться назад!

Дайте пропуск, дайте билет,

Чтоб попасть в суету сует!

В суету сует, в круговерть,

Где мне некогда умереть.


– Машка, ты с ума сошла, такое выбросить! Это же гениально! – возмущался он, поглаживая листочек пухлыми, почти женскими пальцами.

Как маятник, Маша металась между горем и любовью. Поделать ничего было нельзя. От нее ничего больше не зависело! Если Антон ее любит, придет. Если не приходит, значит, конец. Раньше можно было немножко выпрашивать его любовь, немножко унижаться, немножко стараться. Раньше, но не теперь. Слишком четкая, не оставляющая пространства для различных ходов получилась ситуация.

Маша приняла решение – выгнать его… если он все-таки придет. Так и сказать: мол, ты меня предал, ты мне больше не нужен… Она не превратилась внезапно в ужасно гордую юную девицу. Желание увидеть Антона, прикоснуться к нему полыхало в ней с той же силой, что и прежде. Но, пытаясь выбраться наружу, бедное ее желание безуспешно утыкалось грустной мордочкой в прутья клетки. Не пришел, предал.

– А тут еще… – Боба поднял с пола скомканный листочек, прочитал и поморщился.


Как будто шкурка наждака

Твоя небритая щека.

Потрусь своей щекой слегка –

И след останется на коже,

На язычок огня похожий,

Ужаливший исподтишка.


Маша посмотрела на него так, словно она больше не Маша, а больной пылающий комок. Вот тут-то и раздался звонок. Пришел!

– А… почему… а куда ты… – пробормотала Маша в дверях.

«Почему я, даже на грошик, не чувствую счастья? Бабушка говорила – перенервничала. А я что, переждала, что ли?»

– Что «куда»? – удивился Антон. – Никуда я не делся. Не хотел вам мешать. Я же тактичный человек, понимаю, у вас горе. Думал, ты успокоишься, тогда я появлюсь. А ты чего такая грустная, ведь уже две недели прошло?


До сорокового дня Сергея Ивановича ни на минуту не оставляли одного. Раевские, Костя, близкие и неблизкие друзья, особо приближенные к дому ученики и коллеги дежурили возле Деда сменным караулом, словно не в меру хлопотливые родители возле капризного младенца. Дед запирался в своем кабинете. Сама мысль, что Сергей Иванович, суховатый «тиран и сумасброд», может с собой что-нибудь сотворить, казалась вздорной и кощунственной и, кроме того, просто глупой. Прислушивались, конечно, на всякий случай, но причина была не в этом. Просто Юрию Сергеевичу, а за ним и всем остальным так казалось правильно. Чтобы Дед не был в пустом доме один. Чтобы Берта Семеновна… Что Берта Семеновна?.. Не была одна.

– Мама не будет дома одна, – заявил Юрий Сергеевич. – Пока не будет.

Никто не удивился и не переспросил: «Пока что?» Так, значит, так.

Юрий Сергеевич недоуменно пожал бы плечами, услышав, что он действует в полном соответствии с духом, если не с буквой православия. Православие утверждает, что душа умершего до сорокового дня не покидает землю и обретается в едином пространстве с живыми. Проверяет, как они любят его, покинувшего землю. Юрий Сергеевич не был хоть сколько-нибудь религиозен, никогда не размышлял в терминах «душа», «сороковой день». Просто так было надо.

Делились на две компании. «Взрослые», Раевские, Аллочка и Любинские, каждый на своем привычном месте, располагались в гостиной, «дети» на кухне. Маша курсировала между кухней и гостиной. Поздно вечером Раевские уходили к себе, остальные разъезжались по домам. Маша оставалась ночевать. Утром приходили по очереди, днем, если требовалось, отвозили Деда на кафедру или на ученый совет, а вечером опять собирались вместе. Затем расходились, Маша оставалась ночевать…

Дед часами из кабинета не выходил, а в большой, заставленной шкафами и шкафчиками, завешанной картинками и полочками профессорской квартире из вечера в вечер собирались друзья. Дед в кабинете, а они в гостиной – в засаде. Вдруг Дед выйдет, и можно будет что-либо для него сделать. Пойдет в туалет, например, а по дороге можно его поймать, посмотреть преданно, накормить, подскочить и робко к плечу прикоснуться, погладить.

Дед на заигрывания не реагировал, даже слегка палкой отмахивался, мол, подите все отсюда. Кроме Машеньки, конечно. Но чем-то эти собрания, очевидно, были Сергею Ивановичу приятны, иначе бы выгнал и на приличия не посмотрел.

Им всем жаль было его ужасно, невыносимо, до слез. Призрачно худой, руки и ноги болтаются внутри костюма, как у плохо склеенного бумажного человечка… Сергей Иванович следовал из кабинета в туалет в черном костюме, перемещался как-то по-новому странно, слегка выбрасывая вперед левую ногу, стучал палкой вдоль стены. Им казалось, сердито стучал. Они виновато замирали, боялись взглянуть на него.

– Не вынесет! Уйдет вслед за ней! – шептала Аллочка. – Без Берты Семеновны ему не жить!

Она горестно поджимала губки и закатывала глаза, намекая на собственные потери.

Юрий Сергеевич подсовывал отцу под дверь газеты и журналы. Газеты Дед забирал, прочитанные складывал аккуратно и выкладывал обратно под дверь. «Дети Арбата» в журнале прочитал, вернул с пометкой «салонное чтение – для женщин и детей».

К общему столу не выходил. Один только раз, на следующий день после похорон, пришел на кухню, уселся со всеми. Аллочка суетливо метнула ему на тарелку сырник, Зина придвинула сметану, варенье. Дед задумчиво разглядывал сырник, остальные застенчиво жевали, не поднимая глаз. Вздохнули облегченно, зашевелились, когда Сергей Иванович вдруг резко отодвинул стул и застучал к двери. Зина с Аллочкой так резво бросились за ним, что столкнулись в дверях, Зина с тарелкой, Аллочка с плошкой сметаны.

Больше Дед на кухне не появлялся, принимал пищу у себя.

– Дед хочет морс и бутерброд с икрой, – доносила до общего сведения Маша.

Зина с Аллочкой наперегонки бросались мазать бутерброд, толкались у кабинета с трогательными кастрюльками. Зина робко протискивалась в кабинет с баночкой, приборматывая: «Я-вот-тут-принесла-как-Берта-Семенна-делала», Аллочка оттесняла ее красным китайским термосом, в термосе паровые котлетки.

– Зина так не умеет, – уверяла она.

Иногда их хозяйственный раж захватывал Наташу. Она прохладно двигалась рядом с матерью, несколькими движениями тонких длинных рук успевая сделать не меньше крепко-хозяйственной Зины и уж, во всяком случае, больше бестолковой от желания услужить Аллочки. Уходя, Зина с Аллочкой в прихожей держали совет, что приготовить Деду на завтра – особенно хитрое, так чтобы хотя бы раз в день Дедов организм поддержать.

– Может, ленивые голубцы сделать? По-моему, он любит, – озабоченно спрашивала Зина.

– Нет, я мяско потушу, с лучком, с морковочкой, – авторитетно решала Аллочка.

– Да рюмочку-то ему отнесите! – советовала баба Сима. Она забегала вечерами на минутку – выпить за упокой души Берты Семеновны да на людей посмотреть.


Аня в суету по приготовлению любимых свекром блюд не вмешивалась. Ежевечерние бдения под дверями кабинета казались ей чересчур драматичными, а сам Сергей Иванович, по ее мнению, страдал нарочито, на публику.

– Да он и запирается потому, что мы здесь сидим! – шептала она Юрию Сергеевичу.

Но не оставишь же злокозненного старика одного! Впрочем, Деда было жаль.

Вдруг оказалось, что она по свекрови злой тоскует. Двадцать лет вежливых улыбок, двадцать лет колючих взглядов – «дочь буфетчицы»… Ане неизменно хотелось эти ее взгляды оправдать. Так бы и взвизгнула по-деревенски, как положено городской мещаночке, парвеню, дочери буфетчицы. При свекрови даже красота ее становилась еще одним непростительным довеском к стыдному происхождению. Аня и держалась всегда немножко «бедной девочкой на богатой елке», напряженно глуповато. А теперь вот скучала, тосковала даже. Берта Семеновна, она была… особенная. Им всем до нее не доехать, не допрыгнуть, не достать… Хоть сто лет проживи. Наверное, и правда порода, приходится признать. Хотя… какая-такая особенная «порода»? Не аристократка, не дворянка, всего лишь дочка купца первой гильдии. Нет, здесь другое что-то…


Просидев взаперти неделю, Дед призвал к себе Машу. Приоткрыл дверь, вернулся за свой стол и требовательно закричал скрипучим голосом:

– Маша, зайди!

– Маша, скорей! – понеслось из гостиной в кухню.

Взбудораженная его предпочтением, Маша помчалась в кабинет. Вскоре гордым Дедовым эмиссаром выбежала обратно:

– Дед сказал, чтобы Любинский зашел на минутку. Дядя Володя, попробуйте его как-нибудь развлечь!

Володя, впервые со дня похорон прорвавшийся в вожделенный кабинет, уселся в кресло для посетителей и попробовал развлечь Деда скорбным молчанием.

– Ты больше ко мне с таким лицом не приходи, – выгнал его Дед.

– Какое у меня «такое» лицо? – обескураженно спросил Любинский, выходя из кабинета. – Сергей Иванович чаю просит.

Аллочка с подносиком наперевес бросилась в кабинет. Через несколько минут появилась в дверях. На подносике пустой стакан и тарелка с пирожками.

– Хочет наследство делить! Чай выпил, а пирожки не стал… нет, было три, значит, один все-таки съел. Я говорила, что мои пирожки скушает, говорила! Он сказал, ему немного осталось. Тебя зовет, Юра. Сказал, для официального разговора.

Через десять минут из кабинета вышел растерянный Юрий Сергеевич.

– Плохи дела… Деньги, говорит, тебе, а квартиру Маше, – удрученно произнес он. – Говорит, надо Машу к нему прописать, чтобы квартира не пропала…


Маша старалась избегать оставаться наедине с отцом. И ее, и его горе было так велико, что горевать вдвоем никак невозможно. Ей казалось – чуть прикоснется она к отцовской боли, и все, не выдержит, обвалится. Лучше уж как-нибудь со своим горем сама. Казалось, что везде в доме ей встречался Дядя Федор. Стремился ее обнять, прижать к себе, по голове погладить. Она выворачивалась, выкручивалась из-под его почему-то обидно жалеющих рук. Маша страстно хотела жалости только одного человека.

Даже во сне Маша ждала Антона. Сочиняла стихи и вяло кружила вокруг одной и той же мысли. За час до Бабушкиной смерти она явственно слышала Бабушкин голос. Берта Семеновна верила в Бога, и Бог однозначно подтвердил свое существование, обласкал ее перед смертью, позволив попрощаться с внучкой.

– Это был ЗНАК! – упрямо повторяла она Бобе. – Бабушка была крещеная… теперь я точно знаю, что связь с тем миром есть.

– При чем здесь «крещеная»? Православие вообще не признает всех этих паранормальных явлений, почитай книжки, – отвечал Боба.

Маша смотрела на Бобу со снисходительной жалостью, наподобие миссионера, обучающего дикаря пользоваться ложкой. Она твердо знала: теперь ей открыто то, что открывается не каждому.

Горячая убежденность, что перед смертью высшие силы дали ей возможность услышать Бабушкин голос, постепенно привела ее к мысли, что и она, в свою очередь, должна для высших сил что-нибудь сделать. Боба не догадывался, к чему она клонит, пока Маша не велела ему отправляться в «Князь Владимирский собор» по соседству, на улице Добролюбова, и договориться о крещении.

– Кстати, ты будешь креститься вместе со мной! – скомандовала она небрежно-уверенным тоном, каким всегда говорила, опасаясь, что может получить отказ.

Боба отказался наотрез.

– Я не верю в Бога – раз! Я наполовину еврей – два! Я и тебе не разрешаю – три!

Маша просила, строила жалостные гримаски, надувалась.

– Пожалуйста, мне одной страшно! Это будет секрет, только ты будешь знать и я!


Через два дня они крестились вдвоем в «Князь Владимирском соборе» по соседству, на улице Добролюбова. Иметь с Машей интимную, на двоих, тайну было грамотно выбранным, единственно важным для Бобы аргументом. Батюшка по очереди окропил их святой водой, по очереди надел купленные Бобой крестики. Оба, и Боба, и Маша, немного ощущали неловкость, немного побаивались злобных взглядов церковных бабок, немного гордились – Маша тем, что сумела принять решение, Боба – своей преданностью.

Вяло плелись дни. Дед по-прежнему отказывался выходить из кабинета, и уже не так пафосно, как поначалу, без горестного надрыва, все собирались у Деда в гостиной.

Каждый вечер кто-нибудь заходил к «семье» в гости. Сергей Иванович был единственным в Институте членкором. Прозвища имел два: Дед для своих и Академик. Академика уважали и побаивались. Деда любили и были ему преданы. Возможно, вероятно и даже наверное, навестили бы пару раз и совсем уже отошедшего от научных дел старика, но Сергей Иванович от науки НЕ ОТОШЕЛ. Все еще БЫЛ. Как ученый он был уже скорее ученый-памятник. Но в качестве научного свадебного генерала свою роль играл, как почетный не для дела, а для имени руководитель. Каждому гостю было не в тягость, а в радость или даже в почет заглянуть к старику, отметиться – оставить записку, передать привет. К институтским Дед был не так строг, как к своим, особо приближенные могли надеяться заглянуть в кабинет на минутку. Посидеть в гостевом кресле, всем своим видом излучая сочувствие, показать нужные бумаги.

Все по-прежнему до слез жалели и осиротевших себя, и бедного одинокого старика. По-прежнему запертый изнутри Дедов кабинет овевало замирающее шуршание полуразговоров-полувздохов: «Неужели Маша думает, что слышала ее голос»… «Бедная девочка, если ей хочется так думать»… «Ах, бедный Дед»… «Да… так неожиданно»… «Ох, как же без нее»…

Но все же из вечера в вечер повседневными делами смывалась граница между «до» и «после», на которую разделилась жизнь со смертью Берты Семеновны. Непроизвольно крепчали голоса, то и дело возникали привычные темы для разговоров, и скорбно молчаливая гостиная постепенно превратилась в клуб, куда все сходились после работы.


Май восемьдесят седьмого стал временем прозрачного ожидания перемен. И о чем бы ни заводили разговор, неминуемо «съезжали» на перестройку, Горбачева, Европу, уже замаячившую за чуть приподнятым занавесом, журнальные публикации экономистов в новом удивительном «Огоньке».

– Горбачевский лозунг о «значении общечеловеческих ценностей» не что иное, как демагогия…

– А возвращение Сахарова тоже, по-вашему, демагогия? Абсолютно ясно, что перестройка затрагивает основы режима…

По гостиной витало:

– Категорически с вами не согласен…

– Категорически с вами согласен…

Тамиздатовские книжки были отложены в сторону. Теперь по очереди читали Рыбакова, Приставкина и Дудинцева.

– С литературной точки зрения все это достаточно примитивно… Но как явление общественно-политической жизни… Хотя и здесь имеются следы конформизма…

– Они искупили свой конформизм вечной жизнью своих книг. Вам бы, батенька, такого конформизма…

И опять:

– Категорически не согласен…

– Решительно возражаю…

– Вы совершенно правы…

Наслаждались возвращением любимых загубленных имен, любовно, как хрупкую драгоценность, передавали друг другу толстые журналы.

Приходящие навестить Деда швырялись друг в друга словами «конформизм», «демагогия», обменивались короткими радостными сообщениями – «Гроссмана вернули», «Шаламова напечатали». Гордились новыми, казалось, судьбоносными для России именами, многие из которых забыли уже через несколько лет.

– В «Известиях» статья такого-то, читали? Нет еще? Да что вы, как можно? Очень, очень смело…

– У вас есть последние номера «Нового мира»? «Пушкинский Дом» Битова – это сенсация!

– Да-да! Поток сознания, как у Джойса… настоящий эксперимент в описании времени и пространства, недаром он технарь! Я Битова мальчиком из Лито помню. Как сейчас вижу, как во дворе института горит их «Горный сборник»! Триста экземпляров было, на ротапринте отпечатали… прямо в институтском дворе и сожгли…


Как часто любит судьба устраивать сюрпризы – для равновесия. У Юрия Сергеевича случилась в эти дни нежданная радость. Ему предложили устроить в Доме ученых персональную выставку. Интересовались в основном работами по старению икон, но и несколько акварелей предполагалось показать. Для Юрия Сергеевича это было – словно Нобелевскую премию дали. Здесь не только ход «судьбы», конечно. Кто-то из многочисленных друзей устраивал, хлопотал, но кто именно, Юрий Сергеевич не ведал. В хлопотах никто не признался, за благодарностью не пришел. Вот какие были друзья!

– Берта Семеновна-то не дожила, – говорили все, – ей бы такая радость!

Выставка была намечена на конец мая, но проводить ее до сорокового дня Юрий Сергеевич наотрез отказался, перенес на осень.

Все это тоже горячо обсуждалось и внесло свою долю в ощущение напряженности жизни, протекающей в таком, казалось бы, несчастном профессорском доме.

Вечерами и Любинским, и Аллочке больше хотелось прийти сюда, чем к себе домой. Во-первых, идея, что Деда нельзя оставлять одного, все же витала в воздухе. А Любинские, Васильевы, Аллочка с Наташей, – обычные человеки, потому и драматические ситуации любили, в собственных глазах их возвеличивали, придавали значительность, которой в обыденной жизни лишены. И наконец, каждый из них, возможно, и прогулял бы разок-другой, но ведь среди друзей и Юрия Сергеевича, и самого Деда нашлось бы немало желающих скоротать время со старым академиком и его семьей. Поэтому каждый ревниво следил, как бы не оттерли от главных друзей дома, как бы не оказаться по близости к кумиру вторым. Чужие, гости, уходили, а они оставались. Переговаривались тихонечко, в точности как усталое семейство после рабочего дня.


Здесь, у Деда, помимо убеждения, что они делают большое важное человеческое дело, все и ощущали себя особой, необычной, семьей. Почувствовали вдруг атмосферу прощального костра в пионерском лагере – все очень родные и очень благородные. Настоящая семья, настоящий дом и настоящая жизнь оказались здесь. А у себя дома, выходит, скучно.

Аллочка и Зина в искреннем своем горе просто даже по-женски расцвели. Вместе с Аней и Машей, как самые близкие друзья семьи, они сорок дней одевались только в черное. «Семья» находилась в трауре, и черным они отличались от чужих, как неким масонским знаком причастности.

Черное траурное платье Аллочка надевала вперемену с черной блузкой, отпоров от нее шаловливое, совсем не траурное жабо. Она ни за что не отказалась бы от траура, но ведь столько народу в доме бывает, надо же выглядеть прилично! Аллочка простодушно начала себя приукрашивать. Особенно любила повесить на место отрезанного жабо бусики тоненькие, дешевенькие, яркенькие, из соседней галантерейки, такие бедные и трогательные, – мечта девочек-шестиклассниц. Со времен жизни с мужем остались у Аллочки добротные советские украшения – типичные драгметаллы. Но сережки и колечко с жемчугом теперь носила Наташа, остальное – золотое кольцо, похожее на фигу, обязательное колечко с рубином – Аллочка давно снесла в комиссионку. Обвернутая детскими бусиками, Аллочка все время была как будто немножко именинница – слегка возбуждена и преисполнена чувством собственной важности для окружающих.

Получилось, что и Любинские, и Васильевы больше стремились приходить к Деду, чем сам Дед желал их постоянного присутствия в своей гостиной. Никто не ждал, что Сергей Иванович оценит их преданность. Не потому, что считали Деда неблагодарным, благодарны были они за то, что не гонит, позволяет приходить, разрешает о себе заботиться.

Жалость к Деду, горе и растерянность, женская кулинарная возня вокруг Деда, перестроечные разговоры – все это было у взрослых. А у детей тоже образовался некий клуб.

С Аллочкой всегда приходила Наташа, не пропустила ни дня. Скользила с подносами из гостиной в кухню, мыла посуду. Наташа стояла у раковины будто неподвижно, руки сновали в раковине сами по себе, взгляд направлен куда-то вдаль. В стену. Всем так и запомнилась с тех дней ее длинная, неправдоподобно узкая спинка, прикрытая прямыми светлыми волосами.

Гарик по Деду не дежурил, но появлялся часто, он не любил оставаться в стороне. Юрия Сергеевича Гарик не то чтобы обожал, не то чтобы любил, но признавал достойным своего интереса. К тому же атмосфера настоящего «профессорского» дома ему очень была мила.

Аллочка растроганно посматривала на восстановленную с прежних времен детскую компанию – Маша, мальчики Любинские и Наташа.

– Смотрите, как трогательно, совсем как раньше. Помните, дети в комнате играют, мы на кухне разговариваем… только Алеши моего не хватает… – После похорон она вспоминала мужа чаще и, мимоходом всплакнув по Берте Семеновне, плакала заодно и по себе, вдвойне теперь сиротке, – Берта Семеновна опекала ее властно и неустанно.


* * *

Через две недели после похорон в «детской» компании произошло прибавление. К «своим детям» прибились посторонние – Нина и Антон.

Впрямую попросить у «высших сил» об Антоне Маша боялась. Во-первых, налицо была бы торговля с «высшими силами» и выпрашивание. Все же это слишком ничтожный для них повод. Даже и думать о таком их к Маше внимании было бы неловко. Но все-таки она немножко просила. Хитрила, проговаривала про себя скороговоркой: «Может быть, все же… ну, пожалуйста, нет, если нельзя, тогда конечно…» Просила – и вот он наконец пришел. И вообще, оказывается, не бросил, а просто не хотел мешать…

С тех пор у Маши появилось робкое убеждение, что между ней и Богом что-то есть. Какая-то личная договоренность – она Ему хорошее поведение, и Он за это ее не забудет.

Нина завелась в компании случайно, зашла Машу навестить и осталась. Те несколько раз в неделю, что оставались от остальных дружб, она никак не могла остаться у себя, – глупо сидеть одной, когда здесь, наверху, все. Нина очень пришлась ко двору, даже с Наташей подружилась. Впрочем, Нине с кем-то подружиться – все равно что Кристоферу Робину из детской сказки про Винни Пуха принять под свое добродушное покровительство еще одного жителя Большого Леса. Нина как рассияется нежной своей толстощекой радостью, так всем рядом с ней тепло, словно птенцам у мамки под крылом. В том числе и Наташе, такой со всеми прохладно приветливой, будто прячется за не вполне прозрачным экраном.

Под старинным оранжевым абажуром, вокруг круглого стола Берты Семеновны, покрытого синей, кое-где протертой плюшевой скатертью, сидеть удобно – кружком. Усаживались всегда одинаково: Маша между Антоном и Бобой, рядом с Бобой Наташа, затем Нина. Кое-где синий плюш облысел, белесые пятна у каждого свои. У Машиного места – толстый цветок, а у Бобиного – морда с длинными заячьими ушами. Высокое Дедово кресло с мягкой круглой спинкой старался занять Гарик – чуть выдвигал его и оказывался как на троне. Если Гарика не было, на Дедово кресло никто не претендовал.

– Зачем нам чужие люди, когда у нас такое горе, – недовольно пожала плечами Аллочка. – Юра, почему ты позволяешь устраивать там вечеринки? Я вчера слышала… смех! Наверняка этот красавчик, как его там, смеялся… да и Нина, кто она нам?!

– Если Машины друзья хотят ее поддержать – это очень похвально. Но они же дети, не могут сидеть каждый вечер с постными физиономиями. Если Машке с ними легче, пусть сидят-хихикают тихонечко… – Юрий Сергеевич задумался. – Не стоит переступать границу чужого сочувствия… Ладно, пойду скажу им, чтобы не стеснялись, а то они по стеночке на кухню пробираются.

Юрий Сергеевич вошел в кухню, улыбаясь «нормальной» повседневной улыбкой, отдельно Антону, отдельно Нине.

– Ребята, то, что вы здесь, с нами, – само по себе проявление сочувствия. Так что больше ничего не нужно – ни специального скорбного выражения лица, ни значительного молчания. Поэтому, друзья мои, ведите себя естественно. Не стоит, пожалуй, только громко петь, плясать и играть в пятнашки. Все остальное можно.

– Или в «Али-баба, почем слуга»…

– Или в «третий лишний»…

– В «казаки-разбойники»…

На этих словах Маша вдруг расплакалась, громко всхлипывая и шмыгая носом, словно пятилетняя девочка.


С разрешением Юрия Сергеевича детских посиделок под оранжевым абажуром вовсе не воцарилось гомерическое веселье. Но приглушенные, вполголоса, разговоры все чаще перемежались теперь улыбками и смешками. Читали стихи, играли в дурака и в девятку, Антон анекдоты рассказывал. Анекдотам смеялись тихонько, но естественно, и никто больше не торопился сменить выражение лица на лицо, положенное по протоколу, то есть официально-печальное.

– Это какой-то клуб! – возмущалась Аллочка.

– Клуб сочувствующих. Девочка Нина и мальчик Антон приходят к Маше, а могли бы пойти в кино или на дискотеку…

Антон на беготню с тарелками и чашками вокруг Дедова кабинета взирал с ужасом.

– Послушай, я не понимаю, что у вас происходит, – шептал он Маше, – что все эти люди здесь делают? У них своих дел нет, что ли? И старику они не нужны, он же все равно взаперти сидит. Странные вы! Слушай, а старик неужели даже сейчас работает? Молодец академик!

Странности поначалу вызывали у него недоумение, будто все они в этой компании – марсиане. Затем стало интересно. И оказалось вдруг, что стариковский дом – самое интересное из всех возможных сейчас место. И Антон на липкую ленту этого дома приклеился. Каждый вечер после мастерской или даже впервые вместо мастерской тянулся на Зверинскую.

Детскую компанию, засевшую на кухне, перестройка не интересовала. С политикой их связывали, пожалуй, только анекдоты про Горбачева. Антон нашептывал на ухо Бобе и Гарику:


Спасибо партии родной

И Горбачеву лично:

Мой трезвый муж пришел домой

И… отлично!

«Детская» компания жила внешне сдержанно, согласно моменту. А внутри, вокруг отношений Маши с Антоном, довольно определенные кипели страсти. А отношения у них были-не были… Антон, казалось, наконец при ней, как никогда раньше. Являлся каждый вечер, сидел до окончательного разъезда гостей, уходил вместе со всеми.

В первый же день Антон потянул Машу вниз, к Нине.

– Пойдем, пойдем, Нину навестим, – и весь дрожал, как в первый раз, – я соскучился!

Что там было – Маше даже вспоминать страшно. И ему, наверное, тоже, раз больше и речи не заводил о том, чтобы туда спуститься. Невозмутимая, как деревянный человечек, Маша вошла в комнату. И с ней истерика случилась, тем страшней, что абсолютно беззвучная. Дрожала, руки тряслись, зубы о стакан с водой стучат…

– У тебя образцовый припадок, как по учебнику, – пошутил Антон. – Еще можно по полу кататься и визжать. А кусаться будешь?

Маша на него посмотрела, и в ту же минуту ее вырвало, будто от него. Антон брезгливо отпрянул, помчался наверх. Отмывала пол Нина. Маша с мокрым полотенцем на лице, именно на лице – глаза закрыты полотенцем – сидела в кресле.

– Ты приляг, – уговаривала Нина.

Маша молча мотала головой, смотрела, как побитый щенок.

Наконец вернулись наверх. Наверху, под оранжевым абажуром, было неладно. Боба, как только они втроем гуськом зашли и уселись вокруг стола, покраснел, засуетился лицом, одной рукой зачем-то скатерть перед собой принялся разглаживать, а другая тут же привычно потянулась к виску – накручивать на палец короткие волосы. С детства накручивал, когда нервничал, раздражая родителей.

– Не крути пейс! – рассеянно велела Маша.

Так Зина Любинская всегда сыну говорила.

Боба легко качнулся в ответ, словно Маша его, как маленькую букашку, со своей руки сдула. Полчаса Маши не было, полчаса Боба уже привставал, чтобы уйти, нерешительно усаживался обратно. О чем они с Антоном разговаривали столько времени, что выясняли? Может быть, Маша сказала ему: «Теперь мы с Бобой вместе». Или: «Мы с Бобой любим друг друга». Или: «Я люблю Бобу, а с тобой мы останемся друзьями».

– Вас почти час не было, – нежно пропела Наташа. Высокая, почти как Антон, Наташа тонким нервным прутиком возвышалась над столом, аккуратная, волосок к волоску, головка чуть склонена набок.

– Ты похожа на гончую, так прислушиваешься, приглядываешься, – съязвил Антон.

– У тебя рубашка из брюк выбилась, поправь, – ангельским голосом произнесла Наташа.

Антон дернулся взглядом вниз – ничего подобного! Вот дрянь! И зачем ей это?!

Такие оба красивые, будто не люди, а силуэты со стилизованной картинки из журнала «Юность». Он – преувеличенно длинноногий, широкоплечий и чернокудрый, она – высокая и неправдоподобно узкая, длинноволосая блондинка. Но и такие оба красивые, они друг друга невзлюбили. Антон, не стесняясь Наташиной беззащитности, мог почти в открытую гадость ей сказать, а Наташа своими средствами пользовалась – смотрела ласково, тонким голоском с трогательно прыгающими интонациями отвечала так, что Антон принимался шипеть разъяренным котом, но ответить не находился – к Наташе не придерешься.

– Маша, ты растрепалась немножко, – заботливо продолжала Наташа, – давай, я тебя приглажу? – Она потянулась к Машиной голове, а Маша вдруг оскалилась и совершенно по-волчьи щелкнула зубами в сантиметре от ее руки.

Не заметить витающих под оранжевым абажуром страстей мог только полностью поглощенный собой Гарик. Он и не планировал ничего замечать, если его не интересовало. Гарик вещал, возбужденно привстав на Дедовом кресле, – обсуждал сам с собой «Мастера и Маргариту».

– Булгаков – д-детский п-писатель. Ничего он т-такого не имел в виду, никакой философии, п-про-сто с-сочинил сказку.

– Ага, а Лев Толстой тоже детский, «Машу и медведь» написал, – лениво ответила Нина.

– Д-да, – запальчиво ответил Гарик, – между п-прочим, «Анна Каренина» очень слабый роман, это д-даже Бунин отмечал…

– А когда Бунин тебе это говорил? – тоненько вступила Наташа.

У Гарика нервно дернулся кадык, и Боба мгновенно отозвался.

– Гарик, прочти свой новый рассказ, – попросил он и толкнул под столом Машу. А вышло случайно Антона.

«А неплохой Боба парень, – подумал Антон. – Жалеет этого своего придурочного гения».

– Воздух не поддается осознанию, – монотонно завел Гарик. – Вслед за воздухом человек может покинуть свое тело и отыскать свободную от всего земного непостижимую душу…

Нина с Наташей позевывали. Маша на Антона смотрела, а на Машу с таким же выражением лица – Боба. Берту Семеновну жаль, и Деда, конечно, тоже, но так близки они с Машей, как в эти две недели после похорон, не были никогда. Боба стыдился этой мысли, но в голове его все время крутилось – не было бы счастья, да несчастье помогло. С появлением Антона рушился его мягкий и теплый, как яйцо всмятку, мирок, в котором они с Машей были как одно целое.


Этот вечер ничем не отличался от многих других. Чужие гости разошлись, и оставшиеся свои, как обычно, лениво переговаривались в гостиной.

– А Машку-то нашу мальчишки любят! – заявила баба Сима.

– А у детей там все как положено – классический любовный треугольник: Машка, наш Боба и этот мальчик, – отозвалась Зина.

– Аня, Боба пейс крутит, а ты, чуть что, глаз трешь, – строго попеняла Аллочка.

Аня отдернула руку, улыбнулась старательно. Ей неестественной казалась эта любовная история – в ее доме, но не с ней в центре. «Да, неужели? Любят и не меня?» Она недоуменно в ребят всматривалась, как девочка, которую с собой на елку не взяли, а она так мечтала – именно на эту елку, здесь и огни ярче, и конфеты слаще, и Снегурочка громче всех спрашивает: «Дети-дети, кто я?»

– Выгнать мальчишку, тоже мне Ромео! – незатейливо предложил Любинский с закаменевшим лицом.

«Если бы кто Гарика не полюбил, я бы убил», – подумал он. За Бобу тоже обидно. Сын все же, хоть и неудачный.

– Гарик замечательный рассказ написал… О… о чем рассказ, Володя? – Зина улыбнулась. – Я что-то не очень поняла… Гарика хвалил сам… – Она назвала имя совсем уже старого, очень популярного в прошлом писателя.

Сейчас ему было за семьдесят, и пробиться к нему со своими рассказами мечтали все пишущие мальчики Питера. А вот Гарику удалось. Берта Семеновна устроила. Причем легко. Порылась в своей записной книжке, как в волшебном сундучке, и выудила оттуда телефончик. Когда-то она учила сына подруги племянника писателя… и так далее. В общем, не очень длинная цепочка оказалась. К тому же потом обнаружилось, что мать Берты Семеновны училась с писательской матерью на Бестужевских курсах.

– У моих, м-можно с-сказать, родст-твенников есть т-такая же фотография, – солидно заявил Гарик, будучи в гостях у мэтра, и указал на мать Берты Семеновны, тоненькую, черненькую, третью в первом ряду. – А вот м-моя, можно с-сказать, родственница.

Писатель, как и Берта Семеновна, своей матерью гордился и фотографию выпуска и диплом на видном месте вывесил. Гариковы рассказы мэтру понравились, и к самому Гарику он проникся сразу как родственной приязнью, так и профессиональной.


* * *

– Мэтр сказал, что можно говорить о публикации, – добавил Володя. – Берта Семеновна хотела показать еще кому-то… А теперь не знаю, придется самим…

– Знаете, как мальчик пишет? – Зина понизила голос от уважения к сыну. – Строчит-строчит, только рука бегает… А иногда сядет так, – она подперла голову рукой и устремила взгляд на шкафчик с барельефом Пушкина, – и молчит. Мучается, слово нужное ищет… иногда даже кричит. Я прибежала вчера, спрашиваю: Гаричек, что?! Слово, говорит, забыл. Знаете, какое слово – имманентный… Что это, Юра?

На кухне в полной тишине звучало:

– И наконец, стало очевидно, откуда появились в душе горькие пляшущие импульсы… – Гарик закончил, осмотрел публику.

– Гениально, Гарик! – заторопился Боба.

Гарик сделал вид, что принял все положенные ему рукоплескания.

– Да, классно, – подтвердил Антон, почему-то глядя на Бобу. – А хотите анекдот?

Все хотели. Рассказывая анекдоты, Антон так веселился сам, так артистично изображал разный тон собеседников, что любая примитивная школьная шутка или грубая солдатская историйка превращалась в спектакль.

– Почему презерватив белого цвета? – спросил он лекторским тоном и сам себе ответил с кокетливо-гомосексуальным душком: – Белое полнит…

– Почему смеялись? – раздался голос Сергея Ивановича.

Маша вскочила. За смехом не услышали, как пришаркал Дед! Боже, какой стыд! Сидим тут, как будто Бабушка и не умирала…

– Смеемся, спрашиваю, почему? – строго спросил Сергей Иванович Антона.

Вскочив, Антон вытянулся во фронт:

– Извините. Дурацкий анекдот рассказал.

– Расскажи, – велел Дед.

Антон задумался на секунду:

– Мужик после автокатастрофы приходит к врачу. «Вот, потерял самое дорогое. Остался всего кусочек». – «Не расстраивайтесь, он у вас вполне приличных размеров. Только почему на нем вытатуировано „ля“?» – «Это все, что осталось от прежней надписи: “Морской привет доблестным защитникам Балтики от славных моряков Севастополя!”»

Маша испуганно вслушивалась в сдавленные звуки, не смея поднять глаз на Деда. Он плачет. Такого не было никогда, Дед даже на похоронах держался. Это она во всем виновата, устроила здесь клуб. Правильно говорила Аллочка! Наконец, сгорбившись от желания стать как можно меньше, а лучше вообще исчезнуть, Маша робко взглянула на Деда.

Дед смеялся. Да, действительно, явственно слышалось слабенькое такое – хи-хи.


Гарик обычно Антона презрительно не замечал, как не замечают друг друга звери разных пород. Что ему, Гарику, этот красавец, – в жизни есть дела поважней женщин! Но сегодня Антон выглядел героем дня, а Боба больше чем когда-либо похожим на печального жирафа. И, будучи все же писателем – инженером душ, Гарик заметил наконец, что бал сейчас не его.

– А вы померяйтесь силой, – насмешливо предложил он Бобе.

Боба вопросительно взглянул на Антона. Тот кивнул, мол, давай. Синяя плюшевая скатерть стремительно поехала вниз, – таким танком Боба через стол рванулся к Антону. Бобе даже и напрягаться не пришлось – он прижал руку Антона к столу одним резким движением.

– Ой-ой-ой, пусти, дя-яденька, – заныл Антон. – Сильный оказался, зараза!

– Кто бы мог подумать, – переводя взгляд с Антона на Бобу, притворно удивилась Наташа.

– Бывают случайные победы… если хочешь знать, Наташечка, – едко-сладким детским голоском пропела Маша.


Что бы ни происходило, Маша всегда засыпала как послушный младенец, едва успев угнездиться в постели. Как засыпала Наташа, никто не знал, потому что все Наташино было военной тайной, и тайны свои она никому не выдавала. Нина обычно долго лежала в нежной полудреме уютных толстощеких мыслей, Антон не имел понятия о том, как засыпает, потому что ему и в голову не приходило задумываться об этом. А Боба всегда, с детсадовских времен, тратил предсонные полчаса на обдумывание подробностей завтрашнего дня. Например, как бы половчее договориться с мамой на поход в зоопарк или планировал захват ведерка и совочка у соседского мальчишки. Почему-то не получалось у него улечься, прихватить подушку так, чтобы носа не было видно, и поплыть в сон в приятных размышлениях. Они с Гариком всю жизнь спали в одной комнате. Пока Гарик, стараясь скрыться от брата и от мира, прятался в коконе из одеяла, как в материнской утробе, Боба переживал свое самое напряженное за день время. Полчаса перед сном предназначались для волнений, перепроверок и передумывания, анализа сегодняшних ходов и просчитывания завтрашних. Даже когда все шло хорошо. А уж сегодня было над чем поразмышлять…

Сегодня Боба и не надеялся быстро заснуть, так много надо было обдумать, но вдруг спасительно провалился в сон, словно перед лицом помахали платком с хлороформом. А через час полупроснулся от странных, пугающе порнографических картинок и от противно мокрой подростковой неприятности, от которой, казалось, давно уже был избавлен наступившей взрослостью и отношениями с Машей. Брезгливо отодвинувшись от мокрого пятна на простыне, Боба окончательно проснулся. Сон кончился, а мелькающие в сознании бесстыжие картинки остались. И персонажи в них действовали определенные – Маша, любимая девочка, и Антон. Герои дурного низкопробного порно. С омерзительной стыдной точностью до каждого движения и жеста Боба представлял себе, что происходило между ними за то время, пока он ждал их на кухне Сергея Ивановича. Наташа была не права, сказав, что они отсутствовали около часа. Маши с Антоном не было тридцать восемь минут. Тридцать восемь минут Маша любила высокого красивого Антона.

То, что Боба чувствовал, не было уже детской обидчивой ревностью или взрослым мучительством. Его чувство к Маше вдруг превратилось в страсть, а страсть сразу зажила самостоятельной жизнью. И сейчас он тупо представлял себе Машу с Антоном в разных позах, таких, что ей не положено показывать. И тут же себя с Машей в этих неприличных позах. Как на порнографических картах, были у него такие, – попались случайно. Он их брезгливо продал своему институтскому знакомому. Знакомый был спортсменом, подпольно занимался восточными единоборствами, просил приносить все, что попадется, «только бы голые бабы». Бобе, для которого школьный урок физкультуры всегда был не крупной, но все же неприятностью, казалось, что заманчивая принадлежность к спорту не должна сочетаться с таким упорным тараканьим интересом к сексу.

Во всем плохом, что произошло за сегодняшний день, булькала одна мелкая приятность. Почему-то эта неожиданная легкая победа в детской забаве «кто сильнее» не давала ему покоя. Вроде не все потеряно. Оглянувшись на спящего Гарика, Боба встал, походил по десяти свободным от мебели метрам, вышел в прихожую, остановился у большого зеркала. Вот он, не толстый, но рыхлый. Плечи как подушки. Даже колени толстые. Все ясно…

Боба прокрался со своей позорной простыней в ванную, замыв пятно, вернулся обратно и, лежа на унизительно мокрой простыне, вдруг понял, что сделает завтра.

По своей привычке самой первой была мысль – а что скажут родители, затем – найдет ли он свободное время от своих книжных дел. Его не возьмут. А если возьмут, то сразу выгонят с позором. А если даже случайно не выгонят, то ударят так, что… Боба в ужасе вздрагивал и открывал глаза.

Но решение было принято. Маленькое робкое решеньице.


– Отведи меня к своему тренеру, – попросил приятеля-спортсмена, любителя порнушки, Боба. Попросил специальным, мужественно-небрежным тоном и дернул бровью. – Ну, где ты каратэ занимаешься… или чем там еще… – К концу фразы голос сбился на трусливый фальцет. Намеренно попросил сразу после первой пары, чтобы не передумать.

Спустя несколько дней после Машиной истерики Антон, невежливо поймав крошечную паузу в разговоре под оранжевым абажуром, попытался увести Машу.

– Раечка, ты мне обещала показать свою новую композицию! Пойдем к тебе.

Он даже не затруднился прибрать с лица нарисованное яркими красками желание или придумать приличный предлог. Какая сейчас могла быть композиция! Маша академию-то не каждый день посещала, ведь родители не могли отменить работу, а с Дедом всегда кто-то должен был находиться.

Покрасневшая Маша перешла вместе с Антоном площадку, закрыла дверь в свою комнату и уселась на старый, покрытый кружевной салфеткой сундук – последнее, сделанное незадолго до смерти Берты Семеновны приобретение с соседней помойки.

– Да не смотри ты на меня, будто я насильник в подворотне! – хрипло засмеялся-обиделся Антон и мягко погладил Машу под длинной юбкой. – Я соскучился, Раечка.

– Я тоже.

Все было замечательно хорошо. Маша вдруг необъяснимо перестала стесняться, что воспроизвела на старом сундуке картинку не хуже, чем в Бобином воображении. Все было замечательно хорошо, если не считать, что в самый решающий момент Антон наткнулся на препятствие.

– Что это у тебя там? Ты что, стала опять девочкой? – прошептал он, еще не вернувшись из возбуждения, настолько яростного, какого и не испытывал с Машей прежде ни разу.

– Не знаю, – трезвым голосом ответила Маша и легонько-вежливо потянулась освободиться от него. – Как будто сжалось все, и больно. Больно, – жалобно повторила она. – Мне ужасно стыдно, что все так неудачно, уже второй раз.

– Ну ладно, у Нины, я понимаю, у тебя был шок, истерика, что там еще у вас бывает… но сейчас-то ЧТО? Тебя как забетонировали внутри…

– НЕ ЗНАЮ…


На этом попытки уединиться закончились. Ничего между Машей и Антоном не происходило, даже простенького ученического пятиминутного секса, а уж тем более в изощренном варианте дешевых порнографических картинок, которые мучительным пасьянсом раскладывались перед Бобиным мысленным взором. В этом любовном треугольнике, как водится, каждый чего-то важного не понимал. Маша радовалась, что все близкие собрались вокруг нее. Ей и в голову не приходило, что Боба страдает. Антон вообще не задумывался ни о чем, кроме странных физиологических шуток Машиного тела. А Боба не догадывался, что яркие сексуальные сцены между Машей и Антоном случаются только по определенному адресу – собственная Бобина постель по соседству со спящим неподвижным клубком Гариком, его же, Бобина, голова и его же разгоряченное обидой воображение.

После сорокового дня ежевечерние сборы прекратились, Костя уехал к себе в деревню, а остальные, кто нехотя, а кто и с удовольствием, вернулись к привычной жизни. И навещали Деда поначалу пару раз в неделю, затем только в субботу, а вскоре субботы стали оставлять для поездок на дачу и собирались по пятницам. Но пятницы соблюдали свято.

Дед продолжал запираться в кабинете, к общему столу выходить не желал. Этим июльским вечером, как и прежде, все собрались под дверью его кабинета, с той лишь разницей, что сегодня и дети, и взрослые сидели в гостиной вместе. Теперь, когда все вместе собирались только раз в неделю, дети больше дорожили взрослым обществом, Маша жалась к Зине Любинской, Гарик старался держаться поближе к Юрию Сергеевичу, Боба по возможности избегал оставаться с Машей и Антоном, а Нина везде улыбалась радостно, куда ни посадят, на кухню с детьми или в гостиную со взрослыми.

Вольготно расположивший свое огромное тело на диване Володя Любинский наигрывал на гитаре, напевал:


И значит, не будет толка

От веры в себя да в Бога,

И значит, остались только

Иллюзии и дорога.

– Какие стихи хорошие, – восхитилась Нина. – Я стихи люблю. Хотите, прочитаю свое любимое? – Она привстала со стула, потянувшись ко всем пышненьким розовощеким лицом, и влажно заблестела глазами. – Асадов. «Они студентами были».

– К-какая т-ты убогая! – задрожал Гарик, рефлекторно сжимая кулаки. – Хоть бы п-постеснялась!

– Это хорошие стихи, очень хорошие! – Нина обиженно надула пухлые губы. – Можно даже поплакать!

– Если человек эмоционально включается, значит, для него эти стихи хорошие, – успокаивающе произнес Юрий Сергеевич. – Давайте я прочитаю свое любимое.


Нынче ветрено, и волны с перехлестом,

Скоро вечер, все изменится в округе…

– Чувствуешь, что хорошие стихи, Ниночка? – мягко спросил он.

Нина послушно кивнула.

– Я помню, как он читал стихи, – как шаман, постепенно переходя на пение, мы как будто в транс впадали… Кто мог тогда знать, что он станет всемирно известным, может быть, еще и Нобелевку получит… – продолжал Юрий Сергеевич.

– Нобелевская премия по литературе… – мечтательно начал Гарик из-за его плеча и замолчал, окинув всех таким взглядом, что не осталось сомнений, кто точно получит. – Я получу, – все-таки не удержался он.

Всем стало неловко. Стараясь не смотреть на него, одновременно заговорили старшие Любинские и Боба. А Гарик общей минутной растерянности не заметил.

Зина, подмигивая заговорщицки, привычно скрылась в кабинете с кастрюлькой. За ней, с куском очередного «Наполеона» на блюдце, просочилась Аллочка. Через секунду раздался грохот, затем из кабинета вылетела испуганная Зина с кастрюлькой в руках, расплескивая по дороге бульон. Прозрачный, диетический бульон, специально для потерявшего жену старого академика.

– Он швырнул в меня книгой! Словарем! Толстым! – довольно оживленно сообщила она. Зина немного уже заскучала, а тут хоть какое развлечение.

Вслед за ней выдвинулся еще более похудевший Сергей Иванович – черный костюм, пустой, без никого внутри, сверху над костюмом скривившееся в гневе лицо.

– Хватит! Тут вам не богадельня! – шепотом заорал он с порога. – Ходят с котлетами! – Он брезгливо поморщился, сделав жест, будто стряхивал с себя грязь. – Я пока еще не выжил из ума! Бульон! – Он произнес «бульон» с таким отвращением, что Зина быстро понюхала кастрюльку, не стух ли.

Из-за худого плеча Сергея Ивановича высунулась Аллочка, вытянув длинную плавную шею, ловко просочилась под его рукой и шмыгнула в сторону.

«Как в „Бременских музыкантах“, – подумала Ма-ша, – сначала из дворца вылетел кот, затем пес, затем петух…»

«Приходит в себя, слава богу», – удовлетворенно подумала Аня.

Старик всегда был тиран и сумасброд, так-то и привычней. Ей смертельно надоели бдения у дверей кабинета. Ведь это Любинские с Аллочкой несли свою вахту раз в неделю, а ей приходилось бывать тут почти каждый вечер. Но ведь не бросишь же его, пока он вот так, демонстративно, сидит взаперти.

Дед стоял очень прямо, опирался на палку. Сам худой, как палка. Получалось – две палки рядом, почти параллельно.

– Я женился, – заявил Сергей Иванович. – Аллочка, детка, подойди!

Покрасневшая пятнами Аллочка, потупившись, пошевелила губами, будто пыталась что-то сказать и передумала.

Первой нашлась Аня.

– Поздравляю вас, Сергей Иванович, поздравляю тебя, Аллочка. – Она хмыкнула и развернулась к двери.

За ней, как утята за мамой-уткой, потянулись остальные. Замыкала шествие Маша. Нерешительно шагнула вслед за всеми, затем остановилась, опять медленно двинулась к выходу.

– Машенька, погоди, – мягко произнес Сергей Иванович.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – пробормотал Володя Любинский.

– Ты по-прежнему будешь жить с нами.

– Да, Машенька. – Аллочка вытянула шею в Машину сторону, повела тощеньким носом. – Конечно, живи с нами.

В зоопарке у Маши был один знакомый страус, он словно разговаривал длинной, похожей на гибкий шланг шеей. Как Аллочка.

– Я потом приду. Сейчас пойду с папой, а потом приду… – смущенно пробормотала Маша.

Никто не обратил внимания на Наташу. Никто не заметил, как, услышав объявление Сергея Ивановича, она отошла в угол, к окну. И замерла, почти слилась с занавеской.


– Ну, бля, ваше! – растерянно пошутил Володя, закрыв за собой дверь в Дедову квартиру.

Переместившись на кухню к Юрию Сергеевичу, все уселись вокруг стола. Аня с Зиной немедленно важно закурили. Маше показалось, все взрослые, кроме отца, приятно возбуждены, словно в новогоднюю ночь, когда можно позволить себе все.

– Аня, а ты будто и не удивилась, – ухмыльнулся Володя. – Красавицы, они, наверное, все про мужчин знают…

– Нет, Аллочка-то какова! Втихаря замуж! – Зина надулась. – А я-то дура – бульон, котлеты… А может, ты знала? – Она подозрительно взглянула на Аню и сделала большие жуткие глаза. – Аня, как ты думаешь… Неужели она с Сергеем Ивановичем… в таком возрасте… ты думаешь, он еще может…

– Зина, здесь дети, – очнулся Юрий Сергеевич.

– Да ладно, дети… Сучка Алка. Запутала старика.

– Отцу семьдесят пять, – вступился Юрий Сергеевич, – это еще не окончательная старость…

– Ты ангел, Юрочка. Как говорит мама, как есть ангел небесный, – ошарашенно выпалила Аня.

– А помнишь, Юра, как Сергей Иванович принимал экзамены? – спросил Любинский.

Юрий Сергеевич кивнул. Дед всегда выделял красивых студенток. Оценки ставил по шкале красоты – ножки, глазки. Ценил красоту. Красивым – пять, просто хорошеньким – четыре, дурнушкам – по знаниям.

– Но ведь Аллочка не молоденькая и не хорошенькая, – удивился Боба.

Они с Машей сидели тихонько, преисполнившись драматической важностью ситуации.

«Ничего у меня не осталось, – горько и в то же время любуясь своей горестностью со стороны, размышляла Маша. – Даже Деда…»

– Это для тебя она тетка. А для него? Может, он ее вообще видит девочкой? – задумчиво ответила Аня.

Она вспомнила, как двадцать с лишним лет назад Аллочку привели к Берте Семеновне знакомиться – девочку в простодушных кудряшках. Та мучительно стеснялась, и Берта Семеновна тут же бросилась ее опекать. Так и опекала до самой смерти. Жалела, особенно последние годы выделяла из всех, когда Аллочка одна осталась.

– …И на ней еще был тогда какой-то глуповатый кокетливый бантик, розовый… – деловито вынула Аня из памяти.

Возбужденная Зина пыталась строить догадки, перечисляла:

– Она его вынудила жениться. Может быть, даже шантажировала! Могла же просто так переехать, нет – ей надо было старика на себе женить. Наследство! Квартира, академическая дача, деньги. Машкино наследство, между прочим.

Маше про наследство не понравилось. Обсуждать наследство было стыдно. Лучше схамить тоненько, так, что тетя Зина и не заметит.

– Тетя Зина, какое у вас воображение! Давайте с вами писать роман! Что-нибудь в духе «Графа Монте-Кристо». Аллочка будет Эдмон Дантес. – Маша приблизила губы к Зининому уху и завыла громким шепотом: – «Я – Эдмон Дантес!»

Улыбнувшись, Зина погладила Машу по голове.

– Оттяпает Аллочка у тебя половину дачи, квартиру, для Наташки, между прочим. Вот и будет тебе граф Монте-Кристо…

– Кто мог ожидать от Деда такого неприличного стариковского брака, – озабоченно нахмурилась Аня.

– Не смей об отце так! – неожиданно визгливо выкрикнул Юрий Сергеевич. И тут же опомнился: – Прости. Ужасно глупо. Чувствую себя семилетним мальчиком, у которого мама умерла, а отец, не спросившись, женился. Теперь у меня будет злая мачеха…

Из своего Бабушкиного дома Маша забрала на память крошечную фарфоровую чашечку и блюдечко. Единственные оставшиеся в живых из набора кукольной посуды, подаренного, когда ей исполнилось пять лет. И старую истрепанную книжку «Маленькая принцесса». Да, и еще старую черно-серебряную икону-складень.

Понемногу все успокоилось, образумилось. Аллочка притаилась недели на две, а затем с новым оттенком, то ли по-соседски, то ли по-родственному, замельтешила на кухне у Раевских. Забегала каждый вечер – сначала «за солью», а потом и так просто, поболтать…

Новое положение семейных дел с ней не обсуждали, приняли как данность, вежливо. Да и привычные навыки двадцатилетнего общения оказались сильнее, чем неловкость. Аня, правда, могла с невинным видом ляпнуть что-нибудь вроде «твой молодой муж» или «вы, молодожены», но Аллочка не обижалась. Напротив, как-то при этом приподнималась и, такая же мелкосуетливая, как всегда, казалась значительней. Цвела словно кактус – со всех сторон в колючках, а сверху цветок.

Только Зина продолжала упоенно злобничать. Не сын с невесткой и не внучка, а именно она одна почему-то не могла Аллочку простить. Будто Аллочка какое-то ее, Зинино, место в жизни заняла.

Аллочка – молодая супруга академика – в небрежно-торжествующей манере уволилась с должности регистратора. В доме держалась хозяйкой. Такой уверенной скромницей. Она же не какая-нибудь домоправительница или даже сожительница, чтобы на одной ноге в чужом доме стоять, а законная, между прочим, жена. Методично, по-беличьи, перебрала шкафы Берты Семеновны, раздала одежду. Щуплая, как недоедающий городской подросток, баба Сима была теперь от подмышек до щиколоток обмотана длинными «профессорскими» юбками, на которые мешками свисали сколотые булавками кофты Берты Семеновны. «Парадные», белые с золотом, чашки Аллочка перевела в повседневные, вазочки из резного, украшенного птицами буфета вытащила и, потеснив книги, пустила хрустальным потоком по полочкам, от прихожей до кухни.

Аллочка внедрялась, просовывала корешки в чужую, враждебно упирающуюся почву, обзаводилась в чужом доме своим. Комнату Берты Семеновны определила Наташе. Наташа, надо отдать ей справедливость, вела себя скромно, во внучки академика не лезла, новую свою родственность с семьей Раевских никак не подчеркивала. Она иногда ночевала на новом месте, но чаще оставалась у себя дома. На Зверинскую принесла пижаму и, кажется, все. Во всяком случае, в Бабушкиной комнате ее вещей не было, ни юбки, ни кофточки в шкафу, ни лифчика, ни колготок на стуле. Маша туда в ее отсутствие пару раз забежала, покружила по комнате, застыдилась своему шпионству и решила, что ладно уж, Наташу она простит.

Картинки Аллочка оставила на прежних местах. А вот старые, тридцатых – сороковых годов, фотографии отправились на антресоли, заметил Сергей Иванович или нет, никто не знал.

– Юра, я тут ремонтик затеяла, – схитрованила Аллочка, поймав брошенный Юрием Сергеевичем взгляд на яркие пустоты на выцветших обоях. – Вот потихоньку готовлюсь, кое-что убираю, самое ценное…

– Может быть, вы думаете, папа ангел? – поинтересовалась Маша. – А я вот не ангел, не ангел я…

Юрий Сергеевич поправил проводок слухового аппарата, сделал вид, что Машиной грубости не расслышал, и торопливо зашептал, как только Аллочка вышла из комнаты:

– Нам с тобой больно, Машенька, но Аллочку можно понять. Ей трудно жить посреди чужой жизни. И самое главное, Деда пожалей!

– А вот сейчас я ка-ак завизжу! Буду визжать, топать ногами и кататься по полу, – угрожающим басом произнесла Маша. – Дед услышит, выйдет из кабинета и спросит: «Кто тебя обидел, моя дорогая девочка?» И выгонит вас, противная Алка, вместе с вашей Наташей. Это мой Дед, моя Бабушка, мой дом и все здесь мое! Поняла, ты, страус длинношейный?!

Вот черт, здорово было бы так сказать, но… невозможно. Никак нельзя. Приходилось улыбаться. Только иногда Маша забывала светскую улыбку снять с лица, и, застывая, улыбка превращалась в вежливый собачий оскал.

Маша ревновала, обижалась, частенько принималась подсчитывать свои обидки: вчера Дед неласково с ней поздоровался, сегодня не похвалил ее новую кофту, не важно, что и раньше не замечал, все равно обидка. Кстати, о кофтах. Дед перестал предлагать ей денег. А раньше всегда говорил – возьми там, сколько тебе надо. Ты знаешь где. А теперь деньги были в Аллочкином дотошном ведении.

Родители считали, что Аллочка, в общем, ведет себя естественно и вполне даже соответственно ситуации прилично. Только вот одно они совсем не понимали, а объяснять было почему-то стыдно, – Аллочка страстно желала Машу из Дедовой жизни вытеснить. Именно Машу считала главной своей соперницей, главной опасностью на пути к полному благополучию себя – жены академика. А в Маше вдруг проснулось все, что было категорически запрещено в детстве. Хотелось визжать, кривляться, строить рожи, кататься по полу.

– Машенька, приходи к нам в гости, – приглашала Аллочка.

Повторила несколько раз, так и сказала: «ПРИХОДИ К НАМ В ГОСТИ»!!!

«Поняла, не дура», – сказала себе Маша.

– Машенька, ты КОГДА придешь? Скажи во сколько, а то вдруг мы будем заняты.

«Ведьма!»

– Машенька, сегодня Сергею Ивановичу нужно отдохнуть. ЗАЙДЕШЬ завтра, мы будем очень рады. Я курочку сделаю, как ты любишь, приходи. ПОЗВОНИШЬ, как соберешься?

«Страус противный!»

– Машенька, забери свою шубку, мне надо кое-что в шкаф повесить…

«Ни за что не заберу! Наоборот, специально все свои старые вещи приволоку и разложу по шкафам! Всюду своими цепкими лапами лезет!»

В тот же день Маша все свои шубки, шапки, курточки и плащи перенесла к родителям. Потихоньку, чтобы Дед не увидел и не расстроился.

– Сергей Иванович сказал, – Аллочка в разговорах с Машей Деда называла только Сергей Иванович, – что ты просила денег на новое платье. А какое платье? Сколько оно стоит? Нам с Сергеем Ивановичем надо подумать.

– Машенька! Мы с Сергеем Ивановичем посоветовались и решили дать тебе деньги. Хотя ты недавно купила себе свитер, правда? Синий с белыми полосками, я помню.

«Подавись ты деньгами! Еще раз скажешь мне „Машенька“, я тебя укушу». Маша чувствовала, что сейчас свернется калачиком и заплачет. «Дед никогда не спрашивал, сколько что стоит, я еще маленькая, у-у-у, и Бабушки моей больше нет, все меня бросили…»

«Спасибо» или «Спасибо, не надо», – отвечала Маша, в зависимости от того, насколько хотелось получить новое платье, кофточку, джинсы.

К Аниной радости, Маша вернулась к одежде «нормальной» и «красивой». Обматываться разноцветными тряпочками и обвешиваться самодельными украшениями стало ни к чему. К мухинской жизни она не вернулась, а быть вне тусовки и выглядеть при этом для большинства людей белой вороной глуповато. К тому же вызывающий, альтернативный стиль одежды хочешь не хочешь неизбежно влек за собой некий альтернативный стиль поведения и образ мыслей. Попробуйте, например, подметая пол длиннющей юбкой, войти в трамвай, где тетеньки с кошелками едут с работы. Высунуть ногу в тяжелом, похожем на солдатский ботинке из-под кружева нижней юбки, подобрав вязаную деревенскую шаль, подобраться к кассе и купить билетик. Тетеньки так осмотрят и такое скажут, что поневоле будешь думать – либо они, либо ты. А Маше не хотелось сейчас отделять себя от человечества. Не хотелось беспорядка, путаницы, вносить в жизнь ненужный сейчас сумбур. Беспорядок и так поселился в мыслях, в жизни и душе. Лучше было бы душу прибрать, наладить прежнюю упорядоченную систему жизни, разложить все по местам и себя на нужной полочке обнаружить. Прежнюю, а не злобную, обиженную на весь мир, как Мальчиш-Плохиш.

Для Аллочки, как для любого талантливого организатора, не было незначащих мелочей. Постепенно, с упорством слабенькой, но ретивой птахи, она прочесала на Машино присутствие весь Дедов кабинет. Сложила в старые обувные коробки беспорядочно сваленные в письменном столе и книжных шкафах Машины рисунки, записочки, старые школьные дневники, детские фотографии. В старых обувных коробках Маша переехала на антресоли.

Вместо Маши – девять лет, пухлые щечки, взгляд устремлен вдаль, наверное, по указке фотографа, чуть желтоватый воротничок настоящего, дореволюционного, кружева, школьный фартук с черными капроновыми крылышками, в точности как гимназический, предмет зависти всей школы, сшит Бертой Семеновной на заказ, – так вот, вместо гимназистки Маши Аллочка на Дедов стол водрузила себя двадцатилетнюю – с тем самым розовым бантиком в задушевных перманентных кудряшках.

– Это в память о нашей с Сергеем Ивановичем первой встрече, – объяснила она Маше.

Маша дождалась, пока Аллочка отвернется, и покрутила пальцем у виска. Может быть, эта сумасшедшая считает, что у нее с Дедом любовь?!


Любовь любовью, но Сергей Иванович вечерами сидел за бумагами, и новобрачная частенько засиживалась у Раевских допоздна. Иногда в коридоре раздавались шаги Сергея Ивановича. Он прихрамывал немного, и получалось такое характерное пошаркивание: тук – одной ногой, тук-тук – другой.

– Аллочка, киска, пора спать! – игриво звал он из коридора.

– Ой, – первый раз все вздрогнули от неловкости, старательно показывая лицами, что ничего особенного не произошло – ну, хочет человек спать, что здесь такого!

Аллочка побежала за Дедом.

– Никогда в жизни мне не было так больно, – признался Юрий Сергеевич жене и крикнул в коридор: – Спокойной ночи, папа, спокойной ночи, Аллочка!

Для Маши Аллочкино вторжение в их жизнь было как болезненный укол гигантским шприцем – и больно, и унизительно, и потом болит-болит долго, все никак не перестанет. Горе ее от Дедовой женитьбы горше оказалось, чем после смерти Бабушки. Но ведь это она, Маша, была всю жизнь ГЛАВНОЙ, Дедушкиной внучкой!

– Я хочу ее убить, приковать, откусить ей голову! Папа, почему ТЫ не сердишься? – Злиться в компании было бы драматичней и безопасней, и собирающейся на тропу войны Маше хотелось завербовать себе союзников.

Юрий Сергеевич пожал плечами:

– Мне не на что злиться. Дико даже подумать, что она заменила маму. Это просто… просто жизнь, понимаешь? Деду ведь немного осталось. Будь человечком, Машка! И вообще, подумай, что такое «дед» для внуков – что-то из детства, заведомо уходящее.

– Я готова с ним сидеть! Не все время, конечно. Например, я днем, ты вечером…

– Ты готова отдавать ему кусочек своей жизни, но ведь этот твой кусочек – такой крошечный… Посидишь с Дедом и уйдешь. Ты ушла, а он остался, и еще живой.

«Ха-ха, – думала Маша, – чистое толстовство, непротивление злу. Отцу легко говорить. Он не жил всю жизнь Дедушкиной внучкой! Ни за что не уступлю».


Дед был с Машей ласков, как всегда. Но Маше казалось – все не так, небрежно, рассеянно. Понемногу, тщательно выверенными лилипутскими шагами Аллочка оттесняла ее на задний план. Маша боролась самозабвенно, как щенок, которого хотят выдворить из комнаты, а он упирается всеми четырьмя лапами, кусается даже исподтишка, тут же делая вид, что это вовсе не он.

Дед поглядывал на Аллочку с какой-то самодовольной хитростью. Однажды Маша у них чай пила, а он Аллочку по попе похлопал. Аллочка посмотрела на Машу торжествующе, а Маша в ответ выстрелила в нее презрительным взглядом. Аллочка отправилась на кухню, а Маша забежала в бывшую Бабушкину комнату, открыла шкаф и молниеносно выдрала клок из Аллочкиной новой шубы. Под мышкой, в незаметном месте, вроде это не Маша, а моль.

Сергей Иванович подковерной борьбы внучки с молодой женой не замечал. А Маша в изобретении гадостей изощрялась, сама уже не понимая, что происходит – то ли так сильно Аллочку ненавидит, то ли просто заигралась и остановиться трудно. Уж больно веселая получалась игра.

К гостям Аллочка из-за нее вышла с хвостом. С таким старым черно-бурым лисьим хвостишкой из Бабушкиных запасов. Давясь смехом, Маша приметала хвост к Аллочкиному нарядному платью. Даже не ожидала, что так повезет и Аллочка не заметит. Аллочка раскланялась с гостями, повернулась – а там! Ура, ура, хвост!

– Это шутка, маленькая такая детская шуточка, я же ребенок еще! – захихикала Маша, и Аллочке, чтобы лицо сохранить, пришлось при всех улыбнуться кисло!

В ближайших Машиных планах стояло еще одно дельце – подлить в Аллочкин шампунь зеленую краску. Пусть-ка Аллочка походит с зеленой головой.

– Я ее буду укрощать, как Карлсон фрекен Бок, – заявила Маша Антону. – Принеси мне изумрудную акварельку. Пусть она походит недельку зеленая! – мечтательно добавила она.

– Акварель смоется…

– Тогда анилин.

– Для анилина нужна температурная обработка. Обработай Аллочку стоградусным паром…

– Ну что, ты ничего придумать не можешь? А еще художник!

– Я художник, а не специалист по подливанию краски в шампунь, – обиделся Антон.

– Я зеленку вылью, – деловито ответила Маша, – вдруг на лбу зеленое пятно нарисуется!


Даже на пристальный, обиженно цепляющийся за каждую мелочь Машин взгляд, Наташа вела себя почти скромно. Почти безукоризненно. Растерявшись, Наташа вместе с матерью полупереехала к Сергею Ивановичу, в Машин-Бабушкин дом и как-то там, на одной ноге, себя в его доме определила. Вещи не перевезла и за каждой мелочью ездила домой. Вечером вдруг скажет:

– Ой, а у меня конспекты дома остались, съезжу и вернусь.

Новое свое родственное отношение к Сергею Ивановичу Наташа не подчеркивала. Будто и не изменилось ничего. Во внучки и вообще в родственницы не определялась. Аллочка сердилась, пыталась заставить дочь как-то укрепиться в академических дочках-внучках, требовала даже целовать Сергея Ивановича на ночь.

– Может, мне к нему на ручки забраться и сказать: «Папочка, я твоя новая доченька!» – съязвила Наташа.

Аллочка заплакала и продолжала задумчиво плакать, на близости дочери с Сергеем Ивановичем настаивать. Но всегдашнее желание как-то Наташу в жизни устроить, всего дочери недоданного «додать» как-то быстро затерялось в новом ее замужнем устройстве.

Наташины конспекты, юбки, колготки и кофточки все чаще оставались в их прежнем с Аллочкой доме, и вместе с ними все чаще оставалась ночевать Наташа, а вскоре и вовсе уже жила одна. Приходила часто, и свой визит всегда начинала не с Аллочки, а с Раевских, так что картина смазывалась – а к кому же она, собственно, пришла – то ли в новую материнскую семью, то ли к старым друзьям в гости.

– Она на тебя смотрит, как будто ты у нее один остался, – заметила отцу Маша.

– Бедная девочка.


Так вот, шампунь со свежедобавленной зеленкой достался Наташе.

Наташа прикоснулась к звонку на двери квартиры Сергея Ивановича. Визит к матери можно было заранее расписать по минутам. Сергей Иванович сам по собственной воле никогда не выходил к Наташе, мать второпях, скомканно, показывала покупки, затем отсчитывала от кучки хозяйственных денег несколько бумажек, всегда помедлив долю секунды, добавляла еще одну, боком совала Наташе деньги, затем, успокоившись, накрывала на стол и звала Сергея Ивановича. Пили чай, во время чаепития Наташа не пыхтела от сдерживаемой злобы, как Маша, а сидела тихо. Благовоспитанно отвечала на вопросы, которые мать уже успела задать ей шепотом на кухне. С Сергеем Ивановичем они напоминали две вдали друг от друга дрейфующие льдины.

– Как дела в институте? – равнодушно глядя мимо Наташи, скрипел Сергей Иванович.

– Хорошо, спасибо.

– Как ты питаешься?

– Нормально.

– Приходи чаще.

– Спасибо.

Берта Семеновна от всех требовала подробного отчета, и Наташа с детства привыкла к многолетнему ходу беседы – отметки, последняя прочитанная книга, здоровье, – кивок, довольный или недовольный, в зависимости от результатов, и чаи с печеньем и ее любимым мармеладом. Берта Семеновна помнила, что Наташа любит мармелад, зеленый и красный. Сергей Иванович до интереса к детям «детей» не снисходил, и Наташа мучительно стеснялась внимания, которое он проявлял теперь к ней по обязанности.

Визиты не были долгими – полчаса на Аллочкино шептание и разворачивание-заворачивание свертков и натужные двадцать минут на совместное чаепитие.

Сегодня у Наташи и так, без всего, что ожидало ее у матери, настроение было хуже и вообразить трудно. Мелкие неприятности всегда казались Наташе хуже крупных, а сегодняшний день оказался чередой неудач.

Наташа проспала зачет, решила не ходить сегодня в институт, потом передумала и все-таки собралась. Прозевала кашу. Каша выползала из кастрюльки на плиту. Пытаясь спасти плиту, Наташа обожглась и уронила кастрюльку на пол. Измазанной в каше рукой провела по волосам, побежала в душ – оказалось, что отключили воду. Кое-как вычесав из волос кашу и натянув на себя старую шапочку, Наташа выбежала из дому. Весь день она чувствовала на себе чужие взгляды, нервно смотрелась в зеркальце, приглаживала и без того идеально гладкие волосы, проверяя, нет ли в голове противного комка. Нет у нее сейчас сил на официальное чаепитие, лучше сначала заглянуть на минутку к Маше. У Юрия Сергеевича лекции, Аня на работе, а вдруг ей повезет, и Маша дома.

Как-то они с Машей у Деда в гостях совпали. Сидели рядком на диване в гостиной как чужие, обе необычной ситуации стесняясь. Дед у себя работал, Аллочка на кухне возилась. Зазвонил телефон, Маша по домашней привычке схватила трубку и, поразмыслив, тихо сказала:

– А Алла Евгеньевна здесь не живет. Недавно переехала? Нет-нет. Вы ошиблись номером, – и, покраснев, взглянула на Наташу, очень внимательно разглядывающую стену.

Ни одна Машина беспомощная пакость не укрылась от Наташиного внимательного взгляда. Но почему-то Машин детсадовский протест был сейчас ей приятен, словно она сама делегировала Машу выразить их общую обиду. Наташа даже завидовала ее способности – вот так взять и пришить хвост на платье, а потом хихикать. Наташа бы, например, пришила хвост на костюм Сергею Ивановичу за его вопросы. И вообще, она им всем раздала бы хвосты! Кому всем? Кто заслуживал хвост? Все. Да, решено, она зайдет к Маше. Только сначала быстро помоет голову, может быть, даже не в душе, а в раковине, так быстрее.

Причесывая мокрые после мытья волосы, Наташа заметила странное зеленоватое пятнышко на виске.


…Юрий Сергеевич открыл дверь.

– Проходи, Наташа! Машки нет дома. Чаю выпьем?

Раевские в своих мнениях о Наташе расходились. Вернее, никаких мнений о ней никогда не высказывалось. Наташа была такой же данностью, как и остальные данности жизни. И Юрию Сергеевичу не могло прийти в голову обсудить Наташины душевные качества, как он не принимался вдруг задумываться о цвете и мягкости старого дивана. Просто старый диван, на котором сидишь, не чувствуя, удобный ли он, и цвета его не знаешь, и просто девочка Наташа, родная, бывший кружевной кулек в розовой ленте крест-накрест. Берта Семеновна устроила Аллочку в Снегиревский роддом к своей бывшей ученице, они с Алешкой отвезли туда Аллочку, а через неделю забрали. И Наташа сразу стала быть в жизни Юрия Сергеевича, так же как в жизни своего отца, бедного, бедного Алешки.

На роль красавицы в компании была назначена Аня. Когда маленькую Наташу называли красивой, Аня вскидывалась ревниво, поэтому с окончанием раннего Наташиного детства ее красота решительно не упоминалась. Но красавица обязана себя играть, а Наташа так искренне на эту роль не претендовала, так искренне, с невинностью почти дебильной удивлялась похвалам, что никто, даже Аллочка, и не считал Наташу красивой. И только баба Сима вечно раздражающе охала: «Ох, Наташка-то наша, ох, красавица девка!» И в ожидании поддержки простодушно скользила взглядом мимо дочки, не замечая, как злость слоями соскабливала с Аниного лица всегдашнее «гостевое» оживление. И совсем ничего не понимала, когда Аня, растягивая рот по-собачьи вежливой улыбкой, шипела в углу:

– Иди домой, мама, хватит уже!

– И чего я сделала-то? – удивлялась баба Сима, пока Юрий Сергеевич, любимый зять, не нашептал ей в уголке: «Аня хочет быть самой красивой. Не нужно Наташу при ней хвалить». Но баба Сима и тут ничего не поняла, только удивилась – виданное ли дело, девчонка-то на двадцать лет моложе, а Анька к ней задирается!

Маша была убеждена, что Наташа неправдоподобно, нечеловечески хорошая. Слишком хорошая, чтобы отдельно дружить с ней за спинами родителей. Аня, нисколько о Наташе не задумываясь, считала девочку немного себе на уме. Неискренной, возможно, даже злобноватой, и с удовольствием могла бы это при случае обсудить. Но обсуждать и осуждать Юрий Сергеевич никогда бы не позволил.

Юрий Сергеевич один ее жалел. Бедная девочка, как она замкнулась в себе после смерти отца! Может быть, только он и замечал ее постоянную обиженность. Какая жалкая, вымученная появлялась на ее лице улыбка, когда он Машу по голове гладил! Юрий Сергеевич всегда старался при ней все поровну разделить. Если дочери улыбался, то и Наташе, если кто-то хвалил Машу, он торопился Наташу похвалить. Проявить к Наташе больше внимания, чем к дочери, было никак нельзя. Она не дурочка, поняла бы, что он жалеет ее и старается, а строго поровну – в самый раз.

Он жалел девочку, очень жалел. За то, что Алеша так рано умер, за то, что Аллочка не умела с ней правильно обращаться, Наташе бедной приходилось за Аллочкину суету стыдиться. Он один понимал, что девочке не позволили вырасти истинно красивой. Ведь чего стоит красота, которая не осознается. Только он знал, что тонкая умненькая девочка вынуждена была чувствовать себя дурочкой только потому, что остальные дети в компании получились очень литературные. Все сочиняли, и Маша, и Боба, и Гарик, а ей вот Бог не дал. Среди других, менее ярких, она и была бы средней среди средних, не выделялась бы так. Понимал, что одно у нее желание – сидеть тихонечко в засаде, ожидая, когда и ее заметят, оценят. Берта Семеновна говаривала: «Все не слава богу». Вот и у девочки именно что все не слава богу… Прежде Аллочка ее мелочной опекой раздражала, а теперь, став женой академика, поспешно почти бросила.

Нервная, красивая девочка, ее бы поберечь… И красота ее была какой-то беспомощной, совсем другого толка, нежели у Ани. У той победительная, как Толстой гениально писал: «Елена вошла, и старцы встали», а у Наташи – невесомая, как у олененка.


– Чай будем пить, Наташа?

Нужно было уходить, Юрия Сергеевича ждали на кафедре, но отправить девочку нельзя, необходимо посидеть с ней хотя бы минут десять.

Наташа поставила чайник, по-Аллочкиному мелкими, но не суетливыми, а рассчитанными движениями строго геометрически, до миллиметра, расставила чашки и, поймав брошенный украдкой на часы взгляд Юрия Сергеевича, нерешительно спросила:

– Дядя Юра, вы торопитесь? Я тогда пойду. Я только… вот, пятнышко у меня. – Она показала на зеленую кляксу у корней волос. – Я хотела спросить у Маши, что это за краска была в шампуне, как ее теперь вывести. Маша мстит моей маме, как маленькая, – размеренно произнесла Наташа и вдруг скривилась.

Она не собиралась плакать. Она вообще никогда не плакала. Но сейчас… она так страстно завидовала Маше, любимой всеми настолько, что ей было все нипочем, все равно ее любили и будут любить…

Юрий Сергеевич обернулся к ней. Наташа всхлипывала, опустив голову. На тоненькой шейке вились светлые волосы, хрупкая спинка изогнулась стебельком.

– Дядя Юра, я… – Она уже захлебывалась плачем, и он наклонился, погладил ее по голове.

– Наташенька, детка, я уже Маше объяснял. Ты не суди маму строго, все люди имеют право на свою…

Наташа заговорила неожиданно страстно:

– Дядя Юра, вы не понимаете… Я маму не осуждаю, я же не маленькая, как Маша… Мама, она все эти годы старалась. Я же видела, как ей было тяжело… И вещи продавала, дома уже почти ничего не осталось, а ведь я с этим со всем выросла… и картинками… картинки так жалко… Нет, вы не думайте, я очень ценю… в общем, спасибо вам за все, что вы с Любинскими для нас делали. Но знаете, как тяжело, когда… и у Маши, и у всех… а Гарика дядя Володя вообще обожает. Только я… только у меня… Если бы папа был жив, если бы только папа был жив… – Она захлебывалась плачем. – Меня никто не любит, потому что папы нет…

Юрий Сергеевич знал, эта оставшаяся от друга девочка – нежный ангел, специально сошедший на землю, чтобы ее любили и защищали. Нежность и вина захлестнули Юрия Сергеевича. Что с ней делать, как ее утешить? Он опять погладил ее по голове.


…Пока Наташа расставляла чашки на столе у Раевских, на кухне Сергея Ивановича Аллочка, совершенно как в водевиле, готовилась поить чаем Аню. В точности как часом раньше Наташа, она достала из сумки ключи, но открывать свою дверь не стала, а, помедлив секунду, развернулась к соседней. Что поделаешь, если привыкли жить единым организмом.

– Аллочка, ты поверишь? Приходят Машины подруги, мальчики, сидят, смеются, и я с ними смеюсь. А потом они уходят все вместе. И я чувствую такую обескураженность – а я-то, я, меня почему не взяли? – Аня надула губы. – Юра говорит, что мои сорок два года лет на двадцать опережают состояние моей души… Тебе-то хорошо, Аллочка, – улыбнулась она, – ты молодая жена при пожилом муже…

– А в жар тебя не бросает? Сердцебиение не учащенное? Как медицинский работник спрашиваю. – Аллочка не упустила «молодую жену».

Аня помнила слово «климакс», но никак не могла сопоставить его с собой.

«Это просто надо пережить. И потом, ты все равно красивая, ты же все равно “кадиллак”».

«У-у-у», – подобрев, погудела Аллочка.

Но Аня не улыбнулась. Что она понимает, Аллочка, невзрачная птичка. Никого у нее не было, кроме бедного Алеши. Некрасивые стареют – как листья увядают, в свой срок. А вот красивой стареть страшно.

– Вы не понимаете, – пыталась она передать свои ощущения, – я, например, подхожу на улице к кому-то и просто спрашиваю, который час. Но при этом знаю, что человек поднимет на меня глаза и… увидит МЕНЯ… Или в метро. Раньше стоило посмотреть, и место уступали. А вчера один мальчишка не уступил, – пожаловалась Аня. – Это так страшно, будто ты уже не ты…

– Ничего, скоро будут уступать по старости, – утешала Аллочка. – И вообще, скоро будешь бабушкой.

– Бабушкой? – в ужасе повторила Аня, словно такая возможность никогда не приходила ей в голову…

Маша ее раздражала. Она и стыдилась, и ничего не могла с собой поделать. Давным-давно, с тех пор как Маша начала развиваться в девушку, она вызывала у нее некоторую, почти физиологическую, неприязнь. Как к чужой женщине. О чем говорит Аллочка?

– Маша родит, я стану бабушкой?

Аллочка усмехнулась. Они с Зиной не раз обсуждали между собой – Аня никогда не была страстной матерью. «Я бы сказала, нормальной», – всегда уточняла Аллочка. А к взрослой Маше мать просто равнодушна, до неприличия. Сочувствовать Ане не хотелось. Что за проблемы, в конце концов. У Аллочки вот проблемы реальные – как жить, на какие средства приодеть Наташу, отправить отдыхать. Она такая нежная девочка! Всегда говорила: «Не надо, мама, не волнуйся…»


…Наташа прижалась мокрым от слез лицом к его рукам, как ребенок, всхлипнула на вздохе, вдохнула запах, напомнивший ей отца, – сигаретный дым, кофе, еще что-то неуловимое мужское, – и уронила голову ему на колени. Юрий Сергеевич сверху растерянно смотрел на тоненькие плечики, шейку, над которой кудрявились влажные светленькие волоски, такие трогательные. Ему почудилось, что там, внизу, Наташа поцеловала его руку. Он испуганно отдернул руку и тут же, чтобы не обидеть девочку резкостью, наклонился погладить ее по плечику. Плечо как-то удивительно торчало косточкой, но умудрялось при этом быть круглым, женственным.

– Какая ты худенькая, Наташа, – внезапно охрипшим голосом произнес он. – Тебе надо лучше кушать.

Юрий Сергеевич только собрался улыбнуться этому непонятно почему сорвавшемуся, несвойственному ему «кушать», но не успел. Наташа подняла голову, в приближающихся к нему глазах мелькнуло светлое девчоночье желание убедиться, доволен ли ею папочка. Она обняла Юрия Сергеевича за шею и, все еще всхлипывая, поцеловала.

Нет, не поцеловала, просто по-детски подставила губы, а он сам поцеловал!.. Наташа не хотела ничего плохого. Она просто была так благодарна Юрию Сергеевичу за то, что он жалеет ее сейчас, как свою любимую дочку, что в порыве благодарности она быстро положила его руку себе на грудь. Юрий Сергеевич не решался отстраниться, оттолкнуть эту ласковую несчастливую девочку, только что горько плакавшую в его руках. А рука сама начала поглаживать нежную, как у младенца, кожу, такую трогательную маленькую грудь с неожиданно нервно заострившимся соском. Наташа придержала свободной рукой задравшуюся юбку. Голые, со светлым пушком, ноги, слегка переступив, обвились вокруг ноги Юрия Сергеевича, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы было возможно еще отступить, сделать вид, будто она просто плакала, а он просто утешал, и больше ничего не было в ее подрагивающем от близкого плача теле и в его утешающих руках. Юрий Сергеевич и Наташа боязливо прислушивались друг к другу. Не ошиблась ли, не ошибся ли?

Все-таки Юрий Сергеевич заметил ее, выделил из всех. Больше в этой любви не было для нее никакого резона. Наташа ни в коем случае не соблазняла, да и зачем? Она только подвинулась в его руках так, что рука Юрия Сергеевича случайно легла на ее открытую выше коленки ногу, прижималась все сильнее, ее тонкая ручка невзначай, осторожной бабочкой, коснулась его, почувствовала – он с ней уже не отец, а мужчина.

А как бы на месте Юрия Сергеевича, очень хорошего, кстати, человека, повел бы себя любой, некий другой, среднестатистический мужчина? Двадцатилетние плечики, дрожащие на вашей груди, завитки светлых волос, поднятое к вам ангельское лицо, прижимающиеся к вам губы, рукой случайно пойманная шелковая, как у младенца, кожа…

По длинному коридору в квартире Раевских можно было прокрасться или просто пройти к кухне, будучи незамеченным увлеченными разговором хозяевами. Тактично отделяя жилую часть квартиры от гостевой, многометровый коридор был действующим лицом многочисленных забавных историй. Тридцать нетрезвых человек, растянувшись по нему, танцевали летку-енку и вдруг повалились, как кегли. Чья-то жена целовалась в одном конце коридора, в то время как ее муж целовался с кем-то в другом. А уж воспоминаний о том, как некий кто-то неожиданно, как черт из табакерки, возник среди гостей, накопилось великое множество.

Как висящее на стене ружье, коридор непременно должен был когда-нибудь, хотя бы под занавес, выстрелить неловкостью по своим хозяевам, и, конечно же, роман не был бы романом, если бы уставшая за целый день на каблуках Аня, сбросив туфли, совсем даже не бесшумно прошлепала к кухне. Думала свою грустную думу о том, что раньше могла часами на каблуках танцевать, а теперь ноги устали, отекли, и тому подобная гадость… и если так пойдет, то скоро придется купить фетровые боты с молнией посередине под названием «прощай, молодость». И вообще, она чувствует себя противной, отекшей, немолодой, и еще… Она подтянулась, чтобы, как обычно, вплыть сверкающим серебряными фарами «кадиллаком», черным лакированным красавцем, чтобы Юрий Сергеевич загудел восхищенно: «У-у-у!»

Аня замерла на пороге. Вместо восхищенного «у-у-у» она увидела… Нет, ничего страшного, не мог Юрий Сергеевич окончательно потерять над собой контроль… Аня увидела облака светлых Наташиных волос на лице своего мужа. И его руки, полностью закрывающие маленькую Наташину грудь. Аня отступила назад.

Когда-то давно, когда юная Аня только-только вышла за Юру Раевского замуж, вечера она проводила с Бертой Семеновной. И свекровь, неодобрительно ее изучая, все же посчитала нужным кое-что Ане поведать. Чтобы невестка знала, в какую семью входит. В рассказы о Сергее Ивановиче, владеющем одной пятой частью общих сапог, матушке с дипломом Бестужевских курсов, героических родах самой Берты Семеновны затесалась история о том, как Берта Семеновна сумела сохранить семью.

В семейном предании фигурировала молоденькая аспирантка и Сергей Иванович, который не просто пошло увлекся молоденькой, а именно полюбил. Берта Семеновна привечала аспирантку, приучила ее к дому, а Сергея Ивановича к мысли, что он свободен в выборе. «Вот так я считала – я его люблю, а он волен выбирать. Мне было очень больно, – говорила свекровь целую жизнь назад, – но я молчала, ни слова упрека. И Сергей Иванович оценил, остался в семье. Со мной. Интеллигентный человек обязан понимать, что его чувства являются фактом его личной биографии, а не биографии другого человека». Аня бы ее тогда пожалела, если бы свекровь не добавила поучительно: «Так должны вести себя все приличные люди».

Стоя за углом в коридоре, Аня подумала, что сейчас Берта Семеновна призналась бы в своей неправоте – невестка вовсе не «дочь буфетчицы», а достойна ее самой – по воспитанности, силе духа, выдержанности и умению владеть собой.

– Я тебя убью, сука! – заорала Аня, ринувшись на кухню, мгновенно запылав ровным ярким боевым раскрасом. Всегда краснела так, не нервными пятнами, как Аллочка, а всем своим большим и без того розовым лицом. – Ты, поблядушка малолетняя! Будешь еще под моего мужа ложиться! В моем доме! С моим мужем! – Аня притоптывала ногой, как разбушевавшийся младенец, и угрожающе заносила над Наташей руку на слове «мой», словно собиралась Наташу ударить, но передумывала на полувзмахе.

Юрий Сергеевич не спрягал себя с подобными историями, даже в молодости, даже в мыслях. Ему казалось, сам гротеск ситуации предполагает ее нереальность. Короче, вся эта немыслимая пошлость – жена, которая на глазах превращалась в рыночную торговку, близкое Анино знакомство с ненормативной лексикой, в котором он никогда ее не подозревал, – все это происходит не с ним, Раевским Юрием Сергеевичем, сорокапятилетним доктором наук, уважаемым в городе ученым и до глупости, до единого, самого тайного помысла вернейшим мужем красавицы Ани по прозвищу «кадиллак».

Он еще не признал происходящее реальным, когда заметил, что Наташа, выпрямившаяся тонкой стрункой у окна, смотрит сквозь него, как смотрят в пустую комнату через стекло, сосредоточенно и бездумно.

В Наташиной позе было что-то испугавшее Юрия Сергеевича. И действительно, ее молчание было куда страшнее Аниного крика и топота. А неподвижность страшней Аниного беспорядочного метания рук.

– Аня, подожди, девочка сейчас упадет…

Услышав его голос, Наташа пошевелилась и, все еще глядя стеклянными глазами, втянула голову в плечи. Изо всех сил пытаясь исчезнуть от крупного, наступающего на нее тела, она закрыла глаза и оказалась не Наташей, здесь, перед огромной, все увеличивающейся в размерах Аней, а скорчившимся комочком где-то в душном и темном месте, например под столом, до пола завешенным плотной, как театральный занавес, скатертью.

– Ах, она упадет! Нет, ну какая сучка! Я знала! А тебе что, молодого тела захотелось?! Смотри, чтобы она тебя не заразила, она же всем дает! – озверело брызгала слюной Аня Раевская, жена доктора наук, невестка академика.

Юрий Сергеевич отвел онемевшую в своем другом мире Наташу к выходу и торопливо вернулся.

– Девочка не виновата, виноват я. Но пойми, она плакала! Не ответить на ее порыв по-настоящему жестоко…

Юрий Сергеевич словно видел себя со стороны. Как беспомощно он лепечет что-то бессмысленное в свое оправдание. И все это было правдой или почти правдой. Он действительно чувствовал к девочке жалость, а не просто вожделение. Когда Юрий Сергеевич целовал Наташу, все было очень нежно, светло, красиво. И он чувствовал, как это ни покажется странным, что совершает акт любви, любви к несчастной девочке. Он говорил ей, что все ее любят и в жизни у нее будет так много счастья, как только она этого достойна.

– Если твоя малолетняя блядь хочет пролезть сюда, как ее мамаша к Деду, то имей в виду, что здесь, в этой квартире, – все мое!

– Аня, о чем ты говоришь, опомнись! Девочка всего-то и хотела, что любви и защиты…

– Ах, всего-то любви! Она хотела любви! Сначала любви на кухне, потом в мою постель прыгнет! Я же говорю, дрянь она, сучка, такая же сучка расчетливая, как Алка!

– Аня, я не оправдываюсь. Но очень многие люди понимают… – он на секунду задумался, – понимают любовные отношения как настоящую жалость, высшую и даже единственную степень любви и защиты…

– Молчи, ты уж лучше молчи! Нашел время для своей дурацкой философии, старый ты идиот! Она завтра принесет в подоле и скажет, от тебя! – Аня завизжала, некрасиво вытянув шею, так что напряглись жилы. – Связался с девчонкой-поблядушкой и еще плетешь что-то о жалости!.. У нее же еще подростковые прыщи… ноги тощие, руки как палки… ни груди, ничего, – вела склочную бухгалтерию Аня. – Как ты мог! Теперь я из-за тебя еще быстрее постарею… – вдруг по-детски горестно закончила она.

Юрий Сергеевич выдернул из уха проводок, обреченно прикрыл глаза. Бедная Аня! Как ужасно она кричала, как… «дочь буфетчицы»… откуда все это? Неужели двадцать лет лежало в ней, погребенное культурным слоем? Нет, Аню нельзя винить, она со своей красотой как беспомощный ребенок… Каждый человек, в зависимости от успехов и неудач, слегка колеблется в цене в собственных глазах – сегодня пусть десять рублей, а завтра, к примеру, семь. Или рубль. Или двенадцать. То дороже, то дешевле. А вот она, красивая и молодая, всегда стоила одинаково – миллион миллионов! Бедная Аня, распалась на части от одного поражения. Как спортсмен, всю жизнь дышавший только воздухом победы. А теперь она не знает, сколько она, красивая, но не юная, стоит…

Аня перевела дух и почти спокойно, с язвительным удовольствием, добавила:

– Нечего закрывать глаза и делать вид, будто ни в чем не виноват! Я иду к твоей молодой мачехе! И чтобы духу их здесь больше не было, вместе с ее тварью!..

Юрий Сергеевич махнул рукой, мол, иди куда хочешь. Виноват, во всем виноват. Но какая же гадость все эти слова, и, конечно, он виноват в том, что был он не бесплотный дух, а мужчина. Мужчина, которому природа не велит отказаться.

Аня подробно изложила Аллочке, бывшей подруге и бывшей уже теперь родственнице, все, что она думает про поблядушек-девчонок, лезущих в штаны ближайшим родительским друзьям. И какое их, девчонок этих, ждет будущее, – возможно, сифилис, а возможно, беременность неизвестно от кого, вокзальная проституция…

Аллочка с круглыми растерянными глазами одновременно по-птичьи наклоняла голову, складывала губы гузкой, мелко всплескивала руками.

– Что за тон, что за выражения у тебя, Аня! Недаром Берта Семеновна тебя так и не приняла… Ты бы еще частушки спела матерные или сплясала, как баба Сима. – Аллочка презрительно прищурилась, пряча за спиной дрожащие руки. – Ты же у нас дочь буфетчицы, – ведомая все тем же ужасом и болью, добавила она.

– Ах так! – Тут-то Аня и разошлась. – Ты пролезла без мыла, думаешь, теперь ее за богатого пристроить!

Аллочка только беспомощно оглядывалась, суетясь во все стороны на своем стуле, как курочка, топчущаяся на месте при виде петуха.

– Я тебя прошу, Сергей Иванович услышит…

– Ах, Сергей Иванович, ах, твой муж, – подбоченилась Аня. – Пусть услышит, кого он в дом пустил!.. – Но голос понизила.

– Что вы не поделили, девочки? – появился в дверях Сергей Иванович. – Кричите, работать мешаете…

– Все в порядке, – растянув личико искусственной улыбкой, застенчиво, как девочка, ответила Аллочка.

– Все в порядке, Сергей Иванович, извините, – вернулась в строй Аня. – Мне уже пора домой.


* * *

– Морщины есть? – стоя перед зеркалом в ванной, спросила себя вслух Аня строгим голосом и сама ответила: – Есть. Волосы седые есть? Ну есть. А подбородок второй? Да, да, да… Ну и до свидания! – энергично закончила она диалог с собой. – Пожалуйте на скамью запасных…

Если королевой красоты выбрали другую, значит, не ее. Аня перевела дух и боевым шагом направилась в закуток Юрия Сергеевича.

– Все, я от тебя ухожу. Я решила. – Она искоса наблюдала за его изменившимся лицом.

– Анечка, пожалуйста… неужели ты не можешь простить… за всю жизнь… всего один раз, – жалко бормотал он.

– Мужчины, – презрительно скривилась Аня.

– Аня, не нужно так, пожалуйста, прости, – глухо повторил Юрий Сергеевич.

– Я ухожу. – «Неужели он и правда думает… Как же, уйду я!» – И мне от тебя ничего не нужно, ни квартиры, ни денег… Вот, смотри! – Аня схватила с полки подаренную им на свадьбу Любинскими шкатулку. Юрий Сергеевич складывал в шкатулку свою зарплату. Размашистым движением Аня швырнула шкатулку на пол, подняла рассыпавшиеся деньги и методично принялась рвать купюры, зорко выбирая зеленые трешки, голубые пятерки из кипы красных десяток и сиреневых двадцатипятирублевок.

Тут же, в закутке, на засыпанной голубыми и зелеными обрывками, ни одной случайной десятки и тем более двадцатипятирублевки, узкой тахте Юрия Сергеевича они и помирились. Помирились так нежно и страстно, как не случалось между ними, может быть, и никогда. Если бы Юрий Сергеевич был в состоянии кому-нибудь на Анину холодность пожаловаться, ему пришлось бы жаловаться на почти всю их общую жизнь, ее тускневший к ночи взгляд он приписывал то темпераменту, ушедшему в красоту, то усталости, то супружескому безразличию… в общем, у него имелось множество объяснений Аниной вялости. А уж последнее время, когда Маша выросла, так и вовсе супружеские отношения стали для жены долгом, обязанностями, чем там еще их в романах обозначали… А тут вдруг впервые – страсть! «Какие странные все-таки женщины, – думал он, поглаживая пышное Анино плечо. – Неужели не знает, как я ее люблю…» «Какие глупые все же мужчины, – думала Аня. – Неужели не догадался, что я сейчас просто устраивала сцену…»

Понимали не понимали, а началась другая жизнь. Любовь – осмысленная, до краев наполненная зрелой близостью. Не задумываясь специально, кто же из них двоих оказался сейчас ценнее на рынке брачных ценностей, Аня немного с трона сошла, Юрия Сергеевича откровенно любила, желала и как бы заново вдруг оценила.

Они так сблизились, что Юрий Сергеевич решился пошутить осторожно:

– Ты изменщика побила, и теперь мы с тобой живем как люди! Поскандалили на сковородках, помирились, полюбились и дальше пошли.

Аня сердито фыркнула, но про себя удовлетворенно подумала: «А что, и хорошо, если как все люди…»

Юрий Сергеевич шутил, но и ему этот странный порядок вещей почему-то казался правильным. Вот только Дед… и друзья, и Аллочка с Наташей все же от Алеши ему остались…

Аллочка к ним не забегала, Наташа не появлялась, будто ее и на свете больше не было. Встречаясь на лестнице, Аллочка с Аней не здоровались. К Сергею Ивановичу, в Аллочкин дом, Аня зареклась появляться – ни за что, ни ногой. Юрий Сергеевич не настаивал, не чувствовал себя вправе, да и боялся порушить их новое чудное согласие… Сам он к отцу заходил как прежде, здоровался с Аллочкой, торопливо, не отклоняясь от курса, проходил через всю квартиру в Дедов кабинет, усаживался в гостевое кресло, и, стараясь не попадать глазами на Аллочкину фотографию на отцовском столе, спрашивал:

– Папа, как дела? Как себя чувствуешь? Что нового в институте?

И все. Дед, поглощенный своей жизнью, не чувствовал никакой неловкости, не удивлялся отсутствию невестки, не страдал от того, что прекратились совместные чаепития. Да что там, не страдал, он и не заметил. «Что это, – думал Юрий Сергеевич, – старческий эгоизм, или отец был таким всегда?.. Каким „таким“?» – строго одергивал он себя. На Машу Сергей Иванович сердился – редко приходит, должна бывать чаще, каждый день! История с Наташей и с собой в главной роли, слава богу, прошла мимо дочери. Да и самому Юрию Сергеевичу казалось, истории никакой и не было. Маша Наташиному отсутствию не огорчалась, потаенно радовалась, что та живет у себя, а не в Бабушкиной комнате у Деда во внучках.

«Что же делать, – говорил себе Юрий Сергеевич, – что же делать…»

– А знаешь, мне сегодня приснилась мама… – сказал он как-то утром Ане. Юрий Сергеевич больше не спал теперь в закутке, только в Аниной комнате. – Мама приснилась в каких-то лохмотьях, как опереточная нищенка…

– И что? – Аня все еще была хороша со сна, только глаза чуть припухали. Но ему и это нравилось, напоминало об их общей ночи.

Во сне Берта Семеновна выглядела странно, не похожей на себя. Опиралась на палку, согнувшись почти до земли. Назвала его тоже как-то по-опереточному – «сынок». В жизни не выносила просторечных «сынок, сына, дочура»… Но это была она. Спросила Юрия Сергеевича: «Ну, расскажи, сынок, что вы сами нажили? Без меня?»

Глава 4. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ БОБЫ ЛЮБИНСКОГО

Лето выдалось прохладным и дождливым, даже и не лето вовсе, а теплая моросящая скука. А в последнюю неделю августа вдруг грянула жара. Утром все с опасливой надеждой выглянули на улицу – не выкрал ли солнце ненадолго какой-нибудь развеселый Бибигон, спаситель человечества? А-а, вот оно, на небе. Ну ладно… девять утра, а уже безысходно жарко. И сегодня, в день Бобиного рождения, поплывшие от солнца, все вяло перемещались по шести соткам в тягучей, как мед, жаре.

Бобин двадцать первый день рождения, как обычно, справляли на даче. Зина мечтала о даче давно, с тех пор как в Бобином и Гариковом раннем детстве в Разливе снимали комнатку с проходной кухней в «Вороньей слободке», где с раннего утра мамаши с детками принимались кашлять, ходить в сортир, плакать и петь бодрые утренние песни. В крошечной комнатке Боба и Гарик спали на одной тахте, а Зина с Володей напротив, и Володины ноги высовывались в проходной трехметровый предбанничек, прилаженный хозяевами под кухню. Каждый вечер Зина предлагала:

– Не ешь на ночь, а то застрянешь.

И получала в ответ:

– Ну ничего, тогда я буду вешать на твои задние лапы кухонное полотенце.

– Дача… – лет десять мечтательно вздыхала Зина. – Своя, личная… Цветочки, грядка с клубникой, смородина…

Нищета аспирантско-детных лет закончилась очень быстро. Материальная жизнь семьи была вполне успешной, и Любинский давным-давно и не единожды заработал Зине на цветочки и грядки, но по лени и полному безразличию к земле и любой привязке до покупки все никак руки не доходили.

– Ты же наполовину еврейка, Зина, откуда у тебя тяга к земле? – смеялся он. – И вообще, это у тебя мелкобуржуазная отрыжка.

Дача имела название «Все как у людей» – произносилось в одно слово «Всекакулюдей». Домик-пряник в садоводстве «Орехово», шесть соток, грядка клубники, пять молодых яблонь, смородиновые кусты и чудная одуванчиковая полянка.

День Бобиного рождения, как обычно, справляли только свои. Сам Боба никого не пригласил. Близких друзей у него не завелось, приятелей институтских звать не хотелось, тем более летний день рождения по определению обидный – все разъезжаются. Так и повелось, что отмечали только семьей.

Этот день рождения был впервые «без взрослых». Прежде Любинские ранним утром сами отправлялись в город за Бертой Семеновной и Сергеем Ивановичем. Младшие Раевские заезжали за «девочками», Аллочкой и Наташей, встречались на выезде из города и оттуда одновременно выезжали двумя машинами. А на даче оказывались с разницей в час, а то и больше.

Сергей Иванович никогда не признался бы, что побаивается скорости, и, уверяя, будто ему нравится Володин стиль езды, только ему доверял отвезти себя за город. Володя перемещался с ними так медленно и осторожно, словно не в автомобиле ехал, а, проделав в днище дырки, просунул в них свои огромные ноги и задумчиво, не хуже восточной женщины с кувшином на голове, шествовал в своей машине по шоссе.

Как это у Володи получалось – вот истинная загадка любви. Володя, протискивая свое крупное тело за руль, превращался в бедствие – в один огромный орущий рот. Любое свое участие в движении он воспринимал как собственную войну, которую вел с придурками, козлами и мудаками, специально вылезшими на дорогу, чтобы его раздражать.

– А этот придурок, мать твою… Ах ты, мудак!.. – Володя ненавидел человечество, не умолкая ни на минуту. – Зина, ты только посмотри, как этот козел едет!

Зина обычно отключалась. Дремала под его рык. Что же можно поделать, если стихийное бедствие?!

Через час после Раевских к калитке «Всекакулюдей» плавно подползали «Жигули» Любинских, и Володя с Зиной со всей торжественностью вынимали из машины Берту Семеновну с Сергеем Ивановичем, со скромной важностью следовали за ними по дорожке, гордясь тем, что так ловко доставили академика с Бертой Семеновной, а те не поленились, приехали. Потому что одна семья. Но так было прежде, а теперь все было другое.

«Своя Бобина компания», вот она – Маша, Наташа, Гарик… теперь к ним прибилась славная девочка Нина, такая всегда услужливая, улыбчивая, и парень этот, слишком уж… не то чтобы красивый, а притягательный, Зина сама этого мальчишку чувствует как мужчину.

Нина и Маша как с утра бесчувственными колобашками опрокинулись на траву, так и лежали недвижимо, мечтая только об одном – чтобы совсем не надо было двигаться и кто-нибудь перекатывал бы их в тень. Неловко было валяться, пока Зина суетилась со столом, но и встать невозможно.

– Пусть Наташка помогает, она самая хорошая, – пробормотала Маша заплетающимся языком. – Я про нее стихотворение сочинила, не расскажу, лень…

Нина приподнялась на локте и пощекотала Машину пятку.

– Читай.

Какое счастье – быть хорошей!

Своей не тяготиться ношей,

Не знать обид, не ведать гнева,

Чужого не желать посева,

Бежать на помощь, если нужно,

Давать взаймы, жалеть недужных,

Всегда поддерживать беседу

Во время скучного обеда

И участи не ведать горше,

Чем это счастье – быть хорошей.

Забыв похвалить стихотворение, Нина резко притянула к себе Машину голову и зашептала, оглядываясь в сторону дома:

– Слушай, я от жары самую главную сплетню забыла!

Маша приладила себя к Нининому рту поудобней.

– У меня есть одна знакомая… – начала Нина.

Не было места, где бы у Нины не нашлись друзья, знакомые, друзья знакомых или знакомые друзей. И в самом институте, сердцевине семейной жизни Раевских, в Наташиной группе, нашлась у Нины подружка.

Так вот, подружка. Оказывается, в институте Наташа тихонечко, как мышка-норушка, за Бобой ухаживала. На лекциях рядом устраивалась, в столовой старалась сесть за один стол. Как тень, робкая такая тень и настойчивая. Это было тем более удивительно, поскольку в институте общественная ценность Наташи была неизмеримо выше, чем Бобы. Наташа – общепризнанная красавица, рассказывала подружка, высокая, узкая, с бесконечными ногами. А Боба что – полный и невысокий, ростом чуть даже ниже Наташи, если только она не в тапочках, сутуловатый, с ранними залысинами и обиженным лицом. Умный, конечно, признавала подружка. Умный, но со странностями. Не компанейский, вечно с книгами. Зачем человеку всегда быть с книгами? Да и характер у него неприятный. Смотрит как-то так, что к легкому общению не располагает. То, что Наташа к нему неравнодушна, всем казалось странным. Да и к тому же еврей. Не то чтобы недостаток, но ведь очевидно, что не очень перспективный… В общем, в подружкином донесении Наташа с Бобой получались Красавица и Чудовище.

– Да ерунда эта твоя сплетня, – лениво отозвалась Маша. – Этого не может быть, потому что не может быть никогда…

Подошел Боба, постоял над ними, будто размышляя, обижаться ему или нет.

– Все шепчетесь. – Он неловко погладил Машу по плечу. – Тебе не надоело валяться?

– Бобочка, кисочка, я еще полежу, – не открывая глаз, простонала Маша, в знак внимания обессиленно махнула ногой в его сторону и, не стараясь понизить голос, сладко пробормотала: – Боба – мой толстенький плюшевый мишка, какая может быть роковая страсть… Давай лучше еще поспим… Пока Антон не приехал…

– Тетя Зина, я настригла салат. – Низко наклонившись над кухонным столом, Наташа припала к банке майонеза. – Заело, не открыть. Нет-нет, я сама. Вы салат заправите? Мама мне не доверяет заправлять.

– Как ты мелко режешь, вот уж действительно «настригла», – удивилась Зинаида Яковлевна, рассматривая мелкие, словно не человек резал, а машина, квадратики картошки и морковки в керамической салатнице. – Я сама всегда кусищами кромсаю.

– Еще надо ветчину нарезать, и все, – подняла Наташа от салатницы гладкую светлую головку.

«Какая хорошенькая», – привычно подумала Зинаида Яковлевна, вытирая руки о старенькие тренировочные брюки. Она упорно считала, будто на даче, даже в день рождения, донашивают все, что всего на полшага отстоит от того, чтобы стать хозяйственной тряпкой. Наташа рядом с ней смотрелась манекенщицей, по недоразумению оказавшейся на тесной кухне, заставленной разнокалиберной мебелишкой.

– Как ты умудряешься не пачкаться и не потеть. – Зина недоуменно рассматривала черную шелковую юбку в белый горошек, идеально наглаженную белую блузочку с хлопковым кружевным жабо, ленту в волосах из такого же материала, что и юбка, черный шелк оттеняет светлые легкие волосы. – Ты всегда с лентами в волосах. Сколько же их у тебя?

– Семнадцать, – застенчиво ответила Наташа.


* * *

Зина грустила. Она не любила перемен, а со смертью Берты Семеновны все как-то неприятно изменилось. Растерявшись, все они почти два месяца просидели вокруг Деда, как в стеклянной колбе, старались их большую особенную семью сохранить. А Сергей Иванович взял да и разрушил семью, будто ткнул в колбу своей палкой. Женился. На Аллочке. Зина больше всех этим чудовищным браком возмущалась, больше Раевских.

– Это же позор, просто позор для всех нас! – заявила она Володе.

– Расслабься, Зина! Может, ты сама мечтала за Сергея Ивановича замуж? – усмехнулся Володя.

Но она-то знала, видела, что он так же оскорблен, как сама Зина.

Звать Аллочку на дачу Зина решительно не хотела. Позвать Раевских и не пригласить Сергея Ивановича с Аллочкой она все же не решилась, а вот так, вроде Боба вырос и зовут только детей, очень получилось хорошо – и приличия соблюдены, и не демонстративно. Тем более там, кажется, еще что-то произошло. Аня перестала к Сергею Ивановичу заходить, ничего Зине не объясняя, Аллочка больше к Раевским не забегала, ничего Зине не нашептывала… Зина, в свою очередь, на них обиделась, виду не показала, но, как выразился Володя, «зубы наточила». Для нее, столько лет считавшей их своей семьей, не было горше обиды, чем ощущение, что ЕЙ ЧЕГО-ТО НЕ СКАЗАЛИ. Как в детстве, когда у подружек вдруг появляется от тебя секрет, и, кажется, все на свете отдашь, только бы поделились, только бы не отпихивали в сторону, вредины такие!

– Наташа, а что там у мамы с Аней происходит? Они что, поссорились? – небрежно, словно между прочим, спросила Зина, делая вид, что тщательно протирает полотенцем бокалы.

– Не знаю, тетя Зина. – Наташа смотрела на нее преданными глазами и улыбалась нежно. – По-моему, все в порядке.

– Нет, но они же друг к другу не ходят! А мне не говорят! – возмущенно фыркнув, моментально сдала позиции Зина.

– Не знаю, – еще нежнее улыбнулась Наташа, – все хорошо.

– Не знаешь… А ты знаешь, что твоя мама заставила Деда ее прописать? В квартиру Берты Семеновны? В Машину вообще-то квартиру! А тебе-то тоже при таком раскладе квартирка досталась!

Наташа молча размешивала салат.

– По-моему, соли не хватает, – задумчиво отозвалась она. – Попробуйте вы.

– Тьфу, ну и партизанка ты, Наташка! – Зина засмеялась.

Ладно, и так все понятно – в квартире дело. И правильно, что Аня перестала со свекром и Аллочкой общаться. Кому понравится, когда твое законное отнимают. А что не сказали Зине, и это понятно – не принято у Раевских такое обсуждать. Юра наверняка считает, что отец вправе поступать как хочет… нет, все-таки Юрка Раевский – святой. Попробовал бы у Зины кто-нибудь Гарикову квартиру отобрать!

– Боба, Маша, Нина, к столу! – крикнула Зинаида Яковлевна. – Гарик ждет.

Нина послушно поднялась и побрела к дому, а Маша, не поднимая головы, крикнула:

– Тетя Зина, пожа-алуйста, можно, еще немножко полежу! Не могу-у я…

Зинаида Яковлевна вытерла руки и взглянула в окно.

– А вот и Антон ваш приехал.

Маша как будто и не дремала полдня ленивой кошкой, рванулась на голос Антона, на ходу натягивая футболку, сипловато со сна затарахтела:

– Наконец-то, ты что так долго, ты же хотел приехать утренней электричкой, мы тебя ждем-ждем…

– Раечка, ты в этой футболке просто грудь на ножках! – улыбнулся Антон, и Маша мгновенно расцвела, губы кокетливо выпятила, заблестела глазами.

Случайно поймав Бобину напряженную гримасу, старший Любинский неодобрительно оглядел троицу – переминающуюся на тонких ногах Машу, Антона, подчеркнуто длинноногого и плечистого рядом с Бобой, не сводящего взгляда с Машиной торчащей под узкой футболкой груди.

– Почему ты его пригласил? – улучив момент, требовательно спросил он сына.

Боба пожал плечами.

– Почему? – наливаясь злобой, настаивал Любинский. – Маша тебе велела? А ты как баба…

Боба опасливо покосился на отца. Да, конечно, Маша хотела, чтобы они все дружили. Но это была не окончательная правда.

После того как они все вместе так долго почти взаперти просидели в Дедовой квартире, он и сам толком не мог определить их к Маше отношение. Не в том смысле, как они оба к ней относились, это как раз было очевидно, – он, Боба, Машу любил, и Антон тоже любил, потому что не любить ее невозможно. А в том смысле – кем они ей теперь приходились, ей и друг другу.

Его, Бобиной, девушкой Маша определенно не была. Любовные отношения между ними прекратились со смертью Берты Семеновны. Маша так умудрилась устроить, будто напрочь забыла, что у них была близость, всей своей ласково-небрежной манерой показывала – Боба для нее самый близкий-любимый дружок, и всегда было так и больше никак. Смотрела сквозь него нежно-ускользающе, когда он пару раз попытался свои бывшие права предъявить.

Боба ее погладит, и Маша тут же радостно погладит его в ответ – так ласково, как любимого пуделя, так что в другой раз поостережешься. Качнется к ней поцеловать, и она сама его в ответ поцелует – в нос, с громким чмоком. Но и от себя не отпускала, подчеркивала их особенную близость и его, Бобину, любовь вполне имела в виду. Сны с Машей и Антоном в главных порнографических ролях Боба больше не видел, и это необъяснимым образом давало ему уверенность, что и в жизни между ними не происходит теперь ничего иного, кроме дружбы. Так они и дружили.


К Антону Боба привык, это раз. Хотел узнать, какой же он на самом деле, этот Антон, при виде которого Маша возбужденно хихикала, кривлялась, стеснялась – в общем, переставала быть собой-Машей. Так что Боба с некоторым мазохистским интересом в него заглядывал, это два. И еще одно. Вдруг обнаружилось, что Антон – не жлоб, а милый и остроумный, шутит, анекдоты рассказывает, умеет все, что Боба не умеет. Легкий он очень, этот Антон, необременительный ни для себя, ни для других. В дружбу не лезет, отношения необязательные поддерживает. Самокопателю Бобе это пришлось по душе. Только одной темы они избегали – о женщинах. Женщины вообще и конкретно, как говорят англичане, – генерально и приватно. Маша капризничала, дулась, требовала от Бобы чего-то, – Антон пытался понимающе, с приятно взрослым ощущением мужской солидарности, с Бобой переглянуться. Но его взгляд оборванно повисал, как непринятая подача. Такой близости Боба не допускал.

– Давайте все к столу, несите стулья на веранду, – позвала Зина и, оглядев компанию, радостными муравьями тащившую разномастные стулья, который раз за сегодняшний день подумала: «Нет, все не то, что раньше…»

Пока в суете, обычной в последнюю минуту у накрытого стола, все пересмеивались, устраивались, пересаживались, Наташа медлила, стояла чуть поодаль.

Поймав Машин взгляд, Боба приглашающе повел глазами на соседнее с собой место. Маша замешкалась, и тут Наташа сделала крошечный рывок и, тактично оглядевшись, вроде как будто больше некуда сесть, стесняясь, уселась рядом с Бобой.

– Боба, а ты знаешь, Наташа почти ангел, – сладким голосом произнесла Маша. – Смотри, все полуголые, потные, только наш ангел наглаженный и стерильный. А я вот не ангел. Но я бы не смогла вот так, тихонечко, гнуть свою линию, ни на кого не обращая внимания. Мне бы сказали: «Ты что делаешь, наглая морда, с ума сошла!» А ангелу хорошо, ему все можно.

Наташа сидела неподвижно, смотрела прямо перед собой, сохраняя на лице вежливую полуулыбку в пространство.

– Ну что, выпьем за Бобу, – встал Любинский.

– Здоровья тебе! – пожелала Зина.

– Успехов в учебе, – нежно переливаясь голосом, добавила Наташа.

– Бобочка, солнышко! Я хочу, чтобы ты всегда оставался таким – самым добрым, самым преданным, самым родным на свете! – Расшалившись, Маша перегнулась через Наташу и чмокнула Бобу в нос.

– Я желаю своему старшему сыну, – Любинский выделил голосом «старшему», – чтобы он наконец стал мужчиной!

– А ваш младший сын – мужчина? – кротко поинтересовалась Наташа.

Что-то странное носилось в вечерней духоте. Уставшие от жары, весь день все говорили медленно, предпочитая отделываться междометиями, и вдруг понеслось – такие странно-откровенные фразы, будто люди находились под наркозом. Как будто в каждого вселился свой отдельный бес.

В ответ Наташе Володя Любинский подробно объяснил, что означает быть мужчиной. И добавил, что Бобе полезно брать пример с младшего брата, который своей целеустремленностью добился уже значительно больше, чем его сверстники.

– Наш тренер говорит, ничто так не формирует характер, как каратэ, – начал Боба, но его никто не поддержал.

Зина пожелала Бобе удачного будущего и предложила выпить за большую семейную удачу – один Гариков рассказ должен был к зиме выйти в «Неве», а другой рассматривала «Звезда». И по слухам, намеревалась принять к публикации.

– Только зимой? Так долго, – удивилась Нина, надеясь перевести внимание родителей на Бобу.

– Все журнальные публикации очень строго выбираются, проходят строгий отбор и согласования. – Дальше последовал долгий рассказ о подводных камнях, делающих Гарикову удачу еще более значимой, и о подробностях семейного ликования. – На Гарика вся надежда!..

Гарик сегодня был молчаливым утомленным гением. Антон размышлял, не горько ли Бобе на собственном дне рождения слышать восхваления брата, а сам Боба, откинувшись на стуле и скосив глаза, следил за Машиными пальчиками, под столом поглаживающими Антона.

– А вас не интересует ваш старший сын? Не Гарик, – пояснил Антон. Он, похоже, сегодня тоже был не один, а с собственным бесом. – Что у тебя с каратэ? – громко спросил он. – Расскажи, интересно.

– Да ладно, – смутился Боба.

Сначала произошел позор. Самый огромный из позоров, какой только представлял себе Боба. Сообщив небрежным взглядом, что каратэ – не для увальней, тренер наотрез отказался его взять. Боба мямлил что-то насчет испытательного срока, что он будет очень стараться, что очень надо…

Тогда тренер густым басом объяснил Бобе, что каратэ с восемьдесят четвертого года объявлено опасным асоциальным видом спорта, и сегодня секция называется «рукопашный бой».

– Мы надели другую форму и вместо «делаем удар» говорим «делаем движение», – с обидой вздыхал тренер. – Если хочешь, чтобы я когда-нибудь допустил тебя к спарингу, тебе придется сначала добиться успехов в ката – это формальные, обязательные упражнения. Они требуют сосредоточенности и упорства.

Боба приободрился. Упорство и сосредоточенность – это он может.

– Как только я допущу тебя к спарингу, ты получишь по морде.

Тут Бобе стало очень страшно. Похожий на гориллу с добрыми глазами тренер, видимо, любитель поболтать, больше не произносил страшных слов «по морде», а рассказывал о философии запрещенных видов боевого искусства. Бобе так нестерпимо захотелось в это переодетое рукопашным боем каратэ, будто это его единственный шанс – стать, доказать, измениться, быть.

– Ладно, приходи, – разрешил тренер, и оказалось, что Бобино упорство не бесполезная вещь.

Через полтора месяца тренировок – ручьем стекающего с футболки пота, унизительно спертого дыхания – он уже почувствовал себя уверенно.

– Тренер сказал, что, если так пойдет дело, меня через год допустят к спарингу, – тихо ответил он Антону. – Оказалось, что у меня координационные способности… наверное, от страха проявились. А что у тебя с работой?

Хороший парень Боба, думал Антон. Поинтересовался проектом, в который Антона взял мастер-архитектор. Приятелей-собутыльников полно, а вот такого, чтобы нормально тебя выслушал, нет. А Бобе нормально про свои дела рассказывать, он слушает внимательно, вроде даже переживает за тебя. Правда, иногда в Бобиных глазах что-то такое мелькало, как будто из мягкой бархатной подушечки выскакивала иголка, целилась в собеседника и пряталась обратно в бархат. Наверное, казалось. Хороший он парень, а в семье его гноят. А еще интеллигентные люди!

– Тетечка Зиночка, а тохт будет? – спросила Маша детским голоском, и старшие Любинские растроганно засмеялись, вспомнив семейную байку о том, как трехлетняя Маша весь вечер спрашивала, картавя, будет ли «тохт», и, обнаружив, что торта не будет, от злости укусила подушку, выпустив в комнату облако пуха.

Зина кивнула, и Наташа направилась на кухню за тортом.

Наташа внесла торт – любимый Машей коричневый корж, густо намазанный сметанным кремом и выложенный сверху ягодами.

– Чур, мне вишенку! – закричала Маша.

– Пересядь ко мне, а то этот ангел так надушился, – прошептал в ответ Боба, – неужели она сама пахнет еще хуже, чем эти мерзкие духи…

– Тише!

Маша бесцеремонно ткнула Бобу пальцем в бок и с видом воришки, застигнутого на месте преступления, покосилась на Наташу. Наташа нисколько не изменилась в лице. Значит, не услышала. Ф-фу, слава богу! Бабушка говорила, сплетничать – грех. Достойный человек не только не станет пересуды разводить, но и не услышит чужих сплетен.

Отвалившись от торта, Маша смогла вновь уделить внимание происходящему. И поняла, что день рождения выходит неправильным – склочным и невеселым.

– Ребята, – дурашливо закричала она, – опомнитесь, это мы от жары такие злобные! Наташка, прости меня, пожалуйста, я больше не буду называть тебя ангелом! Все немедленно простите всех!

– Да-да, – закивал Володя. Ему было неловко. День рождения у парня, а он со своими нравоучениями! Был бы Юра Раевский, он бы не позволил так все испортить. А Принцесса какая умница. – Бес попутал! – радостно признался он.

– Лично я чувствую себя пожилым объевшимся червяком, – старушечьим голосом задребезжала Маша. – Я посижу, а вы, молодые, можете поиграть в пинг-понг.

– С ума сошла, даже сейчас еще душно… и темнеет уже, – лениво откликнулся Боба.

Гарик оживился, но выразить желание прямо казалось ему недостойным, поэтому он с показным безразличием ждал.

Зорко следившая за выражением его лица Зина одобрительно кивнула:

– Играйте-играйте, а то вы все какие-то вареные, от этого и злитесь. Я сейчас фонарь зажгу.


…Азартно покрикивая, Нина бегала-носила свое полненькое тело вокруг стола, мазала и смеялась каждой своей непринятой подаче.

– Я выиграл, – крикнул Боба, – кто со мной?

– Гарик, давай ты, – предложила Маша и направилась к Антону.

Увидев, как Гарик с напряженным лицом, будто жизнь свою на кон поставил, привстал со своей любимой ракеткой в руке, Зина напряглась. Она всегда волновалась – как бы не обидели Гарика. Чтобы не взволновался, не расстроился, не проиграл, а лучше выиграл.

Гарик выигрывал. Владимир Борисович и Зинаида Яковлевна расслабились, заулыбались.

– Ну, Боба, давай! – закричала Маша, наблюдавшая за игрой, примостившись на корточках под кустом. – Бо-ба, Бо-ба!

Боба встрепенулся, собрался, а Гарик напрягся, и вместе с ним напряглись родители.

– Боба, давай, – тихо сказала Наташа, незаметно прислонившаяся в сторонке к яблоне.

Странно, подумала с внезапной завистью Нина, что она в Бобе разглядела? Чего другие не видят? Вот Бобины толстые коленки. Видно, что плюшевый. Машу обожает, тоже видно, и больше ничего. А для Наташи – он, наверное, мужчина, сильный, пугающий. Это справедливо. Чем больше в мире любви, тем лучше. Жаль только, не получалось так, чтобы все-все всем-всем ответили. Наташа любит Бобу, Боба любит Машу, а Маша любит Антона. Сама Нина еще никого не любила. Вообще была какая-то поздняя, все уходило в дружбы… Что там у них происходит?

А-а, Боба начал играть всерьез. Гарик кричит, отбегает, возвращается…


– Мне пора на электричку, – тихо сказал Антон в общей суете.

– Как? Ты не остаешься ночевать? – растерялась Маша. – Давай отойдем! – Она потянула Антона в темноту, к смородиновым кустам.

Маша возлагала на сегодняшний вечер большие надежды. Антон последнее время опять принялся исчезать. Только он умел вот так: позвонил – не позвонил, пришел – не пришел. Встречаться наедине им было негде – у Нины нельзя, Маше казалось, что только она войдет в эту комнату – ее стошнит. Дома тоже не получалось. Боялась, что опять случится то странное с ней – сожмется и не впустит его. Да и он не хотел – смеялся и говорил: ладно, мол, что не впустит, а вдруг не выпустит… И еще, дома как-то стало от родителей тесно. Весь дом заполняли теперь их улыбки и еще что-то непонятное.

– Как, ты можешь сейчас уехать? А я? – не веря, что он всерьез, требовательно, с сознанием своего права, спросила Маша. – А я?! Мы с тобой вместе или нет?

– Раечка, как ты не понимаешь, я уже давно с тобой расстался… Просто не было случая тебе сказать.


…Гарик разнервничался, начал мельчить, мазать и вдруг с размаху шваркнул ракеткой по столу. Старенький стол вздрогнул. Гарик еще раз промазал и с силой разломал об стол ракетку пополам.

– Я не выигрывал у него, мама! – испуганно пробормотал Боба. – Он сам расстроился, я не виноват…

Неловкую ситуацию спас Антон. Выступив из темноты, пожал руку Бобе, чинно поблагодарил Любинских, махнул рукой девочкам – пока! Старшие Любинские еще не успели привести в порядок сердитые лица, как он скрылся за поворотом.

– Эй, ты куда? – вскрикнула Нина вслед убегающей за ним Маше.

…Маша догнала Антона, задыхаясь, вцепилась в руку, все еще не понимая.

– Почему так неожиданно, что я сделала? – Она со всхлипом вдохнула душный воздух. Показалось, не в книжном, а в буквальном смысле перестали держать ноги. Как это вдруг, посреди жизни, посреди разговора, когда все было хорошо и ничего не предвещало! Вот так с ним всегда. Только расслабишься, он тебе – раз и удар под дых.

– Ну, Раечка… – Антон явно скучал и не знал, что ответить.

На эту скуку Маша и отреагировала:

– Я просто хотела тебя спросить… где моя книжка, ну помнишь, серая такая невзрачная книжечка с картонной обложкой. «Пустынники». Поэма А. Крученых, – издевательски четко произнесла она каждое слово, ужасаясь тому, что говорит. – Букинистическая ценность. Ты ее взял домой посмотреть. И не отдал. Если ты сегодня со мной решил расстаться, то где же моя книжка?..

– Бедная ты, Раечка, – отозвался Антон уже из далекой темноты. – Я просто забыл, понимаешь? Зачем мне ваша книжка?..

Маша медленно брела к дому. Зачем она это сделала? Зачем, зачем…

В конце лета Володя Любинский почему-то всегда задумывался о вечном. Проходит жизнь, взрослеют дети… И сейчас, смягченный коньяком и печалью теплого августовского вечера, не кричал, а говорил с сыном почти интимно, тихо и размеренно.

– Я с тобой как мужик с мужиком. Ты пойми, Маша чудная девочка, наша принцесса… Только она не для тебя.

Боба стоял перед ним как первоклассник. Смотрел в сторону, покачивал ногой, покусывал губы.

– Ты уже сейчас не мужик, а готовый подкаблучник… – Отец говорил с такой энергичной силой и в то же время так необычно доверительно, мягко, почти любовно, что Бобе показалось, он изнутри плачет, так его обожгло. – Из тебя ничего не выйдет, так и будешь всю жизнь ей в глаза заглядывать… Не крути пейс! – не удержавшись, рыкнул Любинский.

Боба смотрел в сторону, покачивал ногой, покусывал губы и повторял про себя: «Уйду из дома. Все. Уйду из дома».


* * *

…В саду никого не было. Маша посидела, скорчившись, под кустом смородины, пощипала квелые августовские ягоды и, заметив в окно веранды Бобину тень, метнулась к дому. Постучала в окошко – выйди.

– Боба! Я решила – мы с тобой поженимся. Сейчас пойдем скажем всем, а завтра подадим заявление. Ты рад?

Боба молчал.

– Боба! – Маша немного потрясла его за плечи и вразумляюще повторила: – Поженимся. Мы с тобой. Ты рад?

Она нисколько не чувствовала себя лживой и расчетливой, как те женщины, что прикидывают свои силы, расставляют своих поклонников сложными геометрическими фигурами и, постепенно выбирая предпочтительные, возможные, запасные варианты, берут то, что остается или само идет в руки, а не то, что хотелось.

У нее всегда было две любви, две жизни, и обе одинаково дороги и бесценны. В том эйфорическом состоянии Маше даже какое-то величие чудилось в том, что она наконец-то делает выбор.

– Ты рад?!

– Как я рад, как я рад, что поеду в Ленинград, – машинально пробормотал Боба. – Нет, не рад. И мы не поженимся. Мы сейчас попрощаемся, и утром ты уедешь. А лучше убирайся сейчас. И на этом все. – И прозвучало это не истерически, а так по-новому жестко. Маша взглянула на него кротко и поняла – с Антоном можно было выяснять отношения, играть, расставаться, мириться. С Бобой – страшно. Вот так, именно страшно. Боится она его, вот и все.

– Поедем домой, Нина! – жалобно, с готовыми к отказу глазами попросила Маша. – Только когда все заснут. Пожалуйста!

Нина согласно кивнула.

– Господи, Свининка, какое счастье, хоть ты меня не бросила! – Маша слабо всхлипнула. – У всех неожиданно выросли рога и копыта! Я боялась, вдруг ты тоже мне скажешь: «Уходи, Маша, вон, подобру-поздорову, я с тобой больше не играю!»

Через несколько дней Маша с большой компанией поехала в Москву на выставку Дали. Старой мухинской компанией. Все те же, но без Антона, объехали все дачи, где гостевали летом, собрали бутылки, сдали и на три рюкзака бутылок поехали в Москву. Когда сдавали бутылки, пока в поезде Дали обсуждали, было не больно и даже весело. А когда всей компанией вывалились из Московского вокзала на площадь Восстания, попрощались и разошлись – тут же началась жизнь без Антона. В мастерской Маша однажды видела страшное – как ломает… Эти первые без него в Питере часы и были все равно что ломка.

– Он унес с собой твою душу, – патетически заявила Нина, увидев в дверях Машу с ввалившимися от разгульной ночи в поезде глазами.

– Не очень-то крепко моя душа держалась в теле, если ее можно походя унести в авоське… – храбро ответила Маша.


У Машиной души и Машиного тела никак не выходило сейчас жить впопад, так они и шлялись по Питеру в отдельности. Она не хотела быть с собой. Как не хочется общаться с ненужным, неинтересным человеком. Часами просиживать у Нины означало все то же – быть с самой собой. Оставалось одно – вернуться в мухинскую компанию. Кончилось лето, начиналась новая жизнь, кто где побывал, кто что повидал, – прежние связи восстановились легко. Маша панически боялась встретить в Мухе Антона, потому как снова стать мухинской барышней было невозможно. Но мухинские связи легко потянули за собой другие, то, что называлось тусовкой, и понеслось…

Каждый день Маша, как муха на липкой ленте, вяло тянулась пить кофе из «Сайгона» в ВТО, из дома в дом, из мастерской в мастерскую… Тусовка, она и есть тусовка – для своих членов спасение. Личной жизни у тусовщиков не было, только общественная.

Ощущение, будто она спивается, – сегодня выпью, а завтра брошу, и бросить можно в любой момент, только вот сегодня еще раз схожу, а завтра уже начну жить, – сопровождалось вялым безразличием. Маша просыпалась уже с утра вялая, прокисшая, смотрела в окно на моросящий дождичек. Да и какая, на самом деле, разница, пойдет она в академию сегодня или завтра? Под пластинку Леонарда Коэна, под саундтрек из «Крестного отца» жилось почти хорошо. Или по крайней мере НЕ плохо.

Изо дня в день одни и те же лица. Машины курточки и свитерки носили все по очереди, и она носила чью-то одежду, – так было принято. Забавно, но, плавая каждый день по одним и тем же дорожкам, с некоторыми она так и не познакомилась. Всегда была девушка с белым ленивым лицом, которое все состояло из мешочков – мешочки под глазами, щечки-мешочки, мешочки грудей, которые так и хотелось назвать неактуальным в Машином лексиконе словом «сиськи». На девушке из мешочков Маша обнаружила свою синюю вельветовую куртку. Еще всегда был человек с волнистым носом, в черном берете даже в жару, из-под берета торчал завитой, как у собачки, хвостик. Хвостик он укутывал в Машин полосатый шарф.

Машино тело круглосуточно шаталось по квартирам и опустевшим к осени дачам. Квартирные выставки, чтение стихов, споры о Боге и советской власти, об «экзистенциальном, трансцендентном, маргинальном» часто сопровождал запах травки – единственное, против чего ставила четкий заслон Машина душа. Совсем уж маргинальных компаний Маша чуралась, у кого «депрессив», у кого «маниакал», не вникала.

Что-то происходило с Машей, несвойственное ей прежде. Словно кто-то выключил в ней свет, и ее всегдашнюю в себе уверенность щелчком с нее сбили. Чтобы вернуться к себе, любимой и желанной, необходимо было уверенность постоянно поливать и удобрять.

Она, конечно, вела себя не как положено хорошей девочке, внучке академика, профессорской дочке Маше Раевской. Отзывалась на каждое поглаживание, на любое проявление внимания, даже понимая, что это всего лишь «нежное вожделение», и, благодарная даже за «нежное вожделение», если избегать эвфемизмов, просто-напросто спала со всеми подряд.

Она оставалась ночевать. В гостях, в мастерской. Остаться ночевать означало ночевать с кем-то. В обмен на постель можно было получить самиздатовские книжки, информацию, умные разговоры, ощущение себя взрослой, по-декадентски томно-испорченной и немного тепла. Тусовка тем и была хороша, что создавала атмосферу семейного тепла, связанности, близости.

Чем больше «фактов», тем больше любви, тем интереснее кино, которое она смотрела про себя – про всеобщую к себе любовь. Об удовольствии речи не шло. Ни с кем и никогда, ни разу. До полового акта тело понимало, что его любят, хорошо, а дальше вступала душа. А душе все было безразлично.

Обиженным равнодушием души Маша уверенно объясняла, что роль секса сильно преувеличена. У человека имеются три сфинктера, ну и что! Сфинктеры при оргазме сокращаются, вот и все! А глупое человечество развело вокруг этого факта всякую дребедень. Красиво рассказывать про сфинктеры научил Машу один знакомый студент-медик, безуспешно пытавшийся добраться до ее тела.

– И что же ты, Княжна, всем сразу даешь? – поинтересовался один из ее… партнером не назовешь, любовник – решительно не подходит… пожалуй, лучше всего будет «партнер по ночеванию». Княжной называли Машу в тусовке. Она не удержалась и немного наврала про себя по старой привычке. Совсем немного, всего лишь про свою принадлежность к роду декабриста Раевского.

– Бис дат, кви цито дат. – И перевела с латыни: – Вдвойне дает тот, кто дает быстро.

– Ты, Княжна, – интеллектуальная блядь с философским уклоном, – отозвался парень. Смешно и необидно.

Маша и не обиделась нисколько. Просто… все ее предали. И ничего у нее не осталось. Просто… такой у нее образовался способ контакта с окружающим миром. ЕЕ же предали, вот и она… тоже… а вдруг обнаружится, что секс – не только сокращение сфинктеров, а еще и отмычка к душе, ключик, с помощью которого можно попасть в человека.

И Бабушка говорила, что в жизни должно случиться много встреч. Встреч у Маши было столько, что Бабушка проявила бы недовольство. И хотя каждый претендовал на неповторимость, среди «встреч» можно было выловить целый сачок схожих, как яйца в картонной клетке. Успешно-неуспешные, хрипловатые, в черных свитерах, пьяно-нежно-хамоватые, бормочущие под гитару Бродского, смотрели на Машу так, будто она единственная. Маша уже была единственной, спасибо, больше не нужно. С теми, кто хотел отношений, говорил о любви, Маша не спала, играла в кошко-мышкины игры. Лучше уж так… ночевать.


Маша никогда не считала, что все происходящее у нее с мужчинами совершается только для того, чтобы обсуждать потом с подругами. Она ничего не рассказывала Нине. Та обижалась, волновалась, с кем же Маша сейчас встречается.

– Со всеми встречаюсь. Секс – это ключик к человеку, а мне интересны люди, особенно мужчины, – честно объяснила Маша.

– А спросить, как зовут, не пробовала? – пробурчала Нина и тут же попросила прощения. – Ты, как всегда, все врешь, выдумываешь про себя!

В академии Маша бывала ровно столько, сколько требовалось, чтобы не выгнали. Общение с Дедом свелось к вежливому визиту согласно распорядку. Родители смотрели на нее, Маше казалось, разочарованно. Маша их, как могла, избегала. Любинские были уверены, что той августовской ночью Маша была перед ними, перед Бобой, перед всей их дружбой виновата. Поэтому и уехала ночью, не захотела даже попрощаться. Боба сделал Маше предложение, и Маша ему отказала. Отказала оскорбительно, иначе почему Боба ушел из дома? Никто не знал, где он. В институте не появлялся – пятый курс, ужас! Зина и Володя не хотели Машу видеть – она причина всему.

Любинские всегда знали, что у них два сына. А тут вдруг остался один. Боба не появлялся, и они рассердились уже на всю семью Раевских. Не звонили, не приходили. Вообще как-то все расстроилось. После ночевки в одной из квартир Маше достался бесхозный щенок. Хозяева сами не знали, откуда он у них появился. Кто-то из гостей забыл или сам по себе завелся. Щенок был черный, сомнительного происхождения и необычайного добродушия. Он себе Машу сам приглядел, выбрал в хозяйки, и Маша ответила ему взаимностью так же благодарно, как отвечала тогда на любой к себе интерес. Привела щенка домой, закрылась с ним в своей комнате, вечером вывела к родителям.

– Назовем его Найджел, – предложил Юрий Сергеевич. – А звать будем Найди. Найди, Найди, иди ко мне, малыш!

Малыш за пару месяцев раскрылся как черный терьер – огромный, нахальный, и, как оказалось, добродушным он только притворялся. Гулял с ним всегда Юрий Сергеевич, Маша если и возвращалась ночевать домой, то поздно, и вставала поздно. Каждый день, как в детстве, засыпая, обещала себе с завтрашнего дня стать хорошей девочкой. А днем опять жила как жилось. Как мышка из анекдота: мышка плакала и кололась, но продолжала жрать кактус…


Маленькую принцессу из любимой книжки спасло чудо. Может, чудо перестройки было устроено для того, чтобы спасти Машу? 29 декабря семья Раевских ожидала посадки на рейс авиакомпании «Аэрофлот» Ленинград – Лос-Анджелес. Университетский городок Беркли: Калифорния, Америка, другая планета.

Юрий Сергеевич Раевский уезжал по контракту с американским университетом одним из первых. Все решилось на удивление быстро. Как и другие ученые с известным в научной среде именем, Раевский изредка получал разрешение опубликовать свои статьи в европейских и американских научных журналах. Вдогонку статьям на институтский адрес обычно приходил небольшой, но полезный Ане и Маше гонорар в чеках, что давало возможность ненадолго очутиться в месте, приближенном к капиталистическому раю, – сертификатном магазине на набережной Макарова, и решительно бесполезный ворох приглашений на конференции и симпозиумы.

Этой осенью, в самом начале октября, Юрию Сергеевичу впервые разрешили принять участие в ежегодном симпозиуме во Франкфурте-на-Майне. Следствием его выступления, общения в кулуарах симпозиума и, в немалой степени, негромкого обаяния были три приглашения на работу, небрежно засунутые в карман купленного Аней в панической спешке белоснежного плаща во франкфуртском «дьютифри». Все приглашения были на год. Два в Европу и одно в Америку – в университет Беркли. Туда, где велись первые в США ядерные исследования, где работал над ядерной бомбой Оппенгеймер.

Присланные позже фотографии пытались уверить Раевских, что Беркли – городок, где имеется небольшая площадь… вот она – площадь… вот превращенная в памятник модель первого синхрофазотрона, вот вывеска «Музей ядерных исследований»… Несмотря на то что Беркли на фотографиях притворялся обыкновенным городком, многократно повторенное «Беркли, Беркли, Беркли…» звучало нереально – Атлантида, планета Аргус или еще что-то из названий толстых серых книг «Библиотеки фантастики и приключений», столь же таинственное, пробуждающее инстинкт первооткрывателей.

Приглашение на работу считалось более престижным, чем грант. Приглашение с семьей – женой и дочерью – более уважительным, чем только с женой. Итак, Беркли, с Аней и Машей, на год, на время – навсегда.

Отъезд Раевских не был эмиграцией – билетом в один конец со станцией назначения «навсегда» и «никогда», в которой по определению плескалась горькая безысходность расставаний, прощание у трапа «навсегда», долгие проводы, мгновенно кривеющие дрожащие улыбки и лишние слезы, скупые мужские и безудержные женские. Скорее это было торжество. Не их личное, семейное, а торжество разума, победившего вчера еще казавшийся вечным развитой социализм.

Юрий Сергеевич уезжал РАБОТАТЬ. «Ненавсегда», именно так – НЕНАВСЕГДА. Аня тоже уезжала на время – ПОЖИТЬ, ПОСМОТРЕТЬ. Так было удобней. Например, – никакого, не дай бог, эмигpaнтского настроя – никаких подушек, одеял, ниток, йода с марганцовкой – мы же НЕНАВСЕГДА.

Даже НЕНАВСЕГДА было решением непростым. Юрий Сергеевич думал, взвешивал, нервно употреблял с Костей вечерами коньяк, задумчиво пил с ним же пиво в баре на углу. Отцу уже семьдесят шесть, он показательно здоров и даже молодожен, но семьдесят шесть, здесь и прожитый вдали год важен, – бух тяжелым комом на одну чашу. Нет, все же, наверное, не едем! Юрий Сергеевич спрашивал у Кости совета – как бы так умно спросить мнение отца, чтобы старик не подумал, будто его считают обузой. А Сергею Ивановичу, похоже, оказалось все равно – старческий эгоизм. С отцовской чаши снимаем одну гирьку. Дед остается при молодой жене, еще одну гирьку вон.

Машу-бедняжку на другую чашу – бух! Потянуло вниз, будто камень бросили. Едем!

– Машу радует только Найджел Первый, – говорил Костя.

Юрий Сергеевич не слепой, видел. Что происходит с девочкой? Даже перебирая самые неприятные из возможных причин Машиной затянувшейся вялости, Юрий Сергеевич не мог вообразить, что его девочка, его по-модильяновски задумчивая малышка – «интеллектуальная блядь с философским уклоном» по прозвищу Княжна. Спрашивал Костю, не знаешь ли, что с девочкой, ты к ней по возрасту поближе…

Костя уклончиво ответил:

– Ничего, растет.

Сам Костя не постеснялся впрямую у Маши поинтересоваться, и очень строго: что, мол, с тобой происходит, Принцесса? И такой же прямой получил ответ, нежный, как в детстве. Теперь она очень редко называла его Дядя Федор. «Принцесса твоя немного запачкалась, Дядя Федор»… Он и без объяснений знал все. Никто не видел этого жалкого выражения ничейности на ее лице – ведь она была любима двумя, а вдруг оказалось, что никем, – и всячески старался не показать радостного ожидания. Будто его тянуло танцевать, и он боялся не сдержаться. Было и еще что-то, в чем она не могла, да и не было охоты разбираться… Они с Машей словно играли в игру – я знаю, что ты знаешь, что я знаю…


Приглашение в Беркли, как ни крути, удача, ночные разговоры – что и как сделать – привнесли в их новую близость еще более интимный, счастливый характер. Лежали ночами обнявшись, шептались.

– Бедная Машка, – говорил Юрий Сергеевич жене.

– Почему бедная? – удивлялась Аня.

Она не замечала в дочери никаких изменений. И действительно, внешне все было как всегда. Так же внезапно вспархивали ресницы, возникала мгновенная улыбка, красные колготки из-под синей юбки наглыми красками расцвечивали серую питерскую картинку. Так, да не так – Юрий Сергеевич же не слепой, видел – небрежность в дочери появилась не нарочитая, а настоящая. К себе, Маше Раевской, Принцессе. Дочь оказалась барышней из девятнадцатого века, не могла оправиться после неудачной любви. Лучше мы девочку на время увезем. В Беркли.

Сама Маша вцепилась в Америку, как бульдог, не могла челюсти разомкнуть в нетерпеливом желании – поскорей бы уехать!

– Ты можешь остаться, если не хочешь бросать учебу, – предложила Аня, – приедешь к нам летом… Ты же не маленькая.

– Не-а, я ма-аленькая, я с ва-ами! – проблеяла Маша, сделав идиотическое лицо, и Юрий Сергеевич радостно засмеялся, такая Машка его устраивала. – Я тут без вас сгуляюсь вконец – в пустой квартире!

Дочь перестала пропадать днями и ночами, опять стала своя-его личная Принцесса. Обсуждала отъезд, кривлялась, хитрила, хихикала! Настораживало и то, что в стране происходило.

– Какие вы счастливые, – говорили друзья и знакомые, – сможете из Америки посмотреть, что у нас тут происходит!


Когда хочется, чтобы жизнь подтвердила твою правоту, она и не задерживается, – подтверждает, одно к одному.

Как-то вечером Маша явилась домой с радостным возбуждением в выпуклых, как виноградины, глазах.

– «Скажите, пожалуйста, идет ли этот трамвай до цирка», – я вежливо так поинтересовалась у одного гражданина в шляпе, – рассказала она. – А он мне говорит, тоже вежливо: «Зачем вам в цирк, езжайте лучше сразу в Израиль!» И еще за мной по трамваю пошел и нашептывал: «В Израиль, в Израиль!» Я у цирка вышла… Такой вот оказался звериный оскал антисемитизма. А я думала, что у нас в трамваях ездят только приличные гражданины Страны Советов!

– Сумасшедший, – неопределенно отозвался Юрий Сергеевич и патриотично добавил: – Такое в любой стране может случиться.

– Нет-нет, лучше Машу увезти, – твердо заявил Костя. – Я Принцессу из роддома принес и имею право выступать как беспокойная бездетная тетушка!

В дочери полученная от Бабушки четвертинка еврейской крови даже при внимательном взгляде никак себя не обнаруживала. Если Машка и отличалась от светловолосого большинства, то нежно-розовой, скорее с испанским привкусом, приглушенной чернявостью. Как за объект антисемитизма Юрий Сергеевич за дочь не волновался. Но сколько же злого интереса к чужому появилось у людей!

– Это еще не все… Тогда я решила, раз так – побуду немного еврейкой. И заодно проверю – действительно теперь каждый может говорить что думает?! – Она сделала многозначительную паузу и продолжила голосом старательного рядового – мистера Питкина в тылу врага: – Докладываю обстановку. Я задавала вопрос – я еврейка, меня только что в трамвае послали в Израиль. Как вы думаете, куда я должна деваться из Питера? Из девяти мной опрошенных трое велели мне отправляться к… матери, двое ответили, что в Израиле нам будет лучше, еще двое (мужского полу) попросили меня взять их с собой…

– Ну не дура ли ты, дочь моя!

«Как мне удалось вырастить такую дуру – принцессу, – думал Юрий Сергеевич. – Увезу девочку хотя бы на год…»

Провожали Раевских дважды. Последнюю до отлета неделю гости текли по длинному коридору как кровь по венам – непрерывно. Застолье, совсем прежнее, со стихами и песнями, не прерываясь, часто бурлило самостоятельно, без уставших хозяев. Все было как раньше, только «труба пониже и дым пожиже», – чуть-чуть, на всякий случай, прощались. Сквозь общий фон отъезда НЕНАВСЕГДА булькало, прорывалось – навсегда.

– Грант заканчивается, а контракт, как правило, возобновляется либо самим вызвавшим университетом, либо другой университет находится. Продлевается рабочая виза, и так несколько лет. А там уж и гражданство подоспеет. Как у Достоевского: «Перемена места – значит перемена всего».

– Россия обречена на неуспех… Как у Мандельштама, помните – чувствую «арбузную пустоту» России…

– А у Гоголя, помните? «Все казалось мне, что в Петербурге я наконец погибну».

Кто-то спросил жалобно:

– Ребята, вернетесь?

– Через год, – ответил Юрий Сергеевич.

– Через год, – ответила Маша. – Дед же здесь и баба Сима.

Баба Сима сидела почти трезвая. И тихая-претихая. Она не обижалась. Во-первых, она еще хоть куда, а во-вторых, чего обижаться – ее в американский университет не пригласили. Ей оставили деньги, много… Жаль только, в руки не дали, будто она маленькая, стратит лишнее…

– Я как волк, – вздохнул Юрий Сергеевич. – Знаете, как сороку спросили, что такое Родина. Она говорит: «Леса, поля». Спросили волка. Тот промолчал, не знал, что ответить. Взяли обоих, в клетках увезли на чужбину. Пришли опять спрашивать, что такое Родина. «Леса, поля», – отвечает сорока. Пришли к волку, а он сдох…

Юрий Сергеевич, разбирая перед отъездом бумаги, нашел на антресолях старые листы со смешными рисунками и стишками, что были когда-то пришпилены к входной двери. С собой их не увезешь, и, если бы он собирался навсегда, пришлось бы сжечь эти огромные помятые куски бумаги, на которых вся его молодость. Но они через год вернутся. Поэтому Юрий Сергеевич аккуратно уложил листы обратно на антресоли.


В аэропорту толпа вокруг Раевских так плескалась и бурлила, что оттесненные на периферию крошечного зала скромно улетавшие пассажиры недоумевали:

– Наверное, делегацию какую-то провожают…

– Если правительственная, то милиция была бы…

– Любинские так и не пришли… – прошептал Маше Юрий Сергеевич.

Среди такого многолюдья, обшей любви, всего лишь нет школьного друга…

– Боба мог бы и позвонить, – басом ответила Маша.

Маша и не надеялась вдруг обнаружить Антона в этой толпе. Не в его стиле вот так прийти, лирически постоять в сторонке, чтобы поймать прощальный Машин взгляд. А вот Боба… она была уверена, что Боба придет ее проводить и объяснит наконец, ЧТО ОНА ЕМУ СДЕЛАЛА! Ничего она не понимает в этой жизни, ну ничегошеньки!


Найджел огромным черным комом метался по клетке, возмущаясь лишением свободы и подлым намерением людей в форме отправить его вместе с чемоданами в багаже. Успокоился он, только когда убедился, что справедливость восторжествовала, – его выпустили из клетки и погрузили в машину уже как полноправного члена стаи. Вслед за Найджелом в машину уселась Маша. Терьера не пропустила таможня. То ли не удовлетворяла правилам клетка, то ли неправильно были оформлены документы на самого гордеца Найджела. У Юрия Сергеевича, Ани и Маши правильно, а у Найджела Раевского Первого нет.

С толпой провожающих Раевские вернулись домой. Еще неделю провожались, пока исправляли найджеловские документы.

Во второй раз уезжали обыденно. Все, и провожающие, и сами герои дня, устали от пафоса.

На улице ждали машины везти в аэропорт, а Юрий Сергеевич с Костей молча смотрели футбол. «Спартак» (Москва) – «Динамо» (Киев).

– Пора, опоздаем!

– Досмотрю, и поедем, – ответил Юрий Сергеевич.

Злилась Аня, удивлялась Маша – отец не отличался эксцентричностью, никогда не опаздывал, к тому же, по лекторской привычке, всегда приходил на пять минут раньше назначенного времени, да и футбол не слишком любил. Что это с ним – «Спартак» (Москва) – «Динамо» (Киев)?


Толпа была уже не такая плотная, как в прошлый раз. Что вытягивать шею, их нет – Володи, Зины, мальчиков… и Алешки Васильева тоже нет – то есть Аллочки с Наташей.

– Дядя Федор, до свидания! – закричала Маша, пройдя паспортный контроль. – Я уже не местная, целую тебя из заграницы! До свидания! Приедешь?

– Куда ж я без тебя! Принцесса! – махал руками Дядя Федор.

Маша уже не услышала, догадалась.


– Вино, минеральная вода, сок? – спросила Машу стюардесса.

– Минеральную воду, пожалуйста. – Маша зашептала на ухо отцу: – Весенним постом Щербацкие уехали за границу, лечить Кити от несчастной любви.

Пошевелив проводок, Юрий Сергеевич наклонился к Маше.

– Кити заболела, отказав Левину… потому что думала, будто любит Вронского. Так?

– Кити – дрянь! – выплюнула Маша так яростно, словно Кити была ее личным врагом. – Ей было все равно, кто – Вронский или Левин. И заболела она от ужаса, что упустила обоих!

– Ты думаешь? – удивился Юрий Сергеевич. – Это новый, необычный вклад в литературоведение…


Последний раз Наташа держала в руках двухкопеечную зеленую тетрадь в смешную косую линейку в первом классе. Ей, кстати, раньше всех в классе разрешили писать во «взрослой» тетради в линейку. Откуда здесь, в Бобиных вещах, между двумя аккуратно сложенными рубашками, ее старая тетрадка? Наташа как раз вчера просматривала Бобины вещи. Тетрадки не было.

«…маленькая моя, девочка моя. Ты думала, я забыл тебя, не знал про твой отъезд. А я думал и думаю об этом непрерывно. Самое трудное было не позвонить, не дать себе увидеть тебя, не позволить себе снова вернуться к тому жалкому безвольному человеку, которого ты не смогла полюбить…

…Уехала. Зачем мне жить без тебя, зачем мне наша любимая «Петроградская», зачем Ленинград? Мне осталась лишь «Скорбящая мадонна» в Эрмитаже, потому что наклоном головы она напоминает тебя…

Маша не умеет сдерживаться, бывает жестокой… Я знаю о том, как она жила после того, как мы расстались, и до самого отъезда. Моя маленькая принцесса превратилась в… нет, не могу даже в уме назвать… Я люблю в ней даже то, что никогда не любят…»

Наташа листала мятые странички. Скажите, пожалуйста, какой высокий стиль!


* * *

«Она многому научила меня за то короткое время, что мы были вместе! Я понял: самое большое счастье – это быть в тени любимой. Я так восхищался ею, когда она своим детским баском читала стихи… Ее любимое лицо такое нежное, беззащитное, она иногда такая детская, иногда мудрая. Все остальные женщины в мире – ничто перед ней.

Милая моя, милая, милая… Я буду просить Бога, чтобы мне никогда не стало легче. Все свои силы положу на то, чтобы навсегда удержать в себе свою боль и страдание, а значит, и тебя…»

Мелкими движениями, словно вдевала и вытаскивала обратно нитку из тонкого игольного ушка, Наташа рвала Бобин дневник. Смела обрывки в совок, тщательно оглядела пол, позвонила матери: – У меня все в порядке. Нет, я не приеду. Нет, я не скучаю одна…

Устал, и ноги, кажется, мокрые, правый ботинок точно хлюпает. Осточертело шататься по городу. Январь… А какой в Питере в этом году январь? Уж лучше мороз, чем вот так. Воздух как серая вата. Сверху грязь капает, внизу грязь хлюпает, вокруг кружит и вьется. А если это твой пятый курс и пятый январь? Веселье растеклось грязными лужами. Устал. Антон шел от метро «Горьковская» по проспекту Максима Горького, отсюда они с Машей сворачивали на Зверинскую, к Нине. Кстати… Нинка-свининка! Сто лет ее не видел!.. А что, это мысль!

– Маша особенная. Я не понимаю, как можно было ее бросить… – вздохнула Нина.

Только бабы бесконечно мусолят свои чувства. Нинина комната навела на дурацкие воспоминания, вот и разговорился, как последний идиот!

– Она была особенная, да… Только у них все по-другому. Вот, например, когда ее бабушка умерла, откуда я мог знать, что мне надо прийти? Я, честное слово, думал, неприлично, надо подождать…

– Машка в кино снималась, рисует, стихи пишет! Она ужасно талантливая!

– Да, она была талантливая.

– Машка такая красивая, правда?

– Да, она была… ничего… красивая… Только обижалась все время и вообще…

Антон не мог объяснить, что «вообще», но это было совершенно определенное «вообще». Маша про него толком ничего и не знала. Не хотела знать. Например, откуда он, Антон, такой завлекательно чернявый, посреди питерских светло-серых юношей? Разве он мог рассказать? Вот она, его семья, в поселке Волосово проживает, улица Ленина, дом пять, от большой лужи направо. В трехкомнатной квартире. В одной комнате, проходной, спит отец армянин, бывший красавец, бывший художник. Мать с ним двадцать лет в разводе и двадцать лет не разговаривает. Антон спит здесь, с отцом. В другой комнате сестра с мужем и сыном. В третьей мама с внучкой. Мать с отцом ненавидят друг друга, что мать ни скажет, он ей: «А ты молчи, тебя не спрашивают».

– Машка тебя любит, и ты ее любишь! Ей напиши обязательно, она мне адрес пришлет, и я тебе сразу дам! – уговаривала Нина, розовая, кругленькая, домашняя.

– Напишу. Что я хороший. Калом бур, зато телом бел.

Нина засмеялась.

– Хочешь я тебе спою из «Жестокого романса»?

– А напоследок я схожу-у-у, – дурашливо затянул Антон.

– Врачебный юмор, – войдя в комнату, заметила Аркадия Васильевна. – Умираю, хочу есть. Обедать будем?


…И мама эта… такая уютная, своя. Не то что те… он вдруг подумал странно чужой пошлой фразой «хороша Маша, да не наша».

Эпилог

Приятно улыбаясь, Аллочка быстренько махнула Антону рукой – пересядь, подвинься… И, приговаривая: «Дорогую гостью – на почетное место», пересадила Машу к Бобе.

Скосив глаза, Маша принялась разглядывать Бобу. На нем нарисованы деньги, подумала она. Так же явственно, как президент Франклин на стодолларовой банкноте. И даже немыслимое сочетание – пиджак серый в полосочку и брюки в мелкую зеленоватую клеточку – невозмутимо сообщало: деньги. Именно так, без истерики, со спокойным достоинством – деньги.

Вежливое молчание за столом прорывалось короткими нерешительными смешками, междометиями, незначащими фразочками. И, даже не пытаясь превратиться в общую беседу, тут же повисало вновь.

– Над столом сгустилось напряженное молчание, – интригующим голосом сказочника из детской радиопостановки произнесла Маша.

Она уже немного сомневалась в правильности собственного мелодраматического появления. Но неужели нельзя, ничего не выясняя, протянуть мизинчик – мирись, мирись и больше не дерись, и чтобы все опять ее любили!

Все, кроме Бобы, кротко улыбнулись. Он в детстве, бывало, вдруг надувался и молчал, вспомнила Маша и чуть не сказала вслух, как когда-то Бабушка: «Боба, нечем дышать, ты намолчал полную комнату злобы».

Какое-то Маша чувствовала вокруг себя шевеление – словно все, даже по-честному радостная Нина и незнакомая… как ее зовут… Рита, внутренне потягивались, пытаясь размять затекшие руки, разгладить сморщенные лица. Долгие проводы, короткие встречи, лишние слезы, смутные сожаления, былых возлюбленных на свете нет, в одну реку дважды… и тому подобная невнятица чувств витала в воздухе.

О чем говорить, если нечего говорить, вспомнилось Маше детское присловье. Приятельница, с которой Маша дома, в Америке, перезванивалась ровно в девять каждый вечер, однажды оказалась отключена от связи с Машей на неделю. Маша томилась, скучала по привычному обговариванию мелких жизненных подробностей, и вечерами, ближе к девяти, ощущение у нее было такое, будто она не доделала чего-то необходимого для правильного завершения дня, например не почистила перед сном зубы. Через неделю, когда приятельница наконец позвонила, весь положенный десятиминутный разговор Маша изнывала, запиналась и не знала, о чем говорить. Потому что у каждого общения есть свой привычный ритм.

А о чем говорить людям, если большую, да и самую эмоционально полную часть жизни они прожили, словно сплетясь клубком, а затем распустились и десять лет не слышались, не виделись, не притрагивались друг к другу нежно, мол, как ты, ничего?! О неглавном, но сюжетообразующем, выходит неловко, как на конференции. Или уж совсем глупо. Где же ты работаешь, наша бывшая дочка-принцесса? Какая зарплата у тебя, моя бывшая великая любовь?.. А квартира какая, или ты уже дом купила, моя бывшая девочка-девственница?..

А вы где работаете, мои прежние почти родители? Откуда у тебя столько денег, мой прежний лучший друг? А у тебя какая квартира, мой прежний любимый?..

Ну хорошо, тогда давайте о главном, интимно-душевном. И с места в карьер – счастлива ли? А вы счастливы? Нет, ни за что, невозможно, глупо.

О ежедневном, пустячном. Что у твоего ребенка сегодня по математике? Довольна ли ты своей новой шваброй? Так общего же нет ничего!

Ну и зачем было приезжать? Да еше таким дурацким сюрпризом! «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя»…

У Маши была одна ужасно неудобная для жизни особенность, присущая, впрочем, не ей одной. Старая советская песня выражала человеческую неспособность наслаждаться настоящим довольно бодро: «А мне всегда чего-то не хватает, зимою лета, осенью весны». Вот и Маша, чтобы, не дай бог, не оказаться вдруг решительно счастливой, всегда непроизвольно ретушировала свои ощущения, в горах мечтала о море, у моря глазу хотелось гор, в огромном Кельнском соборе нежно вспоминала маленькую деревенскую церковку, в самый восторженный момент любви ее вдруг иголкой пронзала тоска, а в особенно острые моменты счастья в голову почему-то приходили мысли и вовсе тоскливые – о смерти, например. Или о безысходности существования. Или о невыносимом одиночестве. Так что все Машины счастья, большие и маленькие, всегда были чуть-чуть окрашены несчастьями, соответственно большими и маленькими. И от своих первых минут в Питере она не ожидала эйфории сбывшейся мечты, не надеялась, что будет скакать восторженным козленком и припевать: «Я дома, ура!» Мудрая Маша заранее знала, что будет испытывать досадливое разочарование и склочное настойчивое желание очутиться где угодно, в Нью-Йорке, в Париже, в Берлине, только не здесь, в родном городе. А вышло все не так. Сейчас ей не хотелось быть нигде. Она даже и не думала ни о чем. Просто было пусто, словно ее долго-долго тошнило… Или как будто она вывернутый наизнанку пододеяльник, который повесили сушиться, и теперь всем видно, какой он, то есть она, изнутри. Большая, белая, висит на веревке с неровными швами наружу.

Все честно улыбались, преувеличенно радостно заглядывая в глаза Маше и заодно друг другу. Только Боба и Соня смотрели мимо Маши. Какая у Бобы с Наташей дочка некрасивая, наверное, ее даже дразнят. Бедная… видимо, поэтому у нее такой взрослый взгляд.

Маша огляделась и тщательно, всеми ямочками на щеках и блеском в глазах, по-доброму, улыбнулась Аллочке.

– Ой, неужели это ваш «Наполеон»! Я о нем десять лет мечтала!

– Неужели не пробовала в Америке ничего повкуснее? – Аллочка довольно улыбнулась.

– Американцы дают жирным десертам жуткие имена. Вы бы захотели попробовать тортик «Смерть от шоколада»? – ответила Маша.

Они с Аллочкой все улыбались и улыбались друг другу, словно каждая боялась первой убрать с лица натужную приветливую гримаску.

– Все наши в Америке жалуются на ужасную еду? – светски поинтересовалась Аллочка и окинула сидящих за столом гордым взглядом.

Похоже, в этом доме она одна хорошо воспитана и умеет принимать гостей. Аллочка очень старалась принять Машу хорошо. Вот только одна маленькая мысль поклевывала ее – в порядке ли могила Сергея Ивановича? Она судорожно пыталась вспомнить, когда последний раз была на кладбище. Знала – давно, полгода, а то и больше. Но все же нервно перебирала в голове даты. А вдруг окажется, совсем недавно.

Маша растерянно огляделась, на секунду не удержавшись от обиды: «Я ЖЕ ПРИЕХАЛА! Почему про еду? За что?» Но послушно ответила:

– Когда садишься за стол с американцами, они всегда так подозрительно оглядывают пищу, словно думают, какой именно кусок может их окончательно угробить. И обязательно кто-нибудь скажет: «Ах, ЭТО? ЭТО я не ем. Вы что, не знаете, в каких условиях выращивают ЭТО?»

Нина засмеялась, и все немножко похмыкали вслед за ней. Но, ударившись своим смехом о Бобину мрачность, опять замолчали.

Вдруг вскочила Наташа, неловко попав в полную тишину, пропела:

– Я на минутку, сейчас вернусь.

Когда Наташа, с ярко накрашенными губами и пятнами румян на щеках, вернулась, застольную беседу уверенно вела Рита.

– С этой помадой лучше? – шепотом спросила Наташа, прикоснувшись к Нининой щеке тяжелой сережкой.

Серьги, сапфиры в брильянтовых лепестках, Наташа никогда не надевала и сейчас второпях, нервничая, выкидывала на кровать вперемешку белье, шарфики, платочки, заколки для волос, ночные рубашки, посреди которых и нашлась красная бархатная коробочка с сережками – Бобин подарок на тридцать лет.

– Как вы можете жить в Америке, – строгим тоном произнесла Рита, недовольно морщась, будто у нее накопилось много претензий к Америке и сейчас она их все наконец выскажет. – Ведь вы, кажется, из приличной семьи…

До брака с Гариком Рита не думала, из какой она семьи. Но, выйдя замуж за писателя, поняла, что из хорошей, и все чаще называла маму-массажистку врачом, а скромного папу-бухгалтера «мой отец – известный экономист».

– В Америке совсем нет культуры. До настоящей интеллектуальной прозы, как у Гарика, там не доросли.

Гарик строго посмотрел на Риту.

– В этнически немонолитной стране культура невозможна. Но и в Америке, как в любой стране, найдутся несколько человек, которые понимают… А я, может, вообще пишу для десятка людей в мире!.. Мне много читателей не надо, я не… как этот ваш… – Он повернулся к Антону: – Акунин?

– Акунин, Пелевин, Чехов, Лев Толстой… – услужливо отозвался Антон.

Рита подскакивала на месте, как отличница, которая случайно ляпнула что-то не то и тянет руку, желая немедленно исправиться.

– Америка – это провинциальная страна средних программистов. Американцев не любят в Европе за то, что они…

Маша, виновато за Америку улыбнувшись, попросила:

– Чур, я за Америку не отвечаю! Моя Америка – это русская бабушка, которая сидит у внука на кухне и чистит чайник. К одному моему питерскому приятелю приехала в гости бабушка, ей уже под восемьдесят. Он ночью выходит на кухню и видит – Черт Знает Где – Другая Планета – Америка – Сан-Диего, и – бабушка в ситцевом халате трет чайник. Она специально соду из Питера привезла, мало ли что придется почистить. Он спросонья решил, что Черт Знает Где – Другая Планета – Америка ему приснилась. А на самом деле вышел водички попить в свою коммунальную кухню на Литейном, дом пятьдесят шесть, вход со двора.

В конце рассказа смущенная Ритиными наскоками Маша предательски пискнула и покосилась на Бобу. Боба задумчиво теребил волосы на виске. Маша ждала, вот-вот раздастся сердитый окрик: «Не крути пейс!» Но старшие Любинские молчали. Нина довольно оглядывалась по сторонам. Как приятно, что именно она придумала Машу, – сюрприз, вон как все счастливы!

– Твои друзья в основном русские или американцы? – придумала спросить Зина. Слишком долго она молчала, а ведь и ей бы тоже надо хорошо Машу принять.

– Американцы – это другая химия, – устало, уже почти выключившись, произнесла Маша. – Они гнездятся по-другому. И еще ужасно любят соревноваться. У них вся жизнь – один большой бег в мешках. Любое событие, даже свадьба, устроено так, чтобы каждый мог победить. Или по крайней мере обскакать остальных. Иначе они разобидятся и развоюются.

– Жить в Америке и не общаться с американцами – это ущербно, – завела Рита.

Маша на секунду прикрыла глаза, левый уголок губ жалобно опустился. Если еще кто-нибудь спросит про Америку, она просто разревется!

Антон, интимно наклонившись к ее уху, прошептал:

– Я тебе потом все расскажу, что у меня тут было! И кто!

Маша кивнула – обязательно расскажешь. Собирая на ложечку крошки Аллочкиного «Наполеона» у себя в тарелке, она незаметно оглядела Антона. Ничуть не изменился. Правда, прежде красивые и значительные черты его лица, сохранив красоту, стали менее значительными, менее мужскими. Будто в ряд поставили несколько фотографий – на первой отставил пухлую ножку мальчик с игрушечным ружьем наперевес, на второй юноша, но в том же детском антураже, и на третьей – взрослый уже мужчина, но в той же позе – ножка отставлена, в руке игрушечное ружье.

– А ты быстро выучила язык? У тебя же в школе был французский, – поинтересовалась Нина.

– У меня была книга с картинками. Первый текст начинался так. – С учительской важной интонацией Маша произнесла: – «У меня во рту 32 зуба. И язык».

Боба наконец засмеялся, развернувшись к Маше.

– Американский английский – простой, – вздохнув «ф-фу!..», радостно заверещала Маша. – Всякие глупости вроде скрытого смысла, метафор там разных, американцев только огорчают. Еще они любят использовать эвфемизмы. Например, вместо того чтобы сказать: «У него была клиническая смерть», говорят: «Человек прошел через жизнеутверждающее испытание».

Рите хотелось еще высказываться, общаться. Закончив инспекцию Америки, она перешла к инспекции самой Маши.

– А чем вы занимаетесь?

Поглядев искоса на Бобу, Маша оживилась. Все как прежде – она шутит, Боба смеется.

– Я долго решала, кем быть. Америка все-таки, выбор большой, – можно бомжом, можно клерком с девяти до пяти, – проникновенно глядя на Риту, ответила она. – Думала-думала и решила для начала просто пару лет полежать на диване. Потом я была актрисой. Снималась в мультфильмах.

Рита испуганно вскинулась. Боба опять фыркнул.

– А теперь я врач, – уверенно добавила Маша.

Старшие Любинские, Аллочка, Нина зашумели – как, врач? Молодец какая, кто бы мог подумать, это сколько же надо учиться!.. Даже Гарик зашевелился – надо же, Машка – врач!

Боба с сомнением посмотрел на Машу и прошептал:

– Ты сейчас будешь врать подробно?

– Ну, хочешь, я буду программист? – еле слышно прошептала ему Маша.

– Будь лучше космонавтом, – пробурчал Боба.

Все в Маше забурлило радостным бульканьем.

– Как скажешь, Боба, все для тебя!

Внезапно все заговорили хором, и над столом возник наконец стойкий невнятный гул, который звучит обычно при правильном ходе застолья. Маша тихонечко сидела, кивала одновременно всем.

– У меня вышло три книги…

– Я хожу на шейпинг…

– Сейчас никто не пишет, как Гарик…

– У Венечки большие способности к рисованию…

– Мы ходим в Мариинку каждый месяц и еще на все московские гастроли… А как у тебя с культурной жизнью?..

– Женечка хорошо поет…

– Мы в прошлом году катались на горных лыжах в Тироле, но в Италии мне больше понравилось… А ты где катаешься?..

– Последний гонорар Гарик получил очень большой…

– Я два раза в неделю играю в теннис…

– Я не люблю Армани, он слишком вычурный… Балансиага лучше… а ты что предпочитаешь?.. Донну Коран?..


* * *

Старший Любинский обошел стол, наклонился над Машей и, неловко приобняв ее за шею, шепотом выкрикнул:

– Юрка как?!

Слегка придушенная, Маша попыталась вылезти из его объятий:

– Хорошо.

– Ты скажи Юрке, я на его письмо не ответил… – шептал сзади Любинский. – Сначала обида, сама знаешь, потом зарплату не платили, я с работы ушел. Ну что писать – жаловаться на нищету? Я же знаю Юрку – он бы начал из Америки «сникерсы» слать. Дед-то, выходит, прав был – надо было мне научную карьеру выбирать. Доктор наук – он и в Африке доктор наук. – Он махнул рукой. – Теперь у нас Боба командир. Новый русский… видишь? – Он обвел рукой окружающие их мебельные красоты. – Только бы Гарик… – не договорил, отошел.

Из общего невнятного гула выделился голос Антона:

– Представляете, вчера подхожу к дому, вдруг возле меня останавливается безумно крутой «мерс». Из него выходит девушка, очень красивая. Пригласила меня в «Грибоедов»… там одна молодежь собирается. Значит, она решила, я еще сгожусь… – Он повысил голос. – Между прочим, чем старше я становлюсь, тем больше вызываю интерес у женщин…

И Наташино презрительное, со смешком:

– Она тебя с кем-то спутала. Зачем ты нужен красивой девушке? К тому же у нее «мерс», а у тебя что?

Маша прислушалась. Что он скажет? Но его обиженное бурчание заглушил Нинин добродушный смешок.

Все вздрогнули от внезапного громкого звука. С экрана телевизора заорал на всю комнату Максим Леонидов: «То ли девочка, то ли виденье…» Почти одновременно с ним раздались строгие окрики с разных концов стола:

– Соня!

– Я нечаянно нажала! – испугалась давно уже теребившая в руках пульт от телевизора Соня. – Выключаю! – Она испуганно мазнула пальцем по пульту.

«Сегодня в два часа дня в подъезде дома номер семь по проспекту Обуховской Обороны четырьмя выстрелами из пистолета „ТТ“ был убит коммерсант Борис Васильев. Борис Васильев скончался на месте происшествия», – бодро сообщил ведущий «Новостей».

Смахнув по дороге локотком тарелку, Аллочка выпрыгнула из-за стола и бросилась к телевизору. На большом, в полстены, экране замер кадр – на носилках человек в черной куртке с неразличимым лицом. Почему-то крупным планом показаны ноги.

«Преступник предположительно скрылся на машине „ВАЗ-2109“ вишневого цвета. По информации правоохранительных органов, данной корреспонденту канала НТВ-Петербург, по всем признакам произошло заказное убийство. Из других новостей…»


– Ботинки не наши, у Бобы таких нет, – повернувшись к остальным, деловито произнесла Аллочка.

Все неотрывно смотрели на Бобу.

– А… в России же часто случаются убийства… – растерянно забормотала Маша. – Что… это ваш знакомый?

В Бобином кармане зазвонил мобильный.

– Да, – рявкнул Боба в крошечную трубку и, пожав плечами, бросил телефон на стол. – Повесил трубку. Идиот!

– Не идиот, а идиотка! – засмеялась Наташа с истерическим всхлипом. – Она же думала, тебя убили… а убитый сам подходит к телефону и говорит: «Да!» Она от ужаса и повесила трубку… Бедная девушка!

– Я сейчас! – Нина испуганно смотрела на Наташу. Всегда такая выдержанная, холодная. Что это с ней, шок? Она помчалась на кухню, выкрикнув уже из коридора: – Валерьянку принесу!

Бобин мобильный не умолкал. Несколько раз звонили и вешали трубку, потом осторожно перезванивали домой. На звонки отвечала Аллочка. Наташа лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу.

– Я не понимаю, Боба… – чуть не плача, произнесла Маша. – Стоит человеку уехать ненадолго, так из него уже и рады дурака сделать. Ты теперь не Боба Любинский, а Борис Васильев? Ты что, взял Наташину фамилию? А зачем?

– У нас, то есть у Бобы, конечно, сеть магазинов, – значительно отозвалась Аллочка. – И еще…

Противно царапнул звук резко отодвигаемого стула. Поднявшись и прихватив по дороге телефон, Боба дернул Машу за руку:

– Ладно, все. Пошли отсюда.

– А как же все… – Маша потянулась за ним, слегка упираясь и виновато приборматывая на ходу: – Погоди, неудобно…

– Куда, куда это вы… – обронив по дороге покровительственные манеры хозяйки дома, бросилась к зятю Аллочка. Похлопотав лицом, сложила в значительную гримасу. – Володя, скажи своему сыну…

– Кто платит, тот и заказывает музыку… – едко произнесла Рита.


Боба с Машей медленно шли к реке по заснеженной дороге. Вдоль дороги огромные ели, снежные крыши домов.

– Все как на рождественской открытке! – с восхищенным придыханием воскликнула Маша, фонтанами разметая снег тонкими кожаными ботинками. – У чукчей есть ужасно много слов для разного снега, а у нас? Вот этот снег – пушистый, мягкий, скрипучий… и все?

– Русскую зиму заказывали? – спросил Боба.

– Ага… Умереть можно от такой красоты…

– Все для тебя.

По нехоженому снежному берегу направились к реке. Боба впереди, за ним, аккуратно ступая в его следы, Маша.


– Иди сюда, Бобочка, отсюда так красиво, – сладким голосом позвала Маша, остановившись под елкой. Встав на цыпочки, ловко потрясла над ним снежной веткой, засмеялась довольно. – Ты – снеговик.

Повозившись в снегу, они прислонились к елке уже двумя снеговиками, пристроились под пышными еловыми лапами, будто в доме, где внутри тепло, а за окнами идет снег.

– Ты вот живешь здесь и не знаешь, а зима – это самое большое счастье! – Маша замерла, не сводя глаз с заснеженного холма. – Я сейчас буду снег есть. – Она действительно открыла рот и высунула язык.

– Где-то в сарае Сонины санки валяются… Хочешь, я тебя покатаю, как маленькую…


«Нет уж, на сегодня с меня достаточно лирики и драматических эффектов», – подумала Маша.

А вслух спросила:

– Лучше расскажи, почему у тебя вдруг магазины? И почему ты Васильев? Как в анекдоте, знаешь? Человек показывает Ленинград гостье, тете Саре из Бобруйска: «Вот, тетя Сара, это Нева». – «Нева? Что вдруг?»

Боба знал, что когда-нибудь Маша спросит: «Как это все у тебя получилось?» Или: «Неужели ты, Бобочка, стал настоящим владельцем заводов, газет, пароходов?» Или: «Расскажи, Боба, почему у тебя такие большие зубы?» Он мог придумать сто миллионов вариантов, потому что много лет учился разговаривать с собой, как она. А он, Боба, ей расскажет. Все с самого начала.

Он так часто повторял про себя: «Я Наташе благодарен», что эта фраза потеряла для него всякий смысл, как теряет смысл любое, самое простое слово, если повторить его нескончаемо много раз. Но он действительно был Наташе благодарен.

Лишь Наташа с ее партизанской маскировкой могла больше полугода скрывать, что он живет у нее. Любая другая обязательно нашептала бы по секрету подружкам и уж тем более матери. Им, конечно, помогло, что Аллочка, с наслаждением обживающая большую профессорскую квартиру, и сама не стремилась заглядывать в бывшую свою жизнь – горестную, бедную, вдовью. В гостях у дочери не бывала, Наташа ее раз в неделю навещала, и все, довольно. Но все равно, Наташа не подвела, он ей обязан!

Открыться пришлось к весне. Наташа не менялась, не отекала. Тонкие руки, тонкие ноги, хрупкая спинка – длинный стебелек с чуть выпуклой капелькой живота. Капелька на узком Наташином теле росла и вот-вот была бы замечена даже поглощенной собой Аллочкой. Поэтому однажды Боба с Наташей разошлись признаваться по разным домам – Боба к родителям, а Наташа в квартиру Раевских, к матери. Один нашелся, а другая ждет ребенка. А в общем, это мы, ваши дети.

«Я Наташе благодарен» – эти слова Боба повторял про себя, замылив их до полного неосознавания. А вслух чаще всего говорил: «Я достаточно бываю дома». «Дома», то есть у Наташи.

Соне – пухлые пальчики, толстые щечки и все прочее – было уже почти два года. Наташа не упрекала, только смотрела. А когда человек смотрит, сразу же хочется уйти туда, где не смотрят. Так что у Бобы теперь во всех «книжных» местах, где происходило специальное «книжное» общение, завелись не просто знакомые. Пусть и не друзья, не близкие приятели, но все же есть с кем пообщаться. Книжная спекуляция к той поре завяла, время от времени он что-то зарабатывал на ценных букинистических изданиях, но немного и нечасто. Суеты, как правило, бывало больше, чем денег.

Букинистический магазин на улице Дзержинского, расположенный вроде бы в том самом доме, где Вера Павловна видела свои сны, по выходным был открыт. По воскресеньям там собирались не просто свои, а совсем свои, и Боба не пропускал ни одного воскресенья. В маленькое подсобное помещеньице можно было попасть через зал, а можно и через черный ход. Черный ход со двора – для совсем своих. Там, в каморке со сладким пыльным книжным запахом, образовался то ли клуб для желающих потрепаться за жизнь, то ли маленькое такое казино по-советски, – в комнатке на первом этаже за железной дверью играли в карты. Разные люди бывали. Некоторые из игроков в последующие годы улыбались Бобе с экрана телевизора. Он с ними не садился никогда. Откуда-то было в нем стойкое опасение – нельзя. Да они и держались особняком. Такие, как Боба, молодые книжники, назывались у них «дети», и с «детьми» старались не играть. А вот кто из них сегодня выиграет, он почти безошибочно мог предсказать, откуда-то ЗНАЛ. А со своими, книжными, Боба иногда играл, но очень осмотрительно. И как-то само собой получалось, что его, Бобина, игра в итоге шла не на деньги, а на интерес. В этот воскресный день играть с «детьми» – Бобой и его приятелем – уселся знающий весь город книжник с двадцатилетним стажем Пал Андреич, по прозвищу Шпион.

– Шесть пик, – выглянул из-за карт Пал Андреич. – Ребятки, у меня одно интересное предложение.

– Я пас, – ответил Боба.

Ответил на «шесть пик», а не на «предложение», которые в количестве от трех и более не переводились у Пал Андреича никогда.

– Пас, – повторил Бобин приятель.

– Играю семь треф. – Пал Андреич на секунду задумался. – Так вот. Есть тут один человечек из приближенных, я с ним давно дела имею… Через него можно получить в аренду ДК «Юность». Аренда копеечная. Кстати, чей ход?

– Пал Андреич, кто спрашивает, тот и ходит, – отозвался Боба. – Я пас.

– А на фига он нужен, этот ДК, – усмехнулся Бобин приятель. – Я вистую… играем стоя…

Боба молча пошевелил губами. ДК «Юность» был по-советски нелепым, с колоннами и огромным холлом, уставленным фикусами в кадках.

– Ходите, Пал Андреич, – велел Боба и вдруг добавил: – Я бы взял…

– Ты не катишь… – отозвался Шпион. – Человечек мой не терпит никаких там Кацманов-Гольдманов… Фамилию Любинский в момент просечет. К тому же там надо будет сказать большое человеческое спасибо, а у тебя на это нет.

Судя по лицу Пал Андреича, кто-то из его очень близких родственников и сам носил фамилию неугодного типа, поэтому Боба не обиделся, а спросил только:

– Как скоро надо решить вопрос?

– Вчера.


Он никогда не откровенничал об этом. А сейчас наконец-то расскажет самой Маше. Как ему тогда было страшно! Той ночью, закрывая глаза, он думал: вот я, Боба Любинский, а вот совсем чужие слова – аренда, документы, подписи… Все это просто дикость – именно так он тогда и думал – дикость! Ведь это совсем иное качество, нежели поторговывать книжками, когда ты не перестаешь быть Бобой Любинским, живешь сам с собой и сам от себя зависишь. Аренда, документы, подписи – все равно как вылезти в большой мир из теплого гнездышка… и ведь не все же созданы, чтобы стать большими сильными мужчинами… Сейчас он расскажет Маше, как в этих ночных метаниях он попеременно то был взрослым, отцом Сони, то сидел у окна маленьким толстым мальчиком с больным горлом, обмотанным пушистым шарфом, смотрел на бегающих во дворе мальчишек… возможно, они плохие, эти мальчишки… Он ведь уже избавился, сам избавил себя от того толстого мальчика. Почему же ему было так страшно, что хотелось залезть в постель, спрятаться под одеяло и сидеть там тихонечко… А ведь там, в этом ДК, наверное, придется делать какой-то ремонт? Ужас, РЕМОНТ…

На следующий день Боба отвечал на вопросы регистраторши районного ЗАГСа, тощенькой пергидрольной блондинки.

Вылитый голодный заяц на пеньке. Иногда Боба думал: «Маша сказала бы так», а иногда просто разговаривал с собой-«Машей». Как веселились бы они с Машей несколько лет назад, услышав, что свадьба бывает такая, и его, Бобина, свадьба будет такая…

Боба посмотрел на часы, и у регистраторши сделалось совсем уж обиженное лицо. Странный новобрачный, заплатил за срочность большие, просто сумасшедшие деньги, и совсем не радуется своей свадьбе! На фига ему была нужна эта свадьба? Стоит как в очереди в кассу за чем-то не очень нужным, нетерпеливо на часы поглядывает.

– Невесте даем фамилию жениха? – скучливо спросила регистраторша, заранее отметив в своих записях – да.

– Наоборот. Мне – фамилию Васильев.

Володе Любинскому хотелось орать так, чтобы тряслись стены, тряслись Зина и Гарик. Хотелось выкрикивать что-нибудь библейское, например: «Я тебя проклинаю! Вон из моего дома! Ты слышишь, Зинка, у нас только один сын!» И чтобы Зина дрожала от страха и кивала: «Да-да, поняла, только один…» – а старший сын чтобы рыдал, а заодно уж и младший. И чтобы когда-нибудь потом, лучше побыстрее, выгнанный из отчего дома Боба вернулся и припал к его ногам. В рубище чтобы вернулся.

Любинский молчал. Молчал так тяжело, что Зине казалось, муж сейчас обожжет ее своим злобным жаром. Кто его знает, этого нового Бобу. Скажешь ему: «Ты мне больше не сын», а вдруг Бобе совсем не так важно быть его сыном, как прежде?..

Любинский не выгнал Бобу из дома, и семейное согласие не расстроилось. Володя Любинский остался не очень уверенным в себе отцом Бобы Васильева, а Борис Васильев получил в аренду ДК «Юность», здание-монстр из стекла и бетона в два этажа.


Бобина благодарность «человечку из приближенных» была так велика, что на нее ушли все «книжные» накопления за несколько лет, и часть денег еще пришлось одолжить у тренера по каратэ. Тренер принципиально не вступал в денежные отношения ни с кем и никогда. И то, что он одолжил Бобе тысячу долларов, было на самом деле неким «знаком почета», – деньги выданы были в счет уважения, которое своим упорством вызывал у него этот когда-то толстый, а теперь вполне накачанный парнишка. А у парнишки был к этому времени добытый невероятными усилиями красный пояс.

– Фигня, – говорил Боба образу Маши по ночам, – четыре тренировки в неделю три года. Полная фигня!

Боба собирался устроить в ДК книжный рынок. Плата за аренду была копеечной, и все это в совокупности с придуманным Бобой названием «Книжный мир» и хорошим еврейским мальчиком Бобой Любинским выглядело таким приличным и безопасным проектом, что, поразмыслив, тренер присовокупил к Бобиному долгу еще некоторую сумму и из кредитора превратился в Бобиного партнера. Концессионеры наспех состряпали в ДК дешевый бодрый ремонтик, закрасив жалкую голубую советскую нищету пафосной бордовой краской. На тех местах, где ремонтик обвалился сразу, были нарисованы пышные золотые цветы. Цветы Боба навалял собственноручно, а самым трудным оказалось заказать металлические прилавки.

– Ничего нет, понимаешь, Машка, все делается в первый раз! – лежа рядом с Наташей, жаловался он ночью Маше. – А где мне взять металл для прилавков?!

Он почти не спал. Ему и было положено долго не спать. Волноваться, обдумывать сегодняшние и завтрашние проблемы. Вроде все перебрал. Тут бы и заснуть, но нет. Едва провалившись в полузабытье, с громким пугающим всхлипом выпрыгивало еще что-то, как резкий удар под дых, – черт, забыл! Не доделал! И вообще – надо было по-другому! И еще каждую ночь повторялось мучительное – а что, если не получится?! Самое страшное – НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ И, ЗНАЧИТ, ВСЕ ЗРЯ. Ему не нужно было определять словами – что зря. Как не было нужды определять словами все, что связано с Машей. Ведь он расстался с Машей НЕ ЗРЯ, и со всем остальным НЕ ЗРЯ, а ЧТОБЫ СТАТЬ.


Открыть ДК в декабре, к самому горячему торговому сезону, Боба с тренером не успели. И это было не просто «не успели» – это был провал. Временный провал, пока что плотно укутанный в надежду, – вот-вот все пойдет! К весне удалось получить металлические стойки, и они наконец открылись. Открыться-то открылись, а вот торговцы к ним не пошли, и несколько жалких прилавков при полном отсутствии народа только отпугивали публику. Вот это уже, казалось, провал окончательный. Нечем было платить даже за аренду, и Боба все чаще в ночных мыслях спрашивал у Маши, не бросить ли все к чертовой матери. Взять и признаться ей, что ничего не вышло. И не всем же дано! – Машка, я ни на что не гожусь! Правильно ты меня не захотела. Я просто паршивый неудачник, – повторял он, наливаясь злостью на себя и почему-то на Машу. Неужели он и правда неудачник?

Это походило на бестолковое, из последних сил, барахтанье утопающего. Или на танец – сначала шаг вперед, потом два назад, а теперь в сторону и с подскоком. Боба пустил в свой «Книжный мир» торговцев тряпками. Рядом с книжными развалами приютились турецкие коробейники с клеенчатыми баулами. Вместо книг блестящие люрексом кофточки, простодушные белые трусы, скользкие носки. Книжные торговцы не шли, коробейники грозили задавить «Книжный мир», и за одним из немногочисленных книжных прилавков теперь стояла Наташа, за другим сам Боба.

Родители пришли, увидели сына за книжным лотком, рядом коробейники с трусами-носками, – только что не прокляли. Сказали, что голодать благороднее, что они никак не ожидали ТАКОГО.

– Родителей можно понять… – робко пробормотал ему ночью образ Маши. – Нас же так не воспитывали, чтобы мы за прилавком стояли…

Боба отмахнулся:

– А КАКОГО они ожидали? А купец Елисеев? Он, между прочим, начал с того, что сам стоял за прилавком! Брось ты, Машка, эти интеллигентские штучки!

– Ладно, брошу, – пообещала Маша.

Боба пустил еще нескольких коробейников и наскреб на арендную плату. Немедленно возмутились городские власти, потребовали убрать торговлю из очага культуры. Боба нанес им слабый ответный удар, переименовав свое погибающее детище в «Общество книголюбов».

– У нас не рынок, не спекуляция! Книголюбы мы! – убеждал он власти.

Властям было безразлично, торговец Боба или книголюб. Власти хотели от Бобы денег.

Остальные тоже хотели от него денег. ДК – арендную плату, которая вдруг перестала казаться копеечной, Наташа – денег на хозяйство, Соня – на кукольную коляску в соседнем игрушечном магазине. Боба видел в кино, как люди получали деньги из банкоматов, и у него сейчас было ощущение, что он, Боба, – банкомат. Только неработающий. Нажимают на кнопку, кричат, стучат кулаком, а он в ответ только жалобно пищит.

Тренер-партнер не выдержал, попросил обратно свою долю, тысячу триста долларов. Не отдавать, ссылаясь на трудности, было невозможно, немыслимо. Тысяча триста долларов – пачка из тринадцати бумажек по сто, или двадцати шести по пятьдесят, или… Где их взять, тысячу по одному зеленому доллару, и еще триста?!

Тысячу триста долларов бывшему партнеру Боба отдал через месяц. Теперь они с Наташей и Соней жили в однокомнатной квартире. Узнав об уже совершенном обмене, Аллочка так кричала и плакала, что докричалась до сердечного приступа. Но она уже была прописана у Деда, и ее идиотка-дочь, пляшущая под дудку бандита-зятя, не обращая внимания на ее «почти предынфарктное состояние», поспешно переехала из приличной двухкомнатной в однокомнатную квартирку в спальном районе.

Водворив семью в квартирку-малютку, Боба уехал из Питера в Москву. Старый диван не выдержал переезда, а шурупы от Сониной кроватки потерялись в суете. Соня с Наташей спали на тюках на полу. Ужасно дуло, потому что не закрывалась дверь – бывший хозяин при переезде забрал с собой дорогой его сердцу финский замок.

– Он же предупреждал! – ныла Наташа. – Как мы будем спать с открытой дверью? И туалет не работает…

Наташа смотрела, Соня кричала: «Папочка, я хочу в свою кроватку!» – а Боба отправился в Москву, в поход по издательствам. В смутные времена как – кто смел, тот и съел. А государственная книготорговля, как любая государственная структура, она-то уж никак не была смелой, скорее растерянной. Пока директора магазинов совещались: «Как вы видите процесс книготорговли в новых условиях…» – пока «Ленкнига» тяжело поскрипывала-сомневалась, Боба, которому уже нечего было терять, мялся в издательских кабинетах – объяснял, просил, уговаривал отдать ему книги на более выгодных для издательств условиях, чем брали государственные книжные магазины.

Ранним утром Наташа с Соней встречали его на Московском вокзале. Боба грузил в пойманную машину книги, словно решал задачку, как перевезти через реку волка, козу и капусту. Соню перемещали в самое ценное место – от тележки с книгами в машину, когда книг там стало больше, чем на тележке.

Склад в полуподвале ДК был теперь забит «невыгодными» книгами. «Невыгодные» книги продались быстро, и Боба опять уехал в Москву. Наташа с Соней уже спали вместе на новом диване, вернее, новом, но из комиссионки, а дверь в квартиру все еще не закрывалась.

Дальше – бандиты, крыша, деньги по-черному, налеты налоговой – все как у всех. Из пары соперников – государственной книготорговли и Бобы – быстрее поворачивался Боба.

Боба поворачивался с такой скоростью, что ему было уже не до ночных бесед с Машей. Теперь она появлялась в его ночных мыслях на минутку, скорее как награда за правильно проведенный день.

Начало девяностых Боба, можно сказать, провел в Фонде имущества. Знал там каждую зазубринку на полу лучше, чем в своей однокомнатной квартирке, потому что дома почти не бывал.

Он уже выкупил два магазина на окраинах – на закрытом аукционе. Здесь были свои хитрости, похожие на незамысловатую детскую игру. В конверты вкладывали записочки с цифрами – сколько предлагаешь за магазин. Претенденты сдавали чиновникам конверты, а чиновники претендентам информацию: «У него столько-то, а ты напиши столько-то плюс один». Нужно было, чтобы эту информацию сдали ему, и добиться этого было интересней, чем, как когда-то мечталось, сочинить вдруг что-нибудь стоящее, может, даже почти как Мандельштам.

Мандельштам пылился на полке и не имел понятия о Бобином успехе – в тот день ушли «Рапсодия» – под антикварный магазин, «Судостроительная книга» на Садовой, а Бобе достался первый книжный магазин в центре, а не на задворках!

На открытых торгах была иная система хитростей, не менее захватывающая. Специальные люди предлагали себя в качестве подсадных. Чем за меньшую сумму вы купите, тем больше вы нам отстегиваете… Схема известная, можно сказать, вечная даже – чем больше, тем меньше, чем меньше, тем больше…

Боба тренировок с бывшим партнером не прекращал и спустя год после того, как тот забрал свои деньги, приехал в спортзал на старых «Жигулях», затем на старой иномарке, вскоре на новеньком «фольксвагене»… Тренер своему ученику, богатеющему, как обкатывается мокрым снегом снежный ком, не завидовал. Мужик он был правильный и понимал – каждому свое и каждый за всякое свое платит.

А в Бобиных ночных мыслях уже не появлялось прежнее болезненное «зря – не зря». Не до этого было. Совсем другие прокручивались картинки. Только перед тем, как провалиться в сон, возникали вот какие слова: «МАША УЗНАЕТ». Что узнает? Про первый магазин? Или про магазин в центре? Про нарождающуюся сеть книжных магазинов? Не важно, не важно, узнает! А фамилию, кстати, он хотел поменять обратно, но не собрался. Любинский, Васильев, какая на хрен разница.


Поеживаясь от холода, Маша подпрыгивала на месте.

– Ну, рассказывай, – торопила она, заглядывала Бобе в глаза. – Только, пожалуйста, подробно-подробно!

– Да что рассказывать. Ну, держим торговлишку, – скучным голосом отозвался Боба, – а фамилию нужно было поменять. Долгий рассказ, да и не интересно тебе. – Он обнял Машу, пальцем потрогал ее нос. – Ты замерзла, пойдем домой!

– Ну и ладно, подумаешь, какая разница – Любинский, Васильев, – покладисто согласилась Маша. – Тем более мы с тобой оба православные. Нам с тобой и положено быть Ивановым, Петровым, Васильевым… – Маша потерлась о Бобино плечо щекой, громко чмокнула рукав куртки. – Я по тебе ТАК скучала! Я всегда с тобой разговаривала. Иногда про себя, а иногда даже вслух! А люди думали, что я сумасшедшая и беседую сама с собой!

Они еще постояли немного молча, Маша начала дрожать в своей курточке, залезла к Бобе в куртку. Так, обнявшись, вдвоем в Бобиной куртке и вернулись в дом. Поднялись по боковой лестнице в башенку на самый верх.

В крошечной комнатушке, неотличимой от всех чердачков окрестных развалюх, не было ничего, кроме узкой кровати, тумбочки с пепельницей и кучи газет на полу. На двери ни замка, ни защелки.

– Эй, господин новый русский, почему у тебя не комната, а приют хомячка-бомжа? А внизу-то все так красиво-богато!

– Ну… а что? Как в каталогах… Разве не красиво? – удивился Боба. – Там все дорогое.

– Внизу нас ждут. Неловко как-то.

– Никто не войдет, – уверенно сказал Боба, поворачивая в разные стороны рычажок на дешевой, семидесятых годов, лампе с треснувшим абажуром-стекляшкой. Вспыхнул и погас свет. – Черт, лампочка перегорела!.. Погоди, у меня где-то была свечка.

Поставили свечу на подоконник, встали у окна. Напротив окна фонарь горит. Снег идет, красиво.


Внизу, в гостиной, все, кроме Гарика, как на военном совете вокруг раненого полководца, расселись полукругом возле Наташиного дивана.

– Возмутительно! Он делает что хочет! – Ритины глаза горели радостным предвкушением семейной драмы.

Вернулась Аллочка в накинутой на плечи шубке. Норковую шубку Наташа привезла ей в подарок из Греции, и, надевая ее, Аллочка всегда чувствовала себя устало-снисходительной к остальному человечеству. Но сейчас ей было безразлично, шубка на ней или ватник.

– Они наверху, в Бобиной светелке. Потушили свет, – горестно сообщила она, хлюпнув носом с мороза. – Я по лестнице поднялась в одних чулках – там у них тихо.

Аллочка сейчас походила на заплаканную старушку в детсадовском платьице – ярко-красная помада стерлась, глаза потекли, между бусинками на груди, прямо на белоснежных кружевных прошивках, плевок размазанной туши.

– Он с ней уедет. – Аллочка уселась в ногах у дочери.

– Как это человек может взять и ни с того ни с сего все бросить? – Рита презрительно усмехнулась чужой глупости. – Только из-за того, что приехала какая-то Маша? Так не бывает. И потом, из чего вы вообще трагедию делаете?! Подумаешь, даже если они там, наверху, трахаются, ну и что?!


…В Бобиной светелке было темно и холодно. Догорала свечка. Стоя у окна спиной к Маше, Боба бормотал:

– Указ о расформировании ТОРГов был издан в девяносто первом году, а мы задним числом организовали с магазином «Букинист» ТТО…

В углу кровати шевельнулась куча тряпок, из-под пледов вынырнула Маша в джинсах и свитере, с одеялом на плечах. Покрутилась, устраиваясь поудобнее, поджав под себя ноги в ботинках, кивнула – рассказывай, мол, дальше.

– А потом за большую взятку задним числом оформили договор аренды с последующим выкупом…

Маша опять зарылась в пледы. Из-под одеяла раздался приглушенный басок:

– У-у-у! Хочешь, я тебе прочитаю новые стишки?

Не делая паузы, Маша почти запела:


Разве можно, разве нужно

Этой ночью снежной, вьюжной

Настежь растворять окно?

Разве нужно, разве можно?

Глупо и неосторожно

Отворять в ненастье дверь…

продолжил Боба. – Это же старые, ты, врушка! – Это была проверка слуха! – хихикнула Маша. – Я думала, ты забыл! Ладно, теперь новые!

Ну что ты, милый, что ты!

Кроты забились в норы.

Уставши от работы,

Сейчас мы сдвинем шторы.

Кроты забились в норы,

Уснули в гнездах птицы.

Мы позабудем ссоры,

Мы поменяем лица.

Зажжем огонь в гостиной,

Зажжем свечи огарок.

Я горстку мандаринов

Куплю тебе в подарок.

Сотрем со лба морщины.

Запудрим густо тени.

Ах, лишь на мандарины

Хватило бы мне денег!

– Молодец, умница! А ты знаешь, Машка, что у книготорговли почти самая большая сила бизнеса?

– Что это – сила бизнеса?

– Возьмем, к примеру, водяную кровать – сегодня модно среди разных придурков, а завтра – на фига она людям? А книги, они как хлеб, нужны всегда.

– У-у-у! – опять завыла Маша.

Боба подошел к кровати и сел у нее в ногах. Что-то в воздухе между ними изменилось. Как будто они забрались наконец почти на самую вершину и теперь, замешкавшись на секунду, раздумывали – стоит ли карабкаться вверх или повернуть назад лучше. Боба взял Машу за руку. Чтобы вместе идти на вершину?

– Слушай, – искусственно оживленным голосом произнесла Маша, – мне просто не верится, что ты – это ты… Хотя вообще-то лично я с тобой ни на секунду не расставалась…

Что-то опять неуловимо изменилось, и, с трудом отдышавшись, у самой вершины они, не сговариваясь, повернули назад.

– Маш, скажи мне… А что, Соня очень некрасивая?

– Она будет лучше, вот увидишь! – горячо воскликнула Маша. – Знаешь, это только у вас… то есть у нас, ну, в общем, в России, важна внешность. А в Америке, например, все некрасивые. Она и сейчас замечательная… у нее хитрые глаза и умный нос!


– Ваша Маша приехала и уехала, – продолжала свое Рита. – А мы-то остались! Не убудет с тебя, Наташка! Правда, Гарик?

Гарик что-то строчил. Кивнул, не отрываясь от блокнота.

– Зинаида Яковлевна, вы с нами согласны? – Гордясь, что так легко удалось всех вразумить, Рита требовала одобрения свекрови.

Нет, ну какой она бывает невоспитанной! Не обращая на Риту внимания, обращается к Аллочке, будто Рита и не говорила ничего.

– Как уедет! Ты с ума сошла, Аллочка! Мой сын меня не бросит.

Наташа приподнялась с дивана. Она словно не могла решиться, раздумывая, не лучше ли, как обычно, промолчать. Но ей было сейчас так горько, что, казалось, горечь заполнила ее всю, и что-то вдруг забилось в ней и рванулось наружу, как выпущенная из неволи птица.

– Ваш сын? Вас не бросит?! Может, вы забыли. Зинаида Яковлевна, но он уже один раз вас бросил. Из дома ушел… Что бы с ним тогда было, если бы не я!

– Ты успокойся, Наташа, не будем друг друга винить в том, что сейчас происходит, – брезгливо рассматривая заплаканную невестку, ответила Зинаида Яковлевна и, подумав мгновение, встала в стойку: – Если бы не ты? Вернулся бы домой как миленький!

Оторвавшись от блокнота, Гарик не преминул встрять:

– Ну, т-тебе осталось т-только сказать, что т-ты ему всю жизнь отда-ала…

– Я… отдала, конечно, – растерянно подтвердила Наташа.

– А он т-тебя п-просил? Может, б-был бы т-те-перь не т-торгаш, а п-приличный человек…

– Ах так, вся ваша семейка за него, вы все против меня. – Наташа уже знала, что скажет сейчас ужасное, непоправимое, что навсегда разрушит пусть хрупкое, пусть внешнее, но все же согласие… Ну и пусть, ей уже все равно. – Значит, если бы не я, он вернулся бы домой? И жил-поживал бы с вами?


Тогда, в двадцать лет, непарадное замужество, без фаты и машины с куклой на капоте, объезжающей Марсово поле, Стрелку и Медного всадника, казалось ущербным, – второй сорт. А уж вовсе не выйти замуж, жить без брака?! Вот так, просто, как они с Бобой, – взять и начать жить.

– А почему он на тебе не женится? – сочувствовали девчонки.

Любое участие после смерти отца для Наташи – острый нож. Пока Машу и мальчиков Любинских любили, она это сострадание ложками ела, на всю жизнь наелась.

– Неужели он тебя не любит? – говорили девчонки. – Странно, ты такая красивая, а он… Да еще и не женится!

Боба не женился. Наташа забеременела НЕ ЗАМУЖЕМ, ходила с животом НЕ ЗАМУЖЕМ. В роддоме перед выпиской медсестра, посмотрев Наташину карту, спросила: «А забрать-то тебя с ребеночком есть кому или такси вызвать?» Наташа удивилась, потом поняла и заплакала. Медсестра потому спросила, что в графе «муж» противным почерком было написано: «семейное положение – не замужем». Это НЕ ЗАМУЖЕМ было страшным Наташиным врагом. У НЕ ЗАМУЖЕМ была насмешливая ухмылка, кривые клыки и грязные, больно царапающие когти…

Как они смеют! Кем она себя чувствовала, сидя с ребенком одна целыми днями, – Бобиной женой или матерью-одиночкой?!

Вдруг, когда Соне исполнилось два года, он пришел вечером и сказал деловито:

– Завтра идем в ЗАГС.

И ни цветочка, ни обручального кольца, ничего! Поженились и стали жить, как раньше…


Наташа плакала, стучала зубами о рюмку с валерьянкой, отталкивая Нинину руку.

«Господи, вот попали! Просто психодрама у гастронома. Как в плохом советском кино! Как бы слинять», – тоскливо думал Антон, стараясь не смотреть на некрасиво раскрывшую рот Наташу.

– А ты, мама! Помнишь, как кричала: «Ты испортила себе жизнь», «Живешь в наложницах!». Вот так и кричала – «в наложницах». Представляете, Зинаида Яковлевна?! А вы тогда говорили вашему сыну: «Ты должен жениться»…

– Прекратите бабские разговоры! – стукнул кулаком по колену Любинский. – Что толку скандалить! И потом, Наташа, здесь ребенок! Держи себя в руках, стыдно! А ты, Соня, иди к себе.

– Соня, сиди! Пусть ребенок знает, кому он нужен, а кому нет! – выкрикнула Наташа и, обхватив колени руками, принялась раскачиваться, глядя прямо перед собой.

Рита восхищенно глядела на Наташу.

– Ну ты даешь, тихоня! На глазах превращаешься из гусеницы в бабочку!

Прижимая Соню к себе, Нина попыталась плавно, маленькими нежными толчками вывести ее из комнаты.

– Я с тобой уйду, и Антон тоже уйдет, – тихонечко забалтывала она Соню, – пойдем к тебе, поиграем во что-нибудь. Дом большой, мы их и не услышим! Идем, малыш, ты же любишь с Антоном играть!

Отгородившийся от скандала Наташиным журналом «Космополитен», Антон радостно дернулся к Нине.

– Я не уйду, тетя Нина! – ответила Соня с Бобиной упрямой интонацией, такими же ласковыми толчками возвращая себя и Нину на прежнее место.

Нерешительно покачавшись в дверях, Антон спросил у Нины:

– Можно, я уйду?

Нина пожала плечами, но не сказала «да». И он, обреченно вздохнув, опять уселся рядом с ней со своим журналом и принялся шептать:

– Нина, поехали домой, они без нас разберутся. Поехали…

– Бабушка, а почему ты сейчас маму совсем не жалеешь? – вызывающе спросила Соня. – Она ведь ничего не сделала плохого…

– Ты что сказала, малыш? – удивленно пробасил Любинский, играя глазами, бровями, губами, как усталый клоун. – Бабушка очень хорошо относится к маме, мы все друг друга любим…


Как положено между близкими друзьями, Любинские по-родственному любили маленькую Наташу, Алешину дочку, и очень жалели Наташу-сиротку. А вот Наташу-невестку не полюбили. Они были так счастливы, что Боба «нашелся», никак не могли взять верный тон с этим новым Бобой, что побаивались сердиться на сына даже в душе. Боба нашелся вместе с беременной Наташей. Так вот, Наташу они не простят, ни за что! Посудите сами, как могла своя, родная девочка не прийти к ним, не шепнуть: «Не сходите с ума, тетя Зина, не волнуйтесь, дядя Володя, Боба жив-здоров, только вы уж меня не выдавайте!» А они-то, старые дураки, звонили ей, беспокоились, как там Наташа, Алешина дочка, в гости приглашали. Наташа к ним приходила, сидела и смотрела, как Зина плакала. И тихо так, в обычной своей ангельской манере, говорила: «Не беспокойтесь, тетя Зина!» Это какой же надо быть неискренней, неблагодарной, жестокой! Змея! Какая гнусная скрытность, какая под милотой обнаружилась подлость! Как можно Наташу простить?

Володя Любинский стал за глаза называть Наташу обидно – геротэнэ, или сокращенно Гера. Такое у них с Зиной имелось семейное словцо для неприятных особ женского пола. Всем знакомым Любинский так и говорил – наш Боба живет с геротэнэ, Герой.

Боба с Наташей никуда вдвоем не ходили, ни в театр, ни в кино. Сначала от всех прятались, затем Наташе тяжело было с большим животом, а после Соня родилась… Впервые вместе пошли в БДТ, когда Соне было около года. В зеленом бархатном фойе какой-то лысый дядечка, махнув Бобе рукой, принялся пробираться к ним от противоположной стены.

– Кто это? – спросила Наташа на ухо Бобе.

– Не помню, как зовут. С отцом вместе работает, – так же тихо ответил Боба.

Лысый наконец добрался до них, расплылся в улыбке. Есть же такие люди, которым нравится в театрах знакомых встречать!


– Гера, здравствуйте, приятно познакомиться! Так много хорошего о вас от Владимира Борисовича слышал!

Ему очень хотелось быть вежливым и сделать что-нибудь приятное этой красивой девушке.

Словечко старших Любинских «Гера» – гадкая, противная, чужая – было хорошо знакомо Наташе с детских лет. «Я – Гера», – подумала Наташа. И вежливо улыбнулась лысому дядечке.

– Наташенька, возьми себя в руки! Рита права, не может быть, что случайная встреча выльется во что-то серьезное, – неуверенно, то ли в своем утешении, то ли в ласковом «Наташенька», пробормотала Зина. – У Бобы дела, бизнес, дом, наконец! Столько сил стоило все это создать, добиться…

Уверенно уже произнесла Зинаида Яковлевна, с полной внутренней убежденностью. И тут же вдруг поняла, ясно увидела – именно бросит. Ей ли не знать, как любят всю жизнь… Она бы и сама по первому зову бросила все! По первому зову одного, самого лучшего на свете человека, бросила все… кроме Гарика, пожалуй. А Гарика они могли бы взять с собой… Тьфу, какие глупости лезут в голову на шестидесятом году жизни!

– В любом случае у него есть обязательства перед нами, – Аллочка смущенно поправилась, – то есть перед тобой и ребенком… а у тебя все права как у жены.

– Да уж, ты научишь, – неожиданно переменила фронт Зинаида Яковлевна, – ты у нас лучше всех знаешь, как за чужое бороться! Дедово наследство…

– Ах, Зина! – сморщился Владимир Борисович. – Я уйду, не могу это слушать! – Он был так полон щемящей, как порез, нежностью к Принцессе, к Юре с Аней, к тому, что жизнь прошла, а ведь они… ну как там – «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли», – что, казалось, и вовсе уже ничего не испытывал, кроме машинального желания остаться все же людьми… – Я не позволю!


Сергей Иванович Раевский умер в 1990 году, семидесяти восьми лет. Умер, как трогательно говорили на похоронах, «за письменным столом». Было это, конечно, поэтичным преувеличением, скончался он в собственной постели в присутствии Аллочки и двух врачей «скорой помощи», но работал действительно до последнего дня. Наследство члена-корреспондента Академии наук было такое – большая квартира, дача и деньги на сберкнижке. Все было поделено между Аллочкой и сыном. Деньги Аллочке, квартиру тоже Аллочке, дачу – пополам. С деньгами Сергея Ивановича, что лежали на книжке, случилось то же, что и со всеми деньгами на всех книжках, а свою половину дачи Аллочка быстро и глупо продала. Быстро – потому что не желала вступать в переговоры с Юрием Сергеевичем, глупо – потому что тайком, дешево. Дальше следовала постыдная часть Аллочкиной биографии, о которой она предпочитала не вспоминать. Деньги за дачу вложила через Бобину голову, и неудачно – в акции «МММ».

– В квартире Сергея Ивановича я была прописана, – оправдывалась Аллочка, жалобно дрожа губками, – а дача… а деньги… мне нехорошо, сердце…

Нина, словно паж стоящая у Наташиного изголовья с пузырьком валерьянки наготове, бросилась к Аллочке и сунула ей рюмку.

– В квартире Берты Семеновны, – жестко поправила Зина. – А деньги ты расфуфыкала. Чужие. Ты и Раевским про смерть Деда после похорон сообщила, боялась, что за наследством прилетят.

– Ах, ну какое там наследство! – понурилась Аллочка.

Богатство всегда обходило ее стороной! А теперь Боба их бросит, и что тогда? Уж она-то хорошо знает жизнь, детей-то любят, только пока они перед глазами… Боба будет давать на Соню все меньше и меньше, а Наташе и вовсе ждать нечего… Аллочка прикинула – жить она сможет в своей квартире, тем более что пару лет назад она умненько выпросила у Бобы «на маленький ремонтик»… Но НА ЧТО жить?! Не по бутикам бегать, а на что она будет элементарно питаться?!


– Я пойду к ним постучусь! – решилась Аллочка, глядя на дочь как человек, по своей воле идущий на амбразуры. – Просто пойду как ни в чем не бывало и позову их пить чай! Уедет, мрачно думала она. Кому, как не ей, знать, каково дочери с Бобой…


* * *

Наверху Боба с Машей старательно делали вид, что ссорятся. И обоим это было невыразимо приятно.

– А что же ты, Бобочка, не читаешь мне свои стихи? Или хотя бы Мандельштама, Ходасевича, Кузмина? – шипела Маша. – У тебя здесь нет ни одной книжки! Книгами торгуешь, а сам читать разучился?! Сейчас возьму и защипаю тебя!

– Где уж нам читать, новым русским! Мы все больше по платежкам… Пока платежка не придет, товар не отгрузим!

– Слушай, Боба, неужели ты правда сам за прилавком стоял?

– Купец Елисеев тоже начинал с того, что сам торговал. – Боба вспомнил, что когда-то, в своих ночных разговорах с Машей, он уже говорил ей это.

– Слушай, – оживилась Маша, – за три дня, что я здесь, я уже от нескольких человек слышала про Елисеева. Это что, модная фраза?

Боба подошел к окну.

– Смотри, снег все валит и валит…

– Ага, сейчас нас занесет, как у Агаты Кристи. А потом кто-нибудь кого-нибудь убьет… если выбирать, то лично я, пожалуй, прихлопнула бы Аллочку! Знаешь, у меня в сознании так странно устроилось: Дед с Бабушкой – это святое, а Дед вместе с Аллочкой просто перестал быть.

– Ты до сих пор на нее злишься? Что она с этого брака поимела? Наследство оказалось с гулькин х…

Мальчик Боба Любинский в пушистом шарфе, краснеющий, когда мальчишки ругались матом, казалось, никогда не существовал, и Боба давно уже использовал ненормативную лексику как привычно-обиходную, но сейчас он намеренно сказал небрежно так с гулькин х…

Кто-то в нем при этом страшно испугался, а кто-то вздохнул по-детски радостно, будто впервые закурил при родителях, затянулся – с гордостью, что взрослый, выдохнул дым – с горечью, что взрослый.

– А на Деда вообще глупо сердиться. Мужчина не должен быть вдовцом.

– Это еще почему? – возмутилась Маша.

– А что созвучно слову «вдовец»?

Маша задумалась.

– П…ц, красавец, – выдал Боба. – Все ироничное, обидное. Значит, к вдовцу такое же отношение. Язык это сконцентрированное сознание народа. Каково слово, таково и понятие народа о предмете, который это слово выражает.

– Слишком ты умный, Бобочка, – детским голоском пропела Маша.

– Хочешь сказать, для торговца? – не всерьез обиделся Боба. – Не стесняйся, мне родители каждую минуту демонстрируют, что я – новый русский, позор семьи. Гарик – гордость семьи, а я позор. А если серьезно, книги для меня уже так давно просто товар, что начинать нет смысла. Если я беру в руки Мандельштама, мне хочется немедленно посмотреть, сколько у нас этих книг по накладным.

– Да, вот возьму и пойду к ним, постучусь! – не сдавалась Аллочка.

– Я знала, что он с ней уедет! Я всю жизнь боялась, что она приедет и заберет его… – Наташа уставилась в пространство немигающим взглядом. – Сонечка, бедная моя девочка!

Соня выскользнула из-под Нининой руки. Происходящее – рыдающая мать с полотенцем на голове, сидящие вокруг нее родственники – казалось ей неприлично театральным. Как в «Санта-Барбаре»! Приезд очевидно важной для всех Маши, прилюдное выяснение отношений, слезы и обвинения – этого никогда не бывало в ее семье. Она рассматривала мать с удивлением, в котором проскальзывала некоторая брезгливость, будто под микроскопом изучала насекомое, – ножками шевелит, выпускает в знак протеста противную желтую жидкость.

Услышав от матери уверенное «заберет», словно папа какая-то вещь, принадлежащая той, чужой, женщине, Соня почувствовала, как внутри ее что-то ухнуло и разорвалось, а «бедная девочка» вслед кольнуло ее ужасом и жалостью к себе. Папа ее бросит, бросит, бросит!.. Она будет как бегающие без присмотра оборванные сиверские дети, – никому не нужна. В панике, заразившись чужим нервным безумием, Соня со всех ног бросилась на сторону, показавшуюся ей более безопасной.

– Ты сама виновата! Ты плохая жена! – выкрикнула она.

– Ребенок насмотрелся сериалов, – подсуетился Антон. – Наташка, ты плохая жена. У тебя наверняка где-то припрятана парочка внебрачных детей. И вообще ты мужчина.


Это был странный вечер. Внезапное Машино появление из прошлого, застреленный коммерсант Борис Васильев, догадки и предположения, которыми они сами себя возбуждали, – вся эта бурлящая посреди спящего поселка ночная жизнь привела разумных в общем-то людей к такому истерическому возбуждению, что они уставились на Соню, ожидая, будто она действительно сейчас все объяснит – и почему Наташа плохая жена, и что надо теперь делать.

– Любовник. У тебя есть любовник, – выпалила Соня.

Бабушка с дедушкой улыбнулись в умилении внучкиной детской наивности. Это книжное слово так забавно прозвучало из детских уст!

– Да, малышка, и кто же? – снисходительно улыбнулась Зина. Словно ожидала, что в ответ Соня пролепечет: «Мамочка очень любит Хрюшу из „Спокойки“, поэтому Хрюша – мамочкин любовник»…

– Я не знаю кто. Она с ним по мобильнику говорила. «Неужели ты по мне не соскучился? Ты ведь меня уже две недели не целовал…» – Соня так хорошо изобразила Наташин нежный, лишенный всякой интонации голос, что стало ясно – она говорит правду.

Через мгновение все загалдели, торопясь и перебивая друг друга.

Даже безучастно сидевший в стороне Гарик вынырнул из своих мыслей.

– Соня, т-ты п-просто П-павлик Морозов.

– Да кто же это? У нее и знакомых-то нет! – удивилась Рита.

– Ребенок сошел с ума! – Аллочка заискивающе заглядывала в глаза Любинским.

И через все голоса ручейком журчала Нина:

– Сонечка, успокойся, тебе послышалось. Давай я тебе дам чаю. Хочешь торта? Давай я тебя уложу…

Наташа, напряженно-недвижимая, как притворяющаяся мертвой ящерица, смотрела на Антона.

Поймав его испуганно-суетливый взгляд, Аллочка неуклюже бросилась защищать дочь:

– Наташа не имела в виду ничего такого, они же просто дружат, мало ли…

Рита медленно переводила подозрительный взгляд с Наташи на Антона и обратно.

«А что, если и правда уедет?» – подумал Антон. Он-то знает, какой Боба бешеный… и какой Маша была девочкой – особенной, ни на кого не похожей… И что тогда? Только Наташи ему не хватало!

Зинаида Яковлевна тихо проскрипела:

– Наташа, я, кажется, знаю, кого ребенок имеет в виду…

Что было делать бедной, загнанной в угол героине вечера, как в последней своей беспомощности не попытаться укусить в ответ.

– Я тоже кое-что про вас знаю… – устало отозвалась Наташа.

– Что про меня знать, – почему-то горько усмехнулась Зинаида Яковлевна, – про меня нечего знать, я всю жизнь прожила…

– Дядя Юра Раевский, – бросила Наташа. И ядовито добавила: – Ваш сын недаром питает такую долгую страсть к Маше – это у вас семейное…

– У нас никогда ничего не было. – Медленно краснеющая Зина на глазах превращалась в стеснительную девочку.

Наташа заторопилась:

– Я видела, как вы на него смотрели. И слышала, как вы говорили, что он помогает вам жить, что он самый лучший…

Гарик восхищенно забормотал что-то невнятное:

– Ну, родители, вот так сюжет, старые страсти!..

А к Володе внезапно вернулась прежняя властность.

– Так, Соня. Или ты сейчас признаешься, что ты все придумала, или… – Это прозвучало так грозно, что Соня мгновенно опала, как проколотый шарик, и облегченно прошептала:

– Мне послышалось…

Антон прошелся по гостиной, походя погладил Соню по голове:

– Ставь чайник, Павлик Морозов!

– Ну, слава богу, все! – улыбнулась Нина. – А то прямо как бес во всех вселился!


Соня разлила чай, и все мирно принялись за «Наполеон».

– А что будет с твоей работой? – спросила Рита. – Ну, если Боба действительно прикроет свой бизнес, все продаст и уедет? И с тобой, Антон?

– А что будет с твоим мужем? – отозвался Антон. В голове мелькнуло беспокойное, уже чуть подернутое сонной безразличной дымкой: «Сколько Боба по дружбе платил, мне нигде не заработать». И тут же: «Самое главное – на джип уже заработал, у меня есть джип… „Опель-фронтера“, пятилетний. Невидимые царапинки покрасил кисточкой, сам». – А с тобой что будет, Рита?

Антон единственный из всех осмеливался считать, будто Гарик валяет откровенную чушь. Даже его образованность, которой так восхищалась Нина, не вызывала у Антона никакого пиетета. «С такими знаниями хорошо кроссворды разгадывать, – уверял он, – а больше они ни на что не годятся. Вот спроси его про Гегеля и Канта, он тебе все расскажет, а про настоящую жизнь понятия не имеет. Разве такой может что-нибудь приличное написать!»

Рита воинственно выпятила грудь.

– Ты что, не понимаешь, жена писателя – это профессия. Вот, например, Анна Григорьевна Достоевская…

– Скажи еще Софья Андреевна Толстая! – огрызнулся Антон.

Обычно мягкий и терпимый с женщинами, он часто, не сдерживаясь, раздражался на Риту.

Гарик изумился:

– При чем здесь я? Я могу уйти в другое издательство. Они еще встанут в очередь меня умолять.

Рита мелко закивала, а Зинаида Яковлевна округлила глаза. Бог с ним, с этим вымученным Наташиным романом с Антоном. О самом главном она и не подумала… Что будет с Гариком?


Какая страшная вещь – писательство, в который раз думал старший Любинский. Писательство забрало его мальчика целиком. Погрузило Гарика в странные отношения с миром. Мир не замечал Гарика, а Гарик старался ответно не замечать мир. И это бесконечное соревнование в безразличии не могло закончиться в пользу его мальчика. Долго не слыша похвал, Гарик страдал, нарочито не замечал чужих успехов, но и соревнование, происходящее в его собственном воображении, не прекращалось.

В мечтах Нобелевская премия преклоняла голову на Гарикову подушку, он видел себя великим писателем, автором произведения, равного «Войне и миру». Но ведь Гарик действительно гениален, а за письменный стол с гением, как говорил Юрий Олеша, всегда садятся две могучие сестры – зависть и тщеславие. Гарик необыкновенно талантлив, поэтому и зависть прорывается, а успех не приходит. Какой может быть успех, когда сейчас торжествуют всякие бездари, а гигантскими тиражами издают детективы и женские романы!

С первыми публикациями, что были когда-то почти устроены Бертой Семеновной при помощи ее древних связей, ничего не вышло. Со своим литературным покровителем Гарик расстался очень быстро. Сын однокашника матери Берты Семеновны, старый мэтр был таким же генералом от литературы, как Сергей Иванович Раевский от науки. Владел начинающими писателями, как Раевский своими аспирантами.

– Если бы ты написал диссертацию по химии, давно бы уже был профессором, – осторожно, стараясь не обидеть, пошучивала Зина.

Но, в отличие от мирного, не страдающего склочным самолюбием Сергея Ивановича, литературный мэтр управлял подотчетными ему писателями по принципу «хочу – казню, хочу – милую». Мнение литературного генерала, его содействие либо противодействие решало многое, если не все. Поначалу он к Гарику благоволил. Допущенный в литературно-начальственный дом, Гарик покритиковал кому-то из образовавшихся знакомых последнюю повесть мэтра. Утверждал, что сюжет позаимствован мэтром у одного забытого иностранного автора. И что хозяин дома – писатель-фантом, полностью исписался и для будущего совсем уж никуда не годится. И пишет он не прозу, а как Журден – прозой.

От влиятельного литературного дома Гарик был отлучен мгновенно и брезгливо, как выставляют на лестницу пакет с дурно пахнущим мусором.

С публикацией в «Звезде» тянулось мучительно долго, то есть, по меркам обычной жизни, нормально, а по меркам людей, которые и не жили совсем, а ЖДАЛИ, – бесконечно. Декабрьский номер журнала вышел без Гарикова рассказа. Обещали напечатать в первом, январском, номере. Первый номер, как всегда в начале года, вышел с опозданием. Рассказа в нем не было! Обещали во втором – во втором обязательно. Уже как-то безрадостно, с опаской, ждали февральский журнал. Журнал опять вышел с опозданием. Любинские лихорадочно пролистывали вожделенный номер, в растерянности передавали друг другу очки, думая, что ошиблись. Но… Гарикова рассказа не было. Не было!

– Как можно быть таким злопамятным! – плакала Зина.

Гарик месяцы ожидания своей первой публикации волнения не показывал. Только к заиканию прибавилась еще одна неприятность – теперь, если ему случалось нервничать, он краснел и принимался чесать руки.

Рассказы разослали по толстым журналам. Но отовсюду были получены ответы-близнецы: «Извините, но ваши рассказы нам не подошли. Надо работать дальше». Так отвечали до начала девяностых, а позже и совсем перестали отвечать. Гарик пробовал сунуться в бывшую неофициальную литературу. Послал свои творения в «Вестник новой литературы» – вышедший на поверхность андеграунд. «Вестник» отказал, и от отчаяния Гарик напечатал несколько рассказов в никому не ведомой многотиражке. Через полтора года два других рассказа напечатали в журнале «Родник», и это было торжество, настоящее торжество без примеси горечи. Любинские понимали, что путь в литературу не может быть легким, и наградой за их чистую радость послужил еще один рассказ, опубликованный вскоре в «Митином журнале». Несмотря на то что поток удач иссяк, с таким багажом публикаций Гарик уже с полным правом считался в семье признанным писателем.

В 1991 году в каждом доме обсуждали экономику, городскую (где можно добыть хоть какую-то еду) или лично-семейную (из чего приготовить конкретный обед). Боба через день мотался за семьдесят километров на птицефабрику. Курица себе, курица родителям. В рамках натурального обмена курица менялась на что-то еще. Печенье «Мария» себе, печенье «Мария» родителям.

Гарик, неделями не выходя на улицу, писал крупную форму – роман. У каждого из братьев случались свои взлеты. К Гарику приходило удачно найденное слово, но и Бобе порой несказанно везло. Как-то удалось, например, добыть двадцатикилограммовый мешок сахара. Боба с Зиной на кухне развешивали по мешочкам сахар – самому Бобе, Любинским, Нине с Антоном, Аллочке. Да, и бабе Симе, она еще была жива, старший Любинский ее опекал. Гарик вышел к ним с потусторонними глазами, спросил рассеянно: «А что, в магазине сахар нельзя купить? Что за недостойные интеллигентного человека беличьи манеры – запасаться всякой ерундой?!»

Гарик ел то, что приносил Боба, одевался в «писательские» свитера и джинсы, которые покупали родители, и писал. Все правильно, все справедливо, считали Любинские, в том числе и сам Боба. Он – старший, обязан. Вместе они обязаны создать Гарику все условия, а Гарик человечеству – Новое Великое Произведение.

Приятельствовать с другими пишущими людьми, с теми, кто творил в годы застоя в стол, или с теми, кто начинал сейчас новый литературный процесс, Гарик не стал. Хоть и попал поначалу в эту компанию, но с кем-то поссорился, кого-то недоуважил, кого-то оттолкнул, и опять довольно быстро был изгнан. Останься Гарик внутри литературного процесса, он мог бы хоть немного, как все пишущие, зарабатывать литературным трудом, что-то редактировать, что-то переводить, у него неплохой немецкий. Но ему было хорошо одиночкой.

Гариково Произведение в форме переходящих одно в другое эссе под культурными предлогами отклонили все издательства. Внутренняя рецензия одного издательства звучала так: «В эту фишку никто не врубится».

А в другом выразились еще проще – а на фига козе баян?

В третьем цинично сказали: «Лучше бы про какую-нибудь жизнь написал. Ну, там про нравы дождевых червей, что ли, если про людей ничего не знает»…

Отказы ничего не изменили. Гарик продолжал сидеть дома и писать. Дома отчего-то стал часто простужаться. Заболевая насморком, укладывался в кровать и страдал. Врача вызвать не разрешал, лежал с таким лицом, будто готовился к смерти. Внимательно рассматривал изменения в своем теле, вязался к каждому пятнышку на коже.

Зина страдала, говорила Бобе:

– Для Гарика не важно то, что важно для всех, – деньги, семья, дети… Ему бы только томик, только его книжку!


Вскоре Боба снял небольшое помещение на «Петроградской», всего одну комнату, неподалеку от улицы Зверинской, и организовал небольшое, состоявшее на момент открытия из одной Нины, издательство «Приоритет».

Нина в то время сидела дома с трехлетним Венечкой и пятилетним Женечкой, каждое утро гуляла с ними в садике у зоопарка, а иногда, почему-то по вторникам, ходила с детьми в зоопарк. Они просились в зоопарк каждый день, но на «каждый день» у нее не было денег. Антон занимался интерьерами квартир для первых «богатых», и все выходило как-то неудачно. Не получалось, не складывалось. В одном месте заплатили намного меньше, чем обещали, в другом работа прервалась на выполненном проекте – хозяин пропал… Но Нина не унывала. Лишь однажды, в очередной раз в чем-то отказав на прогулке Женечке и Венечке, она пришла домой, вынула из шкафа свой диплом Герценовского института, взяла иголку и ритуально проткнула строчку «учитель русского языка и литературы» на букве «р» и еще на букве «л». Капельки крови не появились, но в тот момент ей стало легче.

Так что предложенная Бобой зарплата триста долларов и должность редактора в издательстве «Приоритет» была не какая-нибудь там «рука помощи, протянутая другом юности», а самое дорогое: детские восторженные глаза – медведи и слон с жирафом, «сникерсы», краски и кукольные спектакли, – оранжевый спасательный круг, за который они с Женечкой и Венечкой уцепились и поплыли.


Первая книга Гарика Любинского вышла в издательстве «Приоритет» в твердом переплете, с портретом на обратной стороне обложки и аннотацией небезызвестного питерского литературного критика. Боба заплатил критику двести долларов, а весь тираж – две тысячи экземпляров – стоил ему чуть меньше двух тысяч долларов. Чуть меньше ста экземпляров счастливые Любинские раздарили знакомым, по нескольку экземпляров взяли на пробу книжные магазины. Книги не продавались, и Любинские могли заходить любоваться ими в любое время, украдкой перекладывая их на видное место. Оставшийся тираж, приблизительно тысяча восемьсот томов с Гариковым портретом, распихали по разным тайным от Гарика местам. Но судьба тиража не интересовала Гарика, он уже писал новый роман. Новый роман также вышел в издательстве «Приоритет».

А за третью, последнюю, книгу Гарик Любинский получил в издательстве «Приоритет» уже довольно большой гонорар. Раз в десять больше, чем получали авторы в других питерских и московских издательствах.

– Как могут умные-разумные Любинские настолько верить в то, что им хочется? – интересовался Антон иногда у Нины, иногда у Наташи.

Наташа молча пожимала плечами, а Нина отвечала всегда одинаково:

– Посмотри с другой стороны. Гарик пишет книги? Пишет. Книги издавались и продавались? Да, они какое-то время лежали на прилавках, даже в Доме книги имелось несколько экземпляров. Люди хотят быть счастливыми? Безусловно, да! И родители Любинские счастливы. А что касается Бобы, он бизнесмен, знает, что делает, было бы невыгодно, он бы не издавал.

Нина работала редактором, очень любила свою работу и получала приличную зарплату. Издательство потихоньку, небольшими тиражами, издавало и других авторов, не только Любинского. И стихи у них выходили, и проза, и эссеистика. А какова Бобина экономика – это Бобино дело. Она редактор, Боба владелец издательства. Каждому свое. Кто-то пишет книги, кто-то их издает, так оно и должно быть.

Антону в последние годы тоже нашлась у Бобы работа. Обложку для первой Гариковой книги, кстати, Антон делал. И Бобины магазины оформлял тоже он. Сначала один, затем другой, третий, а тут приходила пора и первый обновить. Он дизайнер интерьеров, Боба владелец интерьеров. Каждый при своем деле.


– Книги Гарика Боба обязан выпускать, даже если он вздумает все бросить! – Рита презрительно сморщилась. – Да он и сам это знает! Гарик – творец, а он кто?

– Ладно, проживем как-нибудь, – зевнул Антон. – Три часа ночи…

Сил обсуждать, как именно они проживут, уже ни у кого не было. Все внезапно раззевались вслед за Антоном. Так неудержимо сладко, будто кто-то подмешал им снотворное в чай.

– Зинаида Яковлевна, я повесила ваши халаты в шкаф в вашей комнате, – певуче произнесла Наташа. – Антон, у тебя на тумбочке лежит новый детектив. Может, кому-нибудь еще что-то нужно?..

Ее лицо не выражало ничего, кроме спокойной приветливости. И, глядя на нее, Аллочка вдруг почти успокоилась. Может, дочь и не пропадет, с такой-то силой воли…

– Спасибо, Наташенька, спокойной ночи. – Зинаида Яковлевна чмокнула воздух возле Наташиной щеки, и Рита недоуменно и завистливо на Наташу покосилась. Ведь ее, Ритины, акции сегодня неизмеримо выросли по сравнению с Наташиными, и ежу понятно, кто должен занять навсегда место любимой невестки! Странные все же люди…

– Я буду спать в гостиной. На всякий случай. А вы все идите, идите по своим комнатам… Если что, я здесь, – пообещала Аллочка. – Свет не выключайте.

Ярко освещенный первый этаж затих. Горестно постанывая, мгновенно провалилась в сон Наташа. Словно сегодняшний день и не был ее великим днем, когда ей удалось хоть чуть-чуть приоткрыть себя миру. Родители Любинские едва добрались до кровати в спальне на втором этаже, – в доме старшего сына им была отведена собственная комната. Ночные посиделки не в их привычках, да и устали они так, больше сил не было волноваться за Гарика.

А Гарик заснул счастливым. Мысль, которую все никак не удавалось облечь в правильные слова, наконец пришла к нему. Заснула Рита, преисполненная еще большего уважения к себе за то, что попала в ТАКУЮ семью. Если всего лишь приезд неизвестно кого вызвал такую бурю, сколько же у них еще всего под тихой водой житья-бытья? И она обязательно все разузнает.

Отчего-то необычно мучительно засыпала Ни-на. То проваливалась в сон, то возвращалась мыслями к тому, что сегодня открылось ей в семье, которая, казалось, была уже изучена ею, как перебранная крупа. Подставив плечо под Нинину голову, мгновенно заснул Антон. Во сне Антону было двадцать, и с ним была Маша. Ему снилась любовь. Не секс и не разговоры, а именно любовь – острая, тянущая нежность, будто лопаткой его выгребли и протянули Маше – возьми.

Но где бы он ни засыпал сладко, ни с кем никогда не спалось ему крепче, чем с Ниной. И девочке Маше не удалось задержаться в его сне до утра. В предутренней сладкой сумятице с ним уже была Нина, а вовсе не девочка Маша, как случается в романах.

А на диване в гостиной довольно громко похрапывала Аллочка. Она спала, свернувшись клубком в своем нарядном джинсовом костюме. Аллочка тоже страшно устала от странного вечера, и, должно быть, поэтому последняя мысль, мелькнувшая у нее перед тем, как на середине зевка она погрузилась в сон, была – ей нужно спать не раздеваясь. Если что, она успеет Бобу схватить… Не позволит ему от них убежа-ать… Тут она и заснула.


– Значит, ты их всех содержишь… в кукольном доме… Гарику купил игрушку… Родители уверены, что он гений, а на самом деле он мыльный пузырь? Фантом? Твой материализованный сыновний долг? Значит, это просто такая игра, в которую вы все вместе играете на твои деньги! Зачем? Или это… твоя жизнь в искусстве?

– Но ведь никто не знает, что он на самом деле пишет… Никто не может судить, ни ты, ни я, ни критики, которые его не замечают… Он считает, будто критики специально его игнорируют, потому что он единственный достойный в современной литературе…

Маша покрутила пальцем у виска.

– А, забыл. Критику последней книги я тоже купил… Он все-таки очень ранимый, Гарик, добавил Боба.

Маша молчала. Удивительно, Боба содержит всех – родителей, брата с женой, и при этом искренне считает, что он неудачник – торгаш, существующий только для того, чтобы издавать никому не нужные Гариковы опусы!

– Душераздирающий «случай по Фрейду» – все детские проблемы вцепляются во взрослых своими когтями. Бедный мой Боба! – Маша потерлась о Бобино плечо.

– Что ты все-таки делаешь в Америке? – спросил Боба.

– В какой Америке? – Маша подошла к окну. – Елки какие огромные…

– Ну, Машка!

– Что я могу делать? Немножко программирую, как все. Немножко рисую, играю в местном театрике, стишки сочиняю… Вот например:


Кому-то – богатство, кому-то – талант,

Кому-то – в солдатском мешке провиант.

Кому-то – болезни, кому-то – измены,

Кому-то – казенные серые стены.

Кому-то несчастья, кому-то удачи,

Кому-то чуть-чуть, а кому-то без сдачи.

Все точно отмеряно, взвешено точно.

Кому-то потом, а кому-то досрочно.

На очередь эту не нужно талона,

Не нужно писать имена на ладонях,

Локтем и плечом оттесняя соседа,

Толкаться за счастьем, отталкивать беды

Не нужно, не нужно. Давно уже ясно,

Что все бесполезно, впустую, напрасно,

Что глупо желать, ни к чему суетиться,

Что сбудется то, что не может не сбыться,

Что наша судьба – лишь божественный покер,

В котором шестерка ложится под джокер.

– Ты как раньше – принцесса.

– Сначала Америка не знала, что я, Маша Раевская, принцесса. Мы с Америкой не сошлись во мнениях обо мне. Потом Америка мне долго доказывала, что я не принцесса. Самое лучшее на свете местечко для принцесс – Питер.

– Но ты же питерская принцесса, не американская. Книжку вот написала. За свою книжку не беспокойся, я ее издам.

– В красивой обложке? И не забудь мне критику прикупить, как Гарику… Я тоже очень ранимая…

Боба вытащил из тумбочки тоненькую книжицу в картонной обложке.

– Смотри, что у меня хранится. «Пустынники. Поэма А. Крученых (твердый знак)». Мне когда-то давно отдал Антон.

– Я думала, она потерялась. Давай гадать. – Маша открыла наудачу и прочитала: «Забыл повеситься – Лечу – Америку». – А знаешь, я бы тоже уже улетела. В Америку.

Из Бобиного кармана раздались звуки «Турецкого марша».

– Извини, это важный звонок, – сказал Боба, нажав отбой. – У меня там неприятности.

– Платежки? – понимающе сказала Маша.

– Платежки, – так рассеянно подтвердил Боба, будто не совсем понял смысл произнесенного им слова. – Надо ехать. Поедешь со мной или останешься спать?

– Поеду. В Америку. И ночь как раз закончилась…

– Америка по дороге. Из Сиверской в Питер ехать мимо аэропорта. Правда, хочешь в Америку? – Они с Машей всегда понимали друг друга без слов. И ночь как раз кончилась.

Маша кивнула:

– Я уже побыла принцессой.


Маша летела в Америку. Самым ранним утренним рейсом. И вспоминала, как однажды ночью окончательно убедила себя в полной нелепости поездки в Питер. А утром помчалась заказывать билет, опасаясь, что может передумать, и тогда ее «все» уже никогда не будет хорошо. Затем она опять некоторое время никуда не собиралась, теперь уже точно не собиралась. Затем выкупила билет. Усевшись на лавочке в агентстве, прочитала в билете «Место назначения St. Petersburg», оглянувшись, быстро поцеловала счастливое «Санкт-Петербург», подумала: «Какие правильные слова – мне назначено в Питер» – и сразу по-настоящему поняла, что все это глупости и никуда она не полетит. Она закрыла глаза и принялась думать об очень приятном и просто приятном. Так, что сначала – приятное или очень приятное?

Очень-очень приятное – это Костя. Он будет целовать Машу, счастливо приговаривая: «Девочка моя любимая приехала! Не разлюбила, не бросила своего старого Дядю Федора!» – «А у меня для тебя кое-что есть», – скажет Маша.

Свет горит в моем окошке,

На окошке чашка с ложкой,

Блюдце, в вазочке конфеты.

Две забытые газеты,

Банка с медом, чайник с чаем.

Я тебя не замечаю.

Ты не смотришь на меня

Вот уже четыре дня.

У окошка стул с подушкой,

Над окошком спит звезда.

Я скажу тебе: «Послушай!»

Ты ответишь тихо: «Да?»

Я скажу: «В такую стужу…»

Я скажу: «В такой мороз

Кот болеет, пес простужен,

Попугай повесил нос.

Для чего тебе свобода?

За окошком непогода,

Все дороги занесло.

Выпьем вместе чаю с медом,

Ведь в такое время года

Страшно растерять тепло».

«Это правда, Принцесса?» – спросит Дядя Федор.

Теперь просто приятное. Приятно точно знать, кто она. Питерская принцесса. В изгнании.

Марта Кетро

Горький шоколад

Аутотренинг

«Моя любовь во мне, она никуда не исчезает, меняются только объекты. Не нужно к ним привязывать чувство, которое генерирую я сама. Они – всего лишь повод. Есть только я и божественная любовь. А мужчина всего лишь стоит против света, и мне только кажется, что сияние от него. Теперь его нет, а любовь все равно осталась, любовь – она вообще, она ни о ком».

Очень позитивно, я считаю. Задыхаюсь каждый раз на словах «его нет», но это постепенно пройдет. Так, быстро в лотос и продолжаем.

«Его присутствие не имеет особого значения, есть только я и моя любовь. Значит, ничего не изменилось. Личность моя не разрушена, жизнь продолжается».

На самом деле я пытаюсь собрать обрывки себя – так сплела наши жизни, что от моей одни ошметки остались, когда он изъял свою. Где мои интересы, мои амбиции, мои желания? Где Я? Никаких признаков, разве что ноги сейчас затекли у МЕНЯ.

«В моей жизни будут разные мужчины, и каждый из них вызовет новые оттенки любви, словно у цветка раскроется еще один лепесток, а когда уйдет, это новое останется со мной навсегда, и я стану ярче, восприимчивее, сильнее».

О да, к шестидесяти годам я буду неотразимо многогранна. Если кто-нибудь захочет на это смотреть.

«Спасибо, милый, за то, что ты был со мной. А сейчас я иду дальше».

Спасибо, милый, за то, что ты был со мной. А сейчас ты с этой своей девушкой, а я тут сижу одна в идиотской позе и пытаюсь найти у себя внутри что-нибудь живое, не имеющее к тебе отношения. В пустоте моего сердца должен, просто обязан зародиться какой-нибудь шарик, искра, точка опоры. Любая мелочь, за которую я попробую уцепиться.


«Любящий человек каждым днем своей жизни строит небесный Иерусалим, вечный, неразрушимый город, и ни одного камня нельзя забрать из этой постройки, – даже теперь, когда земная любовь закончена. Поэтому не бывает несчастной любви».


Ну ладно, уломала, чертяка языкатая, не бывает. А теперь высморкайся и иди кормить кота.


* * *

Душа моя, ты провел меня по стандартному лабиринту развлечений в детском парке: у входа «как никогда в жизни», а у выхода равнодушие. Мы шли по стрелочкам, – сквозь нежность, благоговение, печаль, ревность, «пошел на хрен» и отвращение. Делали круги, возвращались к страсти и надежде, иногда заглядывали в совсем уж темные комнаты вроде ненависти и мести. Я входила, когда на улице была весна, а выхожу в начале января, голова слегка кружится, и очень хочется опуститься на снег и закрыть глаза. После множества слов, адресованных тебе (сказанных, написанных, нашептанных, подуманных), всех разноцветных слов, которые объединяет только одно – то, что они остались без ответа; после этого остается самое простое – благодарность. Потому что исключительно благодаря тебе я додумалась до очередной своей теории любви, с которой буду носиться до тех пор, пока не появится кто-нибудь новый, кто научит меня чему-нибудь другому. Пока же я читаю у суфиев: «О Возлюбленный, твои стрелы немилосердно жалят сердце, и все же я всегда буду служить мишенью Золотому луку и неисчерпаемому колчану. И это, душа моя, не о тебе, это о боге. О Боге, точнее. Женщина по-прежнему смотрит в сторону Бога и видит сияние божественной любви, снова и снова ошибаясь, потому что принимает за источник мужчину, который всего лишь стоит против света. И только в тот момент, когда он уходит, она понимает, что ее сердце всегда было мишенью для золотых стрел и фиолетовых молний, потому что никого нет и не было между ней и любовью. Вот за это пока незабытое знание – спасибо».

Нежное настроение

* * *

Нет ничего прекраснее, чем любить человека на расстоянии, избегая не только физической близости, но и простых встреч. Идеальный союз двух душ, неувядающий и неутолимый, – что может быть лучше?


Почти так же прекрасна телесная близость при полном внутреннем отчуждении. Есть особая, освежающая свобода в том, чтобы принадлежать партнеру лишь телом, сохраняя душу одинокой. Японцы, прежде жившие большими семьями в маленьких тесных домах, мывшиеся в одной бочке по очереди, почти лишенные физического уединения, подарили миру удивительные примеры личностного совершенства.


И совсем неплоха одинокая жизнь отшельника, который и телом, и духом далек от мира.

Нежное настроение

И только одно, говорят, невыносимо – жить рядом с тем, кого любишь. Потому что человек слаб, уязвим и беззащитен перед лицом свершившейся любви.


Правда ли это, мне не известно.


* * *

Есть что-то успокаивающее в отстраненных людях, держащих дистанцию. Не то чтобы они шарахались, но близко не подойдешь. Поскольку они, такие, мне обычно ни к чему, я посматриваю издалека и с удовольствием. Конечно, среди них полно «неуловимых Джо», которые никому не нужны, могли бы и не беспокоиться о строительстве бастионов, но наблюдать, как они стоят на страже своего одиночества, все равно забавно и поучительно. И вот я подумала банальное: они – как строгие города со стенами, а я тогда – какой город? Получилось вот что. Совершенно открытый, почти пустой город у воды. Белый, солнечный, невысокий. Его легко пройти насквозь и уйти, унеся на одежде белую пыль. Вообще в нем можно все, что угодно, оставить и все, что угодно, забрать. От полного разграбления или замусоривания спасает только, что город стоит достаточно далеко от торговых путей, и те, кто до него добираются, обычно теряют все лишнее по дороге и соответственно ничего лишнего не хотят утаскивать с собой. Вот какой я прекрасный город, в котором никто не живет. Бывают и другие. «Города будущего», где сплошные движущиеся лестницы, стальные шары непонятного назначения и высокие узкие башни. Полно интересных штучек, которыми не умеешь пользоваться, поэтому чувствуешь себя немножко идиотом, но радостным. Маленький провинциальный городок, прелестный, тихий, патриархальный. В нем все друг друга знают и любят, всегда готовы сплотиться, чтобы помочь ближнему или забить ногами дальнего. Бывают пьяные города, которые валяются где попало, – забавные, доступные, полные неожиданностей, главная из которых – это помойка в самом центре. Города-герои – не те, которые невозможно завоевать, а те, которые Когда-то Кто-то Не Завоевал, и они навсегда остались гордыми памятниками самим себе. Город-сад будет здесь через четыре года, а пока только «под старою телегою рабочие лежат». Феерические восточные города, где море цветов и фруктов, всегда праздник и чудовищная канализация. Трагические города из черного стекла и камня: внутри находиться невозможно по причине неприютности, мрачности и духоты, но любоваться издалека – одно удовольствие. Города-призраки, которые хороши всем, кроме того, что их не существует. Мегаполисы, где я бы жила и была счастлива, но дорого. И много еще всякого – портовый, туристический, на вулкане, мастеров и в табакерке. И вот я подумала, что это неплохой тренинг: представить, какой ты совершенно прекрасный город, а потом сообразить, что в нем не так.


* * *

Как последняя роза в саду, то ли забытая, то ли оставленная встречать зиму (как оставляют один небольшой треснувший шар на разряженной елке, приготовленной к выносу в какое-то неинтересное и печальное место). Остальные цветы срезаны, унесены в дом и поглядывают на нее сквозь застекленные окна террасы, перешептываясь. А она все встречает и встречает одинокие, раз от разу холодеющие утра, почти не меняясь, постепенно обретая восхитительную степень свободы, и почти уверяется, что смерти нет, когда однажды на рассвете кухаркин мальчик, посланный за водой, приплясывая на морозе, тонкой и горячей струйкой писает на ее покрытые инеем лепестки, и они почти сразу же коричневеют и сворачиваются в трубочку. «Ну вот», – удовлетворенно думают срезанные цветы и отворачиваются от окна.


* * *

Я вам сейчас ужасное скажу (только вы никому не говорите, а то погубите меня): я очень-очень сильно люблю мужчин. Таких – взрослых, больших, волосатых, которые пахнут мужчиной. И молодых люблю, которые цветами и молоком. А женщин – нет. Они же все дуры, дуры, а которые не дуры, те истерички. А те редкие, что не дуры и не истерички, те уводят моих любовников, а я потом плачу. Поэтому я их не люблю, но говорю с ними, «девочки», говорю, «девочки». Я бы лучше с мужчинами разговаривала, но они же не отвечают. И не любят. У них не получается любить долго. Они стараются, честно, но всегда уходят, а я потом плачу. А девочки остаются – такие, как есть, дуры, истерички, – даже те, которые уводили моих мужчин, и те потом возвращаются. Я смеюсь над ними, обижаю, обманываю, злю и злюсь, но они как-то ухитряются любить, не знаю даже, как и чем. Вот, говорят, ученые толком не понимают, чем кошки мурлычут, – чтобы это выяснить, надо ее вскрыть, а кошка перестает мурлыкать, когда ее вскрывают. Женщины в отличие от кошек любят всегда, даже в процессе вскрытия. И я все ищу – чем же, как же? Нужно тихо подкрасться и сесть среди женщин, как среди птиц, дождаться, когда они успокоятся и начнут подходить, слетаться, трогать. Кормить с руки конфетами, петь им песенки, развлекать, баловать, усыплять, ждать, когда полюбят. И тогда уже можно тонким и острым надрезать, смотреть, что там под кожей, чем она мурлычет, поет, вздрагивает, почему не уходит, когда режешь… И главное, главное – почему я не ухожу?


* * *

Вдруг чувствуешь, что жизнь тебя любит. У кого-то с самого начала так, а кому-то вдруг приходит. Ты ее добиваешься-добиваешься годами, а все мимо идет. Уже и надежду теряешь, когда однажды она поворачивается и смотрит на тебя. Прямо в глаза смотрит, выбирает из всех и влюбляется. И сначала такое счастье, что не описать, «жизнь как чудо», весь мир твой. Оказывается, не только «взрослые – это мы», но и успешные, заметные, сильные – мы. Ты.

А потом привыкаешь и ведешь себя как молодой любовник, обольстивший зрелую женщину. «Моя-то ручная совсем. Не может без меня. Что скажу, то и делает. Когда хочу – прихожу, когда хочу – ухожу. А она плачет и руки целует».

Она плачет и целует руки, гладит волосы, трогает осторожно лицо, боясь спугнуть – твою красоту, юность, временность эту твою смертную. Ей же видно, Господи, ей же все видно – как ненадолго, как не навсегда. Как это закончится – не для нее, для тебя, – сколько уж таких было. И она гладит, целует, жалеет, обнимает крепко, прижимает к груди.

А ты вертишь глупой головой – видали? лююююбит.


* * *

Вчера в третий раз порвались мои коралловые бусы. Я завела их, чтобы утверждаться в собственной женственности. И каждый раз, когда они рвутся, я узнаю нечто, подтачивающее мою уверенность. Что-то такое, отчего роняешь руки и говоришь: «Ну вот. Ну вот» И боюсь, что это не конец света, будет еще что-то неприятное, лично для меня. Похуже. Когда кусочки коралла распрыгиваются по паркету – это очень тревожное зрелище: ничего страшного, я все соберу, но внутри холодеет.

Ягодки

Сегодня, моя посуду, я сочиняла ужас… И все закончилось полным провалом, потому что самый ужасный ужас, который мне удалось вообразить, заключался в том, что героиня, моя посуду, вдруг поняла, что уже несколько лет любит юношу, с которым давно рассталась. Потому что ничего у них не получилось и никогда не получится, и вся ее жизнь в последнее время сводится к попыткам убедить себя, что она давным-давно разлюбила. Каждый раз, оказываясь на границе своего горя (потому что именно это – горе), она списывает все на фазы луны, ПМС или время года. И, получив разрешение на отчаяние, забивается в угол и плачет столько, сколько требуется, чтобы очень сильно устать. Потом ложится спать, просыпается, ничего не помня, завтракает и занимается своей работой, внешностью и любовниками, доказывая себе собственную успешность и независимость. Правда, все игрушки кажутся ей немного ненастоящими (ну, не совсем фальшивыми, но «авторской копией» с оригинала), но до следующего «полнолуния» она совершенно забывает о том, что несчастна. Поэтому каждый приступ горя оказывается для нее абсолютной неожиданностью. Я пока не решила, какова моя героиня – просто дура или серьезно больна. В зависимости от этого, например, решается судьба юноши: в первом случае он либо давно мертв, либо счастливо женат, что для хода истории примерно равнозначно, а во втором его вообще никогда не существовало. И соответственно никак не могу определиться с финалом: потому что если она всего лишь глупа, то раньше или позже должна поумнеть, осознать происходящее и перестать уже плакать. А вот если больна, то приступы будут накатывать на нее все чаще и чаще, а светлые периоды станут все короче, пока однажды, пока однажды не… в общем, стены, медленно сходящиеся над ее головой, сомкнутся окончательно, а узкая полоса света на полу исчезнет, и посуду придется домывать в полной темноте. Эпиграф к этому ужастику будет такой: «Нет, я-то, конечно, уйду, но потом – вот вы мне скажите, – потом как вы будете без меня? Когда ни следа, ни пыли, ни ягоды остролиста[2] не останется, чтобы заткнуть пустоту. А ведь я не вернусь!»

Нежное настроение

* * *

И однажды ты сходишь с ума. Нет, не так. Не однажды, не сразу. Уже довольно давно кто-то трогает тебя мягкой лапой за плечо. Оборачиваешься – никого. Пьющий скажет «белочка», а у тех, кто не пьет, вообще нет оправданий. И вот оно трогает, трогает. Все чаще лезет под руку и толкает – то прольешь, то уронишь, то ерунду напишешь. Полгода назад ты бы сказал, что это тремор, неловкость, раздражение, но уже примерно месяц точно знаешь – здесь нечисто. Потом ты начинаешь ошибаться крупнее, всего-то пару ходов меняешь местами, и рассчитанный триумф оборачивается отчаянием. Всего-то и надо было – не ошибиться тогда и тогда – ты видел, но попустил, и вот… Кто отвел твои глаза? Кажется, ты знаешь. Кажется, кажется… уйди из-за моей спины. Не говори со мной. Не пиши мне писем, которые потом невозможно найти, которые не видит никто, кроме меня, письма и письмена. И тем более не звони, не молчи в трубку. Не морочь моих любимых, не закрывай им глаза, пока живые, не меняй их лиц на безносые и беззубые маски. Тебя же нет (главное, не смотреть на него в упор). Это серое пятно на границе зрения, ты искал в справочнике, может быть, катаракта. Привкус горечи во всем, что готовят для меня, – это печень. Тот, кто хочет меня погубить, – просто сволочь. Страх – это осень. Отчаяние – это зима. Тоска – Новый год. Все, почти все можно объяснить, если владеть информацией. Ты не можешь сойти с ума, но вдруг есть человек, который попытается сделать тебя психом? Главное, понять – кто он, зачем ему это и как он собирается действовать? Вычисли его. Все нужно объяснить. Все можно объяснить. Все, кроме вот этого серого, расплывающегося, липкого, которое приходится счищать со стен, смывать с рук, сдирать вместе с кожей. И однажды ты сдаешься. Ты перестаешь прятать глаза и поворачиваешься лицом к своему страху. Ты жадно рассматриваешь то, что пугало и соблазняло полгода. Ты опускаешь руки и вступаешь в него – или принимаешь его в себя. И тогда внутри возникает огромная радость и нарастает великий хохот – тот, которым смеются боги. Когда ты был трусом, то думал, что они смеются над тобой, а вот теперь оказалось, что это твой собственный голос разносится над миром, смущая небеса, потому что ты свободен. Только что ты был ничтожен – и вдруг. А всего-то и надо было осознать, что пугавший тебя морок – это ты сам, неназванная часть твоей души, с которой ты теперь един, един. А заодно ты един со всем миром, и невозможно уже просто ходить, а только ступать, возвышаясь над горами, простирая руки, улыбаясь солнцем и гневаясь молниями, иногда поднимая с земли человечков и разглядывая (дурашка, ты ведь тоже можешь освободиться, я помогу). И только когда это случилось – все, считай, ты рехнулся.

Нежное настроение

* * *

Я знаю одну историю о человеке, который хотел любви. Он хотел ее очень сильно, и ничего, кроме любви, его не интересовало. Лишь бы женщины, мужчины, дети и старики – все любили. Ждали, радовались, когда он приходит, и по возможности плакали, когда уходит. Это был очень красивый и талантливый человек, поэтому ему было дано желаемое. Не сразу, но после долгой работы над телом, поведением и образом жизни он создал себя – уникального. Всякий, оказавшийся около, попадал под его обаяние. Только кошки и собаки могли устоять, поэтому кошек он не любил, а собак боялся. И тратил все силы на собирание любви. Он умел добиться чего угодно, одного только не удавалось – прекратить стяжать любовь. Открываясь и пропуская через себя потоки любви, он надеялся стать совершенным. Кончилось почти так же, как в «Парфюмере», – любовь затопила и растерзала. И я все думала: в чем была его вина? Наверняка не в том, что сам никого не любил, – это не вина, а беда. Пожалуй, в неаккуратном использовании бесценного вещества. Передознулся. И после этого я поняла, что больше не коллекционирую божьи подарки. Есть развлечения безопаснее.

Нежное настроение

* * *

За пару месяцев до гибели он везде рисовал одну и ту же картинку – лодочку, плывущую к солнцу, и человеческую фигуру в ней. Потом (в данном случае нужно писать большими буквами или с многозначительной разрядкой – потом) мы поверили, что это знак, ведь во всех порядочных религиях солярная ладья увозит мертвых. Он себя рисовал, выходит. И я решила сделать татуировку, чтобы носить его на своем теле. Но все не было времени совершить ритуал (глупо делать такие вещи попросту, без ритуала), потому что следующие полгода на меня сыпались сокрушительные бедствия, каждое из которых могло погрузить живое существо в скорбь на пару лет. Но когда их так много – беда в семье, беда у близких, беда в любви, – выбирать какой-то один повод для страдания бессмысленно. Я поняла, чего хочу для себя: не мужества (зачем оно мне, я женщина), не сил (потому что с сильных особый спрос), вообще ничего, кроме стойкости. Когда переживаешь нечто ужасное, разрывающее мир в клочья, появляется тайное облегчение – ну вот, самое страшное произошло, хуже уже не будет. Будет, будет, будет. Никто не даст отдышаться, стереть ледяной пот со лба, никто не пообещает: «Все, все». И я захотела вырезать «стойкость» на своей коже, шрамами. Но как человек, не утрачивающий рационального мышления даже на пике пафоса, предпочла русскому слову иероглифы – они короче. Купила несколько книг и стала искать подходящий знак. Был хороший простой иероглиф «бамбук», символ стойкости, – но недостаточно торжественный, как мне показалось. Был еще один, названия не помню, который в принципе подходил, но имел дополнительный нюанс: значение «негибкость», «непреклонность». Я не хотела быть негибкой, женщине не пристало, поэтому пришлось рисовать самой. Нашла отличный иероглиф «падение, поражение, гибель», который состоял из знаков «человек – падение с высоты – нож», добавила к ним значок отрицания, и получилось «не падать, не проигрывать, не погибать». Пожалуй, именно это я для себя и хотела. Но к сожалению, пока я занималась изысканиями и каллиграфией, череда несчастий все длилась и длилась, и однажды я поняла, что мне просто не хватит кожи, чтобы отметить каждую смерть, каждую нелюбовь, каждую беду, которая еще впереди. Более того, я перестала ощущать красоту и пафос страдания, все свелось к простому физиологическому вопросу – переживу следующую беду или нет? То есть либо умру, либо буду жить дальше, выбор невелик, и не из-за чего меняться в лице. И никакой особой стойкости не требуется, скорее, тут нужно умение глубоко дышать, расслабляться и, может быть, плыть на спине. Но, наученная опытом, я не стала искать в книгах соответствующий иероглиф.


* * *

Милый, я так устала от людей, которые ничего не знают о смерти. Ведь она все время здесь, за плечом, как птица, а они говорят только о любви и думают только о себе. Что же с ними будет, милый, когда реки выйдут из берегов, а небо упадет на землю? Что будет, когда последний из живых похоронит предпоследнего из мертвых? Что будет, когда кровь ударит в голову и разорвет сосуды? Что будет, когда сердце захлебнется и остановится? Я давно уже не вижу молодых лиц – я вижу только лица, на которые еще не легли морщины. Они радуются о весне, не чувствуя пламени, которое гудит под ногами, поднимаясь вверх по узким шахтам. Они лгут, но есть ли смысл во лжи, когда для нас существует одна только правда – мы умрем. Мы умрем, держа друг друга за руки, мы умрем, сжимая в ладонях пустоту, мы умрем, не приходя в сознание, – как-нибудь, но мы обязательно умрем. Сдвинулись земли, и остановились воды, солнце побежало быстрее, а луна отвернула лицо, потому что ей больно смотреть на нас. Левая рука твоя у меня под головой, а правая обнимает меня – но я вижу белые кости под смуглой кожей, а больше не вижу ничего. Не говори о любви, но расскажи все, что ты узнал о смерти к своим тридцати двум серебряным годам, а тридцать третий разменял, да не потратил. Укатилась последняя монетка – по полу, по лестнице, по дороге, по лесам, по горам, по зеленым берегам, через реки. Я не поймала, а ты не догнал, жалеть поздно, но ты все-таки расскажи – так-таки и нет ничего?


* * *

День, когда мы виделись в последний раз, я ничем особенным не отмечаю. Не идти же в самом деле на кладбище, чтобы «кудри наклонять и плакать» над сырыми гниющими цветами. Если остаться дома, то легко впасть в мистику и получить «привет с того света» – гаснущие лампы, нежданные письма от общих друзей, фотографии, которые некстати подворачиваются под руку. То есть самые обычные вещи, воспринимаемые как знак. Поэтому я просто еду в людное место и провожу вечер так, как будто несколько лет назад не случилось ничего особенного. Вот и отправилась в «Свой круг», где обещали показать «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», а мне очень нравится этот фильм, особенно мелкие детали, которые сопровождают действие (например, когда один из них все время мастерит какие-то фигурки, помните?). Но проектор барахлил, отказывался принимать диск, и Слава в конце концов поставил «Дорз», который я прежде не смотрела. Нажравшись льда, герои уходили в дюны и разговаривали с Богом, а у меня в голове вертелась фраза: «Жалкая поэзия наркотиков». Жалкий пафос, ложная ясность, заемная энергия, пустая любовь. Я почувствовала раздражение, и это было особенно глупо, потому что нужно бы восхититься точностью Оливера Стоуна, а я злюсь на героев, как на живых. А между тем Вэл Килмор изменил Мэг Райен, затащив в постель взрослую длинноволосую брюнетку, но у него не стояло – а меньше надо торчать. И тогда они принялись метаться по комнате, резать вены, пить кровь друг друга и проделывать прочие наркоманские глупости, от которых у него в конце концов встал. «Ну надо же. А в наше время просто принимают виагру…» Но тут я вспомнила. Вспомнила эту комнату, освещенную свечами, с широкой постелью посреди, вспомнила женщину с развевающимися кудрями, которая носилась голая, скача, как прекрасная белая обезьяна. Несколько лет назад, очень много, если подумать, он приносил мне видеокассету (вот как давно!) с фильмом, перемотанным ровно до этой сцены. «Посмотри, – настойчиво говорил, – посмотри». А я не люблю кино, утомляюсь полтора часа сидеть перед телевизором, ничего не делая. Ему зачем-то было нужно, чтобы я посмотрела ту сцену и следующую, с рыжей девушкой. У Килмора опять не стоял, он пил виски и тряс эту свою рыжую: «Ты умрешь за меня?» Она ему: «Урод, прекрати пить, ты убиваешь себя!» А он: «Ты умрешь за меня?» – «Да ты достал меня!» – «Ты умрешь за меня?» – «Я люблю тебя, я не хочу умирать». – «Ты умрешь за меня?» – «Я люблю тебя!» – «Ты умрешь за меня?!» – «Умру. Умру. Умру».

Я все-таки получила от него письмо. Поняла, что он пытался сказать тогда, подсовывая мне видеокассету – с любовным треугольником, наркотиками, воплями и остальной «жалкой поэзией». Но главным в тот вечер оказалось не это – и Розенкранц, и Гильденстерн, и Джим Моррисон, и многие красивые люди давно мертвы, и пусть их иллюзии будут им пухом. Но я, живущая, женщина несколько за тридцать (чтобы не сказать хуже), устроенная, счастливая, нашедшая себе занятие по душе, – я вдруг совершенно точно поняла,

что если сейчас

появится кто-нибудь,

способный снова спросить у меня так же,

как он когда-то –

«ты умрешь за меня?»,

я, пожалуй, отвечу –

«умру. умру. умру».


* * *

Когда я стану старше и мои волосы, моя кожа, мои руки… нет, не хочу об этом. Просто о здоровье. Здоровье мое таково, что в пять утра я могу сделать горячую ванну и залезть туда со стаканом виски или даже мартини со льдом. Снаружи горячо, внутри холодно. Я не читаю, просто думаю. Сколько еще – десять лет или двадцать, прежде чем я начну бояться: а вдруг прихватит сердце от контраста? Прежде чем полчаса пешком станет для меня «много»? Перестану есть острое-соленое-жирное – потому что печень-желудок-почки. Коротко говоря, начну беречься. Солнца, воды, еды, усилий, волнений. Сейчас считаю калории, конечно, но не более. Ну и насчет любви. Весна обещает быть, а мне-то что?.. Сердце как яйцо – «я варил его два часа, но оно осталось твердым». «Темны пути любви», темны настолько, что хоть бери ершик для флейты и прочищай три основные любовные дороги. Весной неприлично плакать, хочется одеться в лед и ступать, по возможности не соприкасаясь с тающей землей. Хочется писать только за деньги. Я бы сейчас даже любила только за деньги, но за любовь мне никто не платит, этот мой товар не пользуется таким спросом, как слова. Жаль, потому что никто над тобой не смеется, когда за деньги – не обзывают графоманом, истеричкой и влюбленной дурой, напротив, объявляют писателем и профессионалом. За оплаченной любовью (не важно, обнаженной или облаченной в текст) охотятся, ее вызванивают и покупают со всем почтением. Ждешь не эсэмэски, письма, синенькой строчки в аське – а только интересных взаимовыгодных предложений. Когда в твоем ящике деловых посланий больше, чем личных, это называется востребованность. Когда последние звонки в мобильном – от людей с отчествами и фамилиями, а не от загадочных существ с короткими и нежными именами, – это хорошо, это успокаивает. Твоей любви, твоим словам есть твердая цена, небольшая, но верная, с голоду не умрешь. И уж по крайней мере никто не выбросит листок, на котором ты написала сто семьдесят слов о любви, – потому что за деньги, как ни крути. Итак, все, что стоило денег, – продано, а некупленное заварено в свинец и свезено на свалку радиоактивных отходов, чтобы не отравлять окружающую среду и нерожденных младенцев. Вместо сердца, как и было сказано, вареное яйцо, об него давно сломана игла, в которой Кощеева смерть и много чьи зубы. Любовные трубы забиты сажей, но чистить незачем – больше не топим, потеплело, весна.

Нежное настроение

* * *

Когда я была маленькой, меня безмерно тревожила многовариантность будущего и предполагаемая свобода выбора. Вот выйду я из дому и пойду направо – и со мной может произойти все, что угодно, а если пойду налево, то тоже все, что угодно, но это будет уже другое «все». Беспокоило настолько, что без особой нужды я старалась из дому не выходить (хотя в собственной квартире, разумеется, могло произойти какое-то третье «все»). Несколько позже я сообразила, что вероятность встретить на улице динозавра вовсе не «пятьдесят на пятьдесят», поэтому в