Книга: 1993. Расстрел «Белого дома»



1993. Расстрел «Белого дома»

Александр Владимирович Островский

1993. Расстрел «Белого дома»

Введение

МЯТЕЖ ИЛИ ПРОВОКАЦИЯ?

Такое бывает не часто. Днем 4 октября 1993 г. в центре Москвы появились танки. Они вышли на Калининский мост и открыли огонь по Дому Советов, прозванному в народе Белым домом.

Кадры горящего здания парламента обошли весь мир.

Официальная версия гласит: накануне в Москве вспыхнул коммуно-фашистский мятеж, организованный вице-президентом А. В. Руцким и Председателем Верховного Совета Р. И. Хасбулатовым; участники мятежа захватили мэрию, попытались взять Останкинский телецентр, развязали кровавые столкновения на улицах города; блокировав мятежников в Белом доме, правительство вынуждено было пойти на штурм.[1]

По другой версии, 3 октября в столице произошло стихийное восстание сторонников парламента. Оно явилось ответом на незаконный роспуск Верховного Совета и съезда народных депутатов, последовавший 21 сентября, ответом на массовое, зверское избиение участников митингов протеста, волна которых прокатилась по Москве.[2]

Согласно третьей версии, октябрьские события 1993 г. — это организованная Кремлем провокация, цель которой заключалась в том, чтобы с ее помощью оправдать и роспуск парламента, то есть государственный переворот, и расстрел Белого дома.[3]

Однако дело заключается не только в том, как рассматривать события 1993 г. Возникают и другие вопросы.

Разве не А. В. Руцкой весной 1991 г. сорвал попытку народных депутатов отстранить Б. Н. Ельцина от должности спикера, а затем в том же году поддержал его на президентских выборах и таким образом стал вице-президентом?

Разве не Р. И. Хасбулатов, как утверждают некоторые, первоначально «служил Борису Николаевичу» так, что готов был «вылезти из сорочки»?[4] И разве не Борис Николаевич, уйдя с поста спикера, навязал депутатам Руслана Имрановича в качестве своего преемника?

А разве не с молчаливого согласия Верховного Совета Б. Н. Ельцин сначала приостановил, потом запретил деятельность КПСС?[5] Разве не Верховный Совет осенью 1991 г. поддержал курс Б. Н. Ельцина на проведение «шоковой терапии»? Разве не Верховный Совет ратифицировал Беловежское соглашение и тем самым одобрил уничтожение СССР?

Почему же вчерашние соратники стали врагами? Что развело их по разные стороны баррикад? Иначе говоря, из-за чего в октябре 1993 г. на улицах Москвы лилась кровь?

Интересующие нас события уже получили отражение в литературе. Однако за небольшим исключением это — или мемуары, или публицистика.

Особую известность получила книга И. Иванова «Анафема», имевшая в первом издании подзаголовок «Записки разведчика»/ Из ее содержания явствует, что И. Иванов был близок к министру обороны генералу В. А Ачалову, имел чин «полковника» и во время описываемых событий вел дневник.[6]

Между тем в печати высказано мнение, что автор этой книги «лицо вымышленное», а сама она — не заслуживающий доверия апокриф.[7]

Поскольку молва называет автором «Анафемы» известного журналиста, заместителя главного редактора газеты «Завтра» Владислава Владиславовича Шурыгина, я обратился к нему. В. В. Шурыгин подтвердил, что имел отношение к подготовке газетного варианта книги, но назвал ее автором совершенно другого человека. В период описываемых в ней событий он действительно находился в Белом доме и являлся одним из помощников В. А. Ачалова, поэтому не только располагал редкой информацией, но и имел доступ к не менее редким материалам, использованным в книге.[8]

Мне удалось разыскать автора «Анафемы». Оказалось, он и не «полковник», и не «разведчик», а доктор экономических наук, но пока не желает раскрывать свою настоящую фамилию.[9]

«Анафема» была написана в невероятно короткие сроки. Предисловие к ней датировано 14 ноября 1993 г.,[10] Отдельные главы появились на страницах газет уже в конце 1993 — начале 1994 г. 9 августа 1994 г. книга увидела свет в качестве приложения к газете «Завтра».[11] 1995 г. датировано ее первое издание[12] 2003 г. — второе.[13]

14 мая 1998 г. Государственная дума создала Комиссию по дополнительному изучению и анализу событий, происшедших в городе Москве 21 сентября — 5 октября 1993 г. под председательством Т. А. Астраханкиной. Комиссия подготовила специальный доклад, который 20 сентября 1999 г. был рассмотрен на заседании Государственной думы и через три года опубликован.[14]

На сегодняшний день это наиболее полное исследование осенних событий 1993 г. Однако поставленные выше вопросы доклад оставил открытыми.

В поисках ответа на них мною были использованы не только опубликованные документы, воспоминания, интервью, но и устные свидетельства участников тех событий. Среди них — бывший тогда министром обороны Российской Федерации ВЛАДИСЛАВ АЛЕКСЕЕВИЧ АЧАЛОВ, министр внутренних дел Российской Федерации АНДРЕЙ ФЕДОРОВИЧ ДУНАЕВ, председатель Исполкома Федерации независимых профсоюзов России (ФНПР) ИГОРЬ ЕВГЕНЬЕВИЧ КЛОЧКОВ, председатель Исполкома Фронта национального спасения (ФНС) ИЛЬЯ ВЛАДИСЛАВОВИЧ КОНСТАНТИНОВ, командир Добровольческого полка АЛЕКСАНДР АЛЕКСЕЕВИЧ МАРКОВ, лидеры Союза офицеров СТАНИСЛАВ НИКОЛАЕВИЧ ТЕРЕХОВ и ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ НЕХОРОШЕВ, глава администрации Президента Российской Федерации СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ФИЛАТОВ, Председатель Верховного Совета Российской Федерации РУСЛАН ИМРАНОВИЧ ХАСБУЛАТОВ и др.

К сожалению, не ответил на мое письмо исполнявший в 1992 г. обязанности премьера Егор Тимурович Гайдар. Подобной же была реакция лидера Коммунистической партии Российской Федерации (КПРФ) Геннадия Андреевича Зюганова. Заявив, что у него есть дела поважнее, отклонил мое обращение к нему бывший тогда заместителем министра обороны Альберт Михайлович Макашов. Через десять минут после начала встречи указал мне на дверь лидер «Трудовой России» Виктор Иванович Анпилов.

В условиях, когда многие участники той трагедии еще хранят молчание или же ограничиваются строго дозированной информацией, когда для исследователя закрыты архивы администрации президента, ФСБ, МВД и других государственных учреждений, нарисовать полную картину происходивших осенью 1993 г. событий невозможно.

Поэтому свою книгу я рассматриваю лишь как попытку реконструировать ход тех событий, понять их действительный смысл и ответить на вопрос, из-за чего тогда на улицах столицы лилась кровь.

Считаю необходимым поблагодарить за помощь в работе над книгой Дмитрия Исаевича Зубарева, Леонида Григорьевича Ивашова, Юрия Викторовича Рубцова, Ольгу Георгиевну Трусевич, а также составителей портала «Русское воскресение»[15] и сайта «Октябрьское восстание 1993 года».

Глава 1

НА ПУТИ К ПЕРЕВОРОТУ

У ИСТОКОВ КОНФЛИКТА

Чтобы понять, когда и как возник конфликт между президентом и парламентом, следует вернуться к весне 1985 г., когда Генеральным секретарем ЦК КПСС был избран Михаил Сергеевич Горбачев и началась «перестройка».

Одной из ударных фигур, которые М. С. Горбачев использовал в борьбе против своих противников, стал бывший первый секретарь Свердловского обкома КПСС Борис Николаевич Ельцин. Возглавив в 1986 г. Московский горком КПСС, он начал кадровую чистку партийного и советского аппарата столицы.[16]

Мы, жившие в то время, помним, как сразу же появились слухи, что новый секретарь МГК живет в обычной двухкомнатной квартире и ездит на работу, как все, в общественном транспорте, что он не только отказался от привилегий, но и объявил войну коррупции и бюрократизму.

Поддерживая эти слухи, Борис Николаевич писал в 80-е гг.: «…Пока мы живем так бедно и убого, я не могу есть осетрину и заедать ее черной икрой, не могу мчать на машине, минуя светофоры и шарахающиеся автомобили, не могу глотать импортные лекарства, зная, что у соседки нет аспирина для ребенка».[17]

Авторитет Б. Н. Ельцина среди простых людей вырос еще более, когда осенью 1987 г. он выступил с критикой руководства партии и был снят с занимаемой должности.[18]

Мало кто знал тогда, что после переезда в столицу Борис Николаевич получил в Москве положенную ему по рангу просторную пятикомнатную квартиру с большим холлом, а под Москвой в качестве дачи — целый особняк, что на работу он действительно ездил, «как все», то есть в персональной машине с «мигалками» под охраной телохранителя, «минуя светофоры и шарахающиеся автомобили»,[19] что, кроме секретарской зарплаты, имел еще один оклад как кандидат в члены Политбюро,[20] что бюрократизма при нем стало ничуть не меньше, а одних взяточников в столице заменили другие.[21]

Мало известно и то, что недруги Бориса Николаевича предлагали выдворить его из Москвы и направить послом в какую-нибудь захудалую африканскую страну.[22] Но М. С. Горбачев не дал его на «съедение». Б. Н. Ельцин был назначен заместителем председателя Госстроя СССР в ранге министра.[23] Генсек собирался использовать его в дальнейшем.[24]

И действительно, уже летом 1988 г. на XIX общепартийной конференции Борис Николаевич получил своеобразную политическую реабилитацию,[25] в 1989 г. был избран народным депутатом СССР.[26] и принял участие в создании парламентской оппозиции — Межрегиональной депутатской группы[27]

Внимательно следивший за тем, что происходило у нас, американский посол Д. Мэтлок писал в 1989 г: «Нынешний хаос во внутриполитической жизни СССР предоставляет Соединенным Штатам беспрецедентную возможность повлиять на советскую внешнюю и внутреннюю политику. Наши возможности отнюдь не безграничны — МЫ НЕ МОЖЕМ ЗАСТАВИТЬ ИХ ОТДАТЬ НАМ КЛЮЧИ ОТ СВОЕЙ ЛАВКИ, — но достаточны, чтобы изменить в нашу пользу баланс интересов по многим ключевым вопросам, при условии, если проявим достаточную мудрость в умелом, последовательном и настойчивом использовании нашего СКРЫТОГО ВЛИЯНИЯ» (здесь и далее везде, где это не оговорено, выделено мною. ― А.О.).[28]

Б. Н. Ельцин становится одним из проводников подобного влияния.

В 1989 г. он совершил свою первую поездку за океан.[29] и там заручился необходимой поддержкой[30] В марте 1990 г. Б. Н. Ельцин был избран народным депутатом РСФСР от Свердловской области,[31] в мае 1990 г. возглавил Верховный Совет РСФСР,[32] Тогда же руководитель Счетной комиссии Первого съезда народных депутатов РСФСР Ю. С. Сидоренко признался, что результаты голосования были «скорректированы» в пользу Б. Н. Ельцина[33] в июне 1991 г. стал первым президентом России.[34]

Прошло совсем немного времени, и в печати появились сведения, что руководивший в Свердловске избирательной кампанией Б. Н. Ельцина Александр Урманов действовал в тесном контакте с Институтом Крибла (другое написание — Крайбла), являвшегося подразделением американского фонда «Комити фо фри конгресс»,[35] а в избирательной кампании 1991 г. принимали участие пять специалистов этого фонда, в том числе хозяин уже упоминавшегося института Роберт Крибл и его президент Пол Вайрих.[36]

К тому времени Советский Союз оказался перед лицом надвигающегося финансового банкротства.[37] 19–21 августа 1991 г. произошел так называемый «путч». В Москве началась передача власти от М. С. Горбачева к Б. Н. Ельцину.[38]

Не успели улечься страсти вокруг августовских событий, как оказалось, что Советский Союз не в состоянии платить по внешнему долгу,[39] а кладовые Гохрана почти пусты.[40]

Начавшиеся переговоры привели к появлению 28 октября 1991 г. меморандума «О взаимопонимании относительно долга иностранным кредиторам СССР и его правопреемников». 8 из 15 советских республик признали по нему свою солидарную ответственность.[41] Подписание этого документа означало, что для Запада Советский Союз как единое государство фактически прекратил существовать.[42]

Используя тяжелое экономическое положение советских республик, иностранные банки потребовали срочного перехода к рыночным реформам.[43] Так осенью 1991 г. появилась на свет «экономическая программа» Е. Т. Гайдара.[44] Основные ее положения Б. Н. Ельцин огласил 28 октября на Пятом съезде народных депутатов Российской Федерации. Она предполагала приватизацию, либерализацию цен, товарную интервенцию, конвертацию рубля.[45]

Провозглашая этот курс, Б. Н. Ельцин заверил сограждан, что «хуже будет всем в течение ПРИМЕРНО ПОЛУГОДА». Затем последует «снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами, а осенью 1992 г. — стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей».[46]

18 ноября в Москве состоялся второй тур переговоров, посвященных внешнему долгу.[47] 21-го страны «семерки» согласились предоставить Советскому Союзу кратковременную отсрочку по его долговым обязательствам.[48] После этого, 5 декабря, на свет появился уже не «Меморандум о взаимопонимании», а «Договор о правопреемстве в отношении государственного долга и активов Союза ССР».[49]

Этим договором была определена сумма общей задолженности СССР — 93 млрд. долларов и доля каждой из 15 республик в погашении советского долга. Доля России составила 61,3 %, или же около 57 млрд. долларов. Семь республик (Азербайджан, Латвия, Литва, Молдова, Туркменистан, Узбекистан и Эстония) подписать этот договор отказались.[50]

А поскольку даже те республики, которые подписали договор, не могли обслуживать внешний долг,[51] им была предоставлена вторая отсрочка.[52] и поставлено условие — «сотрудничество с Международным валютным фондом» (МВФ) в осуществлении «рыночных реформ»[53]

Р. И. Хасбулатов утверждает, что «программа реформ в России как целостный документ» не существовала, а в основе тех преобразований, которые были начаты в январе 1992 г. и получили название «шоковой терапии», лежали «жесткие рекомендации и требования Международного валютного фонда».[54]

В своих мемуарах Егор Тимурович скромно умалчивает об этом. Не пожелал он отвечать и на мои вопросы, касающиеся данной проблемы[55]

И не случайно.

Дело не ограничилось «консультациями» при разработке «программы». Имеются сведения, что с 1991 по 1993 г. в «штатные структуры» почти всех российских ведомств вошли «более 1500 иностранных советников».[56] По свидетельству бывшего народного депутата С. А. Осминина, в некоторых министерствах начала 90-х гг. он видел кабинеты иностранных советников, а в московской мэрии слышал иностранную речь чуть ли не каждом этаже.[57]

Тогда же, в конце 1991 г., финансовыми советниками российского правительства по вопросам урегулирования внешнего долга стали банки «Лазар Фрер э Си» и «С. Дж. Уорбург Лдт» (в другой транскрипции — Варбург),[58] а также американская юридическая консультационная фирма «Клири, Готлиб, Стин и Гамильтон».[59]

В самом факте использования чужих советов не было бы ничего зазорного, если бы они помогли вывести страну из кризиса. Так ли это было в данном случае?

Обосновывая необходимость либерализации цен, российское правительство ссылалось на закономерность, по которой стоимость обращающихся в стране товаров равна стоимости имеющихся денег. Если количество денег увеличивается быстрее, чем количество товаров, происходит рост цен.

С конца 80-х гг. производство в СССР сокращалось, количество денег увеличивалось. Но государство искусственно сдерживало рост цен. В результате нарастало несоответствие между денежной массой и официальной стоимостью товаров.

В таких условиях российское правительство (с осени 1991 г. его возглавлял Б. Н. Ельцин) заявило о необходимости «либерализации» цен. Как заверял Е. Т. Гайдар, отпущенные в свободное плавание цены должны были вырасти примерно в 3,5 раза.[60]

Все это выглядело бы убедительно, если бы не одно обстоятельство.

Я хорошо помню, как в том же 1991 г. в средствах массовой информации появились сведения, что Минфин СССР начал чеканить монеты достоинством в 50 рублей. А поскольку до этого самой крупной монетой был рубль, получается, что правительство готовилось повысить цены не в 3,5, а в 50 раз.

Это означает, что под влиянием иностранных советников российское правительство собиралось осуществить не переход к свободным ценам, а их искусственное повышение.

Простым росчерком пера планировалось обесценить накопления предприятий и сбережения населения, ликвидировать огромный внутренний долг, резко снизить реальную заработную плату, а также расходы на пенсии, стипендии, пособия и т. д., иными словами, в несколько раз «удешевить» наш труд, увеличить степень эксплуатации.

Подобным образом обстояло дело и с приватизации. Ее необходимость мотивировалась тем, что частный сектор эффективнее государственного, а рыночная экономика — эффективнее плановой и что именно поэтому Запад развивался успешнее, чем Советский Союз.

Между тем государственный сектор есть во всех странах. «Об этом, — пишут авторы книги „Кто владеет Россией“, — свидетельствует, в частности, величина ВВП, перераспределяемая и концентрируемая в руках государства. В конце 80-х и начале 90-х гг. она стояла на уровне 33,9 процента стоимости ВВП в Японии, 37,0 процента — в США, 45,2 процента — в Великобритании, 47,3 процента — в ФРГ, 53,6 процента — во Франции».[61] В то самое время, когда у нас был ликвидирован Госплан, во Франции осуществлялся «XI план экономического и социального развития страны».[62]



Следовательно, создавая в средствах массовой информации представление, будто бы на Западе вся собственность находится в частных руках и развитие экономики полностью регулируется рынком, отечественные приватизаторы и их иностранные советники сознательно вводили нас в заблуждение, а значит, не собирались использовать западный опыт для подъема российской экономики.

Одна из первых программ приватизации была разработана Государственным комитетом по управлению государственным имуществом под руководством Михаила Дмитриевича Малея еще в 1991 г. Она предполагала создание в России частного сектора при сохранении за государством командных высот в экономике.[63]

«Еще до начала „реформ“, — пишет Р. И. Хасбулатов, — я обговорил с Ельциным, что авиационный, железнодорожный, морской, речной, трубопроводный транспорт, связь, нефте- и газодобыча, черная металлургия, оборонно-промышленные предприятия не следует подвергать риску денационализации».[64]

Это не соответствовало стремлениям иностранного капитала и рождавшейся в стране отечественной буржуазии. М. Д. Малей был отправлен в отставку. Новым председателем Госкомимущества России 6 ноября 1991 г. стал ленинградский экономист Анатолий Борисович Чубайс. Приступив к разработке новой программы приватизации,[65] он с самого начала использовал иностранных «экспертов».[66]

Еще «в 1991 году… — пишет бывший генерал-лейтенант КГБ СССР Н. С. Леонов, — в США при Гарвардском университете был создан так называемый Институт международного развития, который и стал на долгие годы центром управления российскими процессами с далеких американских берегов. Институт был создан в результате переговоров, которые вели Анатолий Чубайс, Егор Гайдар с российской стороны, и Андрей Шлейфер с Джефри Саксом — с американской».[67]

А. Б. Чубайс и его соратники пытаются создать видимость, будто бы они использовали иностранцев «исключительно для отработки технических деталей».[68] Между тем имеются сведения, что зарубежные советники предложили не только «свою схему приватизации»,[69] но и «все детали „реформ“».[70]

«На самом деле, — пишет В. П. Полеванов, заменивший позднее А. Б. Чубайса на посту руководителя Госкомимущества, — концепция и весь сценарий приватизационной аферы разработали набившие руку специалисты из американской консультационной фирмы „Делойтт и Туш“».[71] А Европейский банк реконструкции и развития подготовил «Руководство по приватизации», насчитывавшее 600 страниц.[72]

Первый набросок чубайсовской программы, «документ объемом в 24 страницы с десятью страницами приложений», был подготовлен в невероятно краткие сроки, максимум за полтора месяца.[73]

Первоначально А. Б. Чубайс предлагал разделить государственную собственность на три части. К первой группе были отнесены объекты, не подлежащие денационализации, ко второй — те, которые предполагалось приватизировать частично, предприятия третьей группы планировалось приватизировать полностью и в обязательном порядке.[74]

Может показаться, что между программами М. Д. Малея и А. Б. Чубайса не существовало принципиального различия.

Но это не так.

Если М. Д. Малей считал, что объектом приватизации должны стать нерентабельные и малоэффективные предприятия, А. Б. Чубайс предлагал начать с предприятий, которые отличались особой доходностью.[75] В первом случае это соответствовало интересам государства, во втором — интересам частных собственников.

К тому же Анатолий Борисович выступал за полную, обвальную приватизацию государственной собственности,[76] или, как говорили тогда, за «приватизацию под нуль». Поэтому его первоначальная программа была рассчитана только на 1992 г..[77] 26 декабря 1991 г. предложения А. Б. Чубайса получили одобрение правительства,[78] затем прошли через Президиум Верховного Совета и легли на стол президента.[79] 29 декабря 1991 г.[80] и 29 января 1992 г.[81] появились два указа под разными номерами, но с одним и тем же названием «Об ускорении приватизации государственных и муниципальных предприятий». Первый указ вводил в действие «Основные положения программы приватизации государственных и муниципальных предприятий на 1992 год», второй определял ее процедуру.

Осуществление «шоковой терапии» и начало приватизации привели к обострению отношений между президентом и парламентом, между Кремлем и Белым домом.[82]

НАЧАЛО ПРОТИВОСТОЯНИЯ

2 января 1992 г. началась так называемая «шоковая терапия».

В первые же дни потребительские цены поднялись в 3,5 раза, но не стабилизировались, как было обещано, а продолжали расти.[83]

Между тем правительство сделало еще один шаг. «…Мы, — пишет Е. Т. Гайдар, — временно отменили ограничения на импорт, установив НУЛЕВОЙ ИМПОРТНЫЙ ТАРИФ»[84]

Это означает, что Россия настежь распахнула свои двери для иностранных товаров, то есть для товарной интервенции. Подобную меру Е. Т. Гайдар объясняет стремлением «хоть как-то наполнить магазины».[85]

Но вот откровение одного из его «товарищей по партии» — Сергея Борисовича Станкевича. Подчеркивая, что переход к рыночной экономике предполагает «первоначальное накопление капитала», он ставил вопрос: «Каким образом это накопление капитала может происходить в нашей стране?». И давал на него следующий ответ: «Только одним способом — ввозом потребительских товаров в страну из-за рубежа» и «реализацией их здесь за рубли с учетом гигантского разрыва курса рубля и доллара».[86]

Таким образом, «товарная интервенция» рассматривалась «реформаторами» не столько как средство «хоть как-то наполнить магазины», сколько как один из важнейших источников «накопления капитала», после чего должна была последовать приватизация.[87] Яснее некуда.

1 января 1992 г. на страницах «Российской газеты» появилась статья Р. И. Хасбулатова под названием «Уже в 1992 году вы увидите перемены к лучшему».,[88] Не прошло и двух недель, как оптимизм спикера сменился пессимизмом. 13-го на заседании Верховного Совета он выступил с критикой «шоковой терапии»[89] а 15-го на страницах «Известий» заявил: «Уже можно предложить президенту сменить практически недееспособное правительство».[90]

В таких условиях аналитический центр «РФ-политика», одним из сотрудников которого был уже упоминавшийся А. Урманов,[91] забил тревогу. 22 января из его стен вышла записка «Номенклатурное подполье берет под контроль администрацию президента. Реформы под угрозой срыва».[92] 23 февраля появилась записка «Номенклатурный реванш за фасадом антиноменклатурной революции».[93]

Оба документа призывали очистить органы власти от откровенных и скрытых противников взятого правительством курса реформ.

Понимая, что следствием «шоковой терапии» будет рост оппозиционных настроений, Б. Н. Ельцин и его окружение стали задумываться о необходимости усиления президентской власти.[94]

К этому времени уже велась работа над новой Конституцией.,[95] Подготовленный проект, который обычно связывают с именем Олега Германовича Румянцева[96] предусматривал баланс сил между парламентом и президентом.[97]

Поэтому Б. Н. Ельцин поручил одному из своих вице-премьеров Сергею Михайловичу Шахраю разработать новый вариант конституции, на основании которого Россия могла бы стать президентской республикой.[98]

9 марта аналитический центр «РФ-политика» предложил вынести этот проект конституции на очередной съезд народных депутатов, а если он будет отклонен, — на референдум, после чего уже осенью провести выборы в новый парламент.[99]

В Кремле не случайно забили тревогу. «Шоковая терапия» действительно способствовала усилению оппозиции. 17 марта-в годовщину референдума по вопросу о судьбе Советского Союза — в столице состоялась массовая манифестация под названием «Всенародное вече».[100] Главным ее требованием было — остановить антинародные реформы.[101]

В такой ситуации 20 марта Верховный Совет получил чубайсовский проект программы приватизации.[102] Исход его обсуждения во многом зависел от того, что 31 марта истекала вторая отсрочка по внешнему долгу, который по-прежнему оставался неурегулированным.

Поскольку бывшие советские республики не могли и не хотели платить по обязательствам СССР, появился так называемый «нулевой вариант». Его суть сводилась к следующему: отдельные республики отказываются от своей доли советской собственности за границей в пользу России, а Россия берет на себя весь советский внешний долг.[103]

К тому времени он распределялся следующим образом: 38 млрд. долларов приходились на страны Парижского клуба, 32 млрд. — на банки, входящие в состав Лондонского клуба, 23 млрд. — на прочие кредиты. В связи с этим России необходимо было, с одной стороны, оформить свои отношения с каждой из бывших республик, с другой стороны, со всеми кредиторами СССР

А поскольку платить по внешнему долгу Россия по-прежнему не могла, это позволяло Западу требовать от нее новых уступок.[104] Неудивительно поэтому, что уже 1 апреля 1993 г. Верховный Совет одобрил программу приватизации на 1992 г. в первом чтении.[105]

В свою очередь зарубежные банки дали России новую отсрочку платежей.[106] А Вашингтон заявил, что «в ближайшие дни Большая Семерка объявит о крупномасштабной финансовой помощи общим объемом в 24 млрд. долл.».[107]

В президентском окружении это заявление вызвало ликование. Парламент отреагировал на него сдержанно. И неудивительно. Обещанные деньги должны были пойти главным образом на оплату импорта и погашение внешнего долга.[108] А за это требовалось выполнить «20 условий» Международного валютного фонда.[109]

В такой ситуации Р. И. Хасбулатов заявил, что Верховный Совет «возглавляет оппозицию ходу реформ».[110] Одна за другой депутатские фракции стали требовать отставки правительства Б. Н. Ельцина.[111]

В первых числах апреля президент принял группу народных депутатов и сделал попытку достигнуть закулисной договоренности с парламентом. Во время этой встречи один из лидеров фракции «Коммунисты России» Иван Петрович Рыбкин предложил Б. Н. Ельцину сложить с себя обязанности премьера. Предлагалось также отправить в отставку наиболее одиозных лиц из президентского окружения. Если верить печати, президент изъявил готовность пойти на это,[112] но слова не сдержал. От своих обязанностей были отстранены только два первых вице-премьера: Геннадий Эдуардович Бурбулис и Сергей Михайлович Шахрай.[113]

6 апреля в Москве открылся VI съезд народных депутатов Российской Федерации.[114] По словам Е. Т. Гайдара, на нем оппозиция предприняла «первую фронтальную атаку» против правительственного курса реформ.[115] «Съезд, — пишет Б. Н. Ельцин, — подготовил отрицательную резолюцию по оценке деятельности правительства».[116]

«…На следующий день, — читаем мы в воспоминаниях Бориса Николаевича далее, — Гайдар приехал на съезд, попросил слова и подал коллективное прошение правительства об отставке… Такого никто не ожидал… Егор Тимурович интуитивно почувствовал природу съезда как большого политического спектакля, большого цирка, где только такими неожиданными резкими выпадами можно добиться победы. А победа была полной. Проект постановления с отрицательной резолюцией не прошел».[117]

На самом деле события развивались совершенно иначе.

10 апреля проект постановления с отрицательной оценкой деятельности правительства в области экономики был принят в основном, на следующий день в целом. За него проголосовали 647 из 747 депутатов, против — 69, воздержались –28, не голосовали — З.[118]

По свидетельству Е. Т. Гайдара, только тогда он взял слово и заявил, что правительство «в полном составе подает Президенту прошение об отставке».[119]

И это не соответствует действительности. Решение — уйти в отставку — правительство приняло не 10-го и не 11 — го, а 12 апреля.[120] Только после этого работа съезда была приостановлена.[121]

А пока велись переговоры, к Кремлю подошла колонна бывших «защитников Белого дома». Одновременно у стен Кремля под руководством В. И. Анпилова появились сторонники «Трудовой России». Оценивая сложившуюся ситуацию, некоторые допускали возможность следующего сценария: «противостояние — конфликт — мясорубка — чрезвычайное положение — президентское правление».[122]

Существовал ли такой замысел, мы не знаем.

Съезд не пошел на обострение конфликта, принял «Декларацию о необходимости углубления экономических реформ»[123] и внес в Конституцию поправки, расширившие полномочия президента.[124]

21 апреля народные депутаты разъехались по домам.[125] 30 апреля Б. Н. Ельцин заявил, что съезд народных депутатов «надо разогнать к чертовой матери».[126]

23 мая Борис Николаевич изложил следующий план действий: сначала он предлагает Верховному Совету провести референдум по новому проекту Конституции, если Верховный Совет отклонит это предложение, он собирает необходимый миллион подписей и проводит референдум сам. «Все это», подчеркнул Б. Н. Ельцин, надо «сделать ОСЕНЬЮ».[127]

ДО И ПОСЛЕ ВАШИНГТОНА

Такое нагнетание страстей было не случайным.

С одной стороны, именно в это время в Верховном Совете шло бурное обсуждение чубайсовской программы приватизации. С другой стороны, 30 июня истекал срок третьей отсрочки России по внешнему долгу. Своим заявлением президент давал понять депутатам и кредиторам: если понадобится, уже осенью он может ликвидировать существующий парламент.

Заявление Б. Н. Ельцина приобретало особое значение в связи с тем, что он собирался за океан. Демонстрируя накануне этого визита готовность идти навстречу требованиям Запада, он произвел некоторые кадровые перестановки: освободил от должности первого вице-премьера Юрия Владимировича Скокова, представлявшего в правительстве интересы военно-промышленного комплекса.[128] и назначил его преемником А. Б. Чубайса[129]

Одновременно появился еще один первый вице-премьер. Им стал Владимир Филиппович Шумейко,[130] бывший до этого заместителем спикера, заместителем председателя Комитета Верховного Совета по вопросам экономической реформы и собственности, а также руководителем Комиссии Верховного Совета по законодательному обеспечению указов Президента Российской Федерации. Осенью 1991 г. В. Ф. Шумейко сыграл важную роль в замене М. Д. Малея А. Б. Чубайсом,[131] а во время VI съезда вероломно пытался сорвать отрицательное голосование парламента по вопросу об оценке деятельности правительства.[132]

Следующий кадровый ход был сделан 15 июня. Б. Н. Ельцин оставил пост главы правительства и назначил своим преемником — исполняющим обязанности премьера — Е. Т. Гайдара.[133]

В эти же дни, 11 июня, Верховный Совет одобрил программу приватизации на 1992 г. в третьем чтении.[134] К этому времени она претерпела серьезные изменения. Парламент предоставил трудовым коллективам право выкупать 51 процент акций приватизируемых предприятий.[135] 29 процентов акций было решено передать населению безвозмездно на основании специальных приватизационных чеков, остальные 20 процентов оставить в руках государства.[136]

С такой программой приватизации 15 июня Борис Николаевич улетел в США. Здесь он провел три дня: 16–18 июня.[137] В печати сообщалось, что Вашингтон принял российского президента с особым почетом. И «если ему не вручили Звезду Героя Соединенных Штатов Америки, то только потому, что таковой здесь не имеется».[138] Несмотря на такой прием, в своих воспоминаниях Борис Николаевич предпочел обойти визит в США стороной.

Похвастаться ему было нечем.

Во время этой поездки он договорился о подписании договора об СНВ-2, который предусматривал беспрецедентное по своим масштабам ядерное разоружение.[139] Но в России договор вызвал неоднозначную реакцию.[140] Нашей стране был обещан статус наибольшего благоприятствования в торговле с США.[141] Но самые главные препятствия на этом пути (поправка Джексона и запрещения КОКОМа) сохранили свою силу.[142] Не удалось получить внятного ответа и на вопрос о том, когда будут выделены обещанные 24 млрд. долларов.[143]

Придерживаясь принципа — сначала стулья, потом деньги, США не спешили раскошеливаться и продолжали требовать от России дальнейшего продвижения по пути «шоковой терапии», приватизации, разоружения и конверсии промышленности.

19 июня Б. Н. Ельцин вернулся в Москву.

23-го представители фракций «Демократическая Россия» и «Радикальные демократы» выступили с призывом к силовому подавлению оппозиции. 25 июня Конституционный суд обнародовал заявление «Конституционный строй государства — под угрозой».[144]

Через несколько дней «Известия» опубликовали статью министра иностранных дел Андрея Козырева «Партия войны наступает и в Молдове, и в Грузии, и в России». Статья имела подзаголовок: «Министр иностранных дел предупреждает об опасности государственного переворота». Обращая внимание на поляризацию сил в российском обществе, А. Козырев заявлял: поиски компромисса с оппозицией — «это путь катастрофы».[145]



Характеризуя обстановку тех дней, «Российская газета» писала: «В Москве распространяется множество слухов и звучат предупреждения о том, что в России готовится государственный переворот». При этом отмечалось, что С. М. Шахрай прогнозирует его «уже нынешней осенью».[146]

В начале июля Б. Н. Ельцин дал пресс-конференцию, на которой опроверг подобные прогнозы, а заявление А. Козырева назвал «вредным».[147] Это было связано с тем, что после возвращения из США президенту с молчаливого согласия руководства парламента удалось принять ряд важных, можно даже сказать кардинальных, решений.

30 июня правительство одобрило «Программу углубления экономических реформ».[148] Она была рассчитана на три года и предполагала дополнительные меры по переходу к рыночной экономике, дальнейшей «либерализации цен», приватизации и конверсии.[149]

1 июля Борис Николаевич подписал указ — о преобразовании всех государственных предприятий в акционерные общества открытого типа. Для его реализации был установлен срок — 1 ноября 1992 г.[150] Этот «библейский срок творения», как иронично охарактеризовал его руководитель Российского союза промышленников и предпринимателей Аркадий Иванович Вольский, был «реален лишь для мелкой собственности, торговли, сферы обслуживания, да и, пожалуй, для средних предприятий».[151]

Тогда же в соответствии с достигнутой в Вашингтоне договоренностью,[152] президент подписал постановления, которые способствовали развалу крупных предприятий[153] и их банкротству.[154]

14 августа появился указ «О введении в действие системы приватизационных чеков в Российской Федерации», положивший начало так называемой ваучерной приватизации.[155] Указ возродил идею, содержавшуюся в программе М. Д. Малея.

Правда, первоначально стоимость чека определялась в 14 тысяч условных рублей по курсу 5 рублей за доллар, а все передаваемое таким образом населению имущество оценивалось в 2,2 трлн. рублей, или же более чем в 400 млрд. долларов.[156]

Теперь номинальная цена приватизационного чека, получившего название ваучера, определялась в 10 тысяч обычных рублей и приватизируемая таким образом часть государственной собственности оценивалась в 1,5 трлн. рублей. По курсу на конец 1992 г. это составляло менее 4 млрд. долларов.

Сравните: 400 и 4 млрд.!

М. Д. Малей имел в виду именные приватизационные чеки, которые должны были непосредственно конвертироваться в акции приватизируемых предприятий. Чубайсовские ваучеры имели безличный характер и подлежали свободному обращению.

А поскольку страна переживала невиданную со времен войны инфляцию, было неизбежно обесценивание ваучера. Уже через полгода, в начале февраля 1993 г., его стоимость на рынке опустилась ниже 4000 рублей,[157] а общая стоимость ваучеров снизилась до 1,2 млрд. долларов. И этот процесс продолжался.

1 июля правительство пошло на конвертируемость рубля. Это означало открытие дверей в Россию для иностранной валюты, прежде всего американского доллара.,[158] 4 июля 1992 г. последовал указ президента Российской Федерации «Об иностранных инвестициях в Российской Федерации»[159] открывший возможность участия иностранного капитала в приватизации.

Еще не завершилась «малая приватизация» 1992 г., еще только начиналось акционирование предприятий, еще только печатали первые ваучеры, а тем временем А. Б. Чубайс и его команда форсированно готовили программу приватизации на следующий 1993 г.

В этой программе говорилось, что «по решению правительства России или правительств республик, входящих в ее состав, могут приватизироваться предприятия военно-промышленного комплекса, по переработке руд драгоценных металлов, топливно-энергетический комплекс (включая трубопроводы), железнодорожный транспорт, коммерческие банки, крупные предприятия связи, информационные и телеграфные агентства, где размещаются госрезерв и мобилизационные заказы».[160] Таким образом, в следующем году Б. Н. Ельцин собирался нанести по государственной собственности решающий удар и лишить государство командных высот в экономике.

ИТОГИ ПЕРВОГО ГОДА

В конце сентября 1992 г. Вашингтон посетили два вице-премьера: Александр Николаевич Шохин и Владимир Филиппович Шумейко. Здесь они вели переговоры о судьбе российского долга.[161]

Видя, что бывшие советские республики не хотят и не могут платить по советскому долгу, иностранные кредиторы стремились консолидировать его и полностью возложить на Россию. А Россия, изъявляя готовность пойти на это, но не имея возможности платить даже по своим обязательствам, пыталась добиться реструктуризации внешнего долга и отсрочки платежей на длительный срок.

Несмотря на изданные Б. Н. Ельциным после его возвращения из США указы, несмотря на тот крупный шаг, который предполагалось сделать в следующем году на пути приватизации, к началу октября российскому правительству не удалось получить не только обещанные 24 млрд. долларов,[162] но и очередную отсрочку по внешнему долгу.[163]

15-18 октября 1992 г. Москву и Петербург посетил директор ЦРУ Роберт Гейтс. Он встречался с министром внутренних дел, министром безопасности, начальником Генштаба, начальником Главного разведывательного управления (ГРУ). Р. Гейтс был принят Б. Н. Ельциным и передал личное послание американского президента Джорджа Буша.[164] Если верить газетам, во время этой встречи директор ЦРУ выставил за дверь русского переводчика и вел беседу с российским президентом один на один в присутствии только своего переводчика.[165]

Мы не знаем, что конкретно обсуждалось на этой встрече, но показательно, что 16 октября Г. Э. Бурбулис, А. В. Козырев, А. Б. Чубайс провели брифинг для иностранных журналистов и заявили, что страна находится в преддверии государственного переворота, который готовит парламент. Была названа и его дата — декабрь, время созыва очередного, Седьмого съезда народных депутатов.[166]

Занимавший тогда пост министра печати и информации Михаил Никифорович Полторанин позднее заявил, будто бы осенью 1992 г. Р. И. Хасбулатов сосредоточил в столице вооруженные формирования, насчитывающие до 5 тысяч человек, и с их помощью взял под охрану 75 государственных учреждений; будто бы спикер отдал распоряжение приобрести 40 тысяч автоматов и в этом отношении получил поддержку силовых министров. Поэтому соратники Б. Н. Ельцина предлагали ему распустить Верховный Совет.[167]

Это означает, что осенью 1992 г. ближайшее окружение президента толкало его на путь государственного переворота. Понять Кремль несложно. Заканчивался «трудный год», перетерпеть который просил Б. Н. Ельцин. А обещанных благ не было видно.

Если в 1991 г. Е. Т. Гайдар заявлял, что отпущенные «в свободное плавание» цены вырастут в 3,5 раза, то к концу 1992 г. они увеличились, по официальным данным, в 26,[168] по неофициальным, более чем в 30 раз.[169]

Неужели к концу 1991 г. денежная масса в 26–30 раз превышала официальную стоимость товарной массы? Конечно нет.

«Отпустив» цены в «свободное плавание», правительство бросилось накачивать рынок новыми денежными знаками. За 1992 г. стоимость отечественной валюты в обращении увеличилась с 263 до 1980 млрд. рублей, то есть примерно в 8 раз.[170] Это полностью подтверждает, что главный смысл «шоковой терапии» заключался не в переходе к свободным ценам, в чем нас пытались уверить тогда и продолжают уверять сейчас, а в их искусственном повышении.

Зачем же нужно было создавать такую ситуацию?

Прежде всего, чтобы облегчить приватизацию.

«Приватизируется, — разъяснял А. Б. Чубайс, — не оборудование, а бизнес. Юридическое лицо. У юридического лица есть баланс. А у баланса — левая и правая сторона: активы и пассивы. В активах — оборудование, в пассивах — долги, незакрытые обязательства. Тот, кто приобретает предприятие, не только становится хозяином оборудования, но и берет на себя обязательство по долгам. И это радикально влияет на цену».[171]

Стремясь ускорить и упростить процесс приватизации, реформаторы сознательно вели всю российскую экономику к тотальному банкротству.

Но была у этой политики и другая цель.

С ее помощью правительство открывало двери для валютной интервенции. Уже к концу 1992 г. стоимость иностранной валюты, обращавшейся в России, достигла 8 млрд. долларов.,[172] А поскольку к этому времени за доллар давали 400 рублей[173] стоимость долларовой массы составила 3,2 трлн. рублей и превысила стоимость рублевой массы.

Таким образом, уже к концу 1992 г. сложилась зависимость нашего внутреннего рынка от иностранной валюты. А поскольку, как считают специалисты, рыночный курс доллара был завышен более чем в три раза, получается, что правительство искусственно создавало эту зависимость.[174]

Снимая таможенные барьеры для импорта, Е. Т. Гайдар обещал обеспечить изобилие. Действительно, пустые полки в магазинах заполнились товарами. Исчезли очереди.

Однако стоимость импорта в 1992 г. по сравнению с предшествующим годом (в сопоставимых ценах) не увеличилась, а сократилась,[175] сократился и объем отечественного производства.[176]

Откуда же появилось «изобилие»? Ответ элементарно прост.

Под влиянием «шоковой терапии» уровень жизни населения упал по меньшей мере в два раза и достиг уровня 1913 г.[177] Следствием этого явилось снижение покупательной способности населения страны.

Вот и весь секрет. Очереди исчезли не потому, что стало больше товаров, а потому, что люди стали меньше покупать.

Сокращение внешнеторгового товарооборота произошло и в других бывших советских республиках. «Если объем внешнеторгового оборота в 1990 г. составлял в СССР 210,7 млрд. долл., — констатировал в 1993 г. А. Вольский, — то в СНГ к 1991 г. в отношении стран дальнего зарубежья он сократился до 119,4 млрд. долл., а к 1993 г. — до 83,8 млрд. долл.».[178]

Для иностранного капитала начавшаяся в 1992 г. экономическая интервенция (валютная и товарная) представляла собою один из способов завоевания российского рынка. Нашим реформаторам она была нужна, чтобы создать необходимые условия для приватизации государственной собственности.

Поскольку на протяжении всего 1992 г. положение в стране продолжало ухудшаться, происходила консолидация оппозиции.

Еще 1 марта состоялось совещание лидеров общественных организаций с целью создания единого фронта.[179]

Через полтора месяца в Краснодаре состоялось Всероссийское совещание руководства республик, краев областей и национальных автономий. Оно высказалось против «дальнейшего ухудшения социально-экономического положения людей» и предложило осуществить «срочную корректировку экономической реформы».[180]

21 июня заявила о своем возникновении новая организация «Гражданский союз». Ее лидерами стали вице-президент России Александр Владимирович Руцкой и руководитель Российского союза промышленников и предпринимателей Аркадий Иванович Вольский. «Гражданский союз» тоже заявил, что будет добиваться корректировки политики реформ.[181]

29 июня были сформулированы 10 требований объединенной оппозиции: в том числе — лишение президента дополнительных полномочий, отставка правительства Е. Т. Гайдара, формирование правительства «национального доверия», отмена приватизации.[182]

24 октября в Москве состоялся учредительный конгресс Фронта национального спасения (ФНС). В нем участвовало около двух тысяч делегатов.[183] из 103 городов России[184] В руководство новой организации вошли девять сопредседателей (Михаил Георгиевич Астафьев, Сергей Николаевич Бабурин, Геннадий Андреевич Зюганов, Валерий Александрович Иванов, Владимир Борисович Исаков, Илья Владиславович Константинов Альберт Михайлович Макашов, Николай Александрович Павлов, Геннадий Васильевич Саенко).[185]

3 ноября лидеры «Гражданского союза» встретились с Б. Н. Ельциным, предложили ему свою экономическую программу «Двенадцать шагов к возрождению» и поставили вопрос о кадровых переменах.[186] По некоторым данным, прежде всего речь шла об отставке Е. Т. Гайдара и А. В. Козырева.[187]

Вскоре после этого, 6 ноября, Политсовет «Гражданского союза» выступил с обращением. В нем говорилось: «В последние дни некоторые общественные объединения и должностные лица потребовали ввести в стране прямое президентское правление, распустив съезд народных депутатов и Верховный Совет. Этому посвящено заявление Политсовета РДДР, а „Демократическая Россия“ в лучших традициях обличаемой ею партноменклатуры организует поток телеграмм с мест, призванных изобразить „всенародную поддержку“ данной акции».[188]

Между тем 21 ноября 1992 г. на страницах «Советской России» появилась статья С. Н. Бабурина, Ю. Голика, И. А. Шашвиашвили и Н. Н. Энгвера под названием «Агенты влияния».[189] Она положила начало дискуссии вокруг вопроса о роли зарубежных спецслужб в развале СССР и происходящих в России событиях.[190] В эпицентре этой полемики оказался Институт Р. Крибла, а ее острие было направлено против президента и его ближайшего окружения.[191]

Одним из следствий этой кампании стало решение отправить в отставку некоторых ненавистных оппозиции лиц. 25 ноября получил отставку руководитель российского телевидения Е. В. Яковлев. Лишился портфеля министр информации М. Н. Полторанин. Был упразднен пост государственного секретаря, который занимал Г. Э. Бурбулис.[192]

Некоторые увидели в этом начало «ползучего», или «скрытого» переворота.

Произошедшие перемены вызвали тревогу и за океаном, где на состоявшихся 4 ноября выборах Джордж Буш потерпел поражение.[193] Продолжавший до инаугурации нового президента Билла Клинтона исполнять президентские обязанности Д. Буш в конце ноября позвонил Б. Н. Ельцину и, если верить последнему, попросил его «не отдавать без борьбы Гайдара и Козырева».[194]

Если бы речь действительно шла об отставке Е. Т. Гайдара и А. В. Козырева, то их американским покровителям было бы все равно, как они будут сданы: с борьбой или без борьбы. Поэтому, вероятнее всего, Д. Буш дал понять Б. Н. Ельцину, что Вашингтон не желает их ухода со своих постов, а следовательно, не желает изменения избранного Россией курса внешней и внутренней политики.

Обращение президента США приобретало особое значение, так как именно в это время Россия продолжала вести переговоры о судьбе своего внешнего долга и возможных кредитах.

Дело в том, что состоявшееся в ночь с 30 на 31 октября заседание Парижского клуба вновь отказалось предоставить России очередную отсрочку.[195] Обсуждение вопроса о судьбе российского внешнего долга перенесли на 24 ноября.[196]

Первоначально камнем преткновения для его решения, как уже отмечалось, являлась «проблема солидарной ответственности стран СНГ по долгам СССР». Почти весь 1992 г. прошел в переговорах вокруг «нулевого варианта».[197] В результате почти все бывшие союзные республики согласились отказаться от претензий на советские активы за рубежом в пользу России, а Россия взяла на себя их долги. Последней 23 ноября это сделала Украина.[198]

Таким образом, решение вопроса о судьбе советского внешнего долга вступило в завершающую стадию, что позволило Москве выторговать новую отсрочку по внешнему долгу — до конца года.[199]

Однако принципиально она не изменила ее положения. По одним данным, для обслуживания внешнего долга в 1992 г. ей требовалось 10 млрд. долларов,[200] по другим — около 20 млрд.,[201] но третьим — «более 29 млрд. долларов».,[202] Между тем за десять месяцев Россия смогла уплатить менее 1,5 млрд. и к концу года обещала увеличить выплаты лишь до 3,0 млрд.[203] В следующем 1993 г. ей предстояло заплатить уже 30 млрд. долларов[204] а с учетом неплатежей 1992 г., как минимум, 38 млрд.[205]

Это означает, что наша страна продолжала балансировать на грани финансового банкротства.

Б. Н. Ельцин и его окружение возлагали надежды на обещанные 24 млрд. долларов. Между тем, как отмечает в своих воспоминаниях Б. Клинтон, «международные финансовые институты отказались предоставлять эти средства, пока Россия не перестроит свою экономику»[206]

Спасти Россию от финансового банкротства могла только реструктуризация внешнего долга

В таких условиях 1 декабря 1992 г. открылся Седьмой съезд народных депутатов.,[207] 2-го числа Е. Т. Гайдар отчитался о проделанной за год работе.[208] 5 декабря, после ожесточенных прений[209] она была признана неудовлетворительной.[210]

На случай подобного развития событий был подготовлен специальный указ,[211] проект которого, как утверждает И. И.Андронов, существовал уже к 13 ноября.[212] Указ имел название «О порядке функционирования органов государственной власти в переходный период» и предусматривал приостановку с 5 часов утра 4 декабря деятельности Съезда народных депутатов, а также расширение полномочий президента до «введения в действие новой конституции».[213]

От этого шага было решено воздержаться сначала, видимо, до того, как завершится обсуждение деятельности правительства, затем до голосования по кандидатуре Е. Т. Гайдара на пост премьера. Оно состоялось 9 декабря. «За» проголосовали 467 депутатов, «против» — 486.[214]

Такой исход, утверждает А. В. Коржаков, оказался для президента настолько неожиданным, что он был готов даже покончить с собой.[215] Вечером Борис Николаевич отправился в сауну, закрыл дверь изнутри, пустил пар и «отключился».[216] «Пришлось, — пишет А. В. Коржаков, — вышибать дверь» и «вытаскивать» президента оттуда.[217] Данный факт признает и сам Б. Н. Ельцин.[218]

Что на самом деле произошло в тот вечер, мы не знаем.

Как бы то ни было, А. В. Коржаков утверждает, что с этого момента президент стал меняться на глазах. Изменения касались не только его внешнего вида, не только характера, но и поведения.[219]

«Он, — вспоминает А. В. Коржаков, — сильно переживал противостояние с Хасбулатовым и Руцким, впал в депрессию, даже начал заговариваться».[220] И далее: «Когда я недавно читал в книге Медведева, одного из бывших руководителей охраны Брежнева, как нарастал маразм у Брежнева, то ловил себя на мысли, что это полная аналогия с Ельциным».[221]

Если отставка Е. Т. Гайдара подействовала на Б. Н. Ельцина таким образом, то его разговор с Д. Бушем, по всей видимости, был достаточно жестким. Видимо, американский президент дал понять своему русскому «другу», что от решения судьбы Е. Т. Гайдара зависит его собственная судьба.

Заместитель спикера С. А. Филатов вспоминает, что в ночь с 9 на 10 декабря его тайно пригласил к себе Г. Э. Бурбулис. Был разработан сценарий действий на следующий день. Исходя из того, что накануне за Е. Т. Гайдара проголосовали 467 депутатов, было решено увести их со съезда и тем самым лишить его кворума.[222]

10 декабря в 10.00, как только открылось утреннее заседание, Б. Н. Ельцин попросил слова и выступил с обращением к стране. Выразив парламенту недоверие и назвав в качестве выхода из сложившегося положения референдум, он предложил своим сторонникам покинуть съезд и собраться в Грановитой палате.[223] Предполагалось, что после этого С. А. Филатов возьмет микрофон и объявит перерыв. Однако Р. И. Хасбулатов передал микрофон другому своему заместителю Юрию Михайловичу Воронину, который продолжил заседание.[224]

Когда Б. Н. Ельцин и его сторонники покинули зал, была произведена новая регистрация народных депутатов. Она показала, что на 10.23 из 886 явившихся к началу заседания депутатов в зале остались 715,[225] при конституционном кворуме 694.[226] Между тем из 171[227] депутата, покинувших зал за президентом, в Грановитую палату последовало не более 150.[228]

Сразу же после выступления Б. Н. Ельцина трансляция работы съезда по телевидению прекратилась. Зато началась трансляция заседания в Грановитой палате. Одновременно народных депутатов лишили междугородней связи. В Кремле появились дополнительные вооруженные силы. На Красную площадь вышла колонна грузовиков (около 200 машин) с транспарантами в поддержку президента. Было подготовлено решение о закрытии газет «Комсомольская правда», «Правда», «Рабочая трибуна», «Сельская жизнь», «Советская Россия». Приведена в состояние повышенной готовности служба «скорой помощи». Из Грановитой палаты Б. Н. Ельцин отправился на АЗЛК и обратился к рабочим завода с призывом о поддержке.[229]

Но когда на съезд были приглашены силовые министры, они заявили о своей приверженности Конституции.[230]

Что стояло за всем этим, еще предстоит выяснить. Слишком многое в тех событиях напоминало спектакль, который, как будто бы нарочно, был приурочен к состоявшейся вечером того же дня встрече А. Н. Шохина с послами «семерки». Проинформировав их «о работе российского правительства в сложившейся политической обстановке», вице-премьер выразил надежду, что «предстоящие переговоры с Парижским клубом» позволят России получить «щадящий режим» для погашения внешнего долга.[231]

А 14 декабря, на заседании Совета министров иностранных дел ОБСЕ в Стокгольме состоялось выступление А. В. Козырева, которое произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Поднявшись на трибуну, он неожиданно заявил, что Россия вносит коррективы в свою внешнюю политику. Поскольку она видит для себя угрозу со стороны НАТО и ЕЭС, поэтому решила наметить «пределы сближения с Западом». Вместе с тем она намерена «отстаивать свои интересы» на территории СНГ, используя для этого «все доступные средства», не только экономические, но и военные.[232]

То, что произошло после этого в зале, трудно описать. Это был шок. Еще не прошло оцепенение, охватившее дипломатов и журналистов, как А. Козырев заявил, что его выступление — это демонстрация того, что Запад может услышать, если в России победит оппозиция.[233]

Начавшиеся по инициативе председателя Конституционного суда Валерия Дмитриевича Зорькина переговоры между президентом и парламентом завершились принятием постановления «О стабилизации конституционного строя РФ». Постановление аннулировало «резкие заявления», сделанные накануне противоборствующими сторонами, и «заморозило» принятые съездом поправки к Конституции..[234] Одновременно была открыта возможность для вынесения вопроса о новой конституции на референдум.[235]

14 декабря, на своем последнем заседании, съезд решил вопрос о новом премьере.[236] Несмотря на то что из пяти предложенных съезду кандидатур большинство голосов набрал Ю. В. Скоков, Б. Н. Ельцин вручил портфель премьера не ему, а следовавшему за ним Виктору Степановичу Черномырдину. Перед новым премьером была поставлена задача, продолжая прежнюю политику гайдаровских реформ, разработать «стабилизационную программу» и начать ее осуществление.[237]

Вскоре после съезда Борис Николаевич отправился на отдых. На Внуковском аэродроме в присутствии В. С. Черномырдина он поручил В. Ф. Шумейко сформировать новый кабинет.[238] Этим самым Виктору Степановичу дали понять, кто будет реальным хозяином в возглавляемом им правительстве.

Ходили слухи, что окружение президента имело на нового премьера компромат, с помощью которого собиралось держать его в своих руках.[239]

ОТ СЪЕЗДА ДО СЪЕЗДА

В начале февраля 1993 г. Б. Н. Ельцин обратился к руководству Верховного Совета с предложением заключить «конституционное соглашение» о перемирии и заявил о готовности снять вопрос о проведении референдума.[240]

5 февраля состоялось заседание «круглого стола» с участием Р. И. Хасбулатова и В. С. Черномырдина.[241] 11 февраля в Большом Кремлевском дворце Р. И. Хасбулатов и В. Д. Зорькин встретились с Б. Н. Ельциным.[242] 16 февраля Борис Николаевич снова встретился с Р. И. Хасбулатовым. Они договорились «в течение десяти дней» подготовить текст «конституционного соглашения» и в начале марта созвать для его утверждения VIII съезд народных депутатов.[243]

Через день Борис Николаевич выступил по телевидению и снова высказался за необходимость референдума.[244] Хотел ли он таким образом показать, что парламент боится народа, а президент уверен в его поддержке, или же между 16 и 18 февраля что-то произошло, остается неясным.

В связи с этим следует обратить внимание на то, что 3 января в Москве Д. Бушем и Б. Н. Ельциным был подписан Договор об СНВ-2.[245]

Исходя из признанного обеими сторонами паритета (США-4025 носителей и 10 563 ядерных боеголовок, Советский Союз — соответственно 3694 носителей и 10 772 боеголовок),[246] президенты договорились сократить к 2003 г. количество ядерных боезарядов примерно в три раза — до 3000–3500 единиц.

Таблица 1

СООТНОШЕНИЕ СТРАТЕГИЧЕСКИХ ЯДЕРНЫХ СИЛ СССР И США

Показатели 1991 2003

США СССР США Россия

Носители 4025 3694 2196 1748

Мегатоннаж 2785 5352 1424 1006

Заряды 10563 10772 3492 3046

Мегатоннаж 5056 7438 2116 1484


Источник Белоусов В., Малышев А. СНВ-2: Тупик для России //Советская Россия 1993 4 марта.


На первый взгляд Договор об СНВ-2 не нарушал сложившегося паритета.

Между тем имеются сведения, что на самом деле у США было на 3500 боеголовок больше, чем это признавалось официально.[247] При прежнем соотношении сил данный факт не имел принципиального значения. Реализация Договора СНВ-2 позволяла США закрепить почти двукратное превосходство над Россией по количеству боеголовок.

Однако если принять во внимание мощность боезарядов, окажется, что к 1991 г. Советский Союз официально имел превосходство над США в полтора раза, а если сделать поправку на отмеченный недоучет их ядерного потенциала, по крайней мере не уступал им…

Договор об СНВ-2 менял и это соотношение в пользу Америки.

Половина ядерных боеголовок США размещалась на подводных лодках, четверть- на суше, четверть- на тяжелых бомбардировщиках. В СССР картина была совершенно иной: на суше — почти две трети, на подводных лодках — более четверти, на бомбардировщиках — менее одной десятой.

Таблица 2

СТРУКТУРА ЯДЕРНЫХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ

МБР БРПЛ ТБ Всего


Носители:

США 1000 672 574 2246

СССР 1398 940 162 2500


Заряды

США 2450 5760 2353 10563

СССР 6612 2804 855 10271

Источник: Договор СНВ-2 и национальная безопасность России М, 1993 С. 10–11 (МБР — межконтинентальные баллистические ракеты БРПЛ — баллистические ракеты подводных лодок ТБ — тяжелые бомбардировщики)


Определяя предел ядерных боезарядов в 3000–3500 единиц, Договор СНВ-2 устанавливал, что около 1750 зарядов должны базироваться на подводных лодках, а межконтинентальные баллистические ракеты наземного базирования не могут иметь боеголовок с разделяющимися частями.[248]

Это означало, что Договор СНВ-2 хотя и ставил США перед необходимостью сократить почти 70 % боеголовок, находящихся на подводных лодках, позволял им сохранить саму структуру СНВ без изменений.

Россия же должна была уничтожить почти 85 % ракет наземного базирования, остальные оснастить только моноблоками. Это влекло за собой падение роли МБР с 64 % до 25 % и возрастание роли ядерных боеголовок на подводных лодках с 28 % до 50 %, в авиации — с 8 % до 25 %.

Поэтому если для США реализация Договора представляла собою только сокращение ядерных вооружений, то для России — еще и радикальную перестройку их структуры со всеми вытекающими из этого последствиями.

Между тем к началу 90-х гг. СССР прекратил выпуск тяжелых бомбардировщиков и подводных ракетных крейсеров.[249] Следовательно, чтобы осуществить структурную перестройку своих ядерных сил Россия должна была восстановить производство и первых, и вторых. В условиях экономического кризиса это являлось нереальным.

Но дело заключалось не только в этом.

По Договору СНВ-2 Россия обязывалась уничтожить свои ракеты наземного базирования вместе со спусковыми установками. США имели возможность лишь сократить количество ядерных боезарядов, что не требовало уничтожения самих подводных лодок и тяжелых бомбардировщиков.

К этому нужно добавить, что Соединенные Штаты не собирались уничтожать снимаемые боеголовки, предполагая отправить их на склад. Это позволяло им дополнительно держать в резерве не менее 1000–1500 боезарядов.[250]

Для оценки стратегических наступательных вооружений серьезное значение имеет еще один показатель — суммарный контрсиловой потенциал. Он «характеризует способность стратегических вооружений поражать стратегические средства ответного ядерного удара противостоящей стороны, в первую очередь… шахтные МБР, ПЛАРБ в базах, бомбардировщики на аэродромах, центры государственного и военного управления».[251]

В этом отношении Россия уступала Америке в шесть раз. То есть в случае ядерного нападения она имела в шесть раз меньшую возможность отразить ответный удар, чем США. Договор об СНВ-2 позволял США не только сохранить свое превосходство в данной сфере, но и увеличить его еще в шесть раз.[252]

Между тем к моменту подписания Договора об СНВ-2 прежняя система раннего обнаружения ракет противника в нашей стране подверглась сокрушительному разрушению.

Один из важнейших элементов противоракетной обороны — радиолокационные станции (РЛС). К 1991 г. Советский Союз имел на своей территории 9 крупных РЛС, позволяющих надежно контролировать все подлетное пространство вокруг него. Кроме того, две советские станции находились во Вьетнаме и на Кубе.[253]

В результате уничтожения СССР на территории России остались только три РЛС, способные держать под контролем территорию США, часть акватории Атлантического и Тихого океанов. Вне их досягаемости находится вся Западная Европа и почти все подлетное пространство на юге страны, откуда возможно нанесение ядерного удара с использованием авиации и военно-морского флота.[254]

Остальные РЛС остались на территории бывших советских республик, где началась их ликвидация. Позднее были демонтированы вьетнамская и кубинская РЛС.

Осуществление Договора об СНВ-2 требовало крупных финансовых средств, которые можно было получить только за счет сокращения других расходов на содержание Вооруженных сил, что в тех условиях ставило Россию перед необходимостью приостановить модернизацию армии и лишало ее возможности производить простую замену устаревающего оружия.

Еще более важное значение имела так называемая «урановая сделка», начало которой было положено 6 октября 1992 г.,[255] а окончательное оформление произошло 18 февраля, когда было достигнуто «Соглашение между правительством Российской Федерации и правительством Соединенных Штатов Америки об использовании высококачественного урана, извлеченного из ядерного оружия».[256]

Бросается в глаза, что названный документ был подписан в тот самый день, когда Б. Н. Ельцин появился на телеэкранах и сделал заявление, означавшее отказ от поиска компромисса с парламентом. На основании этого соглашения Россия взяла на себя обязательство в течение 20 лет продать США 500 т оружейного урана. Это четверть всего обогащенного урана, произведенного на планете к концу XX века,[257] и немного меньше того, чем к тому времени располагали США. С 1945 по 1993 г. они произвели 550 т оружейного урана и 110 т плутония.[258]

По утверждению ученого-физика, бывшего директора Института физико-технических проблем металлургии и специального машиностроения Льва Николаевича Максимова, объектом заключенной 18 февраля 1993 г. сделки было 90 % всех имевшихся тогда в нашей стране стратегических запасов урана.[259]

А сколько его имелось у нас вообще? С учетом ядерных боеголовок. На сегодняшний день это государственная тайна. Между тем заглянуть в нее все-таки можно.

Поскольку сокращение ядерного потенциала российских стратегических наступательных вооружений с 7438 до 1484 мт, то есть на 5954 мт, позволяло высвободить 500 т оружейного урана, то в боеголовках остальных ракет оставалось около 125 т. Следовательно, к 1991 г. для производства всех находившихся на вооружении Советской Армии ракет с ядерными боеголовками было израсходовано примерно 625 т оружейного урана. Если к этому добавить ядерное топливо АЭС и имевшиеся стратегические запасы, можно утверждать, что СССР имел не менее 700 т высокообогащенного урана.

Из этого вытекают три вывода.

Во-первых, к 1993 г. Россия превосходила США по ядерному потенциалу. Во-вторых, осуществление данной сделки означало сокращение ядерного потенциала нашей страны в несколько раз и превращение ее во второстепенную ядерную державу. В-третьих, «урановая сделка» вела к удвоению ядерного потенциала США и позволяла им, сконцентрировав в своих руках более половины всего оружейного урана, стать безраздельным монополистом в этой области.

На рубеже XX–XXI столетий мировые запасы природного урана оценивались в 4,5 млрд. т,[260] из них около 1,8 млрд. т, почти 40 %, приходилось на Советский Союз,[261] 900 млн. были сосредоточены в Австралии, 650 — в ЮАР и Намибии, 430 — в Канаде, 360-в США.[262]

После развала Советского Союза наша страна потеряла месторождения урана на территории Казахстана.[263] и Узбекистана[264] В результате у нее осталось единственное месторождение в Сибири, запасы которого составляют лишь около 160 млн. т природного урана.[265]

«90 процентов балансовых запасов урановых руд, — констатируют специалисты, — после распада СССР оказались за пределами Российской Федерации, а с ними и семь из восьми действующих горноперерабатывающих предприятий. Россия располагает только одним — небезызвестным „Приаргунским производственно-химическим объединением“ в г. Краснокаменске».[266]

Иначе говоря, «урановая сделка» была направлена на одностороннее ядерное разоружение нашей страны перед лицом резкого возрастания ядерного потенциала США. «Соглашение с США — пишет физик-ядерщик И. И. Никитчук, — акт капитуляции, начало разрушения ядерного комплекса России».[267]

Проведенная в 2000 г. независимая юридическая экспертиза этого документа показала что «Соглашение» было «подписано и утверждено Правительством РФ с превышением его компетенции»: речь идет о нарушении закона «О Президенте РСФСР от 24 апреля 1991 г. (ст. 5, подпункт 10) и закона „Об обороне“ от 24 сентября 1992 (ст. 4, 5, б)».[268]

Подобный документ мог подписать только президент. И только после его ратификации Верховным Советом он мог приобрести законную силу. Между тем соглашение было подписано Минатомом России и Министерством энергетики США и подлежало утверждению не президентом, а премьером.[269]

В беседе со мною Владимир Борисович Исаков, возглавлявший в 1993 г. Комитет по Конституционному законодательству Верховного Совета России, охарактеризовал рассматриваемое соглашение как межведомственное и потому не подлежащее ратификации. А когда я обратил его внимание на то, что речь идет не более, не менее как о ядерном потенциале страны, он только развел руками и пожал плечами.[270]

Важнейшее международное соглашение, решавшее судьбу ядерной безопасности нашей страны, было облечено в форму рядового межведомственного договора. Как будто бы речь шла о продаже 500 т нефти или каменного угля.

В первой статье этого документа говорилось, что он имеет в виду поставки урана, «извлеченного из ядерного оружия в результате сокращения ядерных вооружений в соответствии с соглашениями в области разоружения и контроля над вооружениями».[271] Следовательно, реализация достигнутой договоренности предполагала ратификацию Договора об СНВ-2.

В связи с этим особое значение имел пункт, согласно которому Россия брала на себя обязательство начать «поставку» в США переработанного урана, «полученного в результате демонтажа ядерных вооружений в России» «по возможности, НЕ ПОЗДНЕЕ 1 ОКТЯБРЯ 1993 Г.».[272]

Это означало, что к 1 октября 1993 г. необходимо было ратифицировать Договор об СНВ-2, утвердить данное соглашение, начать демонтирование ракет с ядерными боеголовками, создать необходимые производственные мощности по переработке оружейного, высокообогащенного урана (ВОУ) в энергетический, или низкообогащенный уран (НОУ).

20 января 1993 г. состоялась инаугурация нового президента США Уильяма (Билла) Джефферсона Клинтона,[273] который не только был посвящен в переговоры по поводу Договора СНВ-2, но и благословил Д. Буша на его подписание.

В феврале 1993 г. договор поступил в Верховный Совет. И тут сразу стало очевидно, что рассчитывать на его ратификацию, тем более до осени 1993 г., не приходится.[274]

Между тем в соглашении от 18 февраля 1993 г. говорилось, что оно вступает в действие с момента его подписания. Это означает, что российское правительство брало на себя обязательство приступать к реализации уранового соглашения и, следовательно, к реализации Договора об СНВ-2 (уничтожение ядерных боеголовок) до ратификации последнего.

Несмотря на то что «Известия» поведали об этой сделке уже 26 февраля,[275] ни народные депутаты,[276] ни члены Верховного Совета,[277] ни председатели его комиссий и комитетов,[278] ни советник спикера по военным вопросам генерал В. А. Ачалов,[279] ни сам спикер[280] не обратили на нее внимания.

Зато в США уже с осени 1992 г. стали раздаваться голоса о необходимости установления в России твердой власти.,[281] Этот вопрос специально обсуждался Б. Н. Ельциным в беседе с бывшим американским президентом Ричардом Никсоном[282] который не позднее 18 февраля 1993 г. посетил Москву.[283]

Следовательно, и отказ Б. Н. Ельцина от поиска компромисса с парламентом, который он озвучил 18 февраля, и подписание в тот же день соглашения по «урановой сделке» произошли сразу же после встречи российского президента с бывшим американским президентом.

Показательно, что перед поездкой в Москву Р. Никсон консультировался с советником американского президента по России С. Тэлботтом,[284] а по возвращении домой сделал доклад Б. Клинтону и рекомендовал ему поддержать Б. Н. Ельцина в борьбе с парламентом.[285]

3 марта 1993 г. Москву посетил канцлер ФРГ Гельмут Коль.[286] По некоторым данным, он специально приезжал в Россию, чтобы обсудить возможность силового выхода из сложившегося в России положения.[287] Борис Николаевич не отрицает, что получил от германского канцлера «добро» на использование в борьбе с оппозицией чрезвычайных мер.[288]

Через Г. Коля Б. Н. Ельцин обратился за помощью к другим лидерам «семерки». Они тоже заверили его в готовности поддержать возможные силовые акции против парламента.[289]4 и 5 марта Б. Н. Ельцин сам беседовал по телефону с главами Великобритании, Китая, США, Франции, ФРГ.[290]

«В окружении президента… рассматривалась вероятность попытки импичмента», поэтому, как признаются авторы книги «Эпоха Ельцина», «к началу VIII съезда» «у Ельцина был запланирован вариант силового разрешения конфликта»..[291] С этой целью около 6 марта он дал распоряжение подготовить обращение к народу и новый указ о роспуске парламента.[292]

Внеочередной Восьмой съезд народных депутатов открылся 10 марта. Он продолжался четыре дня и завершился решением об отмене уже назначенного на 11 апреля референдума.[293] Однако значение съезда не ограничивалось этим. «VIII съезд отклонил все попытки Ельцина продлить данные ему V съездом и сохраненные на VII съезде дополнительные полномочия… Ельцин потерял право бесконтрольно издавать указы и лишился легальной возможности распускать представительные органы власти».[294]

Сразу же после этого съезда председатель Конституционного суда В. Д. Зорькин встретился с Б. Н. Ельциным и попытался отговорить его от намерения установить единоличную власть, а затем отправился в США и постарался убедить Б. Клинтона, что силовое разрешение конфликта между президентом и парламентом может «закончиться крахом». После встречи с Б. Клинтоном В. Д. Зорькин прервал свой визит и 17 марта вернулся в Москву.[295]

По сообщениям прессы, именно в этот день, 17 марта, Б. Н. Ельцин получил согласие Совета безопасности на введение в стране чрезвычайного положения «с ноля часов следующего дня». В тот же день Г. X. Попов и А. А. Собчак дали интервью, в котором подтвердили, что такой вопрос рассматривался на заседании Совета безопасности.[296]

18 марта прошло спокойно. Спокойно прошел и следующий день — пятница. Уже близилась к концу суббота, когда Б. Н. Ельцин появился на экранах телевизоров и выступил с «Обращением к народу». Он заявил, что подписал Указ «Об особом порядке управления до преодоления кризиса власти».[297]

Сам указ Борис Николаевич не огласил, но из его выступления явствовало, что в ближайшие дни он своей властью, следовательно в нарушение действовавших на этот счет законов, организует референдум по новой Конституции, после которого деятельность съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации будет прекращена.[298] Тем самым он заранее прогнозировал результаты референдума.

Вице-президент А. В. Руцкой, председатель Конституционного суда В. Д. Зорькин, секретарь Совета безопасности Ю. В. Скоков отказались завизировать проект указа.[299]

«В спешном порядке, — вспоминает тогдашний пресс-секретарь президента Вячеслав Васильевич Костиков, — поздно ночью, не имея на руках даже текста „Обращения“ Ельцина, Конституционный суд объявил действия президента не соответствующими сразу девяти статьям Конституции. Это, в сущности, явилось юридическим обоснованием для запуска процедуры импичмента… С этой и только с этой целью в спешном порядке был созван внеочередной 9-й съезд народных депутатов».[300]

22 марта Б. Н. Ельцин пригласил к себе начальника Главного управления охраны президента Михаила Ивановича Барсукова и заявил: «Надо быть готовыми к худшему, Михаил Иванович. Продумайте план действий, если вдруг придется арестовать съезд». Как отреагировал на это Михаил Иванович? Может быть, выразил удивление? Ничего подобного. Единственный вопрос, который он задал президенту: «Сколько у меня времени?» — «Два дня максимум», — ответил Борис Николаевич. «Президент, — пишет А. В. Коржаков, — получил план спустя сутки», то есть уже 23 марта.[301]

«По плану Указ о роспуске съезда — рассказывает А. В. Коржаков, — в случае импичмента должен был находиться в запечатанном конверте. После окончания счетной комиссии (если бы импичмент все-таки состоялся) по громкой связи из кабины переводчиков офицеру с поставленным и решительным голосом предстояло зачитать текст Указа. С кабиной постоянную связь должен был поддерживать Барсуков, которому раньше всех стало бы известно о подсчете голосов. Если бы депутаты после оглашения текста отказались выполнять волю президента, им бы тут же отключили свет, воду, тепло, канализацию… Словом, все то, что можно отключить».[302]

Понимая, что это может не испугать непокорных депутатов, «на случай сидячих забастовок в темноте и холоде было предусмотрено „выкуривание“ народных избранников из помещения». По свидетельству А. В. Коржакова, для этого «на балконах решили расставить канистры с хлорпикрином — химическим веществом раздражающего действия. Это средство обычно применяется при проверке противогазов в камере окуривания. Окажись в противогазе хоть малюсенькая дырочка, испытатель выскакивает из помещения быстрее, чем пробка из бутылки с шампанским». «Президенту „процедура окуривания“ после возможной процедуры импичмента показалась вдвойне привлекательной: способ гарантировал стопроцентную надежность, ведь противогазов у парламентариев не было… Борис Николаевич утвердил план без колебаний».[303]

24 марта, когда подготовка к «выкуриванию» народных депутатов завершилась, Б. Н. Ельцин обнародовал объявленный указ под новым названием «О деятельности исполнительных органов до преодоления кризиса власти».[304] В тот же день Верховный Совет выразил президенту недоверие, и тем самым начал процедуру импичмента.[305]

26 марта 1993 г. открылся внеочередной Девятый съезд народных депутатов..[306] К этому времени депутатский корпус составлял 1037 человек[307] В голосовании о доверии президенту участвовали 924 депутата, для принятия конституционного решения требовалось 692 голоса, за отрешение Б. Н. Ельцина от власти высказались 617 человек.[308]

В связи с этим было решено провести 25 апреля референдум[309] и вынести на него четыре вопроса: о доверии президенту, о поддержке его экономической политики, о необходимости досрочного переизбрания президента и парламента.[310]

В ОЖИДАНИИ РЕФЕРЕНДУМА

Накануне референдума Б. Н. Ельцин произвел кадровый маневр. Новым министром финансов стал близкий к команде Е. Т. Гайдара Борис Григорьевич Федоров[311] а новым вице-премьером и министром экономики — Олег Иванович Лобов[312]

«В начале апреля 1993 года, — вспоминает А. Б. Чубайс, — мы получили еще одну головную боль и еще одного противника из лагеря отраслевиков: едва назначенный министром экономики, Олег Иванович Лобов попытался изменить положение вверенного ему министерства. Замысел его был прост и незамысловат: восстановить административные методы управления; в роли нового Госплана назначить — Минэкономики».[313]

«Став первым вице-премьером и министром экономики, — пишет о О. И. Лобове Б. Г. Федоров, — он тут же пошел в „лобовую“ атаку на реформы, начиная с попытки поставить Минэкономики над всеми ведомствами, включая Минфин и кончая попытками остановить приватизацию».[314]

Действия О. И. Лобова не были его личной инициативой. В начале апреля «к созданию коалиционного правительства и возрождению плановой экономики» призвал А. В. Руцкой,[315] а «Верховный Совет подготовил постановление о полной отмене приватизации».[316]

Речь шла не о самой приватизации, а о той программы, которая была разработана А. Б. Чубайсом на 1993 г. Она действительно не получила поддержки. Парламент ограничился тем, что продлил на 1993 г. действие программы приватизации 1992 г.

Тем временем последовали «региональные бунты».

В конце марта, как считает Е. Т. Гайдар, «по явной указке из Москвы» Челябинский областной совет решил приостановить приватизацию на территории своей области.[317] Вслед за ним «в течение 10–15 суток» приняли «решение о приостановке приватизации» еще несколько регионов: Архангельск, Брянск, Воронеж, Калмыкия, Кострома, Мурманск, Новосибирск, Ульяновск.[318]

Передавая настроения тех дней, А. Б. Чубайс пишет: «…Я готовился к аресту всерьез и основательно, с уничтожением документов. Что произойдет в случае отрицательного результата референдума, было ясно… Война шла на уничтожение. В кулуарах… не скрываясь, толковали о том, что камеры для нас уже готовятся. Более радикальные товарищи шли дальше: „Всех в Кремле за ноги развесим на деревьях“… В такой ситуации постановление о приостановке приватизации и моей отставке раза три ставилось в повестку дня».[319]

И попытка импичмента, и наступление на приватизацию были предприняты за несколько дней до 31 марта, когда истекала очередная, пятая отсрочка России по внешнему долгу, платить по которому она по-прежнему не могла, а вопрос о его реструктуризации оставался открытым.[320]

Хотя в конце ноября 1992 г. Парижский клуб изъявил готовность предоставить России 10-летнюю отсрочку по выплатам этого долга, но в связи с отставкой Е. Т. Гайдара окончательное решение данного вопроса отложил «до прояснения курса нового российского правительства».[321]

В январе 1993 г. удалось получить очередную трехмесячную отсрочку, однако неспособность России платить по своим внешним обязательствам привела к тому, что в начале этого года США впервые со времен президента Картера приостановили поставку в Россию зерна.[322]

30 марта представитель МВФ Жан Фоглиззо заявил, что «ни с кем из официальных российских лиц переговоры МВФ сейчас не ведет, а ФОНД СОДЕЙСТВИЯ РОССИИ в рамках МВФ не создан».[323]

Именно в это время вопрос о «советском долге» был вынесен на рассмотрение Лондонского и Парижского клубов, а также совещания представителей Европейского союза.[324]

«При успешном для России исходе переговоров в Париже, — писала тогда „Коммерсант-daily“, — выплаты в 1993 году не должны превысить $3 млрд. (в Париже настаивают на $5 млрд.). В самом худшем случае к выплате может быть представлен „счет“ на $38 млрд. ЗА ДВА ГОДА, который Россия оплатить просто не может. Оптимальный же вариант — это длительная отсрочка. Но ее получение увязано с позицией не только Парижского клуба, но и МВФ».[325]

В таких условиях 2 апреля правительство России выступило в Париже с «Заявлением о признании за собою всего консолидированного внешнего долга СССР».[326]

В свою очередь Парижский клуб скорректировал причитающуюся ему на 1 января 1992 г. сумму долга с 38 до до 30 млрд. долларов.[327] Из этой суммы на 1993 г. приходилось около 17 млрд. Однако, как сообщил А. Н. Шохин, «согласно подписанному в Париже документу» размер подлежащей уплате в 1993 г. суммы был сокращен до 3,5 млрд. долларов, а «выплата остальной суммы отсрочена на десять лет». Причем, пояснил А. Н. Шохин, «первые пять составит так называемый „льготный период“». Была «предоставлена отсрочка и по выплатам процентов по реструктуризации до сентября 1993 г.».[328]

2 апреля Б. Н. Ельцин вылетел на встречу с президентом США Б. Клинтоном.[329] Она состоялась 3–4 февраля в канадском городе Ванкувере.[330] Главным предметом обсуждения была «программа скоординированного экономического содействия России со стороны США и других стран „семерки“.[331]

Отправляясь на эту встречу, Б. Клинтон заявил, что Россия нуждается в помощи, но „помощь России — не акт благотворительности, а инвестиции в будущее Америки“. Во-первых, сказал Б. Клинтон, успех российских реформ означает укрепление безопасности Америки, а во-вторых, открытая российская экономика — это новый рынок для мировой экономики.[332]

В первый же день встречи Борис Николаевич заявил Б. Клинтону, что „ему приходится балансировать на тонкой грани между тем, чтобы получить американскую помощь для перехода России к демократии и не выглядеть при этом так, словно он находится под башмаком у Америки“.[333]

В Ванкувере обсуждалось более 50 вопросов. Особое значение для Б. Н. Ельцина имел вопрос о кредитах. Однако американская сторона относилась к этой проблеме весьма скептически, так как, по ее данным, во-первых, за два предшествовавших года „бегство капитала“ из России превысило 17 млрд. долларов, а во-вторых, не менее половины предоставляемых России кредитов все равно разворовывается.[334]

Клинтон согласился предоставить России небольшой заем для поддержки реформ[335] и предложил создать „в рамках МВФ“ „фонд структурной трансформации“, из которого можно было черпать средства для экономического содействия России».[336]

Б. Н. Ельцин поднял вопрос «о свободе рук в мировой торговле оружием и военными технологиями»,[337] а также предложил «отменить ограничения КОКОМ и печально известную поправку Джексона — Вэника».[338] Ни один из этих вопросов не нашел отражения в принятой по итогам встречи «Ванкуверской декларации».[339]

Зато, как говорится в ней, «президенты согласились с тем, что усилия России и США будут направлены на скорейшее вступление в силу Договора о СНВ-1 и ратификацию Договора о СНВ-2».[340]

Фигурировала в этом документе и «урановая сделка». Оба президента высказались «за скорейшее завершение переговоров» на эту тему и обсудили проблему «строительства хранилища ядерных материалов», а также их «учета, контроля и физической защиты».[341]

Получить деньги под референдум Б. Н. Ельцину не удалось.

Но Запад продолжал рассыпать обещания. Едва только прекратились разговоры о предоставлении «помощи» в размере 24 млрд., как 14–15 апреля министры иностранных дел и финансов «Большой семерки» на встрече в Токио приняли решение о выделении России кредитов на 43,4 млрд. долларов.[342]

Тем самым Запад хотя и не спешил раскошеливаться, но продолжал демонстрировать свою готовность поддерживать на определенных условиях Б. Н. Ельцина и его реформы. Более того, если верить газетам, как и в 1990–1991 гг., уже известный нам институт Крибла предложил свои услуги в подготовке референдума.[343]

10 марта «Советская Россия» сообщила о презентации нового фонда «Стратегия XXI века» и о том, что его руководитель Г. Э. Бурбулис «по предложению Ельцина» «возьмется за организацию сценария референдума».[344] Прошло еще немного времени, и на страницах той же газеты появился «План проведения референдума», представленный читателям как план Г. Э. Бурбулиса.[345] Общее руководство президентской кампании по подготовке к референдуму было доверено В. Ф. Шумейко.[346]

Референдум состоялся 25 апреля. Предварительные его итоги появились 26 апреля,[347] окончательные — 6 мая.[348] В списках для голосования значилось 107 млн. человек. К урнам пришли 69 млн. человек, то есть 64 процента. За первый и второй вопросы (о доверии президенту и о поддержке его реформ) проголосовали — 40 и 36 млн. человек, то есть 58 % и 53 % ПРИНЯВШИХ УЧАСТИЕ В РЕФЕРЕНДУМЕ, за третий и четвертый (о необходимости досрочных перевыборов президента и народных депутатов) — 34 и 44 млн. человек, соответственно 49 % и 64 % ЯВИВШИХСЯ НА РЕФЕРЕНДУМ и 32 % и 41 % ВСЕХ ИЗБИРАТЕЛЕЙ?[349]

Согласно обнародованным данным, доверие Б. Н. Ельцину выразили 58 % голосовавших, но за сохранение его на посту президента высказалось только 47 %.[350] Это дает основание сомневаться в точности итогов референдума.

Оппозиция решила взять реванш и 1 мая попыталась провести в столице массовую антипрезидентскую манифестацию. Кремль дал приказ разогнать демонстрантов. Произошло сражение, в результате которого пролилась кровь.[351]

КОНСТИТУЦИОННОЕ СОВЕЩАНИЕ

Сразу же после референдума, уже 28 апреля, Б. Н. Ельцин собрал в Кремле видных юристов и поставил перед ними вопрос: как принять новую Конституцию, позволяющую обеспечить сильную президентскую власть?

Сначала были рассмотрены и отвергнуты два легитимных варианта: на съезде народных депутатов и на сессии Верховного Совета, затем два нелегитимных варианта: создание нового органа власти — Совета Федерации или созыв Конституционного собрания с наделением их учредительными функциями.[352]

29 апреля Б. Н. Ельцин выступил на совещании глав республик в составе Российской Федерации, представил им свой проект Конституции и озвучил идею Конституционного собрания, которая позднее трансформировалась в идею Конституционного совещания.[353]

30 апреля президентский проект Конституции, подготовленный С. С. Алексеевым, А. А. Собчаком и С. М. Шахраем, появился в печати.[354]

За день до этого, 29 апреля, Верховный Совет принял постановление «О завершении работы над проектом Конституции Российской Федерации». Оно предусматривало утверждение новой Конституции 17 ноября на Десятом съезде народных депутатов.[355] 8 мая проект «Конституции Российской Федерации», вышедший из недр Верховного Совета, обнародовала «Российская газета».[356]

Таким образом, населению было предложено два разных варианта конституции. Первый предусматривал превращение России в президентскую республику, второй — в парламентскую.

6 мая Б. Н. Ельцин выступил по телевидению. Он пообещал «в ближайшее время» представить «проект нормативного документа о выборах в федеральный парламент»[357] и заявил: «Думаю, что не стоит оттягивать выборы в новый парламент дальше осени нынешнего года».[358]

Через две недели появился его указ о созыве Конституционного совещания. Согласно указу, после рассмотрения в этом совещании проект Конституции сразу же, минуя существующую Конституционную комиссию и парламент, должен был поступить к президенту для утверждения[359]

«Предполагалось, — пишет Р. И. Хасбулатов, — что если это „Совещание“ подготовит приемлемый проект Конституции, силы подавления будут приведены в боевую готовность, Верховный Совет распущен, „Конституционное Совещание“ „реорганизуется“ в „учредительное собрание“… Это должно было произойти в середине июня».[360]

По некоторым сведениям, 9 мая Борис Николаевич заверил свое ближайшее окружение, что «к 1 июля» с парламентской оппозицией будет покончено.[361]

До недавнего времени у многих эта информация вызывала недоверие. Однако сравнительно недавно В. Л. Шейнис обнародовал свидетельство входившего весной 1993 г. в Президентский совет Георгия Александровича Сатарова, признавшегося, что «вариант роспуска Верховного Совета и съезда народных депутатов» действительно «существовал с мая», но «лишь как возможный». «Параллельно разрабатывался мирный вариант (который впоследствии получил название нулевого и предусматривал одновременные перевыборы президента и парламента)».[362]

В качестве одного из путей мирного выхода из тупика рассматривался отказ значительной группы депутатов от своих полномочий и лишение тем самым съезда народных депутатов возможности принимать конституционные решения. По сообщениям прессы, во второй половине мая глава администрации президента, пост которого к этому времени занял С. А. Филатов, заявил, что работа в этом направлении ведется и уже около 300 депутатов готовы вернуть свои мандаты.[363]

Одним из первых, кто сделал это, был народный депутат Николай Ильич Травкин.[364] Видимо, предполагалось, что за ним последуют другие депутаты. Но этого не произошло.

Позднее Андрей Федорович Дунаев, занимавший тогда пост заместителя министра внутренних дел, сообщил, что именно тогда «во властных структурах» была создана «специальная группа», перед которой поставлена задача — подготовить «роспуск Съезда народных депутатов».[365]

В беседе со мною Андрей Федорович уточнил, что эта подготовка заключалась в разработке плана действий и составлении необходимых документов. На вопрос, кто возглавил ее, А. Ф. Дунаев ответил: «Кажется, Абрамов».[366] Имеется в виду бывший в 1992–1995 гг. первым заместителем министра внутренних дел Абрамов Евгений Александрович.[367]

Среди лиц, причастных к подготовке переворота, А. Ф. Дунаев упомянул другого заместителя министра внутренних дел — Александра Николаевича Куликова. При этом Андрей Федорович подчеркнул, что он лично был против силового решения, так как опасался, что это может привести к гражданской войне. По его словам, подобную же позицию занимал министр безопасности Виктор Павлович Баранников.[368]

В субботу 22 мая В. П. Баранников пригласил Б. Н. Ельцина к себе на дачу и познакомил с предпринимателем Борисом Иосифовичем Бирштейном.[369]

Б. И. Бирштейн родился в 1947 г. в Прибалтике.[370] В конце 70-х уехал в Израиль и вскоре создал фирму «Seabeko»,[371] затем вернулся в СССР и организовал здесь одно из первых совместных предприятий.[372] К весне 1993 г. он был известен не только в России. Б. И. Бирштейн тесно сотрудничал с президентом Молдовы Мирчо Снегуром,[373] на Украине консультировал Леонида Кучму,[374] играл видную роль в Киргизии.[375]

Как явствует из интервью Б. И. Бирштейна, цель упоминаемой встречи заключалась в поиске компромисса между президентом и парламентом. Сам президент был готов к переговорам на эту тему, но их сорвало его ближайшее окружение.[376]

5 июня начало свою работу Конституционное совещание..[377] Открылось оно докладом Б. Н. Ельцина[378] Как только завершилось выступление президента, к трибуне направился спикер. Сначала Борис Николаевич не пожелал давать ему слово, а когда сделал это, большинство присутствующих устроили Р. И. Хасбулатову обструкцию.[379]

В знак протеста Руслан Имранович и его сторонники покинули совещание. Слишком бурно выражавший свое возмущение обструкцией Юрий Максимович Слободкин был вынесен из зала на руках.[380] Причем, когда у него с ноги упал ботинок, один из стражей порядка бросил его вслед неукротимому депутату.[381] А когда Генеральный прокурор Российской Федерации В. Г. Степанков напомнил охранникам о «депутатской неприкосновенности», его просто отбросили в сторону[382]

«И все это, — с досадой пишет Виктор Леонидович Шейнис, — происходило при огромном стечении народа, прессы, перед глазами президента и руководителей правительства, наконец, при прямой трансляции на всю страну».[383]

Так организаторы Конституционного совещания демонстрировали свою приверженность демократии.

В тот же день на Лубянской площади собралась оппозиция. Описывая этот митинг, журналисты «Московского комсомольца» ехидно подчеркивали: «Жаль только, что никто из митинговавших, столь тоскующих по твердой, истинно русской руке, не заметил, что часы на фасаде Министерства безопасности показывали вашингтонское время».[384]

Не сумев примирить президента и спикера, в воскресенье, 6 июня, В. П. Баранников организовал встречу Б. И. Бирштейна с А. В. Руцким, Р. И. Хасбулатовым, В. С. Черномырдиным и некоторыми членами Президиума Верховного Совета. Она тоже оказалась безрезультатной.[385]

16 июня состоялось второе пленарное заседание Конституционного совещания. Оно рассмотрело основные принципы новой Конституции. Из 594 зарегистрировавшихся членов совещания за них высказалось 467.[386] Против в основном голосовали представители регионов.[387]

После этого заседания Б. Н. Ельцин встретился с председателем Конституционного суда и поставил перед ним вопрос: что делать, если съезд народных депутатов отвергнет подготовленный Конституционным совещанием проект Конституции? В. Д. Зорькин предложил искать поддержки у субъектов Федерации.[388]

Тем временем появились слухи, что Кремль готовится к разгону парламента.[389] Одним из источников этих «слухов», видимо, был А. Ф. Дунаев. По его свидетельству, когда в МВД упоминавшаяся группа по подготовке к разгону парламента приступила к работе, он решил поставить в известность об этом Р. И. Хасбулатова. Явившись в Дом Советов, Андрей Федорович уединился со спикером в туалете и, как это делается в детективах, под шум идущей из-под крана воды проинформировал его о начавшейся подготовке[390]

17 июня «Правда» сообщила, что в окружении президента существует план «Удар молнии», который предусматривает захват Белого дома и роспуск парламента. С этой целью, говорилось в статье, «в районе деревни Новая Балашихинского района Московской области» на учебном полигоне дивизии имени Ф. Э. Дзержинского уже ведется подготовка спецподразделений.[391]

В тот же день группа депутатов отправилась по указанному адресу и установила, что там находится не только «полигон учебного центра дивизии внутренних войск имени Дзержинского», но и закрытый «учебный центр Министерства безопасности». На следующий день руководитель фракции «Отчизна» Борис Васильевич Тарасов выступил на заседании Верховного Совета с запросом и предложил заслушать министра безопасности В. П. Баранникова.[392]

Из Министерства безопасности ответили, что В. П. Баранников находится «вне Москвы»,[393] а когда Р. И. Хасбулатов дозвонился до него, тот «успокоил» спикера, «заверив», что слухи о подготовке переворота лишены оснований.[394] На другой ответ по телефону вряд ли можно было рассчитывать.

В своих воспоминаниях Б. Н. Ельцин признается, что подготовка к разгону парламента началась, по крайней мере, летом 1993 г. «Многое, — пишет он, — было запланировано заранее, еще в июне».[395] Следовательно, появившиеся в июне сведения о возможном разгоне парламента не были лишены оснований.

Позднее «Советская Россия» предала гласности документ под названием «Мероприятия по подготовке и парафированию проекта новой Конституции Российской Федерации». Из него явствует, что администрация президента планировала парафирование новой Конституции не позднее 26 июня.[396] В беседе со мной С. А. Филатов, подтвердил, что такой документ и подобный график действительно существовали.[397]

Показательно, что именно 26 июня состоялось новое пленарное заседание Конституционного совещания.[398] Рассмотрев «единый проект Конституции России», оно постановило внести в проект Конституции последние исправления и собраться снова. Но срок нового заседания заранее определен не был.[399]

Одна из причин этого, по всей видимости, заключалась в том, что 7 июля в Токио собирались представители «семерки», на встречу которых был приглашен Б. Н. Ельцин.[400] Ожидалось получение обещанных миллиардов. 10 июля «Известия» вышли со статьей «В Россию деньги рекой не потекут, но мир заинтересован в успехе наших реформ».[401]

Зато на токийской встрече было принято решение открыть в Москве для «содействия» реформированию России специальное представительство «семерки».[402] Иначе говоря, лидеры «семерки» договорились создать в России свое «теневое правительство».

Следующее пленарное заседание Конституционного совещания состоялось после возвращения Б. Н. Ельцина из Токио — 12 июля. Оно рассмотрело и окончательно одобрило президентский проект Конституции.[403] 16 июля он появился в печати.[404] 24 июля Б. Н. Ельцин подписал указ «О порядке согласования проекта Конституции Российской Федерации». Проект новой Конституции отправили на рассмотрение субъектов Федерации.[405]

«Именно в этот момент», отмечает С. А. Филатов, Верховный Совет, через который тогда осуществлялось финансирование местных Советов, распорядился предоставить народным депутатам летние отпуска.[406] В связи с этим рассмотрение президентского проекта Конституции на местах автоматически переносилось на осень.

На осень было перенесено решение и вопроса о предоставлении России кредитов, и вопроса о реструктуризации ее внешнего долга.

ВОЙНА КОМПРОМАТОВ

И подготовка к референдуму, и деятельность Конституционного совещания происходили на фоне разгоравшейся войны компроматов. Еще 8 октября 1992 г. Совет безопасности создал Межведомственную комиссию по борьбе с преступностью и коррупцией. Ее возглавил А. В. Руцкой.[407]

«Через некоторое время, — вспоминает о своих взаимоотношениях с Б. Н. Ельциным А. В. Руцкой, — я приношу ему очень острый доклад. Он доклад полистал и с ухмылкой говорит: „Ну-ну“. И все. А потом я выяснил, что Ельцин все пересказывал тем, о ком я писал в докладе. Тогда-то я… решил выступить на Верховном Совете».[408]

Упоминаемое А. В. Руцким выступление состоялось 16 апреля — накануне референдума..[409] Среди тех, на кого бросали тень обнародованные им материалы, особое место занимал В. Ф. Шумейко[410]

Владимир Филиппович был близок к команде Е. Т. Гайдара.[411] Как уже отмечалось, в 1991 г. способствовал отставке М. Д. Малея и назначению А. Б. Чубайса на пост главы Госкомимущества..[412] Заняв в июне 1992 г. кресло первого вице-премьера, В. Ф. Шумейко стал курировать силовые органы, то есть армию, милицию и госбезопасность.[413] Через полгода его фамилия появилась в списке кандидатов на пост премьера[414] Затем ему, а не В. С. Черномырдину президент доверил обновить кабинет. Именно он являлся одним из организаторов референдума.[415]

Как реагировал на разоблачения А. В. Руцкого Б. Н. Ельцин?

28 апреля он отстранил вице-президента от руководства Межведомственной комиссией по борьбе с преступностью и коррупцией и возглавил ее сам,[416] 3 июня назначил В. Ф. Шумейко сопредседателем Совета по кадровой политике при президенте России.[417]

Между тем 28 апреля Верховный Совет решил создать под руководством заместителя Генерального прокурора Н. И. Макарова комиссию для проверки обнародованных А. В. Руцким фактов..[418] Ознакомившись с ними, Н. И. Макаров вызвал в Москву в качестве свидетеля по этому делу Дмитрия Олеговича Якубовского[419]

Когда-то эта фамилия гремела на всю страну Сейчас она известна немногим. Поэтому приходится напомнить некоторые забытые факты.

Д. О. Якубовский родился под Москвой в 1963 г.,[420] Решив пойти по стопам отца, стал курсантом Пермского Высшего военно-командного училища ракетных войск[421] но с первого же курса был отчислен.[422] Вернувшись домой, поступил во Всесоюзный заочный юридический институт.[423] И в трудовой книжке замелькали записи. За восемь лет Дмитрий Олегович сменил восемь мест работы, занимаясь главным образом хозяйственными делами.[424]

И вдруг в ноябре 1990 г. его назначают руководителем юридической комиссии по проведению экспертизы имущества Западной группы войск в Германии.[425] По свидетельству И. И. Андронова, секрет подобного назначения заключался в том, что к тому времени «обаятельный завхоз выгодно женился вторым браком на дочери зампредседателя Мособлисполкома» И. К. Муравьева.[426] По другим данным, дорогу в Министерство обороны Д. О. Якубовскому проторил председатель Верховного Совета СССР А. И. Лукьянов, дав ему лестную рекомендацию по просьбе своего зятя, полковника ГРУ.[427]

Как утверждает сам А. И. Лукьянов, осенью 1990 г. ему позвонили из Союза адвокатов и сообщили о злоупотреблениях в Западной группе войск, после чего он согласился принять секретаря этого Союза. Им оказался Дмитрий Олегович, который представил спикеру Верховного Совета СССР соответствующую записку. Когда А. И. Лукьянов передал ее М. С. Горбачеву, тот заявил ему: «Не вмешивайтесь».[428]

После этого Д. О. Якубовский принял участие в организации избирательной кампании генерала армии Константина Ивановича Кобеца.[429] Затем оказался в Швейцарии, в фирме уже упоминавшегося Б. И. Бирштейна.[430]

В конце 1991 г. К. И. Кобец возглавил Комитет по военной реформе и пригласил Д. О. Якубовского к себе..[431] 4 января 1992 г. последний получил звание лейтенанта юстиции[432] и 1 марта стал сотрудником названного Комитета[433] К. И. Кобец представил его вице-премьеру В. Ф. Шумейко.,[434] 8 июня 1992 г. тот назначил его своим советником.[435] 8 июля Е. Т. Гайдар упразднил эту должность[436] но карьере Д. О. Якубовского это не помешало. 16 июля ему присвоили звание майора юстиции, 21 июля он стал полковником[437] и заместителем начальника одного из управлений Федерального агентства правительственной связи и информации (ФАПСИ).[438]

А дальше произошло что-то, вообще непостижимое уму.

17 сентября В. Ф. Шумейко подписал документ о создании в правительстве новой должности — «полномочного представителя правоохранительных органов, специальных и информационных служб» и назначил на эту должность Д. О. Якубовского.[439] Уже был заготовлен проект указа о присвоении ему звания генерал-майора.[440]

Быть бы Диме генералом в 29 лет, если бы в дело не вмешался бывший тогда секретарем Совета безопасности Ю. В. Скоков, а прокуратура не заинтересовалась коммерческой деятельностью будущего генерала. В результате, как писали газеты, 22 сентября Д. О. Якубовский едва не оказался за решеткой.[441]

В спешном порядке Дмитрий Олегович вынужден был уехать за границу. Газеты утверждали, что спасли его В. П. Баранников и А. Ф. Дунаев.[442] А. Ф. Дунаев отрицает это.[443]

На этот раз Б. Бирштейн отправил Д. О. Якубовского руководить канадским отделением своей фирмы в Торонто, куда беглец переселился[444] вместе со своей четвертой женой Мариной Краснер.[445]

В конце мая 1993 г. Б. И. Бирштейн позвонил Д. О. Якубовскому и поинтересовался, не даст ли он показания против В. Ф. Шумейко.[446] Дима согласился и 11 июня прилетел в Москву[447]

Не позднее 16-го он должен был вернуться за границу.[448]17 июня планировалось выступление Н. И. Макарова в Верховном Совете по делу о коррупции в высших эшелонах власти.[449] Обратите внимание: именно 16-го завершился первый раунд

Конституционного совещания. 17-го на страницах «Правды» появилась статья «Кого поразит молния».

Дело «о коррупции должностных лиц», одним из фигурантов которого стал В. Ф. Шумейко, было заведено 22 июня 1993 г.[450]24 июня Н. И. Макаров выступил в Верховном Совете[451] и заявил, что почти все выдвинутые А. В. Руцким обвинения находят свое подтверждение.[452]

На следующий день, 25-го, Д. О. Якубовский срочно покинул страну..[453] Вслед за ним по совету президента ушел в отпуск и на две недели уехал из Москвы В. Ф. Шумейко.[454] 26 июня печатный орган Верховного Совета «Российская газета» опубликовала доклад Н. И. Макарова[455] и статью И. Черняка «Кто вы, генерал Дима?»[456]

Появление этой статьи было неслучайным.

Как пишет С. А. Филатов, «в один из июньских дней» у него «раздался звонок»: «Андрей Караулов, ведущий телепередачи „Момент истины“, попросил о встрече, сказал, что есть предложение от Дмитрия Якубовского, который… хочет передать документы, показывающие коррумпированность некоторых… высших должностных лиц».[457]

Сергей Александрович понимал, если бы речь шла о должностных лицах из списка А. В. Руцкого, А. Караулов не стал бы его беспокоить. Но на всякий случай поинтересовался, «о ком идет речь». «Андрей ответил уклончиво, но одну фамилию назвал: Руцкой». От этой новости у Сергея Александровича перехватило дыхание. «Можете представить себе мое состояние — пишет он, — этот человек ЗАТЕРРОРИЗИРОВАЛ СТРАНУ компроматами на высших должностных лиц, а сам, видимо, погряз тоже в каких-то делишках».,[458] После разговора с А. Карауловым С. А. Филатов пригласил к себе известного адвоката Андрея Макарова[459] затем встретился с президентом и договорился, «что за документами слетает <начальник Контрольного управления администрации президента. — А.О.>А. Н. Ильюшенко, а прикрытие организует М. И. Барсуков».[460]

Поскольку 29 июня Б. Н. Ельцин отправился в Грецию,[461] этот разговор мог иметь место не ранее 25 — не позднее 28 июня. После этого А. Н. Ильюшенко вместе с А. Макаровым полетел за границу.[462] А. Караулов утверждает, что вместе с ними в Цюрих летал и он.[463]

Через несколько дней А. Ильюшенко и А. Макаров вернулись в Москву. «Встречаемся, — пишет С. А. Филатов. — Они выкладывают материалы — счета, чеки, накладные, показывающие, что в Москве и Цюрихе на жен В. П. Баранникова и А. Ф. Дунаева израсходованы фирмой „Сиабеко“ значительные суммы, исчисляемые в сотнях тысяч долларов…».[464]

Получается, что летали за компроматом на А. В. Руцкого, а привезли компромат на В. П. Баранникова и А. Ф. Дунаева!

Если верить С. А. Филатову, он решил придержать привезенные документы «до окончания Конституционного совещания».,[465] Между тем уже 4 июля В. Ф. Ерин потребовал от А. Ф. Дунаева заявления об отставке. А когда тот отказался сделать это[466] 5-го отправил его в отпуск.[467] Видимо, тогда же был отправлен в отпуск В. П. Баранников. Отдыхали они на Черном море под Сочи в поселке Бочаров Ручей. «Случайно» здесь оказался и В. Ф. Шумейко.[468]

Вслед за этим состоялся телефонный разговор Б. И. Бирштейна с Д.О. Якубовским, из которого явствовало, что последнего склоняли дать компромат против В. Ф. Шумейко по инициативе А. В. Руцкого, был оглашен в телеэфире.[469] и появился в печати[470] Затем в передаче «Момент истины» А. Караулов обнародовал интервью с Д. О. Якубовским, в котором тот обвинял А. В. Руцкого не только в стремлении скомпрометировать В. Ф. Шумейко, но и в криминальной деятельности.[471] По некоторым данным, в той же передаче прозвучали обвинения в адрес В.П. Баранникова.[472]

11-го, после того, как президент вернулся из Токио, где он находился с 7 по 10 июля,[473] состоялся разговор С. А. Филатова с Б. Н. Ельциным на эту тему. «…Накануне совещания, — пишет Сергей Александрович, — когда я был на докладе у президента, он спросил о материалах, за которыми ездил Ильюшенко. И тут, конечно, пришлось доложить, что привезены материалы… на Баранникова».[474]

«Западная фирма „Сиабеко“, которой руководил Борис Бирштейн, пригласила в Швейцарию на три дня жену Виктора Баранникова и жену первого замминистра внутренних дел Дунаева, — пишет Б. Н. Ельцин. — И там они килограммами, АВОСЬКАМИ скупали и сгребали ДУХИ, ШУБЫ, ЧАСЫ и прочее и прочее… на сумму более чем 300 тысяч долларов. В Москву жены привезли двадцать мест багажа, а за перегруз фирма заплатила две тысячи долларов, что в три раза дороже, чем сами билеты на самолет в Швейцарию».[475]

Когда, по воспоминаниям С. А. Филатова, все эти документы легли на стол президента, он «побледнел», «обхватил руками голову и припал к столу», «потом сказал: „Все нужно тщательно проверить“».[476]

На следующий день, 12 июля, в присутствии М. И. Барсукова, В. Ф. Ерина, В. В. Илюшина, А. В. Коржакова, В. С. Черномырдина, В. Ф. Шумейко Борис Николаевич поставил вопрос: что делать с В. П. Баранниковым? После этого президент подписал указ о создании рабочей группы для проверки привезенных материалов. В нее вошли В. Ф. Ерин, А. Н. Ильюшенко, Ю. X. Калмыков, А. А. Котенков, А. М. Макаров.[477] Они почти сразу же заявили об обоснованности обвинений против В. П. Баранникова и А. Ф. Дунаева.[478]

13 июля Борис Николаевич отправился в отпуск. Однако отдохнуть ему не удалось.[479] 17-го к нему на Валдай экстренно выехали лидеры «Демократической России» С. А. Ковалев, Л. А. Пономарев и С. Н. Юшенков. На следующий день, благодаря А. В. Коржакову, они встретились с президентом[480] и не только попросили его срочно вернуться в столицу, но и поставили вопрос о необходимости отставки министра безопасности.[481]

Чем был вызван этот демарш, пока остается неясным. Но в середине июля в столице действительно произошло резкое обострение ситуации. Именно в это время в правящих верхах развернулась борьба вокруг программы реформ и вопроса о приватизации.

20 июля Верховный Совет приостановил действие президентского указа «О государственных гарантиях права граждан России на участие в приватизации», 21-го нанес удар по Госкомимуществу как главному штабу приватизации и принял решение передать его права по распоряжению федеральной собственностью правительству.,[482] К этому времени 20 областей приостановили чековые аукционы[483] а Верховный Совет подготовил законопроект «о приостановлении действия Госпрограммы приватизации 1992 года» на всей территории страны.[484]

22-го был произведен обыск в кабинете М. Н. Полторанина.[485]

Сразу же после этого состоялось заседание Координационного совета «Демократической России». Он принял решение о необходимости экстренного возвращения Б. Н. Ельцина из отпуска.[486] Тогда же В. Ф. Ерин отозвал из отпуска А. Ф. Дунаева.[487]

23-го Верховный Совет дал согласие возбудить уголовное дело «в отношении бывшего народного депутата России Владимира Шумейко».[488] Одновременно возник вопрос о привлечении к уголовной ответственности некоторых активистов «Демократической России»: депутатов Виктора Миронова, Льва Пономарева и Глеба Якунина.[489]

Вечером того же дня в 22.40 в Москве[490] приземлился президентский авиалайнер. Однако из самолета вышел не президент, а Д. О. Якубовский. По имеющимся сведениям, его встречали А. Ильюшенко, А. Караулов, А. Макаров и Б. Просвирин.[491]

Поскольку В. П. Баранников сразу же узнал об этом,[492] пограничники, по свидетельству А. В. Руцкого, попытались задержать Д. О. Якубовского на аэродроме, но его взяла под охрану группа «Альфа» и доставила на один из объектов ГУОП.[493] Этим «объектом» был Кремль. Там, если верить газетам, «канадский постоялец» «дорабатывал бумажный криминал, получая директивы от самого президента».[494]

«Историю с компроматом, — утверждает Д. О. Якубовский, — выдумали министры-силовики… Собирать… компромат — очень сложное дело. Есть более простой путь убрать чиновника. Для этого берется одно — два его распоряжения, как правило из финансовой области, отслеживаются те, в которых исполнителями были коммерческие структуры… ВСЕ ЭТО МОЖНО СДЕЛАТЬ ОФИЦИАЛЬНО, ЧЕМ Я И ЗАНИМАЛСЯ, КОГДА СИДЕЛ В КРЕМЛЕ. Как правило, все эти распоряжения принимались в нарушение установленного порядка выхода документов… В итоге государству причинялся ущерб».[495]

24-го В. Ф. Ерин снова потребовал от А. Ф. Дунаева заявления об отставке.[496] А когда опять получил отказ, отправился к Б. Н. Ельцину и добился подписания им указа об отстранении своего заместителя.[497]

Борис Николаевич вернулся в Москву 25-го.[498] Несмотря на то что это было воскресенье, в тот же день президент встретился с М. И. Барсуковым, Г. Э. Бурбулисом, П. С. Грачевым, А. М. Макаровым, М. Н. Полтораниным, В. Ф. Шумейко[499] Что они обсуждали, мы не знаем, но 26 июля состоялось заседание Совета безопасности, на котором В. П. Баранников подвергся критике за трагедию, произошедшую на таджикской границе, когда нарушители расстреляли целую заставу[500] Но все ограничилось выговором.[501]

В тот же день, «поздно вечером, — пишет С. А. Филатов, — приехал ко мне на дачу В. Г. Степанков». «Валентин Георгиевич предупредил меня, что Баранников дал команду срочно собирать компромат на всех членов комиссии и тех, кто с ними сотрудничает. По его словам, уже было заведено семь уголовных дел», в том числе на Д. О. Якубовского. Медлить было нельзя: «Теперь — кто кого»[502]

Утром следующего дня С. А. Филатов поставил в известность об этом президента, и уже в 11.40 тот сообщил, что подписал указ об отставке В. П. Баранникова.[503] Временно исполняющим обязанности министра безопасности стал Николай Михайлович Голушко.[504]

В истории этой отставки много неясного.

Прежде всего необходимо иметь в виду, что «западная фирма „Сиабеко“», которой якобы удалось «купить» министра безопасности, на самом деле была не совсем западной, а может быть, и совсем не западной. Курировавший с лета 1992 г. силовые министерства, а значит, и Министерство безопасности, В. Ф. Шумейко утверждает, что глава этой фирмы Б. И. Бирштейн был российским разведчиком.[505]

Когда советская империя начала трещать по швам, именно «Seabeko» использовалась для перевода партийных денег за границу. Именно под ее крышей нашел приют занимавшийся тогда подобной деятельностью полковник КГБ СССР В. Веселовский.[506]

По свидетельству Б. И. Бирштейна, Д. О. Якубовский тоже имел связи с КГБ СССР.[507] «Уточню от себя, — пишет И. И. Андронов, — Дима не был, как мне пояснили, кадровым сотрудником, а лишь, так сказать, внештатным».[508]

Получается, что министра безопасности «сдали» президенту сотрудники российских спецслужб! Из-за чего? Из-за 300 тысяч долларов! Даже если все это было бы правдой, невольно напрашивается вывод, что мы имеем дело с провокацией.

В связи с этим нельзя не обратить внимания на то, что Б. И. Бирштейн фигурирует в печати как «двойной агент», связанный с израильской разведкой.[509] Имеются сведения и о связях Д. О. Якубовского с Канадской службой безопасности и разведки,[510] которая, по мнению некоторых специалистов, — всего лишь филиал ЦРУ.[511]

Но тогда получается, что к этой провокации были причастны не только российские, но и зарубежные спецслужбы.

По всей видимости, 27 июля В. П. Баранников попытался объяснить это Б. Н. Ельцину, выразив удивление, что президент доверяет сведениям, предоставленным «какими-то гомосексуалистами».[512]

Кого именно В. П. Баранников имел в виду, Борис Николаевич не уточняет. По сведениям, появившимся в СМИ, речь шла о Д. О. Якубовском и А. М. Макарове, последний из которых, кроме того, будто бы тоже был агентом КГБ (по кличке «Татьяна») и тоже перевербованным зарубежными спецслужбами.[513]

На коллегии Министерства безопасности В. П. Баранников отверг предъявленные ему обвинения, заявил, что они сделаны «на основании подтасованных данных», и поставил вопрос о проведении по этому поводу специального прокурорского расследования.[514]

Прошло совсем немного времени, и Генеральная прокуратура была вынуждена закрыть это уголовное дело «за отсутствием состава преступления».[515]

Несмотря на отставку В. П. Баранникова, 29 июля Д. О. Якубовский снова отправился за границу. Поскольку существовали опасения, что его могут перехватить в аэропорте, ему купили билет на ростовский поезд с Курского вокзала.[516] Однако, когда он приехал туда, там его уже ждали омоновцы и журналисты.[517]

«Сопровождавший Якубовского журналист Караулов, — пишет И. Бланка, — не дожидаясь момента истины, который мог бы оказаться весьма болезненным, первым выскочил из автомобиля на перрон. Сообщил журналистам, замирающим в сладостном предчувствии сенсации, что встречает маму.

Отверг любезное предложение прессы повстречать маму вместе, прыгнул обратно в машину. Машина шаркнула шинами и рванула в сторону Окружной дороги»[518]

Эту ночь с четверга на пятницу, то есть с 29 на 30 июля, д. О. Якубовский провел на бывшем секретном объекте КГБ Волынское (дача И. В. Сталина).,[519] На следующий день[520] около 23.00,[521] они, по словам А. А. Котенкова, на двух БМВ рванули из Волынского на юг.[522]

Сначала добрались до Воронежа, оттуда до Ростова-на-Дону, затем — Сочи и Адлер. Здесь их ждал личный самолет президента Армении Левона Тер-Петросяна. Самолет сразу же взмыл в воздух и через полтора часа был в Ереване. На следующий день, в воскресенье 1 августа,[523] Д. О. Якубовского снова обнаружили.[524]

Связавшись с Израилем, Дмитрий Олегович заказал частный самолет.[525] Он уже подлетал к Турции, когда она закрыла для него воздушное пространство. Пришлось лететь в столицу Арабских Эмиратов Дубаи. Отсюда Д. О. Якубовский добрался до Цюриха[526] и 4 августа отправился в Торонто.[527]

7 августа сопровождавший его А. А. Котенков вернулся из Канады в Москву с «копией» сенсационного документа — «трастового договора Руцкого», который представлял собою доверенность — поручение иностранному адвокату «спрятать тайно три миллиона долларов в швейцарском банке».[528] В Кремле А. А. Котенков объяснил, что «документ ему привез Якубовский за пять минут до посадки в самолет».[529]

Д. О. Якубовский утверждает, что 14 сентября 1993 г. в Канаде А. Ильюшенко и А. Макаров «в присутствии королевской конной полиции, нотариусов, адвокатов и прочих граждан» засвидетельствовали, что «до настоящего времени» «никаких документов» им он не передавал.[530]

Не передавал их А. Котенкову?

Этот вопрос Д. О. Якубовский предпочел обойти стороной. И не случайно. «Трастовый договор» сразу же вызвал сомнения. Если верить А. Караулову, в ночь с 17 на 18 августа он поделился ими с А. Макаровым. Тот заверил его, что поставит в известность об этом президента.[531] А днем на специальной Пресс-конференции в компании с А. Ильюшенко, Ю. Калмыковым и А. Котенковым представил этот документ как подлинный.[532]

Прошло совсем немного времени, и в конце 1993 г., когда A. В. Руцкой находился в тюрьме, прокуратура признала договор фальшивкой.[533] Такой же, как и документы против B. П. Баранникова и А. Ф. Дунаева.

В отношении членов Межведомственной комиссии возбудили уголовное дело по «обвинению их в изготовлении подложного документа», но затем прекратили его «за отсутствием состава преступления».[534]

Ну какое это преступление?

Ведь люди старались не для себя. Для демократии.

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

«Начало сентября, — читаем мы в воспоминаниях Б. Н. Ельцина. — Я принял решение. О нем не знает никто. Даже сотрудники из моего ближайшего окружения не догадываются, что принципиальный выбор мною сделан. Больше такого парламента у России не будет».[535]

Вот вам и демократия. Хочет президент, будет один парламент, не хочет — другой.

«В голове у меня, — пишет Борис Николаевич дальше, — была готова и модель дальнейших действий, и примерная схема указа».[536] Что они представляли собою, мы не знаем, но, как признается бывший президент, его мысль давно уже работала в этом направлении.

«Многое, — пишет он, — было запланировано заранее, ЕЩЕ в июне, июле, августе, что-то я перенес, от чего-то отказываться было нельзя, но и эти задолго намеченные мероприятия я использовал, чтобы лучше подготовиться к этим событиям».[537]

О том, что президент действительно давно уже готовился к силовому решению вопроса, свидетельствует то, что «еще в июне-июле 1993 года в секретном порядке из Дома Советов были вывезены стрелковое и противотанковое оружие и боеприпасы, которые хранились там с 1991 года».[538] И по крайней мере, начиная с июля в Москву стали свозить группы омоновцев по 10–15 человек из разных городов и формировать из них «сводную бригаду».[539]

Из «откровений» Д. О. Якубовского явствует, что его тайное пребывание в Кремле 23–29 июля было связано с поисками путей бескровного устранения Верховного Совета. Среди тех, с кем он обсуждал эту проблему, бывший «кремлевский затворник» называет М. И. Барсукова и А. В. Коржакова.[540]

31 июля на страницах «Правды» появилась статья Г. Овчаренко «Готовится покушение». В ней утверждалось, что в ночь с 27 на 28 июля Политсовет «Демократической России» принял решение добиваться устранения от власти противников реформ. Далее в статье говорилось, что отставка В. П. Баранникова и А. Ф. Дунаева — это первый шаг на этом пути.[541]

4 августа с опровержением от имени руководства «демороссов» выступил Михаил Яковлевич Шнейдер. Он заявил, что «Демократическую Россию» возглавляет не Политсовет, а Координационный совет, что он собирается по четвергам (между тем 27 июля приходилось на вторник) и что незаконных действий его партия не планирует.[542]

Опровержение трудно назвать убедительным. Автор не опроверг главного — что руководство «Демократической России» собиралось в ночь с 27-го на 28-е и рассматривало вопрос о необходимости перемен на вершине власти.

5 августа 1993 г. в печати появилась «Аналитическая записка по политической ситуации в России на август — сентябрь 1993 г.». В ней тоже упоминалось совещание в ночь с 27 на 28 июля и утверждалось, что оно решило дать старт подготовке к перевороту. С этой целью, говорилось в записке, предлагается начать обработку общественного мнения под знаменем борьбы с угрозой коммунистического реванша. Затем намечается использовать заседание Межведомственной комиссии по борьбе с организованной преступностью, огласить материалы о «заговоре» А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова, после чего обнародовать указ Б. Н. Ельцина о проведении осенью новых выборов.[543]

В эти самые дни в правительстве развернулась борьба вокруг вопроса о реформах. 20 июля, вскоре после токийской встречи «семерки», была создана комиссия, подготовившая под руководством О. И. Лобова «Проект программы неотложных мер выхода России из экономического кризиса». В основу этого проекта легла идея о необходимости усиления государственного вмешательства в экономику[544]

Вопрос о необходимости корректировки правительственного курса получил поддержку как со стороны парламента, так и со стороны Российского союза промышленников и предпринимателей. Его лидеры А. П. Владиславлев и А. И. Вольский выступили на страницах печати с публикациями, названия которых говорят сами за себя: «Пора менять вектор реформ» и «Весьма вероятный государственный переворот».[545]

В ответ на это член Президентского совета Александр Яковлевич Лившиц выступил на страницах «Известий» со статьей «Министерский план „спасения экономики“ может поставить крест на реформах».[546] Проекту программы О. И. Лобова была противопоставлена программа экономических реформ, подготовленная под руководством известного экономиста Евгения Григорьевича Ясина.[547]

6 августа состоялось заседание правительства.[548] Программа Е. Г. Ясина получила одобрение. Однако в созданную дляее доработки комиссию В. С. Черномырдин включил не только А. Б. Чубайса, но и О. И. Лобова.[549] Это означало продолжение борьбы, хотя и на другом поле.

На следующий день, 7 августа, когда А. Ильюшенко и А. Котенков привезли из-за границы «траст А. В. Руцкого», в России появился директор ЦРУ Д. Вулси. Е. М. Примаков хотя и упоминает в своих мемуарах об этом визите, но не раскрывает его целей.[550] Между тем возникли подозрения, будто бы несколько сопровождавших Д. Вулси офицеров ЦРУ остались в Москве для разработки «плана операции» по смене власти в России.[551]

Имели ли эти слухи основание, мы не знаем. Но любопытно, что именно 10 августа 1993 г., в день отлета директора ЦРУ из Москвы, состоялось заседание Президентского совета, на котором присутствовали Д. А. Волкогонов, Е. Т. Гайдар, В. Илюшин, С. А. Караганов, В. В. Костиков, О. Р. Лацис, Г. А. Сатаров, Л. Смирнягин. Рассматривался вопрос о разгоне парламента. Сославшись на телефонный разговор с Б. Клинтоном, Б. Н. Ельцин заявил, что Запад «обеспокоен судьбой приватизации» в России, и сообщил, что в сентябре он намерен перейти в «политическое наступление» на парламент, а август использовать для «артподготовки».[552]

Через день эту мысль президент уже открыто озвучил на встрече с работниками средств массовой информации.[553] Отметив, что «выборы в новый парламент обязательно должны состояться осенью этого года», Борис Николаевич подчеркнул: «Если… парламент не примет решения… за него примет решение президент».[554]

«С середины августа — пишет И. Амвросов, — из президентских структур начали просачиваться данные о завершении подготовки пакета указов и других документов о роспуске Верховного Совета и съезда, введении в стране президентского правления и проч. Источники утверждали, что объявления о принятии президентом соответствующих мер можно ожидать в любой день, начиная с конца первой декады сентября».[555]

13 августа с участием Б. Н. Ельцина в Петрозаводске состоялось заседание Совета глав республик. На нем было решено создать Совет Федерации, состоящий из глав субъектов Федерации. Объясняя этот шаг, Борис Николаевич заявил: «Через него мы могли бы выйти на новые выборы и тем самым решить ситуацию двоевластия, пока она не парализовала всю страну».[556]

Выступая через несколько дней в Георгиевском зале на вручении наград, Б. Н. Ельцин заявил, что видит выход в созыве Конституционного совещания, которое примет «главу из новой Конституции о Федеральных органах власти. Она и станет законодательной базой для досрочных выборов».[557]

12 августа в Верховном Совете появилась записка, автор которой прогнозировал приостановку деятельности парламента в ближайшем будущем.[558]

Не исключено, что именно эту записку имеет в виду Ю. М. Воронин.

«В середине августа, — вспоминает он, — на мой рабочий стол лег доклад одного из ведущих институтов о политической ситуации в стране… В нем прогнозировалась попытка введения прямого президентского правления в ночь с 19 на 20 августа 1993 г.».[559] О том, что на 20 августа готовится какая-то «крупная провокация», 14 августа сообщила «Советская Россия».[560] 17 августа о возможности чрезвычайного развития событий 20 августа поведали «Известия».[561]

18-го были обнародованы материалы о так называемом «трастовом договоре» А. В. Руцкого. По всей видимости, это и было начало обещанной «артподготовки».

19 августа Б. Н. Ельцин дал пресс-конференцию, на которой заявил, что им «намечается» «ПЛАН ДЕЙСТВИЙ», который «охватывает примерно два с половиной месяца». Повторив, что планирует на август — «артподготовку», Борис Николаевич далее сказал, что «главным месяцем» будет сентябрь. А в октябре-в начале ноября должны состояться новые выборы в парламент.[562]

И обнародование фальшивого «трастового договора», и выступление Б. Н. Ельцина в Георгиевском зале дали руководителям парламента основание думать, что 19–20 августа в Москве действительно могут произойти важные события. В связи с этим 19-го в Белом доме был создан специальный штаб во главе с Владимиром Олеговичем Исправниковым.[563]

По свидетельству заместителя председателя Исполкома ФНС Валерия Марксовича Смирнова, существовавший в окружении Б. Н. Ельцина сценарий сводился к следующему: «К 20 августа 1993 г. в Москву на правительственные средства были свезены около 5 тысяч демактивистов со всей страны, как бы на празднование второй годовщины „августовской революции“… Они должны были пройти коротким маршем по Москве (публика должна видеть, что это народ, а не переодетые „спортсмены“) и начать митинг в 18.00 на площади Свободной России перед Белым Домом… Далее по ходу митинга демроссийские ораторы типа Новодворской и Якунина должны были возопить: „Да доколе ж терпеть нам этот Верховный Совет!..Кстати, вот он, тут рядом“. И собравшаяся толпа должна была побить стекла, ворваться в здание, в общем, разыграть его захват „рассерженным народом“… Называлась вся эта операция „Живое кольцо“. А на 20.00 уже было запланировано выступление „гаранта“. Нетрудно догадаться, что он должен был сказать: мол, я сам не мог, но раз уж, понимаешь, народ так решил… И далее по тексту: распускается Съезд, отменяется Конституция и т. д.».[564]

Подобные сведения нашли отражение и в воспоминаниях члена Союза офицеров полковника А. А. Маркова: «По тем данным, которые к нам поступали, — писал он, — Ельцин тогда планировал сделать все то, что в итоге он сделал в сентябре. 20 августа противник планировал организовать государственный переворот, разогнать советы и ввести новую конституцию. В общих чертах замысел ельцинистов заключался в том, чтобы организовать массовую демонстрацию „демократически“ настроенных людей к Дому Советов в честь годовщины разгрома ГКЧП и СССР. В толпе должны были идти профессиональные боевики, провокаторы. Они должны были закидать камнями и бутылками окна „Белого дома“ и спровоцировать вооруженное столкновение с охраной Верховного Совета, ворваться в здание и устроить погром. Тогда отряды спецназа, верные Ельцину, под видом наведения порядка взяли бы штурмом „Белый дом“, а МВД провело бы аресты в оппозиции».[565]

«Возможно, — пишет В. М.Смирнов, — так бы все и произошло, если бы мы не узнали об этом сценарии заранее».[566]

В связи с этим следует отметить, что еще 20 марта, когда в телеэфире прозвучало известное нам обращение Б. Н. Ельцина, Союз офицеров создал для организации возможной обороны парламента специальную «группу офицеров» под руководством Александра Алексеевича Маркова. После мартовских событий эта группа превратилась в своеобразный штаб, который стал готовиться к возможному столкновению парламента с президентом.[567]

«Наша разведка, — вспоминал А. А. Марков в августе 1993 г., — фиксировала прибытие в Москву накануне целых групп боевиков из разных регионов бывшего Союза. Внутри демонстрации „демократов“ работали мои разведчики, которые отслеживали действия этих боевиков, фиксировали подвоз к месту провокации фур с водкой, которую планировалось раздавать для разогрева толпы, там же было оружие». «Добровольцы из числа действующих офицеров были собраны нами накануне. Мы заблаговременно и скрытно разместились в спортзале Дома Советов. Если бы толпа пошла на штурм, мы выдвинулись бы в здание Верховного Совета через подземный ход и обеспечили бы сопротивление».[568]

Одновременно ФНС решил собрать возле Белого дома свой параллельный митинг. «Надо сказать, — отмечает В. М. Смирнов, — что мне как его руководителю не доводилось ни до, ни после сталкиваться с таким количеством мэрских, милицейских и прочих чиновников, которые уламывали меня вначале отказаться от митинга в этот день, а затем закончить его строго в 18.00. Дошло даже до подписания при телекамерах официального протокола на сей счет в стенах Верховного Совета, с участием одного из замов Хасбулатова. Мои оппоненты усердно делали вид, что озабочены лишь тем, как бы два митинга не соприкоснулись и как бы из этого чего не вышло»..[569] Тем временем появилось «Обращение к Политсовету ФНС, общественным и политическим организациям России и Верховному Совету» с призывом отказаться от митинга, намеченного 20 августа у Белого дома. Под «Обращением» значилось: «Принято на совещании общественных объединений 16 августа 1993 г. Российский общенародный союз, „Трудовая Москва“, КПРФ, Партия „Возрождение“, ФНС (Московская область, Москва)». Между тем ни одна из этих организаций не принимала подобного решения. Как выяснилось тогда же, «документ» изготовил некий Георгий Георгиевич Гусев[570] 17 августа он вынужден был признаться в этом на заседании Политсовета ФНС.[571]

Сорвать митинг оппозиции не удалось. По свидетельству В. М. Смирнова, он продолжался «несмотря на все запреты, 5 или 6 часов — пока не рассосалось „Живое кольцо“».[572]

По некоторым данным, и на одном, и на другом митинге было по 3–5 тысяч человек. «На одном Зюганов, Астафьев и им подобные, — пишет В. Л. Шейнис, — клеймили „оккупационный режим“ и „монархическую Конституцию“». На другом скандировали «Ельцин! Ельцин!» и «Съезд — в отставку».[573]

В. М. Смирнов считает, что благодаря действиям, предпринятым 19–20 августа 1993 г., удалось не допустить разгона парламента. Насколько это соответствует истине, мы не знаем. Не исключено, однако, что Кремль рассматривал эти события лишь как объявленную им «артподготовку», которая должна была предшествовать поездке главы правительства за океан, где он находился с 29 августа по 2 сентября.[574]

Одной из тем его переговоров в Вашингтоне была «урановая сделка». Сюда В. С. Черномырдин ехал не с пустыми руками.

Как сообщалось в печати, 25 марта 1993 г. он распорядился сосредоточить «практически все российские запасы оружейного урана и плутония в создаваемом едином федеральном складе на Производственном объединении „Маяк“ в Челябинской области». Для строительства этого «беспрецедентного хранилища» в качестве партнера был выбран… Пентагон![575]

25 августа правительство Российской Федерации утвердило «базовый контракт» о поставке в США 500 т высокообогащенного урана (ВОУ), переработанного в низкообогащенный уран (НОУ),[576] а также постановление «О подписании Меморандума о договоренности между правительством РФ и правительством США относительно мер гласности и дополнительных мероприятий в связи с Соглашением между правительством РФ и правительством США об использовании высокообогащенного урана, извлеченного из ядерного оружия».[577]

2 сентября в США было подписано несколько документов, которые были направлены на реализацию данного Соглашения. Кроме упомянутого «Меморандума», это — «Соглашение относительно обеспечения материалов, обучения и услуг в связи со строительством безопасного, защищенного и экологически надежного хранилища для расщепляющихся материалов, полученных в результате уничтожения ядерного оружия» и «Соглашение относительно учета, контроля и физической защиты ядерных материалов».[578]

Ни один из этих документов обнаружить в печати не удалось.[579]

Если соглашение 18 февраля можно рассматривать как договор о намерениях, то документы, подписанные 2 сентября, означали, что российская сторона в данном вопросе переходит от слов к делу.

С ЭТОГО МОМЕНТА «УРАНОВАЯ СДЕЛКА» СТАЛА ПРИОБРЕТАТЬ ХАРАКТЕР ГОСУДАРСТВЕННОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ.

НА ФИНИШНОЙ ПРЯМОЙ

Пока В. С. Черномырдин готовил одно преступление, Б. Н. Ельцин готовился к другому. 31 августа он посетил Таманскую и Кантемировскую дивизии.[580] 1 сентября 1993 г. подписал указ № 1328 «О временном отстранении от исполнения обязанностей А. В. Руцкого и В. Ф. Шумейко»[581] ^4^ В. Ф. Шумейко был включен в указ из тактических соображений и продолжал исполнять свои обязанности.[582]

По всей видимости, именно тогда Б. Н. Ельцин принял окончательное решение о разгоне парламента.

Борис Николаевич рассказывает, как он пригласил к себе В. В. Илюшина и предложил ему в течение недели подготовить необходимые документы. Реакция у помощника была такой, какой она и должна быть у чиновника: «Он спокоен как обычно. Будто получил задание подготовить указ о заготовке кормов к грядущей зиме».[583]

А действительно, что тут такого? Всего-то и «делов» — разогнать парламент.

По свидетельству С. А. Филатова, проект подобного указа был составлен еще летом. Причем В. В. Илюшин никак не мог быть его автором, так как не имел юридического образования.[584]

Отстранив А. В. Руцкого, Борис Николаевич слетал в Массандру, где 3 сентября у него состоялась встреча с президентом Украины Л. М. Кравчуком.[585] А по возвращении «с 7 по 11 сентября» запланировал «работу с документами». В течение этих пяти дней он приезжал в Кремль только два раза: 7 и 9-го.[586]

«Через неделю, — пишет Борис Николаевич, — проект указа был готов».[587] После этого к его редактированию привлекли Юрия Михайловича Батурина.[588]

В одном из интервью Ю. М. Батурин сказал: «…нынешний указ Президента стал достаточно большой неожиданностью для меня. Все последнее время обсуждался совершенно иной сценарий действия команды президента. План, в разработке которого я участвовал, был тщательно обдуман, достаточно хорошо разработан, он охватывал большой отрезок времени — несколько месяцев, включал значительное количество мероприятий… подобного шага в разработанном нами сценарии не было. Идея этого указа появилась внезапно, автор этой идеи мне известен».[589]

Об одном из таких планов мирного разрешения конфликта поведал позднее помощник Председателя Совета республики Вениамина Сергеевича Соколова — Павел Субботин. По его свидетельству, «в начале августа» начались переговоры между президентом и антихасбулатовской оппозицией в парламенте. Цель переговоров заключалась в том, чтобы отстранить Р. И. Хасбулатова и поставить во главе парламента приемлемого для Кремля человека. Переговоры велись по меньшей мере с двумя депутатами: Виктором Жигулиным и Вениамином Соколовым. В первых переговорах посредником был Юрий Федорович Яров, во вторых — Сергей Михайлович Шахрай.[590]

«Вторая встреча с Шахраем, — пишет П. Субботин, — состоялась в сентябре. Накрапывал дождь, мы гуляли с Сергеем Михайловичем вокруг его служебной дачи и проигрывали сценарий ближайших событий — собирается съезд народных депутатов, выносит негативную оценку действий спикера, выбирает нового главу парламента — Соколова, затем дает негативную оценку деятельности правительства, требует отставки премьера и принимает новую концепцию экономической программы. Больше съезд не собирается, кроме, может быть, одного раза — для принятия новой конституции».[591]

«На третьей встрече с Шахраем, — говорится в воспоминаниях П. Субботина далее, — мы уже в деталях обговаривали, кто с кем и когда встретится и кто чье место займет. Например, Шахрай на пост председателя Госбанка предложил три фамилии — Чубайса, Федорова и Авена». Однако после этого «Шахрай неожиданно уехал в командировку, в правительство вернулся Гайдар, повысили цены на энергоносители, возмущенный Соколов потребовал отчета правительства».[592]

Велась также работа по созданию из глав субъектов Федерации нового органа — Совета Федерации. Имеются сведения, что именно под него «подгонялся» подготавливаемый указ о роспуске парламента. «О том, что такой документ уже лежит на президентском столе, — писала „Общая газета“, — и в нем будущему Совету Федерации придаются функции законодателя, осведомленным людям было известно еще в начале сентября. Шепотом называли даже примерный день его обнародования -9-10 число. Как раз на эти дни намечалось учреждение Совета Федерации».[593]

По свидетельству С. Юшенкова, одновременно с этим продолжалась борьба за депутатские мандаты. Для самороспуска съезда в сентябре оставалось получить согласие лишь 60 депутатов, готовых сложить свои полномочия. Таких депутатов нашли. Уже велись переговоры об условиях, на которых они готовы были уйти в отставку Депутаты требовали предоставить им московские квартиры и материальную компенсацию.[594]

Обратите внимание!

В сентябре Кремль имел возможность мирно избавиться от съезда народных депутатов. Дело было за пустяком. Требовалось лишь 60 московских квартир и несколько миллионов долларов.

И все!

Однако в самую последнюю минуту Борис Николаевич отказался от этого бескровного и уже готового варианта выхода из сложившегося тупика. Значит, президенту нужен был силовой вариант решения этой проблемы.

После того как к работе над проектом указа о роспуске парламента привлекли Ю. М. Батурина,[595] за ним последовали другие правоведы. «Это, — имея в виду указ, утверждал позднее В. В.Костиков, — результат длительных проработок, в которых принимала участие большая группа юристов, в том числе из Правового управления при президенте, всего около 40 человек».[596]

Едва только подготовленный вариант указа о роспуске парламента лег на стол президента, как 10 сентября «Известия» опубликовали статью под названием «Чего можно ожидать от сентябрьского наступления российского президента». Рассматривая возможное развитие конфликта между президентом и парламентом, автор утверждал, что президент стоит перед выбором: или, продолжая противостояние, терять свое влияние, или же выйти из сложившегося тупика, опираясь на силу. «Источники, близкие к президенту, — говорилось в статье, — утверждают, что Ельцин склоняется именно к этому. Речь идет о роспуске Верховного Совета и немедленном назначении новых выборов».[597]

Как признается В. В. Костиков, «источником, близким к президенту», был он сам, а публикацию инспирировал по поручению Б. Н. Ельцина с целью проверить, как на нее отреагирует парламент.[598] 11 сентября корреспондент «Российской газеты» Б. Пугачев откликнулся на публикацию «Известий» статьей «Пойдет ли Ельцин на государственный переворот?»[599]

В тот же день Б. Н. Ельцин принял А. Б. Чубайса.[600] Чтобы понять значение этой встречи, необходимо учесть, что борьба вокруг программы реформ еще продолжалась. Вскоре после заседания правительства, состоявшегося 6 августа, А. Б. Чубайс передал Б. Н. Ельцину письмо о необходимости серьезных кадровых перемен. Речь прежде всего шла об отставке О. И. Лобова.[601] В свою очередь Б. Г. Федоров предложил вообще ликвидировать Министерство экономики,[602] а также представил в правительство записку «О критическом финансовом положении и судьбе реформ в России».[603]

Раскрывая свою тактику, Б. Г. Федоров пишет, что «реформаторы» очень часто использовали в борьбе со своими противниками следующий аргумент: «Не сделаете — не получите денег от МВФ».[604] На этот раз, «в августе 1993 года», Б. Г. Федоров направил директору-распорядителю МВФ М. Камдессю письмо, в котором сам отказался «от получения осенью… второй части системного кредита размером 1,5 млрд. долл.».[605]

Однако О. И. Лобов не сдавался. 30 августа, когда В. С. Черномырдин был в США, он представил Б. Н. Ельцину записку «Об экономической ситуации в стране и необходимых мерах по ее стабилизации». В этой записке он предложил пересмотреть условия приватизации..[606] О. И. Лобов выступил против бесплатной, «народной приватизации», предложил сократить ее с 80 до 30 процентов, индексировать основные фонды в 100–150 раз, а цены ваучера в 25 раз.[607] Резолюция Б. Н. Ельцина гласила: «Принципиально поддерживаю высказанные предложения. Прошу в 10-дневный срок представить проект указа».[608]

Когда президент принимал А. Б. Чубайса, он, видимо, уже знал, что накануне, в пятницу, состоялось заседание Совета управляющих МВФ, на котором обсуждался вопрос о деятельности фонда «системной трансформации» в странах «бывшего коммунистического блока».[609]

Особую тревогу у МВФ вызвали «дискуссии о судьбе рыночных реформ в российском кабинете министров». В связи с этим еще накануне он приостановил выделение России второй половины «кредита „системной трансформации“ в $ 1,5 млрд.».[610] Всемирный банк поступил так же с кредитом в 0,6 млрд. долларов, обещанным России на сентябрь. «Семерка» к осени «заморозила» 10 млрд. из обещанных ею России весной 44 млрд. долларов.[611]

В пятницу 10 сентября МВФ прямо заявил, что Москва может рассчитывать на кредиты только в том случае, если вернется «на путь экономических реформ».[612]

В таких условиях Б. Н. Ельцин сделал выбор в пользу A. Б. Чубайса.,[613] 11 сентября он аннулировал свою резолюцию от 30 августа на записке О. И. Лобова[614] затем освободил его от обязанностей первого вице-премьера и министра экономики и перевел на должность секретаря Совета безопасности. Освободившееся кресло вице-премьера занял Е. Т. Гайдар.[615]

12-го, в воскресенье, президент собрал в Ново-Огареве П. С. Грачева, В. Ф. Ерина, Н. М. Голушко и А. В. Козырева, посвятил их в план переворота и сообщил, что наметил его на следующее воскресенье. Собравшихся ознакомили с проектом указа о разгоне парламента и планом захвата Белого дома. В тот же день Борис Николаевич познакомил с этим замыслом М. И. Барсукова и А. В. Коржакова, на следующий день — B. С. Черномырдина.[616]

14 сентября этот вопрос был вынесен на обсуждение Президентского совета, 15-го — на рассмотрение Совета безопасности.[617] 16 сентября 1993 г. президент посетил дивизию внутренних войск имени Дзержинского.[618]

После этой поездки, как пишет Б. Н. Ельцин, продолжались встречи «с основными участниками предстоящего „мероприятия“. Вопросов было множество, начиная с конкретного сценария и заканчивая глобальными проблемами».[619]

Возглавляемый А. А. Марковым «штаб» обратил внимание не только на посещение Б. Н. Ельциным воинских частей, но и на то, что «еще ранее по приказу Грачева все вооружение и боеприпасы из войск были сданы на склады. Армия была практически разоружена». Одновременно стало известно, что существует решение перебросить 1 октября «команду танкистов Таманской и Кантемировской дивизий» «к месту дислокации под Москвой», что в Кубинке и Наро-Фоминске ведется «подготовка спецподразделений», что на подмосковных полигонах появились «лица в гражданской одежде», занимающиеся «боевой стрельбой и вождением техники».[620]

«Мы, — вспоминал А. А. Марков, — перехватили совсекретный приказ главы правительства о приведении Вооруженных Сил в повышенную боеготовность». Кроме того, удалось зафиксировать «переброску к Москве подразделений ВДВ и других спецподразделений». «Поступали доклады, что боевая техника заправляется горючим и выходит из парков и мест хранения. Загружаются боеприпасы и продовольствие. Бойцам было выдано оружие, развернуты полевые кухни».[621]

По свидетельству А. А. Маркова, Белый дом не только отслеживал сведения о действиях Кремля, но и вел переговоры с некоторыми военными с целью привлечения их на свою сторону. Такие переговоры, в частности, велись с главнокомандующим сухопутными войсками В. М. Семеновым, командующим 14-й Приднестровской армией А. И. Лебедем, с некоторыми генералами в руководстве ВВС.[622]

В пятницу 17 сентября, когда все было готово, президент собрал Совет безопасности. «Я, — пишет Б. Н. Ельцин, — попросил доложить силовых министров… И вдруг один за другим они стали предлагать отложить намеченное на воскресенье обращение к народу». Главный аргумент, который выдвигался ими: Р. И. Хасбулатов и А. В. Руцкой уже знают о планируемом на воскресенье роспуске парламента. Президент Ельцин согласился отложить намеченный разгон, но лишь на два дня, до 21 сентября.[623]

19 сентября Борис Николаевич провел в Завидово. Сюда он пригласил М. И. Барсукова, П. С. Грачева и А. В. Коржакова. Здесь произошел «бунт» М. И. Барсукова. Он заявил, что переворот недостаточно подготовлен..[624] На следующий день произошел подобный же «бунт» С. А. Филатова[625] Его поддержали В. Ф. Ерин и утвержденный накануне в должности министра безопасности Н. М. Голушко.[626] Е. Т. Гайдар тоже считал выбранный момент неудачным. Такую же позицию занимал В. С. Черномырдин.[627]

Несмотря на это Б. Н. Ельцин от принятого решения не отказался.

Глава 2

НАЧАЛО «КОНСТИТУЦИОННОЙ РЕФОРМЫ»

ПАРЛАМЕНТ ПРИНИМАЕТ ВЫЗОВ

Информационная программа новостей по российскому телеканалу 21 сентября в 20.00 открылась экстренным выступлением Б. Н. Ельцина. Он сообщил, что подписал указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации».[628]

На основании этого указа были распущены съезд народных депутатов и Верховный Совет Российской Федерации, одновременно назначены выборы в новое законодательное учреждение — Государственную думу. До открытия последней Конституционному суду предложено приостановить свою деятельность.[629]

Имел ли Б. Н. Ельцин такое право?

Ответ на этот вопрос дает действовавшая тогда Конституция. Она запрещала президенту не только распускать парламент, но и приостанавливать его деятельность. Более того, как специально говорилось в Конституции, в подобном случае полномочия президента «прекращаютсянемедленно».[630]

Это означает, что вечером 21 сентября 1993 г. в России начался государственный переворот 1993 г.

У многих вызвало удивление, что, распустив парламент, Б. Н. Ельцин не взял Дом Советов под охрану и тем самым позволил ему поднять знамя борьбы против Кремля. Свои действия Борис Николаевич объясняет тем, что народные депутаты заранее узнали о предстоящем разгоне парламента и могли подготовиться к обороне Белого дома.[631]

Действительно, слухи о предстоящем перевороте начали циркулировать по столице уже днем 21 сентября.[632] Если верить В. И. Анпилову, он был предупрежден об этом еще раньше — 20-го.[633]

По свидетельству Ю. М. Воронина, в тот же день к нему явился заместитель министра обороны генерал К. И. Кобец. Он сообщил, что «час назад» закончилось заседание коллегии Министерства обороны, на котором обсуждался вопрос о роли армии в предстоящем разгоне парламента. Получив такую информацию, Ю. М. Воронин немедленно довел ее до Р. И. Хасбулатова.[634]

Между тем имеются сведения, что А. В. Руцкой и Р. И. Хасбулатов узнали о существовании проекта указа № 1400 «за неделю до его обнародования», то есть около 14 сентября.[635]

Казалось бы, они должны были сразу же принять соответствующие меры. Никаких сведений на этот счет обнаружить пока не удалось, если не считать утверждения И. Иванова, будто бы незадолго до 21 сентября Руслан Имранович имел тайную встречу с Б. Н. Ельциным.[636]

Что касается понедельника 20-го, то, как сообщает Р. И. Хасбулатов, после обращения к нему Ю. М. Воронина он попытался связаться с П. С. Грачевым, не застав его на рабочем месте, позвонил в Кремль. Оказалось, что Павел Сергеевич был там. Ни президент, ни министр обороны разговаривать со спикером не пожелали.,[637] Тогда Руслан Имранович пригласил к себе начальника Генерального штаба М. Н. Колесникова. Тот подтвердил информацию, полученную от К. И. Кобеца[638] но от предложения изложить ее письменно уклонился.[639]

На следующее утро Р. И. Хасбулатов распорядился известить о «тревожной ситуации» в столице глав субъектов Федерации, затем встретился с генералами В. А. Ачаловым, Ю. Н. Калининым и Б. В. Тарасовым и поставил перед ними вопрос: чего «ждать от мятежников»? В 10.00 Руслан Имранович предложил Ю. М. Воронину связаться с В. С. Черномырдиным,[640] а сам попытался созвониться с президентом и премьером. Ни с кем из них его не соединили.[641] Забив тревогу, Р. И. Хасбулатов созвал на 17.30 специальное совещание с приглашением начальника Генерального штаба.[642] В нем приняли участие А. В. Руцкой, В. Д.Зорькин и В. Г. Степанков. Было послано приглашение в правительство. Оттуда никто не явился.[643]

Таким образом, сохранить предстоявшее выступление в тайне действительно не удалось.

Но почему нельзя было поздно ночью с 21-го на 22-е блокировать Белый дом, сменить его охрану, отключить средства связи, записать обращение президента к народу и только после этого утром 22-го обнародовать указ № 1400?

Почему нельзя было сделать все это 21-го, перед самым выступлением Б. Н. Ельцина по телевидению? Ведь, как мы помним, у него имелся великолепный план выкуривания народных депутатов из стен парламента.

Получается, что Борис Николаевич позволял оппозиции организоваться. Но зачем?

Во-первых, тем самым он провоцировал ее на ответные действия, которые затем можно было бы квалифицировать как развязывание гражданской войны.

Во-вторых, он ставил руководителей местных советов, в своем большинстве недовольных президентской политикой, перед выбором, который позволял нанести удар по органам советской власти на местах.

В-третьих, таким образом можно было воздействовать на зарубежные финансово-кредитные учреждения, которые именно в это время продолжали решать судьбу внешнего долга России.

В 19.55 Р. И. Хасбулатову принесли «запечатанный конверт» от «Президента Российской Федерации». «В нем, — пишет спикер, — я уведомлялся в том, что с 21 сентября „прекращается деятельность Верховного Совета и Съезда народных депутатов, что Президент подписал Указ о поэтапной конституционной реформе“. Самого Указа не было». Пока Руслан Имранович соображал, что делать, Борис Николаевич появился на экранах и огласил указ.[644]

«Прослушав это, — вспоминает Р. И. Хасбулатов, — ко мне буквально ворвались Ю. Воронин, В. Агафонов, В. Сыроватко, А. Милюков, члены Президиума Верховного Совета, депутаты, наши сотрудники, а также находившиеся здесь руководители регионов, предприятий, лидеры общественно-политических движений, партий, профсоюзов… Я предложил немедленно созвать Президиум Верховного Совета. Его заседание началось уже в 20.15».[645]

Заседание Президиума завершилось принятием постановления «О немедленном прекращении полномочий Президента Российской Федерации Ельцина Б. Н.». В нем отмечался антиконституционный характер указа № 1400 и далее говорилось:

«1. На основании статьи 121 Конституции Российской Федерации считать полномочия Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина прекращенными с момента подписания названного Указа.

2. Названный Указ в соответствии с частью второй статьи 121 Конституции Российской Федерации не подлежит исполнению.

3. Согласно статье 121 Конституции Российской Федерации признать, что вице-президент Российской Федерации А. В. Руцкой приступил к исполнению полномочий Президента Российской Федерации с момента подписания Указа.

4. Созвать 22 сентября 1993 года внеочередное заседание VII экстренной сессии Верховного Совета Российской Федерации с повесткой дня „О политической ситуации, сложившейся в Российской Федерации в результате государственного переворота“».[646]

Тогда же было решено создать Штаб Сопротивления Верховного Совета. «В него, — пишет Руслан Имранович, — вошли члены Президиума, депутаты, руководители партий и общественных движений, ответственные сотрудники Верховного Совета, председатели ряда областных Советов, находящиеся в здании Верховного Совета. Возглавил Штаб Ю. Воронин».[647]

Заседание Президиума Верховного Совета продолжалось «всего 30–40 минут», то есть примерно до 20.50.[648]

В 21.00 Р. И. Хасбулатов выступил на совещании народных депутатов в зале Совета национальностей. Он заявил, что парламент будет защищать Конституцию, назвал в качестве первейшей задачи организацию обороны Дома Советов, предложил советам всех уровней немедленно созвать сессии и дать оценку произошедшего, призвал политические организации и профсоюзы встать на защиту парламента.[649]

Встретившись с лидером Федерации независимых профсоюзов России (ФНПР) Игорем Евгеньевичем Клочковым, спикер договорился с ним о поддержке парламента профсоюзами, а затем, обговорив с руководителем департамента охраны Дома Советов Александром Бовтом некоторые вопросы защиты «Белого дома»,[650] уединился и между 22.40 и 23.00 попытался определить ответные действия парламента на сделанный Б. Н. Ельциным шаг.[651]

Так появился документ под названием «Организация работы Руководства Сопротивления (общий план)». Он предусматривал экстренный созыв Верховного Совета и съезда народных депутатов, оценку действий Б. Н. Ельцина Конституционным судом, формирование Временного правительства, привлечение на сторону парламента силовых структур и местных органов власти, достижение договоренности с общественными организациями и использование их для давления на мятежников.[652]

Очень странно, что спикер составил подобный документ только вечером 21-го, хотя давно уже знал о существовании проекта указа № 1400. Еще более удивительно, что за двадцать минут он написал документ, занимающий почти шесть страниц типографского текста.

Так получилось, что в тот вечер полтора часа, с 22.30 до 24.00, журналистка А. Луговская провела в приемной А. В. Руцкого. За это время в его кабинете побывали В. С. Липицкий, А. Г. Тулеев, В. Г. Уражцев, Ю. М. Воронин, В. Г. Степанков и С. Н. Бабурин, дольше всех, почти 40 минут, находился В. Г. Степанков.[653] Что они обсуждали, мы не знаем.

А пока спикер и вице-президент принимали первые решения и отдавали связанные с ними распоряжения, Кремль стал переходить от слов к делу.

Вскоре после выступления Б. Н. Ельцина в Доме Советов прекратила действовать междугородняя связь,.[654] не только телефон, но и телеграф.[655] Во время выступления Р. И. Хасбулатова в зале Совета национальностей сообщили, что Белый дом отключили от правительственной связи.[656] По другим сведениям, правительственную связь отключили чуть позже — в 23.00[657]

На следующий день «около 10 часов» В. С. Черномырдин приказал отключить в Доме Советов городскую телефонную связь.[658] Это распоряжение выполнялось в несколько этапов. Так, днем 22-го продолжал работать телефон на вахте Белого дома.[659] Телефон спикера работал до следующего утра, а «три телефона в кабинетах сотрудников „3“» и после этого…[660] Если 22-го по отключенным телефонам нельзя было звонить из Белого дома, то до 23-го они принимали звонки из города.[661]

Кроме того, как пишет Р. И. Хасбулатов, «были захвачены объекты Парламента — Парламентский центр на Цветном бульваре, гараж, здание на Новом Арбате, где работал целый ряд… организаций — Высший Экономический Совет, Контрольно-бюджетный комитет, Государственный фонд имущества, Центральная избирательная комиссия, часть аппарата Верховного Совета».[662]

Почти сразу блокировали счета Верховного Совета.[663] Парламент остался без средств связи, без транспорта, без денег.

В первый же вечер у Белого дома, Конституционного суда, Моссовета, мэрии появились милицейские наряды. Правда, они лишь наблюдали за порядком.[664]

Когда заседание Президиума Верховного Совета подходило к концу, пишет Р. И. Хасбулатов, «послышался шум. Все повернули головы, кто-то подошел к окнам. Я встал и подошел тоже. У „Белого дома“ собирался народ».[665]

Кто же это был? Вот как на данный вопрос отвечают некоторые авторы: «Люди в черном — боевики Русского национального единства со свастикой на рукавах, боевые старушки с портретами Ленина и Сталина, люмпены, анархисты, просто душевнобольные».[666]

Что можно сказать по поводу этих слов? Бумага все стерпит.

Едва ли не первым на переворот отреагировало руководство Фронта национального спасения. Его Политсовет собрался еще днем, по некоторым данным, в 17.00, уже зная о предстоящем выступлении Б. Н. Ельцина по телевидению. «Было решено — вспоминал А. В. Крючков, — образовать две группы: одну — для организации оппозиции непосредственно в Доме Советов, другую — для внешней координации действий оппозиции».[667] Первую поручили возглавить генералу Альберту Михайловичу Макашову, вторую — лидеру Союза офицеров подполковнику Станиславу Николаевичу Терехову[668]

Достаточно быстро у стен парламента появились члены Союза офицеров. В тот вечер С. Н. Терехов, который одновременно входил в Политсовет ФНС и возглавлял Московскую организацию ФНС, находился в Доме Советов. Сразу же после оглашения указа № 1400 он встретился с А. В. Руцким и советником Р. И. Хасбулатова — генералом В. А. Ачаловым. Перед ним «была поставлена задача: собрать к Дому Советов как можно больше людей». «Время было вечернее, все были дома, — вспоминает С. Н. Терехов, — мы дали сигнал и две-три сотни наших офицеров прибыли на защиту Парламента».[669]

Еще днем об ожидаемом перевороте стало известно активистам «военной группы» Белого дома, возглавляемой А. А. Марковым. Как только Б. Н. Ельцин появился на экранах, они сразу же отправились на Краснопресненскую набережную.[670]

Быстро отреагировали на ситуацию члены Российской партии коммунистов во главе с Анатолием Викторовичем Крючковым.[671] и «Трудовой России» во главе с Виктором Ивановичем Анпиловым[672] Уже вечером в Белом доме находились лидер ФНС Илья Владиславович Константинов, вождь КПРФ Геннадий Андреевич Зюганов,[673] руководитель офицерской организации «Щит» Виталий Георгиевич Уражцев.[674]

Примерно в 21.00 у стен Белого дома действительно появилось «около сотни парней в черных одеждах». Это были члены организации «Русское национальное единство», возглавляемой Александром Петровичем Баркашовым.[675]

По одним данным, вечером 21-го у Белого дома находилось «несколько тысяч человек»,[676] по другим, — полторы-две.[677] или даже три тысячи[678]

Вспоминая тот вечер, А. Марков отмечал, что его «штаб» сразу же принял меры по усилению охраны Белого дома. «Мы, — пишет он, — быстро развернули свои опорные пункты по всему периметру Дома Советов, выставили посты внутри здания — от флагштока до подвалов».[679]

Почти все были уверены, что ночью правительство пойдет на штурм парламента.[680] Поэтому началось возведение баррикад. В. И. Анпилов потребовал оружия. Стали составлять списки добровольцев с указанием паспортных данных.[681] «Между прочим, — пишет по этому поводу один из добровольцев, — кое-кто из тех, кто записывал в десятки, потом исчез вместе со списками. Ясно, кто это был».[682]

По свидетельству В. И. Анпилова, ему и генералу А. М. Макашову удалось добиться, чтобы хотя бы «офицерам, пришедшим защищать Белый дом» было выдано оружие. Лидер «Трудовой России» утверждает, что добровольцы получили 15 автоматов. «Пока разбирали автоматы и вскрывали банки с патронами, — пишет он, — успеваю отметить, что там же хранились и армейские гранатометы. При желании, можно было организовать защиту Дома Советов по всем требованиям военной науки».[683]

И. Иванов отрицает наличие гранатометов в Белом доме и утверждает, что в ночь с 21 на 22 сентября были выданы лишь «один автомат» и «два пистолета».[684] Единственно, кто, по его словам, в ту ночь был вооружен, это сотрудники департамента охраны Верховного Совета.[685]

Когда утром 22-го в 6.30 один из очевидцев подошел к Белому дому, он увидел следующую картину: «Подходы к зданию прикрывали баррикады — в обе стороны по Рочдельской, на Дружниковской, на Горбатом мосту и у памятника героям 1905 года. Наиболее мощная баррикада — на Дружинниковской у перекрестка с Капрановским — мусорные баки и прочее. В тылу у этой баррикады — вторая, чисто символическая, из скамеек. На Рочдельской перед Глубоким переулком — тоже относительно солидное сооружение. Остальные же баррикады — против посольства США и гостиницы „Мир“ — просто барьеры из переносных загородок, усиленные арматурой и досками со стройки. Впрочем, перед ними разбросаны бетонные блоки, которые не дадут таранить заграждение машинами, а сами баррикады хоть и „прозрачны“, но в случае рукопашной противник на них сломает строй и не сможет атаковать с разгона. За баррикадами сложены рядами кучи камней — „боеприпасы“. Люди у баррикад безоружны. Лишь у некоторых милиционеров из охраны ДС — короткие автоматы. Ими же вооружены и кое-кто из Союза офицеров и казаков, но таких очень мало».[686]

На Краснопресненской набережной баррикад не было.

По свидетельству А. А. Маркова, это объяснялось тем, что из Белого дома вся набережная хорошо просматривалась и при необходимости могла обстреливаться.[687]

ПЕРВЫЕ ДЕЙСТВИЯ

Пока под окнами Белого дома собирался народ и делались первые приготовления к его обороне, в 21.40 началось заседание Конституционного суда.[688] Около 24 часов открылась VII внеочередная сессия Верховного Совета.[689]

«Когда заседание Верховного Совета уже подходило к концу, — утверждает Р. И. Хасбулатов, — слово было предоставлено Валерию Зорькину Он зачитал решение Конституционного суда, которое квалифицировало президентский указ № 1400 как антиконституционный. После этого Верховный Совет принял постановление о прекращении с 20.00 полномочий Б. Н. Ельцина как Президента Российской Федерации и о передаче его полномочий А. В. Руцкому».[690]

Подобным же образом описывает эти события и А. В. Руцкой.[691]

Так все действительно должно было происходить. На самом деле события развивались совершенно иначе.

Когда Верховный Совет заслушал краткую информацию спикера о произошедшем перевороте, сразу же было принято постановление об отрешении Б. Н. Ельцина от власти. Это произошло уже в 00.19. За проголосовали — 142, против — 3, воздержались — З.[692]

«После голосования по отрешению Ельцина от президентства, — пишет Р. И. Хасбулатов, — целая группа влиятельных членов Президиума — председателей комитетов и комиссий, которые многое сделали для обострения и осложнения обстановки в Верховном Совете, сложила свои полномочия председателей. Это: С. Степашин, председатель Комитета по обороне и безопасности; Е. Амбарцумов, председатель Комитета по международным делам; А. Починок, председатель Бюджетной комиссии; С. Ковалев, председатель Комитета по правам человека. Сложил, наконец, полномочия заместитель Председателя Верховного Совета Н. Рябов».[693]

Затем 137 голосами Верховный Совет принял решение возложить президентские обязанности на А. В. Руцкого. Уже в 00.25 его привели к присяге, после чего он огласил два указа: о своем вступлении в должность президента и об отмене указа № 1400.[694]

Между тем Конституционный суд признал, что указ № 1400 является антиконституционным только в 00.45.[695] А на трибуну Верховного Совета Валерий Дмитриевич Зорькин поднялся в 2 часа 12 минут.[696]

Если рассматривать дело по существу, данное обстоятельство не имело принципиального значения. Однако если встать на формальную точку зрения, следует признать, что Верховный Совет проявил ненужную поспешность. Хотя на основании Конституции с момента обнародования указа № 1400 Б. Н. Ельцин автоматически утратил президентские полномочия, для юридического оформления этого факта требовалось решение Конституционного суда.

Почему же Верховный Совет вынес свое постановление, не дождавшись его вердикта? Что давали ему эти два часа? Ничего. Зато проявленная «торопливость» позволяла Кремлю говорить о незаконности принятого Верховным Советом постановления об отстранении Б. Н. Ельцина от власти.

Точно так же обстояло дело с А. В. Руцким. Поскольку, подписав указ № 1400, Б. Н. Ельцин автоматически утратил президентскую власть, с этого момента его полномочия автоматически переходили к вице-президенту Но для юридического оформления этого факта и приведения исполняющего обязанности президента к присяге тоже требовалось решение Конституционного суда.

Преждевременное приведение А. В. Руцкого к присяге ничего не давало ему. Зато позволяло Кремлю характеризовать его как самозванца.

Имеем ли мы здесь дело с юридической небрежностью или же это было сделано сознательно, еще предстоит выяснить

С вопросом о президентских полномочиях А. В. Руцкого самым тесным образом связан другой вопрос. Дело в том, что по Конституции президент является Верховным главнокомандующим. Это означает, что одновременно с изданием указа о своем вступлении в должность президента А. В. Руцкой должен был издать указ о вступлении в должность Верховного главнокомандующего. Однако среди первых его указов, опубликованных 23 сентября на страницах «Российской газеты», такого документа нет.[697] Может быть, А. В. Руцкой забыл об этом и никто не напомнил ему о необходимости такого шага?

Нет. Данный вопрос возник уже вечером 21-го, когда в Белый дом пришла целая группа генералов. По свидетельству генерал-полковника Леонида Григорьевича Ивашова, он не только инициировал это предложение, но и подготовил проект соответствующего указа.[698]

Однако если указ № 1 о вступлении в должность Президента А. В. Руцкой подписал в 0.25,[699] то указ о вступлении в должность Верховного главнокомандующего, имеющий № 8 и датированный 22 сентября,[700] по всей видимости, был подписан только вечером этого дня, когда номер «Российской газеты», вышедший утром 23-го, уже сверстали.[701]

В результате днем 22-го возникла противоречивая ситуация. С одной стороны, Б. Н. Ельцин утратил президентские полномочия, но юридически не был лишен полномочий Верховного главнокомандующего. С другой стороны, А. В. Руцкой стал президентом, но не взял на себя полномочия Верховного главнокомандующего. Это не могло не отразиться на взаимоотношениях Белого дома с армией, перед которой возник вопрос: кому подчиняться?

Как мы помним, планируя свои первые действия, Р. И. Хасбулатов наметил формирование Временного правительства. Был даже заготовлен проект указа № 3 об отставке В. С. Черномырдина.[702] Но эта идея спикера не получила поддержки. Перед заседанием Верховного Совета Р. И. Хасбулатов и А. В. Руцкой договорились создать Военный Совет, а правительство пока не трогать.[703]

Состоявшиеся заседания фракций пришли к подобному же выводу, предложив ограничиться только отставкой В. Ф. Ерина, на котором лежала ответственность за разгон первомайской демонстрации. Об этом депутат Н. А. Павлов поставил в известность А. В. Руцкого. «А. В. Руцкой, — вспоминает Н. А. Павлов, — ответил, что он абсолютно с этим согласен… И каково же было наше изумление, когда примерно через 2–3 часа, под утро, Руцкой взошел на трибуну съезда и зачитал указы об освобождении Грачева и Голушко и о назначении на их должности Ачалова и Баранникова».[704] Позднее вместо В. Ф. Ерина министром внутренних дел стал А. Ф. Дунаев.[705]

По некоторым сведениям, когда Верховный Совет сделал перерыв, А. В. Руцкой позвонил Н. М. Голушко и П. С. Грачеву и пригласил их в Дом Советов. Оба отказались сделать это, продемонстрировав тем самым, что не признают его президентом.[706]

Объясняя позицию П. С. Грачева, А. В. Руцкой через несколько дней сказал: «…у Грачева есть стимул защищать Ельцина. Как только Ельцина отстранят от власти, сразу встанет вопрос, как и кем распродавалось имущество армии. Но коррупция — это даже мелочь. Грачеву нужно будет ответить за тайные поставки оружия в Азербайджан и Армению, Абхазию и Грузию, в Молдову и Приднестровье и ответить, почему он вооружал… враждующие стороны».[707]

Если в ночь с 21 — го на 22-е телефонный разговор А. В. Руцкого с военным министром и министром безопасности имел место и они действительно отказались прибыть в Белый дом, указ об их отставке являлся вполне логичным.

Видимо, после этого А. В. Руцкой остановил свой выбор на В. А. Ачалове и, опасаясь, что он может отказаться от министерского портфеля, подписал указ о его назначении, даже не переговорив с ним.[708] «О своем назначении на должность министра обороны, — вспоминает В. А. Ачалов, — я узнал, находясь на тринадцатом этаже Дома Советов. Со мной по этому поводу никто не советовался».[709]

Как состоялось назначение В. П. Баранникова и А. Ф. Дунаева, остается пока неизвестным. В беседе со мной Андрей Федорович от ответа на данный вопрос почему-то уклонился, отметив лишь, что был приглашен в Белый дом Ю. М. Ворониным.[710]

Получив новое назначение, В. А. Ачалов остался в кабинете на 13-м этаже.[711] Своим заместителем он назначил генерала А. М. Макашова.[712] Обязанности начальника штаба возложил на полковника В. В. Кулясова.[713] Его советниками или помощниками стали А. П. Баркашов,[714] М. М. Мусин,[715] С. Н.Терехов.[716]

В. П. Баранников обосновался на шестом этаже.[717] В его «команду» вошли 6–8 человек: 2–3 человека находились за стенами Белого дома и лишь иногда появлялись здесь; 3–4 человека были действующими офицерами Министерства безопасности, поэтому хотя и состояли при В. П. Баранникове, но не афишировали это.[718] В результате некоторые, даже достаточно осведомленные люди считали, что у Виктора Павловича был только один помощник, Николай Владимирович Андрианов.[719]

А. Ф. Дунаев разместился на 4 этаже, в левом крыле здания.[720] По свидетельству А. М. Сабора, у А. Ф. Дунаева был один-единственный помощник — Григорий Степанович Никулин, несколько человек технического персонала и около 20 человек охраны.[721] А. Ф. Дунаев полностью подтвердил эту информацию, уточнив лишь, что обязанности по руководству его охраной исполнял Олег Георгиевич Горбатюк[722] Кроме того, в команду А. Ф. Дунаева входил бывший подполковник следственного комитета МВД Александр Алексеевич Родионов.[723]

После того как заседание Верховного Совета закончилось, А. В. Руцкой и Р. И. Хасбулатов встретились с назначенными министрами и предложили им направиться по своим рабочим местам.[724]

«Мы, депутаты, — вспоминает С. Н. Бабурин, — были готовы ехать вместе с ними в министерства, чтобы они реально могли выполнять свои должностные функции. Я говорил им об этом неоднократно».[725]

Еще более решительно был настроен В. И. Анпилов. Он предложил построить колонну из сторонников парламента, поставить во главе колонны народных депутатов, а также А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова и сопровождать назначенных министров «к тем зданиям, в которых они должны работать».[726]

По свидетельству С. А. Филатова, в ночь с 21-го на 22-е из Белого дома обзвонили всех командующих родами войск, флотами и военными округами, и все на поставленный им вопрос ответили, что будут верны Конституции. Но когда потребовалось от слов перейти к делу, обнаружилось, что армия и парламент эту верность понимают по-разному[727]

Почему так получилось — это предмет специального исследования.

По свидетельству В. А. Ачалова, получив новое назначение, он сразу же связался со штабом Воздушно-десантных войск (ВДВ). Поскольку командующий ВДВ генерал-полковник Евгений Николаевич Подколзин был болен, разговор состоялся с его первым заместителем Освальдом Микуловичем Пикаускасом. Тот заявил, что поддерживает Верховный Совет и готов предоставить в распоряжение В. А. Ачалова штаб ВДВ.[728]

Это значит, что уже утром 22 сентября парламент мог получить поддержку десантников! Имеются сведения, что тогда же о своей готовности перейти на сторону парламента заявили руководители двух спецгрупп «Альфы» и «Вымпел».[729]

Поддержка десантников и двух названных групп спецназа позволяла восстановить законную власть в столице уже днем 22-го. Однако Белый дом уклонился от использования этой возможности.

Если верить В. А. Ачалову, когда он заявил, что отправляется в штаб ВДВ, руководство Белого дома и все находившиеся в нем военные выступили против этого.[730]

Может быть, они не хотели вовлекать армию в политическую борьбу? Ничего подобного.

Отказавшись от поддержки десантников, А. В. Руцкой днем 22-го письменно обратился к командующим родами войск с призывом поддержать парламент. Было бы понятно, если бы Александр Владимирович облек свое обращение в форму приказа Верховного главнокомандующего. Между тем оно представляло собою письмо от имени исполняющего обязанности президента и начиналось словами: «Я обращаюсь к вам как офицер».[731]

Призыв по меньшей мере странный. И не удивительно, что он остался без ответа.

В тот же день Р. И. Хасбулатов приказал направить к Белому дому несколько воинских частей.[732]

23-го Р. И. Хасбулатов обратился к «военным — членам коллегии, заместителям министра обороны, отдельным командирам, начальникам военных училищ» «С ПРОСЬБОЙ выполнить требования Конституции и Закона об обороне: выступить на защиту своей же присяги — о верности Конституции». Ответа не последовало, но в Министерстве обороны на всякий случай отключили городские телефоны.[733]

Для привлечения воинских частей на сторону парламента в них были направлены некоторые генералы и офицеры, находившиеся в Доме Советов: например, Б. В. Тарасов и М. Г. Титов.[734]

Стоило ли обращаться с подобными приказами и призывами к командирам, чья позиция не была известна, если имелась возможность опереться на поддержку десантников?

Это свидетельствует о том, что руководство Белого дома с первого же дня переворота начало вести какую-то странную игру

О том, как в Белом доме начался новый день, мы можем судить по «рабочему дневнику» Р. И. Хасбулатова: «8.00. — Непрерывно идут депутаты, председатели областных, краевых советов, предприниматели, ученые, деятели культуры, огромное количество телеграмм в поддержку Верховного Совета».[735]

Первые действия Р. И. Хасбулатова выглядят довольно логично. Он распорядился начать «работу с общественными организациями» и предпринимателями, предложил помочь «военным организовать сопротивление в регионах», провел в Министерстве связи селекторное совещание с местными советами, в 16.30 открыл совещание председателей Верховных Советов республик, областных и краевых советов, на котором была достигнута договоренность о совместных действиях и на А. Тулеева возложена обязанность координатора. Весь вечер до 24.00 Руслан Имранович провел в других подобных же совещаниях и встречах, стремясь объединить вокруг парламента самые разные общественные силы.[736]

И. Иванов утверждает, что в тот же день, «в первые сутки Председатель ВС четыре раза разговаривал по спутниковому телефону с Вашингтоном и представителями Государственного департамента».[737] Действия спикера можно было бы понять как попытку найти выход из возникшего кризиса на самом высшем политическом уровне. Но, если подобные переговоры действительно имели место, почему Руслан Имранович предпочел сохранить их в тайне от всех?

С утра к Белому дому начали стекаться люди. ГУВД Москвы информировало, что к 10 часам здесь собралось около 900 человек, вечером не более 5 тысяч.[738] По другим данным, вечером 22-го у стен Белого дома находилось около 20 тысяч человек.[739] Р. И. Хасбулатов утверждает, что, когда около 19.00 он выступал на митинге с балкона у 14-го подъезда, на площади было примерно 40 тысяч человек.[740]

Поскольку с получением официальных должностей в Министерстве обороны А. М. Макашов и С. Н. Терехов сложили с себя обязанности руководителей созданных накануне центров ФНС, оба центра объединили в один «штаб», а его руководителем назначили лидера РПК, члена Политсовета ФНС Анатолия Викторовича Крючкова.[741]

А. В. Крючков (1944–2005) начинал свой трудовой путь простым рабочим. Закончив Всесоюзный юридический заочный институт, он с 1983 г. работал во ВНИИ МВД СССР, защитил кандидатскую диссертацию, стал подполковником милиции. В 1992 г. ушел в отставку и полностью посвятил себя политической деятельности.[742]

«Мы, — вспоминал позднее А. Пригарин, — одновременно в 1988 г. буквально день в день пришли в политику, начав с партийного клуба „Коммунисты за перестройку“. И через пару месяцев создали в нем Коммунистическую платформу, противопоставив ее группе В. Лысенко, В. Шахновского и А. Чубайса»..[743] Затем Коммунистическая платформа трансформировалась в Марксистскую[744] На ее основе возникла Российская партия коммунистов, лидером которой — председателем Политсовета ЦИК — и стал А. В. Крючков.[745]

Знавшие его отмечают, что он имел организаторские способности,[746] и был уверен, что даже небольшая, но сплоченная организация может оказывать решающее влияние на ход событий.[747] Действительно, хотя возглавляемая им партия в 1993 г. насчитывала всего лишь около 500 человек[748] а в Москве — около сотни,[749] осенью 1993 г. она оказалась одной из самых активных организаций.

С 22 сентября А. В. Крючков становится одним из главных руководителей многодневного митинга под стенами Белого дома.[750]

В первой половине этого дня (между 11.00 и 14.00) группа сторонников парламента в составе 10–15 человек, среди которых были депутат И. А. Шашвиашвили и С. Н. Терехов, на «Икарусе» отправилась в Останкино требовать эфира для парламента, но получила отказ.[751]

Когда С. Н. Терехов еще был в Останкино, к А. М. Макашову привели «подполковника», который «назвался офицером гражданской обороны». Он заявил, что «на одном из запасных командных пунктов Гражданской обороны в Кунцеве», там, где когда-то находилась дача И. В. Сталина, можно получить «рабочую связь» с воинскими частями. Обсудив это предложение и получив согласие В. А. Ачалова, А. М. Макашов стал готовиться к поездке.[752]

Была собрана группа из 8 человек, в состав которой вошли руководители Союза офицеров Геннадий Федорович Кирюшин, Владимир Михайлович Усов, Владимир Викторович Федосеенков.[753]

На двух «Волгах» они добрались до Кунцева. На территорию части генерал-полковника и сопровождающих его пропустили без задержки,[754] Однако расположенный здесь Центр связи бездействовал. В печати отмечается, что связь «была отключена на плановый осмотр»,[755] В. В. Федосеенков считает, что ее отключили, когда они появились на территории части.[756]

Поездка туда и обратно заняла около трех часов, поэтому обратно А. М. Макашов вернулся не ранее 18.00.[757]

К этому времени Аналитический центр Верховного Совета подвел первые итоги. Они были неутешительными. Парламентские аналитики констатировали, что коллегии силовых министерств на стороне Кремля. А следовательно, на стороне Кремля госбезопасность, армия и милиция. Из этого был сделан вывод, что парламент может переломить ситуацию в свою пользу только при поддержке населения. Между тем главный инструмент идеологического влияния — телевидение — тоже находился в руках заговорщиков. Аналитический центр предложил лишить Кремль этого инструмента, не останавливаясь перед самыми крайними средствами вплоть до нарушения электроснабжения Останкино.[758]

В тот же вечер, 22-го, по свидетельству С. Н. Терехова, у А. В. Руцкого состоялось совещание. Речь шла о необходимости занятия зданий Министерства безопасности, Министерства внутренних дел, Министерства обороны и Генштаба, иначе говоря, о взятии власти в свои руки.[759]

По всей видимости, именно это совещании упоминается в воспоминаниях А. М. Макашова. Он пишет, что «в первые дни осады» А. В. Руцкой собрал «тех, кто носит погоны», и разразился эмоциональной речью. Причем, признается отставной генерал, «такого мата, как от Руцкого тогда, нигде больше, кроме как в армейской курилке, не слышал». «Руцкой даже не ругался, а сыпал этими словами вперемешку с приказами: „взять“, „блокировать“, „разогнать“».

Что же предлагалось военным? К сожалению, Альберт Михайлович не дает на этот вопрос полного ответа. Но из его воспоминаний мы узнаем, что ему лично было приказано «взять почту, телеграф, вокзалы». Кроме того, прозвучал приказ «занять» «МВД», «Генштаб», «Останкино».[760]

Чем закончилось это совещание, мы не знаем. Можно лишь отметить, что ни одно распоряжение исполняющего обязанности президента выполнено не было.

Касаясь этого эпизода, Н. Андрианов пишет: «Один из вариантов занятия Баранниковым своего законного места в служебном кабинете на Лубянке предусматривал привлечение примерно двадцати действующих ответственных работников министерства, которые должны были блокировать охрану и ввести нового министра в хорошо знакомый ему кабинет. Баранникова готово было признать большинство сотрудников МБ». Но «ПРЕДЛАГАВШИЕ не гарантировали, что дело обойдется без кровопролития, поэтому Баранников отказался».[761]

Показательно, что выступивший в тот же вечер на митинге у Белого дома В. И. Анпилов не только призвал сторонников парламента к активным действиям, но и предложил организовать марш на Останкино.[762]

Объясняя свою позицию, В. И. Анпилов позднее заявил: «Моя тактика была направлена на то, чтобы радикализировать руководство Верховного Совета, в частности Хасбулатова и Руцкого. Тогда, как мне представлялось, надо было добиться, чтобы народная масса толкнула их в направлении занятия ключевых пунктов власти: Моссовета, Генштаба, КГБ и так далее».[763]

Получается, что В. И. Анпилов излагал те же самые идеи, что и А. В. Руцкой на совещании с военными.

Чтобы не возвращаться к этому вопросу, необходимо отметить: поскольку А. В. Руцкой исполнял обязанности президента, его распоряжения имели совершенно законный характер. Речь шла о подчинении вышедших за рамки закона государственных органов. Криминальный характер имели не приказы исполнявшего обязанности президента, а нежелание названных учреждений подчиняться ему.

Но в отличие от законной власти заговорщики располагали реальной силой. В таких условиях распоряжения А. В. Руцкого имели если не провокационный, то авантюристический характер.

Прежде чем вернуть власть в законные руки, следовало обеспечить ее соответствующей силой. Аналитический центр был совершенно прав: судьба парламента целиком и полностью зависела от того, поддержит его народ или нет.

Понимая, что для столицы те несколько тысяч человек, что 22-го пришли к Белому дому, значили немного, Р. И. Хасбулатов записал в тот день в своем «рабочем дневнике»: «Нужны — сотни тысяч людей. Или — приход Армии. Других средств у нас нет».[764]

Привлечение на сторону парламента «сотен тысяч людей» во многом зависело от КПРФ, ФНС, ФНПР и других общественных организаций.

Самой массовой политической партией в то время была КПРФ. По некоторым данным, тогда в ней насчитывалось более 500 тыс. членов.[765]

Возглавляемый Г. А. Зюгановым ЦИК КПРФ сразу же осудил указ № 1400 и призвал население к поддержке парламента.[766] По некоторым сведениям, Г. А. Зюганов обещал поднять провинцию.[767]

21 сентября с заявлением «Против государственного переворота, совершенного Ельциным 21 сентября» выступил Политсовет ФНС. Он призвал население страны участвовать в «акциях гражданского неповиновения президенту», «блокировать пропрезидентские структуры, милицейские и воинские формирования, если они будут выполнять незаконные распоряжения», «провести массовые митинги и демонстрации протеста», «начать политические забастовки на предприятиях и в учреждениях».[768]

По свидетельству И. Е. Клочкова, руководство ФНПР давно ожидало подобного развития событий. В связи с этим в 1993 г. он почти восемь месяцев провел в командировках по стране, встречаясь с рабочими и профсоюзными лидерами. Пытался выходить и на директоров. Но они, как правило, от встреч уклонялись. В результате этих поездок была достигнута договоренность с руководителями профсоюзов примерно ста крупнейших предприятий России, что в случае необходимости они по призыву ФНПР поднимут рабочих на защиту парламента.[769]

22 сентября состоялось заседание Исполкома Совета ФНПР Рассмотрев сложившееся положение, он выступил с заявлением, в котором не только осудил указ № 1400 как грубое нарушение Конституции, не только выдвинул так называемый «нулевой вариант», то есть потребовал «немедленной отмены неконституционных ограничений деятельности законодательной власти и проведения одновременных свободных выборов Президента и Верховного Совета», но и призвал членов Федерации «всеми доступными средствами, включая забастовку, выразить решительный протест антиконституционным действиям, от кого бы они ни исходили».[770]

С очень осторожным заявлением выступил возглавляемый А. И. Вольским «Гражданский союз». Он призвал парламент и «президента» «найти демократический и легитимный выход из кризиса» на пути одновременных досрочных выборов парламента и президента. В тот же день, 22 сентября, идею одновременных досрочных выборов поддержал Конституционный суд.[771]

Как на все это реагировал Кремль?

«При Филатове, — пишет В. Л. Шейнис, — по инициативе Сатарова была наскоро сформирована группа, в которую вошли доверенные лица президента: Скоков, Шахрай, Ковалев, Федотов, Андрей Макаров и другие — всего человек 20. Группа, которую возглавил Красавченко, ежедневно заседала по нескольку часов всю последнюю неделю сентября в одном из кремлевских кабинетов, обсуждала поступавшую информацию и генерировала рекомендации, которые оформлялись в виде, как их назвал Сатаров, „записочек“, которые направлялись через Филатова Ельцину. Группа была нацелена на поиск мирного выхода из цугцванга».[772]

Эти поиски явно не соответствовали стремлениям Б. Н. Ельцина. 23 сентября он подписал два указа «О досрочных выборах президента РФ» -12 июня 1994 года,[773] и «Положение о перевыборах депутатов в Государственную думу», назначенных на 12 декабря 1993 г., а также «Положение о федеральных органах власти на переходный период»[774] которые находились в полном противоречии с идеей «нулевого варианта».

В тот же день, 23-го, появился указ «О социальных гарантиях для депутатов Российской Федерации созыва 1990–1995 гг.»[775]

Депутатам предлагалось незамедлительно сложить свои полномочия и подать заявления в Комиссию по передаче дел Верховного Совета Российской Федерации по следующей форме:

«1. Согласен получить единовременное денежное пособие в размере годовой заработной платы. 2. Прошу трудоустроить меня в: а) аппарат Федерального Собрания Российской Федерации… б) Рабочую группу Конституционной Комиссии…, в) Комиссию законодательных предположений… г) Аппарат Правительства Российской Федерации… д) Другие варианты… е) Прошу назначить мне пенсию в размере 75 % заработной платы… 3. Прошу закрепить за мной занимаемую служебную площадь по адресу… 4.Прошу сохранить до 30 июня 1995 г. право на медицинское обслуживание и санаторно-курортное лечение для меня и членов семьи… Народный депутат… (ФИО)».[776]

Это была неприкрытая попытка подкупа народных депутатов, после чего началась их закулисная обработка.

«Нам, — пишет В. А. Ачалов, — стало известно, что среди тех, кто находился в Белом доме, были люди, работавшие на окружение Ельцина. Мне несколько раз назначались тайные встречи… Я от таких встреч уклонялся».[777]


В разговоре со мною В. А. Ачалов сказал, что ему не только назначались «тайные встречи», но и предлагались различные должности в правительственном аппарате. Однако все эти предложения он отклонил.[778]

Кто же составлял в Доме Советов «пятую колонну»?

На сегодняшний день известно, что переговоры с народными депутатами о переходе на сторону Кремля вели помощники А. В. Руцкого Н. Косов и А. Федоров, а также руководитель его секретариата В. Краснов, назначенный 22 сентября главой администрации исполняющего обязанности президента.[779]

И. И. Андронов утверждает, что подобную же роль в Белом доме играли один из лидеров КПРФ И. П. Рыбкин и заместитель спикера В. О. Исправников.[780]

Если верить народному депутату С. А. Осминину, сторонников Кремля искал в стенах Белого дома и В. П. Баранников.[781]

ТРАГЕДИЯ НА ЛЕНИНГРАДСКОМ ПРОСПЕКТЕ

«Первые дни обороны Дома Советов, — пишет В. И.Анпилов, — можно назвать вялотекущими. Днем, особенно после рабочего дня, сюда стекались огромные толпы людей… практически беспрерывно шел митинг, оглашались телеграммы поддержки Верховного Совета с мест, выступали депутаты, политики отталкивали друг друга локтями от микрофона, стараясь выступить первыми».[782]

Начала превращаться в митинг и сессия Верховного Совета. «Ничего интересного на сессии нет, — констатировал 23-го Р. И. Хасбулатов. — Нужные решения приняты. Сейчас — необходима оргработа. А депутаты хотят выступать».[783]

Когда сессия возобновила свою работу, стало известно, что воспользовавшись «указом» «О социальных гарантиях», ушли народные депутаты Е. А. Амбарцумов, С. А. Ковалев, А. П. Починок, Н. Т. Рябов и С. В. Степашин и др.[784]

От депутатских мандатов отказалось «БОЛЬШИНСТВО ПРЕДСЕДАТЕЛЕЙ КОМИТЕТОВ Верховного Совета». «…В моем парламентском комитете по международным делам, — пишет И. И. Андронов, — дезертировали из „Белого дома“ три четверти членов комитета».[785]

Н. Т. Рябов сразу же был назначен председателем Центральной избирательной комиссии,[786] С. В. Степашин — заместителем министра безопасности.[787] Заместителем министра, а потом и министром стал А. П. Починок. Е. А. Амбарцумов, возглавлявший до этого Комитет по международным делам, пишет И. И. Андронов, «прибыльно променял депутатство на пост… посла». «Евгений Кожокин получил… кресло заместителя министра, а затем директора Института стратегических исследований. Бывший скромный правовед Алексей Сурков превратился… в главу кремлевской спецкомиссии по раздаче материальных благ таким, как он, перебежчикам из Белого дома».[788]

К 20.00 стало известно, что «все районные Советы г. Москвы заявили о непризнании Указа № 1400». Р. И. Хасбулатов сразу же поручил В. А. Агафонову и Ю. М. Воронину: «создать „центр сопротивления“ города Москвы», «ввести туда всех председателей этих райсоветов» и предложить им вывести москвичей на улицы города в поддержку парламента, подключив к этому оппозиционные партии, «комитеты в защиту Конституции и демократии», «профсоюзы предприятий госсектора», директоров предприятий, прежде всего оборонных.[789]

В тот же день, 23 сентября, А. В. Руцкой выступил с обращением «К гражданам России!» и призвал «всех граждан, армию, правоохранительные органы России к Всероссийской забастовке в защиту конституции и закона».[790] По всей видимости, к этому же времени относится подобное же обращение Президиума Верховного Совета «К трудовым коллективам России».[791]

Между тем с утра 23 сентября стали распространяться слухи, будто бы сторонники парламента готовятся к нападению на Генеральный штаб и Министерство обороны.[792] К вечеру Управление по информации и печати Министерства обороны России даже распространило специальную «информацию», что ему известно о подготовке подобного нападения.[793]

А вечером неожиданно появилось известие о нападении на штаб-квартиру Объединенных вооруженных сил СНГ, располагавшуюся по адресу: Ленинградский проспект, д. 41.[794]

«23 сентября… — пишет Б. Н. Ельцин, — группа боевиков совершила попытку захвата караула, несущего дежурство в здании бывшего штаба Объединенных Вооруженных Сил СНГ на Ленинградском проспекте. Бандитов было восемь человек, вооруженных автоматами. Им удалось обезоружить солдат, несущих дежурство. По тревоге на помощь штабу был выслан ОМОН, который вскоре заставил боевиков бежать из здания. Во время перестрелки погибли двое: капитан милиции Свириденко и совсем случайный человек, шестидесятилетняя женщина из жилого дома напротив, которая, услышав выстрелы, подошла к окну». Обходя стороной вопрос о том, что же это были за «боевики», Б. Н. Ельцин вскользь отмечает далее, что за их спиною стоял «Белый дом».[795]

Одним из первых на место происшествия прибыл корреспондент «Известий» Николай Бурбыга. Он появился там в тот момент, когда «несколько милиционеров» еще «собирали гильзы, густо устилавшие асфальт вблизи контрольно-пропускного пункта».[796]

И вот что поведал ему «комендант охраны» штаба полковник Василий Кравчук: «…приблизительно 8-10 человек, вооруженных автоматами, подъехали НА ЛЕГКОВЫХ АВТОМАШИНАХ к контрольно-пропускному пункту. Выскочив ИЗ МАШИН, они открыли беспорядочную стрельбу внутрь помещения, в котором находилось трое солдат… У двоих солдат нападавшим удалось отобрать пистолеты, третий успел выскочить из помещения».[797]

Этим третьим Н. Бурбыге был представлен рядовой Сергей Гуньков (на самом деле Ганькин. — А.О.), который дал следующие показания:

«Я посмотрел в окно и увидел несколько людей с автоматами, которые быстрым шагом приближались к КПП. Особенно хорошо запомнились двое: они были в кожаных куртках. У одного на голове — ОФИЦЕРСКАЯ ПИЛОТКА С КОКАРДОЙ (прошу вас обратить внимание на эту деталь. — А.О.). Я успел закрыть дверь. Они подбежали, выбили стекло и начали стрелять. Потом через разбитое стекло открыли дверную задвижку и ворвались внутрь помещения. Я сразу выскочил на улицу… Несколько человек начали стрелять в милиционера, который бросился нам на помощь, а несколько побежали по аллее к зданию штаба. МИМО КПП В ЭТО ВРЕМЯ проходил капитан милиции из 109-го отделения милиции. Услышав выстрелы и увидев группу вооруженных автоматами людей, он бросился на помощь солдатам и был расстрелян очередью из автомата. Еще один милиционер на патрульно-постовой машине проезжал мимо и услышал выстрелы. На него тоже был обрушен шквал огня… тем не менее лейтенант милиции отделался легким ранением. Прорвавшиеся на территорию нападавшие устремились к зданию штаба, но нарвались на подвижной патруль, который вступил с ними в перестрелку, ПОСЛЕ ЧЕГО НАПАДАВШИЕ БЕЖАЛИ».[798]

На следующий день, 24 сентября, в 11.00 началась пресс-конференция, в которой приняли участие мэр Москвы Ю. М. Лужков, начальник ГУВД Москвы генерал В. И. Панкратов, начальник московского управления Министерства безопасности Р. Е. Савостьянов. По другим данным, в этой же пресс-конференции принимали участие управляющий делами мэрии В. Шахновский.[799] и прокурор Москвы Г. Пономарев[800] В тот же день в Министерстве обороны провел пресс-конференцию К. И. Кобец.[801] И известен также письменный рапорт К. И. Кобеца, касающийся этого же инцидента. Специальное заявление по этому вопросу обнародовало правительство.[802]

Как заявил К. И. Кобец, «…около 20.00 в районе штаба было замечено скопление двух групп людей (примерно ПО 50 ЧЕЛОВЕК КАЖДАЯ), приехавших НА ДВУХ АВТОБУСАХ». «Так как сил у военных было немного, а офицеры и генералы штаба ОВС СНГ уже ушли домой, Кобец обратился к Юрию Лужкову с просьбой выделить силы для обеспечения охраны, ЧТО БЫ НЕ ПРИВЛЕКАТЬ ВОЙСКОВЫЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ».[803]

Если бы К. И. Кобец сказал, что вечером 23-го «в районе штаба» ОВС СНГ появились люди с оружием, понять его тревогу было бы можно. Но неужели Министерство обороны отслеживало все автобусы и любые скопления людей на такой оживленной магистрали, как Ленинградский проспект, и сразу же принимало профилактические меры?

А эти меры, как оказалось, не ограничились звонком Ю. М. Лужкову.

В письменном рапорте К. И. Кобеца в полном противоречии с его устным заявлением говорится: «Охрана объекта была усилена нарядом ОМОНа, а также ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМИ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ РФ И МОСКОВСКОГО ГАРНИЗОНА».[804]

Поразительная бдительность. Оказывается, в Министерстве обороны сразу же заподозрили собравшихся на Ленинградском проспекте безоружных людей в намерении совершить террористический акт.

«Для предотвращения… террористического акта, — говорится в рапорте К. И. Кобеца, — к 20.30 на объект прибыли руководители ГВИи штаба ОВС СНГ: генерал армии Кобец К. И., генерал-полковник Самсонов В. Н., генерал-полковник Родионов Ю. Н., генерал-лейтенант Челышев Б. П., генерал-лейтенант Подгорный И. И. и другие генералы и офицеры».[805]

Кто же лучше генералов может защитить штаб от террористов!

Однако если К. И. Кобец заподозрил безоружных людей в намерении напасть на штаб, почему о возможном нападении не был поставлен в известность караул на КПП, для которого, если верить рассказу «рядового Гунькова», оно оказалось неожиданным?

Но послушаем генерала дальше. «В 20.50 был зафиксирован вывоз боеприпасов неизвестными лицами с сопредельного со штабом завода им. Ильюшина… Патроны раздавались боевикам. В 21.10 передовая группа боевиков, — по словам Кобеца — ВОРВАЛАСЬ НА ТЕРРИТОРИЮ ШТАБА, НАСКОЧИЛА НА ПАТРУЛЬНУЮ МАШИНУ МИЛИЦИИ и, когда те попробовали разобраться, что к чему, был открыт огонь на поражение. Один милиционер — капитан Свириденко — погиб, другой был ранен в голову».[806]

Дирекция упомянутого К. И. Кобецом завода имени Илюшина сразу же опровергла информацию о хищении боеприпасов.[807] Поэтому, как обратил внимание А. В. Руцкой,[808] в письменном докладе К. И. Кобеца на эту тему данный факт уже не фигурировал.[809]

Тот, кто бывал на Ленинградском проспекте, знает, что здание штаба ОВС СНГ окружено высоким металлическим забором с такими же высокими воротами. Поэтому никакие милицейские машины патрулировать на территории штаба не могут.

Из заявления К. И. Кобеца получается, что столкновение с патрульной машиной произошло «на территории штаба», то есть после того, как нападавшие «ворвались» сюда через КПП. Между тем «рядовой Гуньков» утверждал, что убитый «капитан милиции» проходил мимо КПП с внешней стороны, где и проезжала патрульная машина.

«В это же время, — как утверждал К. И. Кобец, — вторая группа боевиков начала штурмовать пост у центрального входа в штаб. Четырех солдат, стреляя из автоматов поверх голов, нападавшие уложили на пол и пробились к входу в штаб. Завязалась перестрелка с патрулем милиции. Однако в это время прибыл ОМОН, и БОЕВИКИ НА АВТОБУСАХ спешно уехали».[810]

Допустим, что все это было так. Но тогда следует поставить под сомнение свидетельство «рядового Гунькова», по утверждению которого перестрелка произошла на КПП, а к зданию штаба нападавшие пройти не смогли, так как нарвались на подвижной воинский патруль и вынуждены были бежать.

Непонятно и другое: если ОМОН прибыл тогда, когда «боевики» уже ворвались в здание штаба, как им удалось без потерь вырваться оттуда, пересечь территорию штаба, выйти через КПП, сесть в оставленные за воротами КПП автобусы и без всяких осложнений уехать?

Нетрудно понять, что версия генерала К. И. Кобеца находится в противоречии не только с версией, предложенной Н. Бурбыгой, но и с самой элементарной логикой. Но тогда получается, что сделанное утром 24 сентября официальное заявление Министерства обороны по поводу инцидента на Ленинградском проспекте — примитивная дезинформация.

Такой же характер имеют и другие официальные сведения об этом событии. Если одни СМИ вечером 23-го утверждали, что нападение на штаб ОВС СНГ — дело рук Союза офицеров, другие сообщали, что «нападение на штаб Объединенных сил СНГ на Ленинградском проспекте» совершили «боевики отрядов самообороны, организованных В. Анпиловым», что уже есть задержанные, среди которых был назван «известный член „Трудовой Москвы“ Сергей Беляев».[811]

Выступивший на упоминаемой пресс-конференции начальник ГУВД Москвы генерал В. И. Панкратов назвал фамилии четверых задержанных: С. Беляев, М. Калентов, Б. Курзанов и А. Медведев. Причем о С. Беляеве было сказано: «Именно он отдал приказ стрелять».[812]

«Московский комсомолец» со ссылкой на Ю. М. Лужкова тоже назвал четыре фамилии задержанных на месте происшествия: Беляев, Колендов, Константинов и Курдалов, уточнив при этом: «Один из захваченных сообщил, что приказ о захвате Центра получил от руководителя десятки Сергея Беляева. Другой сообщил, что приказ получил от командира Союза офицеров Терехова».[813]

Публикация этой статьи на страницах «Московского комсомольца» сопровождалась фотографиями двух задержанных, один из которых был в офицерской пилотке, что полностью соответствует показаниям «рядового Гунькова» (см выше).[814]

24-го корреспонденты «Известий» встретились с прокурором города Москвы Г. Пономаревым и его заместителем Ю. Смирновым. Ю. Смирнов заявил, что точное число «нападавших» неизвестно. Их могло быть от 8 до 10. Поверх камуфляжной формы у некоторых были гражданские куртки. Приехали «нападавшие» НА АВТОМАШИНЕ с брезентовым верхом, при себе имели АВТОМАТЫ КАЛАШНИКОВА.[815]

Г. Пономарев подтвердил, что задержано 9 человек, но уточнил: пока «неясно, кто эти люди: участники нападения, свидетели, случайные прохожие».[816]

Вот так!

Очевидно, если бы упомянутых девять человек задержали в момент нападения, да еще с автоматами, то перед прокуратурой не возникал бы вопрос: кто это — участники нападения или «случайные прохожие»? Если же он возник, то только потому, что названных лиц задержали после нападения, причем без оружия.

Уже один этот факт свидетельствует, что к нападению они не имели никакого отношения. Прошло несколько дней, и почти все они были освобождены, в том числе и «отдавший приказ стрелять» Сергей Беляев,[817]

Следовательно, все, что об их причастности к нападению на штаб ОВС СНГ утверждали мэр столицы Ю. М. Лужков, начальник ГУВД Москвы В. И. Панкратов и заместитель прокурора города Ю. Смирнов, а вслед за ним повторяли прокремлевские средства массовой информации, тоже грубая дезинформация.

Что же касается С. Терехова, то, выйдя из тюрьмы, он дал газете «Гласность» интервью, в котором изложил следующую версию. Еще 22-го ему стало известно «о подготовке грандиозной провокации с целью сорвать съезд» народных депутатов. По сценарию провокации предполагалось «убийство нескольких милиционеров», после чего внедренные в ряды сторонников парламента участники этой операции должны были открыть огонь, ворваться в «Белый дом» и «ликвидировать» некоторых его руководителей. «Вечером» 23-го стало известно, что «провокация у Дома Советов готовится на 21, максимум на 22 часа».[818]

«Решение, — заявил С. Терехов, — пришлось принимать буквально в считаные минуты». Недолго думая, он решил отвлечь внимание Кремля от Белого дома и организовать митинг у штаба ОВС СНГ. «Мы просто хотели на территории штаба собрать поддерживающих нас москвичей, провести там митинг, выставить пикеты.

Пока бы ельцинисты разбирались, что, как, почему… открывался съезд». Однако когда возглавляемые С. Н. Тереховым сторонники парламента прибыли на Ленинградский проспект, один из них выстрелом из автомата убил подошедшего к ним милиционера. Убил несмотря на то, что С. Н. Терехов приказал ему не стрелять.[819]

Выяснение всех обстоятельств этой истории — дело будущего. До сих пор никто полной правды о ней не сказал и не написал. Это касается и С. Н. Терехова.

Во время встречи со мной 8 июня 2006 г. он дезавуировал свое интервью газете «Гласность» и заявил, что цель возглавляемой им операции заключалась не в организации митинга, а в установлении контроля над штабом ОВС СНГ[820]

Имеются сведения, что подобная идея появилась еще накануне, по всей видимости, после неудачной поездки в Кунцево и упоминавшегося совещания у А. В. Руцкого.[821]

Как явствует из материалов следствия, на следующий день к 15.00 подготовка этой операции уже велась. Для участия в ней С. Н. Терехов собрал около 70 человек. Все они должны были разбиться на небольшие группы по 5–6 человек и к 21.00 «своим ходом» добраться до Штаба ОВС CHT.[822]

Вопрос о том, как происходило формирование этих групп, еще ждет своего исследователя. Но уже сейчас можно утверждать, что делалось это открыто.[823]

С. Н. Терехов отправился к Штабу ОВС СНГ на автомашине «ЕРАЗ-7628» «с группой лиц в количестве 7 человек, из которых трое, в том числе и он, были вооружены автоматами АКС-74У. Кроме него, в следственном деле упоминаются фамилии еще четырех человек: Анатолий Имаев, Медведев, Слава Садеков, Ю. Т. Усманалиев. Двое фигурировали только под именами: „Игорь“, „Сергей“».[824]

По свидетельству С. Н. Терехова, их машина остановилась «на расстоянии около 100 метров от здания КПП-1» Штаба ОВС СНГ.[825]

Вот как этот эпизод отразился в сообщении Интерфакса: «23 сентября в 20.50 на территории бензоколонки (Ленинградский проспект, д. 43) участковый инспектор 109 отделения милиции и младший оперуполномоченный угрозыска того же отделения в ходе обычных профилактических мер подошли к автомашине УАЗ и были внезапно обстреляны из автомата находившимися там лицами в камуфлированной форме. Участковый инспектор получил огнестрельное ранение и скончался на месте — после этого нападавшие, а их было около 10 человек, выскочили из машины, нанесли оперуполномоченному тяжелым предметом удар по голове, забрали его личное оружие и скрылись».

«Далее, — говорится в сообщении Интерфакса, — предположительно те же лица, подойдя к расположенному рядом КПП штаб-квартиры Главного командования ОВС СНГ, произвели выстрелы вверх из автомата, разоружили двух военнослужащих и, отобрав у них пистолеты, проникли на территорию штаб-квартиры».[826]

А вот что показал С. Н. Терехов на следствии. Когда их машина остановилась и они стали выходить из нее, к ним подошли сотрудники ОВД МО «Хорошевский» капитан милиции В. В. Свириденко и сержант милиции Г. В. Александров. Они «предложили Терехову и прибывшим с ним лицам предъявить документы, удостоверяющие личности, а также предоставить для досмотра машину». Понимая, что это «может повлечь за собой срыв запланированного проникновения на территорию Штаба», С. Н. Терехов приказал схватить милиционеров. В. В. Свириденко удалось вырваться. Тогда «один из членов группы по имени „Игорь“, вопреки команде С. Н. Терехова „Не стрелять“ открыл прицельный огонь из автомата» и смертельно ранил капитана милиции.[827]

28 сентября один из членов Союза офицеров, не назвавший своего имени, в беседе с журналистом Н. Бурбыгой заявил, что из числа участвовавших в нападении на штаб ОВС СНГ ему известны майор Невмержицкий.[828] и стрелявший по милиционеру майор Николаев[829] Как бы там ни было, С. Н. Терехов и его спутники «бросились к расположенному неподалеку зданию КПП-1 Штаба ОВС СНГ. Находившиеся там часовые С. Ф. Ганькин и С. А. Шелудков, „заперев входную дверь“, успели выскочить из караульного помещения. Однако группа захвата взломала дверь и проникла на территорию Штаба. В этот момент один из нападающих открыл предупредительный огонь вверх, в результате которого якобы была убита гражданка В. Н. Малышева, находившаяся неподалеку в своей квартире в доме № 20, кв. 54А.[830]

Разоружив находившихся рядом с КПП часовых Д. М. Ворфоломеева и А. И. Юдина, С. Н. Терехов приказал троим членам его группы прикрыть их сзади, а сам с „Сергеем“ и Усманалиевым устремился к Штабу. В этот момент на Ленинградском проспекте у КПП появилась патрульная машина „Москвич-2141“, в которой находились лейтенант милиции В. А. Веретенников и старшина милиции В. С. Алексеев. Началась перестрелка, и С. Н. Терехов дал команду „рассредоточиться“.[831]

Вместе с „Сергеем“ и Усманалиевым он сначала проник на „сопредельную территорию КБ имени Ильюшина“, затем на базу „Авиатехснаб“, а оттуда ушел на Ходынское поле.[832]

Почти с самого же начала появились подозрения, что события на Ленинградском проспекте — это организованная Кремлем провокация.[833] Дав им позднее именно такую характеристику, А. В. Руцкой в интервью корреспонденту радио „Свобода“ Марку Дейчу заявил: „Я знаю, что перед тем, как появиться у нас, в Белом доме, Терехов встречался с руководителем управления ФСК по Москве и области Евгением Савостьяновым“.[834]

Деталь сама по себе немаловажная. Но о еще более важном факте 24 сентября на пресс-конференции поведал сам Е. В. Савостьянов. Он сообщил, что „встречался с Тереховым“ накануне „событий“ у штаба ОВС СНГ.[835]

„Встреча состоялась в 17.15 на Конюшковской улице (рядом с Белым домом)“. Что же привело Е. В. Савостьянова на эту встречу? Оказывается, ему стало известно, что в ближайшее время со стороны Союза офицеров возможны какие-то „акции“. Поэтому он направился к С. Н. Терехову с „предложением взять на себя обоюдные обязательства, чтобы до 9 часов (конец заседания Военного Совета в Белом доме) никаких акций не предпринималось“. С. Н. Терехов дал „слово офицера“. На 21.00 они договорились о „повторной встрече“.[836] Однако, „когда в 9 часов Савостьянов с группой подъехал к Белому дому, то вышедший навстречу человек сказал, что С. Терехов со своими людьми уехал в штаб ОВС на Ленинградский проспект“.[837]

В беседе со мною Станислав Николаевич подтвердил факт этой встречи и уточнил, что приглашение на нее получил от члена Союза офицеров Виктора Юрьевича Кузнецова. Последний не только привел его к Е. Савостьянову, но и присутствовал во время их разговора.[838] Подтвердил С. Н. Терехов и то, что в ходе этой встречи Е. Савостьянов действительно обратился к нему с предложением ничего в ближайшее время ничего не предпринимать. Однако никаких обещаний он не давал и о новой встрече не договаривался.[839]

Из материалов Комиссии Т. А. Астраханкиной явствует, что „встреча проходила без санкции руководства Верховного Совета Российской Федерации, и. о. Президента Российской Федерации Руцкого А. В. и назначенных им министров обороны, безопасности и внутренних дел Российской Федерации“.[840] Более того, С. Н. Терехов никого не поставил о ней в известность после того, как вернулся в Белый дом.[841]

Странно и другое. Допустим, что начальнику столичного управления Министерства безопасности и одновременно заместителю министра безопасности действительно стало известно о подготовке операции на Ленинградском проспекте. Неужели, чтобы сорвать эти замыслы, ему требовалось самому ехать на встречу с С. Н. Тереховым?

В выступлении Е. В. Савостьянова на пресс-конференции есть еще одна интересная деталь. Оказывается, „через две минуты“ после того, как он снова появился у Белого дома, выступавший на митинге В. И. Анпилов заявил, что „Союз офицеров взял штаб ОВС СНГ и надо спешить на помощь“.[842]

Касаясь этого факта, К. И. Кобец в своем выступлении на пресс-конференции не только приводил его как доказательство участия Союза офицеров в нападении на штаб, но и отмечал, что сообщение о том, что „здание ОВС СНГ взято“ прозвучало в „Белом доме“ тогда, когда „бой только что начался“.[843]

Когда же прогремели выстрелы на Ленинградском проспекте? Из приведенного ранее интервью коменданта здания штаба ОВС СНГ явствует, что это произошло около 22.00[844]

Б. Н. Ельцин утверждает, что нападение было совершено в 21.10.[845] В пресс-релизе, распространенном ГУВД Москвы, говорится, что инцидент произошел „в 21 часов 05 минут“.[846] По заявлению Президиума правительства и сообщению Интерфакса, выстрелы на Ленинградском проспекте прогремели еще раньше — в 20.50.[847]

Как объяснить эти расхождения?

По всей видимости, в 20.50 машина с группой С. Н. Терехова остановилась у бензоколонки, а в 21.05–21.10 произошло нападение на Штаб ОВС СНГ. Поэтому в материалах следствия на этот счет говорится более осторожно: „около 21 часа“,[848]

По свидетельству В. И. Анпилова, за несколько часов до инцидента на Ленинградском проспекте к нему в сопровождении начальника штаба Союза офицеров „Черновила“ (правильно: Е. А. Чернобривко. — А.О.)подошел С. Н. Терехов и сказал: „Получено задание захватить штаб армий СНГ. Прошу сейчас об этом никому не сообщать“, а затем в определенное время „объявить по громкоговорящей установке, о том, что мы пошли на штурм и просим помощи“.[849]

Воспоминания В. И. Анпилова перекликаются с воспоминаниями его заместителя по „Трудовой России“ Бориса Михайловича Гунько. По его свидетельству, с подобной просьбой в тот вечер С. Н. Терехов обратился и к нему.[850] После этого Б. М. Гунько встретился с В. И. Анпиловым и они договорились о совместных действиях.[851]

Ю. И. Хабаров вспоминает, что, когда у Белого дома еще шел митинг и выступала Сажи Умалатова, „как будто издалека тихо, но постепенно нарастая, стали раздаваться позывные… советского радио. Звуки шли слева от нас, все громче и громче, и уже не было никакого сомнения, что это позывные: — „Широка страна моя родная…“, повторяемые неоднократно, но… без слов, только мелодия. Еще до людей не дошло понимание раздавшихся позывных, как вдруг мощно, заглушая 2 громкоговорителя, расположенных на балконе Дома Советов, из 4-х громкоговорителей переносной радиостанции 'Трудовой Москвы“, стоявшей на тротуаре под балконом, раздался голос неведомого диктора: „Товарищи! Через несколько минут будет передано важное сообщение…“. Внимание людей, присутствовавших на площади, сразу было переключено на эти 4 громкоговорителя, вокруг которых плотной массой стояли сторонники движения „Трудовая Москва“».[852]

«…Наконец, — отмечает Ю. И. Хабаров, — после некоторой паузы, когда, казалось, достаточно одной искры, чтобы воспламенить возбужденный, ждущий „важного сообщения“ народ, из громкоговорителей „Трудовой Москвы“ зазвучали, заглушая трансляцию митинга, слова этого „важного сообщения“: „Товарищи! Только что группа офицеров захватила Главный штаб объединенного командования СНГ!“ Сообщение передавалось хорошо поставленным голосом, с нарастающим пафосом, явно имитируя официальные сообщения Информбюро, которые зачитывал диктор Левитан в последние годы Великой Отечественной войны». Этим диктором был Б. М. Гунько.[853]

«Площадь, — вспоминал этот момент Б. М. Гунько, — взрывается могучим „Ура!“, а я после краткой паузы продолжаю: „Это дает возможность передать всем воинским частям приказ о немедленной вооруженной поддержке Съезда народных депутатов и защите нашей Конституции“. После этих слов крики „Ура!“ подобно громовым раскатам многократно сотрясают площадь. Я вижу радостные лица. Люди обнимают друг друга. У некоторых на глазах слезы счастья… Но дальше — самое главное и самое неприятное. Я объявляю: „Дорогие товарищи! Союз офицеров просит часть участников митинга срочно переместиться для оказания поддержки в район штаба“».[854]

По воспоминаниям Ю. И. Хабарова, «площадь буквально вся пришла в движение… возбуждение людей не поддается описанию. Впервые… забрезжила победа!., скорее в район метро „Аэропорт“. А на балконе мечется, именно мечется генерал-лейтенант Титов М. Г., призывает, умоляет всех остаться на своих местах».[855]

И тут до собравшихся начинает доходить смысл сделанного объявления. «В толпе возникает какой-то невнятный гул, — читаем мы в воспоминаниях Б. М. Гунько, — он нарастает, и вот уже совершенно отчетливо слышны те самые гневные слова, которых я ожидал: „Это — провокатор! Товарищи! Я его знаю! Это агент ЦРУ! Сионист! Я его видел у американского посольства!“ И вот после двух-трех минут абстрактных проклятий уже выкрикивается и руководство к действию: „Бить его! Бей провокатора!“».[856]

Только после этого к микрофону подошел В. И. Анпилов. Когда он «объявил снизу о том, что группа Станислава Терехова пошла на штурм штаба армий СНГ и просит помощи, сверху, от микрофонов установки на балконе Верховного Совета, генерал Титов закричал: „Провокация!“ „Буквально через несколько минут… — пишет лидер „Трудовой России“, — меня скрутили и готовы были четвертовать на месте за клевету на своего командира офицеры Терехова. С трудом уговорил их подняться вместе к генералу Ачалову, чтобы выяснить, по чьей инициативе действовал их командир. Навстречу нам из лифта вышел подполковник Черновил (правильно: Е. А. Чернобривко. — А.О.), и на мой вопрос: „Кто просил объявить о начале штурма штаба СНГ?“ — он, потупив глаза, честно ответил: „Терехов!“ Офицеры, заломившие мне руки за спину, опешили и отпрянули от меня“».[857]

С. Н. Терехов признал факт подобного разговора с В. И. Анпиловым и уточнил, что он состоялся примерно в 15–20 минут девятого, «минут за пять» до отъезда на Ленинградский проспект. «Я не стал его, как, впрочем, и других, посвящать в детали, сказал коротко, в двух словах: выезжаю туда-то, обеспечиваю там шумовой эффект, а ты обеспечь, чтобы подтянулись силы».[858]

По утверждению В. И. Анпилова, его выступление имело место в 19.00, Б. М. Гунько относит этот эпизод к 20.00,[859] из слов Е. Савостьянова получается, что Б. М. Гунько появился у микрофона около 21.00, корреспондентка «Советской России» Г. Ореханова относит его к 22.00,[860]

Кому же верить?

Прежде всего следует исходить из того, что рассматриваемый эпизод произошел тогда, когда у стен Белого дома еще шел вечерний митинг. Обычно он заканчивался в 21.00.[861] Кроме того, заслуживает внимания приведенное свидетельство Е. Савостьянова о том, что он прибыл на Краснопресненскую набережную к 21.00 и «через две минуты» после этого прозвучало сообщение о взятии штаба ОВС СНГ. Это совпадает с утверждением И. Иванова о том, что заявление Б. М. Гунько появилось в эфире за несколько минут до трагедии на Ленинградском проспекте.[862]

Призыв Б. М. Гунько «сделал свое дело». По некоторым данным, на него откликнулось примерно 200 человек,[863] но до Ленинградского проспекта добралось немногим более трети. Они собрались «на зеленой полосе (бульваре) посередине Ленинградского проспекта и стали скандировать: „Банду Ельцина под суд“, а потом петь революционные песни».[864] Видимо, из их числа и были те восемь арестованных, которых первоначально обвиняли в нападении на штаб ОВС СНГ.

Этого организаторам провокации было недостаточно. Поэтому уже ночью «в половине второго» «надрывной женский голос» через «мегафон РКРП» снова обратился с призывом отправиться на помощь товарищам к штабу ОВС СНГ[865]

Если В. И. Анпилов и Б. М. Гунько сообщили о нападении на штаб ОВС СНГ за несколько минут до самого инцидента, то, по утверждению Ю. М. Воронина, в средствах массовой информации первое сообщение об этом появилось уже в 20.50.[866] Факт, свидетельствующий, что события 23 сентября на Ленинградском проспекте — это провокация, организованная Кремлем.

Подобный же характер имеет и прошедшая в тот вечер по радио и телевидению информация о задержании С. Н. Терехова «через пару часов после неудачного нападения на штаб» ОВС СНГ, то есть около 23.00, якобы на основании фоторобота.[867]

Между тем, по утверждению Е. В. Савостьянова, сделанному утром 24 сентября, С.Н. Терехов был арестован в ночь с 23-е на 24-е, причем не по фотороботу, а во время нападения «на Главное разведывательное управление Генерального штаба»,[868]

Отрицая факт нападения на ГРУ, С. Н. Терехов позднее признал, что действительно был арестован ночью «на одном из военных объектов» недалеко от Штаба ОВС СНГ. По его словам, он оказался на территории этого «объекта» совершенно случайно. Пробираясь в темноте, наткнулся на какой-то забор, перелез через него с двумя товарищами, а когда понял, что попал не туда, уйти обратно не сумел, так как повредил правую руку.[869]

По сведениям, полученным Н. Бурбыгой, С. Н. Терехова арестовали возле здания ГРУ в час ночи,[870] О том, что его арестовали «через четыре часа» после инцидента на Ленинградском проспекте, то есть уже за полночь, С. Н. Терехов сообщил позднее в интервью газете «Гласность».[871]

Следовательно, версия о задержании С. Н. Терехова около 23.00, причем на основании «фоторобота», тоже свидетельствует о причастности Кремля к организации провокации на Ленинградском проспекте.

В связи с этим нельзя не отметить следующий факт. Выступая 1 октября на переговорах в Свято-Даниловом монастыре, Ю. М. Лужков сообщил, что еще «в среду», то есть 22 сентября, «в 9.15 вечера» ему позвонил К. И. Кобец и, сообщив, что «получил информацию о готовящемся нападении довольно большой группы вооруженных людей» на Штаб ОВС СНГ, попросил у него «помощи силами милиции» для усиления охраны этого объекта.[872]

Таким образом, в то самое время, когда С. Н. Терехов, если верить газетам, еще только обсуждал вопрос о походе на Штаб ОВС СНГ, генерал К. И. Кобец уже готовился к его встрече.

То, что события на Ленинградском проспекте были спровоцированы, не вызывает сомнений.

Кто же их инициировал?

24 сентября генералы А. М. Макашов и М. Г. Титов, а также начальник штаба Союза офицеров полковник Е. А. Чернобривко заявили журналистам, что Верховный Совет не имеет никакого отношения к нападению на штаб ОВС СНГ.[873] В тот же день подобное заявление сделали Р. И. Хасбулатов и А. В. Руцкой.[874] Имеются сведения, что от причастности к этой истории отмежевался и В. А. Ачалов. Причем он едва ли не первый заявил, что нападение на штаб ОВС СНГ С. Н. Терехов организовал «самостоятельно».[875]

Это С. Н. Терехов подтвердил не только на следствии,[876] но и сразу же по выходе из тюрьмы в интервью газете «Гласность».[877] Между тем, когда в беседе с ним я спросил, можно ли доверять его заявлениям на этот счет, Станислав Николаевич посмотрел мне в глаза и ответил: «А что я еще мог сказать?». Однако на вопрос, кто же отдал приказ, отвечать отказался: еще не пришло время.[878]

Таким образом, вопрос о том, чей приказ выполнял С. Н. Терехов, на сегодняшний день остается открытым. А о том, что отдавший его человек был достаточно влиятельным, свидетельствует следующий факт.

Оказывается, днем 23 сентября С. Н. Терехов собрал Общественный совет Союза офицеров, сообщил о готовящейся против Дома Советов провокации и предложил отвлекающий ход — установление контроля над штабом ОВС СНГ. Предложение вызвало возражения и не получило поддержки совета.

Несмотря на это С. Н. Терехов начал формировать группы для похода на Ленинградский проспект..[879] В. В. Федосеенков, который не участвовал в заседании Общественного совета и появился в Белом доме только к вечеру 23-го, был уверен, что С. Н. Терехов выполнял приказ В. А. Ачалова[880] В этом же были уверены и некоторые другие члены Союза офицеров, которые участвовали в данной операции.[881] Между тем Ю. Н. Нехорошее утверждает, что, по его сведениям, хотя С. Н. Терехов и обращался с предложением установить контроль над штабом ОВС СНГ к В. А. Ачалову, его согласия не получил.[882]

ОТКРЫТИЕ СЪЕЗДА

Едва только успели прогреметь выстрелы на Ленинградском проспекте, как в 22.00 в Белом доме начал заседать Десятый внеочередной съезд народных депутатов.[883]

Открывая его работу, Р. И. Хасбулатов заявил: «На съезд прибыли и уже зарегистрировались к настоящему времени 638 народных депутатов. Кворум имеется. Съезд правомочен начать свою работу».[884] К утру 24-го подъехал еще 51 депутат. Общее их количество увеличилось до 689.[885]

Съезд «прекратил полномочия» Бориса Ельцина в качестве президента и, сознавая тупиковый характер возникшей ситуации, высказался за одновременное переизбрание и президента, и народных депутатов, то есть за «нулевой вариант»,[886]

В 1994 г. бывший народный депутат А. П. Сурков опубликовал статью под названием «А был ли съезд?». Отметив, что на 23 сентября общее количество народных депутатов достигало 1046 человек, он заявил, что кворум составлял 697 голосов,[887] Это означает, что не только вечером 23-го, но и утром 24-го кворума не было.

Действовавшая тогда Конституция предусматривала избрание 1068 народных депутатов: 900 от территориальных и 168 — от национально-территориальных округов,[888] 30 октября 1991 г. съезд народных депутатов принял решение, на основании которого кворум следовало определять не от общего числа народных депутатов, а только от числа «избранных».[889]

Всего с 4 марта 1990 по 4 октября 1993 г. был избран 1081 народный депутат Российской Федерации. При пересчете голосов мандат одного из них подтвержден не был. 15 человек за указанное время умерли, 5 депутатов добровольно сложили свои полномочия, 22 депутата отказались от своих мандатов в связи с переходом в структуры исполнительной власти.[890]

Поэтому на 23 сентября 1993 г. депутатский корпус насчитывал 1039 человек, и кворум составлял 693 голоса. Это значит, что его действительно не было ни вечером 23-го, ни утром 24 сентября.

«…24 сентября, — пишет В. Л. Шейнис, — собравшиеся частично поправили дело, внеся изменения в закон о статусе депутата и тут же лишив полномочий 96 своих коллег (трех за то, что состоят в правительственных структурах, а 93 — за пропрезидентскую политическую ориентацию)».[891]

В результате общее количество народных депутатов сократилось до 942 человек, а кворум до 628.

Можно спорить о законности лишения народных депутатов мандатов «за пропрезидентскую политическую ориентацию», что в переводе на более понятный язык означает, за поддержку государственного переворота. Но лишение их мандатов в связи с переходом в органы исполнительной власти не вызывает сомнения. Между тем даже беглое знакомство со списком упомянутых 93 депутатов показывает, что по меньшей мере 25 из них к этому времени прекратили свою депутатскую деятельность.[892]

Поэтому реально депутатский корпус к осени 1993 г. состоял максимум из 1014 человек, что дает кворум в 676 голосов. Следовательно, если вечером 23 сентября его не было, то утром 24-го он был налицо.

В связи с эти возникают три вопроса: а) почему лишение депутатов их полномочий произошло не 23 сентября, в начале работы съезда, а только 24-го? б) почему в связи с переходом в органы исполнительной власти были лишены мандатов 3 народных депутата, а не 28? в) почему съезд открыли поздно вечером 23-го, а не утром 24-го?

Неужели кто-то в руководстве Верховного Совета сознательно создавал условия, чтобы самый главный вопрос, рассматривавшийся на этом съезде, вопрос об отрешении Б. Н. Ельцина от власти был решен с нарушениями? Неужели кто-то в руководстве парламента давал своим противникам в руки карту, используя которую можно было бы не только оспаривать законность отстранения Б. Н. Ельцина от власти, но и ставить под сомнение законность работы всего съезда.

Когда я поделился своими подозрениями с И. М. Братищевым, входившим в Секретариат X съезда народных депутатов, он согласился с ними.[893]

Тем временем, воспользовавшись нападением на штаб-квартиру объединенных войск СНГ, К. И. Кобец уже в 5.45 ночи с 23 на 24 сентября через генерал-лейтенанта Ю. Н. Калинина предъявил Белому дому ультиматум: 1) немедленно освободить от должности «новоявленных руководителей», 2) выдать «зачинщиков акции на Ленинградском проспекте для предания их суду», 3) сдать оружие и 4) распустить депутатов. На выполнение этих требований давалось 24 часа.[894]

В ту ночь Р. И. Хасбулатов почти не спал. Съезд закончился в четыре часа, а в семь его поставили в известность об инциденте у штаба ОВС СНГ.[895] В 10.00 работа съезда возобновилась. Через некоторое время на стол спикера лег доставленный генералом Ю. Н. Калининым ультиматум К. И. Кобеца, после чего «Лужков объявил о начале блокады Дома Советов».[896]

Если вечером 21 сентября возле Дома Советов начали патрулировать милицейские наряды, то 24-го около 11.00 здесь появилось первое милицейское оцепление.[897] Оно перекрыло Конюшковскую улицу в районе стадиона «Красная Пресня» и американского посольства.[898]

Можно было бы подумать, что это были ответные действия на инцидент у Штаба ОВС СНГ. Однако, как сообщил Комиссии Т. А. Астраханкиной первый заместитель МВД В. А. Васильев, В. Ф. Ерин утвердил «план обеспечения охраны общественного порядка и безопасности по периметру здания Дома Советов Российской Федерации и на прилегающей к нему территории» еще днем 23 сентября.

24-го в 11.00 у В. С. Черномырдина началось совещание. Обсуждался вопрос: штурмовать Белый дом или же нет? Мнения разделились. И предложение о штурме поддержано не было.[899]

Между тем стало известно, что Б. Н. Ельцин распорядился перевести департамент охраны Дома Советов в подчинение Министерства внутренних дел, а В. Ф. Шумейко заявил: «Никаких компромиссов с преступниками быть не может» и «призвал отключить воду, тепло, свет в Парламентском дворце».[900]

24-го, когда Белый дом получил ультиматум, А. Ф. Дунаев связался с командующим внутренними войсками МВД генералом А. С. Куликовым.[901] Если верить первому из них, они договорились, «чтобы ни они, ни мы не стреляли»..[902] А. С. Куликов, хотя и признает факт такого телефонного разговора, подобную договоренность отрицает[903]

«Все нужные решения Съездом приняты, — записал в этот день в своем дневнике спикер. — Надо прекратить регулярные заседания и направить хотя бы треть депутатов в: 1) Москву, 2) Московскую область, 3) регионы, 4) армию, 5) на предприятия Москвы и крупные промобъекты страны. ЦЕЛЬ: РАЗЪЯСНИТЬ смысл происходящего, довести до людей решения Верховного Совета РФ, и X Съезда, и Конституционного суда. ПРЕВРАЩАЕМСЯ В ГОВОРИЛЬНЮ… Воронин, Агафонов, Исправников — согласны».[904]

Около 14.00 по предложению Амана Тулеева народные депутаты договорились прервать свою работу до 19.00. Одни направились в Министерство обороны, другие в МВД, третьи на — предприятия города, четвертые в редакции газет и журналов и т. д. После этого предполагалось собраться снова, обменяться информацией и решить: что делать дальше.[905]

ЗАЩИТНИКИ ДОМА СОВЕТОВ

Еще в ночь с 21-го на 22 сентября у Белого дома началась формирование ополчения, готового в случае необходимости встать на защиту Верховного Совета. Днем 22-го запись добровольцев продолжалось.[906]

По воспоминаниям Эдуарда Анатольевича Коренева, в этот день шла запись в батальон под командованием члена Союза офицеров подполковника Елисеева. Записавшиеся разбивались на десятки, после чего им предлагалось явиться на общий сбор к 20.00. Когда вечером ополченцы собрались, их разместили в бункере под небольшим двухэтажным зданием на Рочдельской улице (между Домом Советов и парком Павлика Морозова). Одни называют его Приемной Верховного Совета, другие — спортзалом.[907]

Прибывший на следующий день из С.-Петербурга капитан 3 ранга в отставке Владимир Иванович Хоухлянцев принял участие в дальнейшем формировании ополчения, которое было решено довести до размеров полка[908]

Ополченцы надеялись получить оружие. Однако им его не дали. Поэтому после того, как «в ночь с 23 на 24 сентября» В. А. Ачалов открестился от инцидента на Ленинградском проспекте, подполковник Елисеев, заявив, что «нас „сдали“», «построил свой батальон и предложил ему разойтись», а также призвал членов Союза офицеров покинуть Дома Советов.[909]

Между тем в ночь с 23-го на 24-е X съезд принял решение о создании для охраны парламента 1 — го Отдельного мотострелкового добровольческого полка особого назначения.[910] На его формирование А. В. Руцкой дал сутки.[911]

«Полк, — писал А. А. Марков, — был сформирован в основном из кадровых военнослужащих и военнослужащих запаса, призванных на военную службу. Это были офицеры, которые добровольно прибыли к нам сразу после объявления указа № 1400. Они руководствовались принятой ими Советской Военной Присягой на верность советской Родине, ее Конституции и законным органам власти. ЭТО БЫЛИ ЛЮДИ, ПРОШЕДШИЕ БОЛЬШОЙ И ТРУДНЫЙ ПУТЬ ВОЕННОЙ СЛУЖБЫ, ИЗ РАЗНЫХ СИЛОВЫХ СТРУКТУР. Для многих оборона Дома Советов стала боевым крещением».[912]

Командиром полка был назначен уже упоминавшийся подполковник А. А. Марков. По этому случаю его произвели в полковники. Заместителем командира полка стал полковник П. А. Бушма, начальником штаба — полковник Л. А. Ключников, заместителями командира по воспитательной работе — полковник Матюшко, по вооружению — Л. Т. Смогленко, по тылу — подполковник Р. А. Ботретдинов, по связи полковник Ю. А. Орлов, начальником химслужбы — полковник Г. К. Собянин, заместителем начальника штаба — подполковник Г. В. Куксов, заместителем начальника штаба построевой службе и кадрам — майор А. И. Дармин, начальником разведки — майор Степанов, начальником оперативного отдела подполковника. М.Ладыгин, начальником медслужбы — А. В. Баклаев, командиром взвода спецназначения (спелеологи) — А. П. Федоров, командиром комендантского взвода — майор Ю. И. Сазонов, командиром инженерно-саперного взвода — старший лейтенант И. Брумель, комендантом объекта № 100 — полковник А. В. Лексиков, командиром разведки батальонов — майор А. Ц. Жамбалов, командиром спецгруппы «Москва» — подполковник В. В. Самброс, командиром спецгруппы «Гром» — лейтенант Сергей Кузнецов, командиром группы «Север» («Норд»)[913] — С. Н. Гаврюшин.[914]

Фамилии начфина, начальника особого отдела[915] и командира взвода охраны установить пока не удалось.

Как вспоминает Н. В.Андрианов. В. П. Баранников встретил сообщение о создании Добровольческого полка иронично и бросил фразу: «У них теперь есть даже своя военная контрразведка».[916]

Заметьте: не у нас, а у них.

Полк состоял из четырех батальонов. Первый батальон возглавил полковник милиции Н. Л. Куликов, второй — В. И. Хоухлянцев, третий — М. И. Чучалин, четвертый — В. И. Литвинчук. Кроме того, был сформирован казачий батальон под командованием рядового А. А. Проказова и казачья сотня под командованием сотника В. И. Морозова.

Первый батальон получил задание охранять Белый дом со стороны набережной, второй — со стороны Глубокого переулка, третий — со стороны Рочдельской улицы, четвертый — со стороны Конюшковской улицы. Казачьему батальону поручили перекрыть подход к Белому дому по Дружинниковской улице.[917]

«…Когда полк был уже сформирован, — вспоминает А. А. Марков, — и мы готовились к построению на набережной, встал вопрос о знамени… До того момента о символике подумать не успели. Ко мне подошли ребята, которые успели повоевать в Югославии и Приднестровье, предложили настоящий боевой стяг, побывавший в боях»[918]

История этого стяга такова. «В 1991 году русские добровольцы участвовали на стороне сербов в боях под Вуковаром и Загребом. Тогда сербы принесли им красный советский флаг, видимо в советские времена подаренный местным рабочим от СССР. Русские водрузили этот флаг на позициях, воевали и ходили в атаки с этим знаменем. Потом они забрали его с собой сражаться в Приднестровье. Затем этот флаг воевал в Абхазии. Прямо из боя в Сухуми абхазское спецподразделение убыло в Москву на защиту Дома Советов. Оно встало в строй и передало нам это знамя как эстафету. Когда его передо мной развернули, я увидел на нем пятнадцать гербов советских республик и надпись „Пролетарии всех стран, соединяйтесь“. „Мы, — пишет А. А. Марков, — с благодарностью и гордостью приняли этот флаг как знамя 1-го ОМДПОН“».[919]

По утверждению А. А. Маркова, полк насчитывал до полутора тысяч человек.[920] «Общая газета» утверждает, что сохранился рапорт В. А. Ачалова, в котором называется другая цифра — около тысячи человек.[921] В книге А. Н. Грешневикова фигурирует еще один рапорт В. А. Ачалова с упоминанием 600 бойцов полка.[922] ГУВД Москвы определял численность полка в пределах 400 человек.[923] В. Куцылло пишет, что 25-го в смотре на набережной принимало участие около «200 человек».[924] Комиссия Т. А. Астраханкиной утверждала, что постоянное «ядро» полка «не превышало 100–150 человек».[925]

К сожалению, документы полка не сохранились.[926] Поэтому ответить на поставленный вопрос очень трудно. Единственно в чем сходятся все — численность полка не была стабильной. По свидетельству В. А. Ачалова, сначала записалось около 300 добровольцев, затем численность бойцов дошла до 1500 человек, после чего снова стала сокращаться.[927] А. А. Марков отмечает ту же тенденцию.[928]

Как объяснил мне А. А. Марков, упоминаемый депутатом А. Н. Грешневиковым рапорт В. А. Ачалова был составлен 25 сентября. Поэтому к вечеру этого дня численность полка составляла примерно 600 человек.[929]

По свидетельству одного из очевидцев, когда в ночь с 26 на 27 сентября Добровольческий полк построили по тревоге «перед балконом» «Белого дома» «численность построившихся тянула максимум на полтора батальона (примерно 550–600 человек)».[930] Если учесть, что, по крайней мере, треть состава полка была занята на дежурстве, можно утверждать, что к вечеру 26 сентября его ряды увеличились примерно до 800–900 человек.

28 сентября на страницах «Правды» появилось интервью А. А. Маркова.,[931] Получив этот номер газеты, Александр Алексеевич сделал на ее полях подсчеты талонов на питание, выданных в тот день для бойцов полка. Эта запись сохранилась. В ней фигурируют 3810 талонов.[932] А поскольку тогда питание было трехразовым[933] это означает, что к утру 28 сентября в полку насчитывалось около 1300 человек.

Кроме Добровольческого полка, существовали еще два подразделения, охранявшие Белый дом. Департамент охраны парламента во главе с полковником А. Бовтом и подразделение Союза офицеров, который после ареста С. Н. Терехова возглавил Юрий Николаевич Нехорошев.[934]

К 21 сентября в департаменте охраны насчитывалось около 500 работников милиции.[935] После того, как Б. Н. Ельцин издал указ о переподчинении департамента охраны, началось сокращение численности его сотрудников.

Поэтому 24 сентября А. В. Руцкой подписал указ № 4 «О создании внештатных временных подразделений по охране Верховного Совета Российской Федерации», «численностью 100 человек».[936] Эти подразделения состояли из членов Союза офицеров и несли внутреннюю охрану трех подъездов Белого дома, выходивших на Рочдельскую улицу: № 8, 14 и 20.[937]

По свидетельству полковника Юрия Федоровича Еремина, возглавившего охрану 20-го подъезда, когда началась блокада, 14-й подъезд закрыли. Поэтому вход с Рочдельской улицы в Белый дом был возможен только через два подъезда: 8-й и 20-й. Причем основной поток людей шел через последний подъезд. Здесь несли службу около 36 человек (по 6 человек на этаж при трехсменном дежурстве)..[938] В 8-м подъезде первоначально было 48 человек. После инцидента на Ленинградском проспекте осталось 15. Командиром этого подразделения стал капитан юстиции Николай Севастьянович Афанасьев[939]

Кроме того, существовала охрана В. А. Ачалова, В. П. Баранникова, А. Ф. Дунаева, А. М. Макашова, А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова «общей численностью не менее 40 человек».[940]

27-го к Белому дому пришли казаки из батальона «Днестр»: по одним данным, 12,[941] по другим — 17 человек.[942]

Особое положение в Белом доме занимали баркашовцы.[943] По сведениям МВД, отряд РНЕ состоял из 360 человек.[944] Э. 3. Махайский определяет их численность в 130–150 человек,[945] Комиссия Т. А. Астраханкиной — в 100 человек,[946] «Мемориал» — не более 70 человек.[947]

По свидетельству А. П. Баркашова, «первые два дня» (по всей видимости, до 23 сентября) его отряд находился «на улице». Только после этого баркашовцев разместили в двухэтажном здании приемной Верховного Совета на Рочдельской улице.[948] и доверили участие в охране В. А. Ачалова, В. П. Баранникова, А. Ф. Дунаева, А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова[949]

«Баркашовцы — пишет А. Залесский, — это что-то вроде военизированной партии… на рукавах защитных курток баркашовцев — красный знак, напоминающий свастику… Баркашовцев называют русскими фашистами». И далее: «…Они выгодно отличались от всей массы защитников Дома Советов, своей… формой, дисциплиной строя и приветствием „Слава России!“ с выбрасыванием вперед вытянутой ладони правой руки. Телевизионщики тут же уловили сходство с нацистским приветствием и без конца транслировали на всю страну утренний ритуал баркашовцев, запугивая обывателя „фашистской угрозой“».[950]

Появление баркашовцев многие восприняли с удивлением, так как до этого А. П. Баркашов и его сторонники не только не принимали никакого участия в выступлениях парламентской оппозиции, но и дистанцировались от нее.

«И вдруг, — пишет один из очевидцев тех событий, — откровенно восхищающиеся Гитлером молодые люди пришли защищать Советскую конституцию?! На удивление… они получили оружие… И это в то самое время, когда как на Западе, так и у нас, „демократические“ СМИ начали запугивать обывателей, что в случае „победы Верховного Совета“ к власти в России придут фашисты».[951]

Едва только баркашовцы появились в Белом доме, пишет А. М. Макашов, как «посыпались жалобы от рабочих, от студентов, от женщин», вели они «себя нагло, вызывающе» и уже в первые же дни «избили в умывальнике якута».[952] Вечером 22 сентября они изгнали из-под стен «Белого дома» группу троцкистов во главе с ее лидером Сергеем Биецем.[953]

В ночь с 25 на 26 сентября баркашовцы обратили свое внимание на «панков», находившихся у одного из костров. Завязавшаяся словесная полемика завершилась дракой. А когда корреспондент «Левого Информцентра» анархо-коммунист Владимир Платоненко попытался разнять дерущихся, баркашовцы напали на него. Защищаясь, он вытащил нож и «зацепил одного из них». Несмотря на сопротивление В. Платоненко скрутили, избили, а затем доставили в отделение милиции![954]

«30 сентября 1993 года около 17 часов тремя членами РНЕ, вооруженными автоматами, без объяснения причин и оснований был задержан и выведен за оцепление политический советник Председателя Верховного Совета Хасбулатова Р. И. Кургинян С. Е.», «вечером 3 октября 1993 года у Дома Советов Российской Федерации „баркашовцами“ был задержан и подвергнут обыску безработный Игнатов М. В., 1953 г. р., у которого они отняли документы и 48 000 рублей».[955]

Таким образом, баркашовцы не только играли роль «пугала», но и вносили разлад в среду сторонников парламента. Как же они появились в Белом доме?

По свидетельству А. М. Макашова, уже в первые дни переворота В. А. Ачалов сказал ему: «Альберт Михайлович, пришли ребята. Во какие! Все в форме. Организация. Дисциплина. Ты их не трогай. Они подчинены мне».[956] Во время нашей первой беседы В. А. Ачалов заявил, что на защиту парламента баркашовцы пришли сами[957] во время второй беседы признался, что пригласил их он, но по чьей инициативе, уточнять не стал.[958]

Касаясь этой проблемы, помощник А. В. Руцкого Андрей Владимирович Федоров заявил в интервью еженедельнику «Собеседник», что баркашовцев «невозможно» было «удалить из Белого дома», так как «были силы, заинтересованные в присутствии Баркашева». А на вопрос, что же это за силы, сказал: «Ну, были определенные круги. Мне трудно так сразу ответить на этот вопрос».[959]

Позднее Р. И. Хасбулатов утверждал, что «пытался сделать все, чтобы избавиться» от баркашовцев, считая, что «их присутствие вредит имиджу Верховного Совета, но этому противился А. В. Руцкой».[960] Между тем есть версия, согласно которой Р. И. Хасбулатов сам пригласил Л. П. Баркашова «при посредничестве экс-генерала КГБ Филиппа Бобкова».[961]

Если верить А. П. Баркашеву, он не только был допущен в Белый дом, но и стал помощником В. А. Ачалова, А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова.[962]

В 1998 г. лидер РНЕ дал интервью А. Проханову, в котором сделал сенсационное заявление, касающееся А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова И НЕ ОПРОВЕРГНУТОЕ НИ ТЕМ, НИ ДРУГИМ.[963]

А. П. Баркашов заявил, что А. В. Руцкой пригласил его в свою команду «на роль экзекутора».[964] В чем же должна была заключаться эта роль?

«В осажденном Доме Советов, — заявил А. П. Баркашов, — существовало несколько группировок, которые имели совершенно разные, даже взаимоисключающие стремления. Их объединял только Ельцин. Допустим, Ельцин слетел и они остались хозяевами положения. Что было бы дальше? За Руцким стояла достаточно сильная вооруженная команда, но он хотел и мою, еще более сильную команду, использовать для того, чтобы потом расправиться с теми, кто воспротивится его полновластному президентству. А это были как минимум две трети Верховного Совета и его защитников. И я должен был бы их расстрелять или интернировать».[965]

Невероятно!

По утверждению А. П. Баркашова, с этой же целью он был приглашен и в команду Р. И. Хасбулатова, где ему «отводилась та же самая роль экзекутора. В случае ухода Ельцина конфликт практически сразу бы возник. Планировалось, что 4 октября у нас будет полная победа, а на 6-е я уже имел устный приказ арестовать Руцкого. А сколько бы там полегло из его окружения! Трио силовых министров, подталкивая Хасбулатова на конфликт с Руцким, также вели собственную игру»[966]

Заявление потрясающее!

Получается, что в случае победы парламента «три силовых министра» планировали «обезглавить» и. о. президента, а и. о. президента собирался «разгромить» парламент.

Познакомившись с интервью А. П. Баркашова, я первоначально отнесся к нему с недоверием. Однако 28 мая 2006 г. в беседе со мною С. И. Долженков сообщил, что рядовые баркашовцы неоднократно бросали в адрес А. В. Руцкого, в охране которого, кстати, принимали участие, критические реплики, а однажды заявили, что в случае победы разделаются с ним в первую очередь.[967]

А если верить бывшему начальнику службы безопасности РНЕ Александру Денисову, он предлагал «нейтрализовать Руцкого и Хасбулатова», не дожидаясь, чем закончится противостояние Белого дома с Кремлем.[968]

По свидетельству Ю. Н. Нехорошева, ему передавали слова баркашовцев о том, что, если удастся победить, они перестреляют всех находящихся в Белом доме «красных офицеров».[969]

Таким образом, баркашовцам отводилась не только роль «пугала», парализующего приток к Белому дому сторонников парламента, не только роль дестабилизатора среди сторонников парламента внутри Белого дома, но и роль «бомбы замедленного действия», способной взорваться здесь в случае необходимости.

В связи с этим не могу не привести свидетельство бывшего генерал-майора КГБ СССР, возглавлявшего Училище пограничных войск, а затем работавшего в Управлении пограничных войск, Юрия Вениаминовича Колоскова. Наблюдая за происходящим в здании парламента, он обратил внимание на то, что ко всем видным деятелям Белого дома были приставлены люди, чаще всего в качестве телохранителей, которых до этого они не знали и которые, получив приказ, могли с ними разделаться обезглавив тем самым Белый дом.[970]

Не существовало монолитного единства и среди рядовых сторонников Белого дома.

«Сейчас, — пишет один из участников тех событий А. Залесский, — официальная пресса много шумит о красно-коричневых, объединившихся вокруг Дома Советов для свержения власти президента. Не было красно-коричневых как единой организованной группы. Под красно-коричневыми я понимаю приверженцев коммунистических идеалов и национальной исключительности. Были красные и коричневые… Красных было гораздо больше. Но разных оттенков: от коммунистов зюгановского толка, доброжелательно относящихся к Православию, до непримиримых твердокаменных марксистов, ворчавших при упоминании о религии и церкви».[971]

«Были и сталинисты, — пишет А. Залесский далее, — в основном люди пожилого возраста, для которых Сталин означает счастливое детство, победу над фашизмом и ежегодные снижения цен. Были, наконец, просто недовольные высокими ценами, ростом преступности, порнографией, обилием спекулянтов и грязью на улицах. Этих с некоторой натяжкой тоже можно причислить к красным, ведь, по их мнению, раньше (при коммунистах) жилось лучше. Но никак не назовешь красными монархистов разных толков, христианских демократов и казаков. Это белые. И были просто граждане России, возмущенные попранием конституции и разгоном плохих или хороших, но избранных народом депутатов. Таких людей, пришедших сюда не по вызову политической партии, а по велению гражданского долга, тоже было немало».[972]

«Чуть ли не каждый подчеркивал, — читаем мы в воспоминаниях Э. Махайского, — что пришел сюда не ради защиты Руцкого, Хасбулатова и депутатов, на которых лежит немалый грех за происходящее в стране, а для того, чтобы показать, что мы не быдло, что мы против внедрения в наше общество чуждых нам нравов и ценностей и не хотим быть чьей-то колонией. Практически каждый третий признавался в том, что в августе 91 — го года тоже приходил защищать „Белый дом“, а сейчас вот раскаивается за свое тогдашнее поведение. Не смогли разобраться, обвели вокруг пальца… Такого рода настроения и мысли преобладали, по моим наблюдениям, у всех костров, возле которых приходилось греться все эти дни».[973]

«Мраморная стена у четырнадцатого подъезда, — отмечает А. Залесский, — сплошь заклеена листовками, ксерокопиями документов съезда, вырезками из оппозиционных газет, а также произведениями народного творчества — карикатурами и сатирическими стихотворениями, главный герой которых — Ельцин. Его изображают увенчанным шестиконечной звездой, с бутылкой водки и стаканом в руках. Постоянные спутники президента — сионисты, американские дядюшки и т. п. Крупными буквами — проклятия президенту, правительству, демократам. Тут же наклеены старые плакаты или газетные листы с изображениями Ленина и Сталина. Российские трехцветные флаги у подъезда заменены красными советскими».[974]

«Читая эти настенные надписи, — пишет А. Залесский — представляешь себе мутные волны с желтоватой пеной, плещущиеся где-то внизу о борт огромного корабля. Корабль российских законов, олицетворяемый Домом Советов! Как хотелось бы, чтобы волны классовой и национальной розни, волны мелкой обывательской злобы и мести (неизбежные в любом государстве) не поднялись слишком высоко и не захлестнули тебя и тех, кто управляет тобой».[975]

«Между группами, придерживавшимися столь различных взглядов, не могло быть полного единства. И в кулуарах Верховного Совета, и на площади перед зданием не раз разгорались жаркие споры, доходившие порой до ругани. И всегда находился кто-нибудь, кто пытался успокоить и помирить ссорящихся: „Не надо, сейчас не до этого! Вот когда победим, тогда будем разбираться между собой“. Не победили… А если бы победили?»[976]

В РУКОВОДСТВЕ ПАРЛАМЕНТОМ

Когда 24-го в 19.00 народные депутаты собрались вновь, Р. И. Хасбулатов предложил завершить работу съезда.[977]

Он был прав. В Белом доме достаточно было оставить членов Верховного Совета. Остальным депутатам следовало разъехаться по своим округам, чтобы на местах организовать массовое сопротивление: митинги, демонстрации, забастовки.

Однако председатель Совета республики В. С. Соколов выступил против этого и поставил вопрос об отставке спикера.[978]

Когда его предложение поставили на голосование, оно неожиданно для многих получило большинство голосов. Тогда в поддержку Р. И. Хасбулатова выступили А. В. Руцкой, Б. В. Тарасов и некоторые другие. При повторном голосовании предложение В. С. Соколова не прошло.[979]

По утверждению И. И. Андронова, после этого «Соколов продолжал плести интриги, будучи в тайном альянсе с Кремлем». «Все телефоны в здании парламента, — пишет он, — были отключены», только В. С. Соколов «имел телефонную связь», причем не с кем-нибудь, а «с президентской администрацией».[980] Позднее С. А. Филатов признал этот факт, но отнес его к последним дням переворота.[981]

В 21.30 съезд сделал перерыв. Пока Р. И. Хасбулатов совещался с А. В. Руцким и министрами, в Белом доме «погас свет».[982] Как явствует из материалов Комиссии Т. А. Астраханкиной, «министр топливно-энергетических ресурсов Российской Федерации Шафранник Ю. К. по телефону сообщил вице-президенту акционерного общества „Мосэнерго“ Горюнову И. Т. о принятом решении прекратить снабжение Дома Советов теплом и электроэнергией» еще днем 23 сентября, «после 15 часов». «В тот же день к 19 часам» отключили «3 кабельные линии из 4 имеющихся»..[983] 24-го в 22.00 произошло «ПОЛНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ Дома Советов от электроэнергии»[984]

А поскольку в здании парламента была автономная электростанция, работавшая на солярке, «часа через два» заработал «движок», появился «аварийный свет», правда не во всех помещениях.[985]

И тут обнаружился следующий факт. Несмотря на то, что о грядущем перевороте писали и говорили уже более года, несмотря на то что о существовании указа № 1400 Р. И. Хасбулатову и А. В. Руцкому стало известно за неделю до его обнародования, несмотря на то что с начала переворота прошло три дня, резервуар для солярки оказался почти пустой. Он был заполнен всего на 10 %.[986]

Неужели спикер не знал об этом? А если знал, почему ничего не сделал для того, чтобы подготовиться к подобному развитию событий?

Когда в 22.10 съезд продолжил работу, Руслан Имранович снова предложил прервать его работу и депутатам, не входящим в состав Верховного Совета, заняться организацией «сопротивления». И снова его предложение не получило поддержки.[987]

В 23.40 состоялось совещание, в котором приняли участие В. А. Агафонов, В. О. Исправников, А. В. Руцкой, Р. И. Хасбулатов. Спикер прежде всего поставил вопрос о необходимости единства действий в руководстве парламентом.[988] Далее он заявил, что до сих пор не приведены в действие основные рычаги воздействия на Кремль: армия, регионы, массовые выступления в Москве и поставил ряд конкретных практических задач: «Надо организовать крупные митинги в разных районах Москвы. Пусть за это возьмутся Соколов и Абдулатипов: возглавит эту работу Агафонов».[989]

«„Полной победы“ достигнуть невозможно, — заявил спикер, — это надо понять. Нужен разумный компромисс. Но он возможен, если сумеем опереться на армию, ХОТЯ БЫ НА КАКИЕ-НИБУДЬ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ, КОТОРЫЕ ПРИДУТ СЮДА И ЗАЯВЯТ О ВЕРНОСТИ КОНСТИТУЦИИ, и на массовые выступления москвичей».[990]

По всей видимости, именно тогда или же сразу после этого совещания были приняты два принципиально важных решения: организовать в ближайшее воскресенье, 26 сентября, общемосковский митинг протеста (он был назначен на 12.00), а 27-го с 15.00 начать «всероссийскую политическую стачку».[991]

Не ранее 24-го — не позднее 25 сентября А. В. Руцкой выступил с обращением к москвичам. Он призвал их принять 26 и 27 сентября участие «в акциях протеста, гражданского неповиновения». «Организуйте пикеты, марши и демонстрации, — говорилось в обращении, — проводите предупредительные забастовки». «Добивайтесь прекращения информационной блокады! Верните радио и телевидение в руки российского народа!». «Кремль должен принадлежать России, а не Ельцину». А. В. Руцкой призвал москвичей явиться 26 сентября к 12.00 на митинг у Дома Советов, 27-го принять участие во всеобщей политической стачке.[992]

По всей видимости, тогда же появилось подобное обращение к работникам силовых ведомств. А. В. Руцкой призвал их тоже принять 26 сентября участие в общемосковском митинге протеста, а 27-го во «всероссийской политической стачке». «26 сентября 1993 г., — говорилось в обращении, — начнется активное пикетирование учреждений средств массовой информации, прежде всего радио и телевидения, с требованием добиться правды о событиях в стране».[993]

Таким образом, только на четвертый день переворота, когда момент в значительной степени был упущен, Белый дом решил перейти к активным наступательным действиям. Успех этих действий во многом зависел от Штаба сопротивления под руководством Ю. М. Воронина, созданного вечером 21 сентября, и трех общественных организаций: КПРФ, ФНС и ФНПР.

Ю, М. Воронин издал две книги воспоминаний. Однако самого главного, чего ожидали от него читатели, — освещения деятельности возглавляемого им Штаба, мы в них не найдем.[994] Не удалось мне получить сведений о деятельности этого Штаба и от тех лиц, которые должны были в нем участвовать.[995] Это наводит на мысль, что Штаб существовал только на бумаге или же в воображении спикера.

Позиция и деятельность КПРФ в эти дни пока не известны. Мое обращение к Г. А. Зюганову с просьбой сообщить, что делалось руководством возглавляемой им партии в связи с подготовкой к общемосковскому митингу и общероссийской забастовке, осталось без ответа.[996]

Знакомство с «Правдой» и «Советской Россией» показывает, что оба издания занимали последовательную антикремлевскую позицию, но никаких конкретных предложений на их страницах вы не найдете. Не найдете даже в порядке информации рассматриваемых обращений А. В. Руцкого. Это дает основание думать, что никаких конкретных решений, связанных с организацией общемосковского митинга и всеобщей стачки ЦИК КПРФ не принимал.

Очень странно повел себя и Фронт национального спасения, на который еще год назад возлагалось столько надежд. На протяжении всего переворота Политсовет ФНС не собирался ни разу[997] Ни разу не собрались и его сопредседатели.[998]

По свидетельству И. В. Константинова, после 21 сентября регулярно заседал лишь Исполком Политсовета ФНС.,[999] Однако и его заместитель Валерий Марксович Смирнов[1000] и член Исполкома Николай Олегович Сорокин[1001] утверждают, что официальных заседаний Исполкома (с необходимым кворумом, повесткой дня, ведением протокола, записью принимаемых решений) не было.

Насколько удалось установить, Исполком собирался в следующем составе: И. В. Константинов, В. М. Смирнов, Н. В. Андрианов, В. Скурлатов и Н. О. Сорокин.[1002] Бывали на этих заседаниях: помощник И. В. Константинова — Артем Юрьевич Артемов, его секретарь Татьяна Артюхова. Иногда заходили М. Г. Астафьев, А. М. Макашов, Н. А. Павлов.[1003]

Когда я задал И. В. Константинову вопрос о причинах бездеятельности ФНС, он заявил, что к осени 1993 г. руководство ФНС оказалось парализовано существовавшими в нем разногласиями между а) национал-патриотами, б) комунистами и в) демократами-государственниками.[1004] Эти разногласия дали о себе знать уже на Втором конгрессе ФНС 24–25 июля.[1005]

Другой причиной раскола, кроме идейных разногласий, И. В. Константинов назвал особую позицию КПРФ, которая, являясь наиболее массовой организацией, входившей в ФНС, после своего второго восстановительного съезда стала претендовать на руководящую роль в ФНС. Поэтому почти на каждом заседании Политсовета поднимался вопрос о переизбрании его руководства.[1006]

Были и другие причины.

Деятельность любой политической организации зависит от ее кредиторов. Поэтому во время встречи с И. В. Константиновым я задал ему бестактный вопрос: «Кто финансировал ФНС?». Илья Владиславович не стал выкручиваться и откровенно заявил: «Не скажу».

А когда я стал рассуждать на эту тему и высказал мнение, что, по логике вещей, кредиторов ФНС следует искать среди рождавшейся национальной буржуазии, он заметил: «Не только». И добавил: «К тому же нужно учитывать, как формировалась наша национальная буржуазия».

Тогда я задал другой, еще более бестактный вопрос: «А кто такой Виталий Наседкин?». И получил ответ: «Мой друг».[1007]

Чтобы понять смысл этого вопроса и прозвучавшего ответа на него, необходимо учесть, имя Виталия Николаевича Наседкина связано с Фондом поддержки демократических реформ, и Демократической партией России. Между тем в журналистских кругах говорили, что именно Виталий Николаевич был кредитором ФНС.[1008]

Когда я обратил внимание И. В. Константинова на этот факт, он ответил: «Об этом Вам лучше всего спросить самого Виталия».[1009] А когда на этот же вопрос мы вышли в разговоре с бывшим членом Исполкома ФНС Н. О. Сорокиным, он отказался комментировать «подобные слухи».[1010]

Решив воспользоваться советом И. В. Константинова, я позвонил В. Н. Наседкину. Однако ни в июне, ни в августе, ни в октябре 2006 г., во время своих приездов в Москву, я так и не смог встретиться с ним. Наш разговор по телефону выглядел примерно так: «Позвоните завтра», «Перезвоните в конце недели», «Давайте созвонимся в понедельник», «Сегодня у меня уже все занято». Дважды мы договаривались о встрече. И дважды «непреодолимые препятствия» не позволяли нам встретиться.

Если же ходившие в свое время в журналистских кругах сведения о причастности Фонда поддержки демократических реформ к финасированию ФНС соответствуют действительности, получается, что к созданию ФНС имел отношение Кремль.

Смысл этого понять нетрудно. Поскольку «шоковая терапия» вела к росту оппозиционных настроений, самым разумным для власти было подключиться к организации оппозиционного движения, чтобы иметь возможность управлять им.

В связи с этим бросается в глаза еще один факт.

В организации ФНС принимал участие бывший офицер ПГУ КГБ СССР, «ветеран разведки» Николай Владимирович Андрианов. Тот самый, который 22 сентября стал помощником В. П. Баранникова.

По свидетельству И. В. Константинова, в 1992 г. Николай Владимирович сам явился к нему и, не скрывая своего прошлого, предложил услуги. И хотя на первых порах не играл особой роли, со временем занял в окружении И. В. Константинова такое положение, что некоторые стали считать его одним из друзей лидера Фронта национального спасения.[1011] После Первого же конгресса ФНС Н. В. Андрианов вошел в состав Исполкома ФНС и стал заместителем председателя.[1012] Именно Исполком рекомендовал Н. В. Андрианова В. П. Баранникову в качестве помощника.[1013]

Не позднее 23 сентября в Белом доме возник «Комитет из представителей партий и организаций, поддерживающих Верховный Совет». Кто именно в него входил, кто его возглавлял, где он располагался и чем занимался, мы до сих пор не знаем. По свидетельству А. И. Колганова, вся деятельность этого комитета свелась «к обсуждению политической ситуации».[1014] Дискуссионным клубом назвал этот комитет и И. В. Константинов.[1015] Иначе говоря, комитет не играл не только руководящей, но даже координирующей роли.

Успех всеобщей стачки и общемосковского митинга прежде всего зависели от ФН П Р. Первоначально ее лидеры выразили поддержку идее подобной стачки. Однако, когда от общих разговоров на эту тему руководство Белого дома перешло к делу, о ФНПР «забыли». По свидетельству И. Е. Клочкова, ни в каких конкретных обсуждениях о подготовке к всеобщей стачке он не участвовал, не участвовал ни в создании руководящего центра этой стачки, ни в составлении упоминавшихся обращений А. В. Руцкого.[1016]

Между тем именно тогда в позиции лидеров ФНПР стали намечаться принципиальные перемены. Когда я задал С. А. Филатову вопрос о причинах этого, Сергей Александрович ответил: «Мы с ними работали». От ответа на вопрос, в чем именно заключалась эта «работа», Сергей Александрович уклонился.[1017]

Однако кое-что о ней сказать можно. Как только в Кремле стало известно о выступлении руководства ФНПР с осуждением переворота, все телефоны в его офисе на Ленинском проспекте замолчали.[1018] Исполком ФНПР сразу же потерял оперативную связь не только с провинцией, но и предприятиями и учреждениями столицы.

Затем состоялся разговор И. Е. Клочкова с В. Ф. Шумейко. Лидеру ФНПР было заявлено, что занятая руководством Федерации профсоюзов позиция может повести к расколу Федерации, Кремль вынужден будет лишить ФНПР собственности и заморозить ее банковские счета. А поскольку Исполком Совета ФНПР проявил несговорчивость, последовал указ Б. Н. Ельцина об изъятии из ведения профсоюзов Фонда социального страхования, на счету которого находились почти все профсоюзные деньги.[1019]

«В прессе и в близких к правительству кругах» появились сведения, что Кремль рассматривает вопрос о необходимости «роспуска центральных органов ФНПР вплоть до прекращения деятельности всех профсоюзов этой системы, конфискации их имущества и собственности, а также запрещения сроком на год любых забастовок и коллективных акций протеста».[1020]

Не ранее 23-го — не позднее 24 сентября руководство ФНПР собралось в Балашихе, чтобы здесь, вдали от посторонних глаз, обсудить дальнейшую тактику Рассматривался и вопрос о всеобщей политической стачке. И вот тут руководитель столичных профсоюзов М. В. Шмаков заявил, что московские рабочие не хотят бастовать. Подобную же позицию занял лидер петербургских профсоюзов Е. И. Макаров.[1021]

Ситуация в Москве и Петербурге действительно была непростая. Во время апрельского референдума из 4,4 млн. москвичей явившихся к урнам, против досрочного переизбрания президента проголосовали 2,8 млн. чел., то есть почти две трети избирателей, доверие его политике выразили 3,1 млн., а доверие самому президенту 3,3 млн., в то время как за досрочное переизбрание парламента проголосовали 1,9 млн., а в его поддержку высказались только 0,8 млн. человек.[1022]

Однако нельзя не учитывать, что 1,7 млн. москвичей занимали в отношении парламента нейтральную позицию, 2,5 млн. проигнорировали референдум.[1023] Поэтому он показал не только то, что парламент не пользуется поддержкой большинства жителей столицы, но и то, что большинство из них не поддерживают президента и его политику.

Такая же картина наблюдалась и в Петербурге.[1024]

Исходя из этого, можно утверждать, что судьба парламента во многом зависела от того, сумеет ли он объединить вокруг себя всех своих сторонников (а их было в столице около миллиона), сумеет ли он привлечь на свою сторону колеблющихся москвичей.

Поэтому М. В. Шмаков и Е. А. Макаров явно «поторопились» со своим заявлением. И если Кремль вел «работу» с кем-то из лидеров профсоюзов, то, видимо, прежде всего с ними.[1025]

Была сделана попытка обсудить вопрос о всеобщей стачке с представителями отраслевых профсоюзов. Ссылаясь на настроения рабочих, они тоже в своем большинстве отказались поддержать эту идею. По словам И. Е. Клочкова, такое развитие событий было для него шоком. Тогда впервые у него возникло желание подать в отставку.[1026]

Еще менее Белый дом мог рассчитывать на другие профсоюзные организации. 27 сентября «экстренная конференция объединения профсоюзов России (Соцпроф)» призвала свои организации «воздержаться от участия в каких-либо всеобщих политических стачках», а «Конфедерация свободных профсоюзов России (КСПР)» открыто выразила поддержку Б. Н. Ельцину.[1027]

Это свидетельствует о том, что, призывая к всеобщей стачке, А. В. Руцкой не имел поддержки массовых общественных организаций.

Когда я обратился к бывшему тогда редактором газеты «Коммунист Ленинграда», В. М. Соловейчику с вопросом, поступали ли в эти дни из Москвы в Питер какие-либо директивы об организации всеобщей стачки, он ответил: не помню.[1028] Подобный же ответ дал мне и один из активистов профсоюзного движения в Питере Д. В. Лобок.[1029]

По свидетельству И.В. Константинова, он участвовал в каком-то обсуждении вопроса о всеобщей стачке, но не помнит, чтобы оно завершилось созданием штаба по ее подготовке. Во всяком случае, он, лидер ФНС, в него не входил.[1030]

Во время этого обсуждения И. В. Константинов попросил, чтобы ему были даны полномочия Верховного Совета на организацию стачки в Москве. В таком случае он обещал вывести рабочих на улицы. В этой просьбе руководство парламента ему отказало, так как главные свои надежды Р. И. Хасбулатов возлагал на переговоры.[1031]

Подобной же была позиция руководства Белого дома и в отношении армии.

Как вспоминала С. Умалатова, «после 22 сентября офицерам, дежурившим при Руцком, звонили из воинских частей, предлагали помощь, боевую технику, которую хотели выставить вокруг Белого дома», но «на это Руцкой отвечал: „Нет необходимости“. „Рассказывали и о том, как прибывали к руководителям парламента и А. В. Руцкому посланцы воинских частей с решениями офицерских собраний в поддержку конституции“.[1032]

По свидетельству питерского журналиста Ю. А. Нерсесова, в первые дни офицеры и генералы шли с предложениями своих услуг в Белый дом „косяками“, но от их услуг отказывались.[1033] Свидетелем одной из таких сцен был Н. С. Афанасьев. В его присутствии неизвестный ему генерал-майор предлагал выделить для охраны Белого дома роту на бронемашинах, но А. В. Руцкой заявил: „Пока не надо“.[1034]

„Люди поддержали нас, — вспоминает В. А. Ачалов, — Последовали звонки из воинских частей. Находились горячие головы, готовые выступить немедленно, прибыть в Москву с оружием. Я им советовал не принимать никаких мер. В стране не должно было быть беспорядков. В момент, когда начинается двоевластие, любой эксцесс может привести к трагическим последствиям“.[1035]

„Генерал Ачалов, — утверждает В. Домнина, — которому на пятый день блокады удалось связаться по радио с войсками, уговаривал их не идти на подмогу парламенту“, так как опасался гражданской войны.[1036]

2 октября в интервью „Московским новостям“ В. А. Ачалов заявил: „Руцкой приказал мне принять все меры, чтобы не спровоцировать раскол в армии… Наши люди разъехались по воинским частям, командиры которых были готовы вывести войска на улицу и предупредили их, чтобы они этого не делали. Я военный человек и понимаю, что раздел армии на „наших“ и „ненаших“ неминуемо ввергнет страну в гражданскую войну“.[1037]

„Мне, — утверждает А. Ф. Дунаев, — лично звонили многие начальники областных УВД и спрашивали, нужны ли войска. Я просил их войска не посылать, а наводить порядок на местах. Спокойствие провинции — это, я считаю, главное, чего добились расстрелянный Верховный Совет и я лично“.[1038]

В беседе со мною 29 августа 2006 г. А. Ф. Дунаев не только подтвердил это, но и заявил, что свою задачу он видел прежде всего в том, чтобы не допустить гражданской войны. „Вы не верили в возможность победы парламента?“ — поинтересовался я. „Нет, — ответил Андрей Федорович, — если бы началась гражданская война, народ в своем большинстве поддержал бы Белый дом, а не Кремль.[1039]

Тогда получается, что те обращения к армии, с которыми В. А. Ачалов, А. В. Руцкой и Р. И. Хасбулатов выступили 22 и 23 сентября имели чисто декларативный характер.

Но дело не ограничивалось этим.

„Ни руководство Верховного Совета, ни и. о. Президента, ни вновь назначенные руководители Министерств, — пишет один из защитников Белого дома, — не приложили усилий для организации целенаправленного сопротивления режиму“, более того, они даже не пытались хоть как-то организовать своих сторонников, приходивших к Белому дому“.[1040]

По некоторым данным, за день 23 сентября „через площадь“ у Белого дома прошло около 150 тысяч человек.[1041] Однако никто не вел с ними работы и даже не попытался использовать их как „армию поддержки“ парламента. Люди приходили и уходили, в результате около 21.00 здесь перед Домом Советов находилось всего лишь около 12 тысяч человек, меньше, чем накануне.[1042]

Белый дом не использовал даже те инициативы, которые шли снизу. Оставленные без организации люди, приходившие к Дому Советов, сами стали создавать „цепочки оповещения“ друг друга для передачи информации и для экстренного сбора на Краснопресненской набережной.[1043]

Разогнав парламент, Б. Н. Ельцин и его окружение сразу же начали идеологическую войну против Белого дома, обрушив на население страны потоки дезинформации. Одновременно был прекращен выход в эфир телевизионной программы „Парламентский час“, отключено „Парламентское радио“.[1044] И если 23-го подготовленный накануне номер печатного органа Верховного Совета „Российской газеты“ вышел в свет, то с 24-го газета выходить перестала.[1045]

Между тем, как пишет В.И. Анпилов, в руках парламента оставались „огромные издательские возможности типографии Верховного Совета“. Их можно было использовать для контрпропаганды. Однако они „использовались только для распечатки многочисленных резолюций, принимаемых Съездом депутатов Верховного Совета. О массовом издании листовок для москвичей никто не думал, хотя, как мне говорили рабочие типографии, они готовы были выполнить любое задание в любое время суток“.[1046]

Это не совсем так.

„От имени и. о. президента, парламента, отдельных депутатов, политических организаций оппозиции, — вспоминает В. Л. Шейнис, — один за другим следовали призывы к рабочим, трудовым коллективам, военным, молодежи, студентам, женщинам, ученым Академии наук, работникам министерств, отдельным москвичам, к прихожанам православных храмов и т. д. — кажется, не была забыта ни одна категория граждан“.[1047]

Призывы облекались в форму листовок.[1048] Однако, по свидетельству В. И. Анпилова, до адресатов они не доходили: „…Наши пропагандисты у проходных ЗИЛа, АЗЛК, металлургического завода „Серп и Молот“, — пишет он, — обнаружили, что московские рабочие судят о конфликте вокруг Верховного Совета только по передачам проельцинского телевидения“.[1049]

Из этого В. И. Анпилов делал вывод, что листовки печатались в слишком малом количестве. „Трудовая Россия“ потребовала увеличить тираж листовок. Но отклика со стороны руководства парламента это требование не получило.[1050]

Между тем находившийся в эти дни в Белом доме петербургский журналист Юрий Аркадьевич Нерсесов обратил внимание на то, что типография Верховного Совета печатала листовки в огромном количестве. Некоторые кабинеты в буквальном смысле этого слова ломились от них. Однако вместо того, чтобы распространять листовки по городу, чтобы отправлять их в провинцию, Верховный Совет ограничивался только тем, что раздавал их митингующим возле Белого дома.[1051]

„Никто, — пишет А. И. Колганов, — всерьез“ не пытался „превратить тысячи митингующих на площади в распространителей листовок, что могло резко поднять эффект листовочной кампании“.[1052]

Получается, что кто-то лишь делал вид, что ведет агитационную работу. Между тем от этой агитации во многом зависела и судьба объявленного на 26-е общемосковского митинга, и судьба назначенной на 27-е всеобщей политической стачки, и судьба самого парламента.

В то же время руководство парламента становится на путь дезинформации, которая превращается в своеобразный допинг для поддержания настроений среди сторонников Верховного Совета.

Так, не ранее 24-го — не позднее 25 сентября в своем обращении к силовым ведомствам А. В. Руцкой в полном противоречии с действительностью заявил: „Нас поддерживает Сибирский военный округ, Приволжский военный округ, Ленинградский военный округ. Уже десятки дивизий, частей и соединений заявили протест против антиконституционных действий“.[1053]

А в ночь с 24 на 25 сентября Ю. М. Воронин сообщил, что „к Дому Советов пришел большой отряд офицеров и солдат“ и он решил развернуть полевые кухни. Кроме того, добавил оратор, поступила масса телеграмм и телефонных звонков от военнослужащих, решивших выступить на защиту ВС». Очень скоро выяснилось, что это тоже была дезинформация.

Когда Р. И. Хасбулатов спросил В. А. Ачалова, «где же обещанные им войска, генерал парировал: „Там же, где и ваши обещанные трудовые коллективы“».[1054]

Глава 3

БЛОКАДА БЕЛОГО ДОМА

НАЧАЛО БЛОКАДЫ

Днем и вечером 24 сентября «у троллейбусной остановки „Площадь Свободной России“, — вспоминает А. Залесский, — перед кордоном милиции толпился народ. К Дому Советов не пускали. Свет в здании, кажется, тогда еще не был отключен полностью: некоторые окна светились, а на набережной у парадной лестницы развевались красные и черно-желто-белые монархические флаги, под которыми шевелились едва заметные в наступающей темноте фигурки людей. Шел митинг… Было холодно, время от времени хлестал короткий, но сильный дождь».[1055]

Ночь с 24 на 25-е была холодной. Дул пронизывающий ветер. Оставшиеся у Белого дома люди грелись у костров. После истекшего срока ультиматума ждали штурма. Радио «Свобода» сообщило, что он планируется между 6 и 8 часами утра. В половине пятого за баррикадами появилась колонна военных грузовиков. Была объявлена тревога. Напряжение достигло предела. Однако машины проехали мимо и скрылись за гостиницей «Мир».[1056]

Если появившееся 24-го возле Белого дома оцепление первоначально имело символический характер и к зданию парламента можно было пройти без особого труда, то 25-го милиция заблокировала уже все проходы к Белому дому.[1057] Как отмечали очевидцы, «всех выпускают, но назад не пускают».[1058] Именно этим днем следует датировать начало блокады Дома Советов.

25 сентября Б. Н. Ельцин подписал указ «Об ответственности лиц, препятствующих проведению поэтапного конституционного режима». Согласно указу, таковых следовало увольнять со всех должностей.[1059]

Тогда же В. Ф. Ерин потребовал от своих подчиненных «не выполнять указания Верховного Совета, исполняющего обязанности президента России (Руцкого) и его министра внутренних дел (Дунаева)», а также запретил сотрудникам МВД «встречаться с депутатами». Здание МВД взял под охрану спецназ.[1060]

25-го завершилось формирование Добровольческого полка. В 16.00 на набережной под телекамеры отечественных и иностранных корреспондентов состоялось его построение. «На построении, — пишет И. Иванов, — встретился с секретарем Президиума, одновременно являвшимся помощником Хасбулатова. Относительно молодой генерал-лейтенант крайне мрачно охарактеризовал все, что делалось руководством. В его глазах сквозила безнадежность».[1061]

Когда вечером 25-го около 20.30 уже известный нам Э. 3. Махайский вышел на Дружинниковскую улицу, оказалось, что здесь, как и утром, «всех выпускают, но к зданию Верховного Совета никого не пропускают». Однако милицейские заслоны стояли главным образом на самой улице. Поэтому дворами к Белому дому еще можно было пройти. Вечером у стен Дома Советов находилось «не более 7 тыс. человек», днем, по некоторым данным, на митинге было «максимум 18–20 тыс. человек».[1062]

Около 21.30, через мегафоны «Трудовой России» депутат Ребриков объявил, что «в штаб обороны Верховного Совета» поступили сведения о появлении в мэрии «спецназовской команды „К“», находящейся в подчинении М. И. Барсукова. Поэтому следует ожидать провокаций и штурма здания парламента.[1063]

В 23.00 в Белом доме появились «перебежчики». Они тоже принесли информацию о готовящемся штурме. Через полчаса эту информацию подтвердил С. Глазьев, после чего Р. И. Хасбулатов принял В. А. Агафонова и Ю. М. Воронина, около 24.00 встретился с В. А. Ачаловым, а с 24.50 до 00.10 совещался с А. В. Руцким.[1064]

После этого с 1.00 до 2.00 Р. И. Хасбулатов уединился и занялся составлением плана необходимых действий. Однако ничего, кроме совещаний, консультаций и координации, не намечалось. Единственно, что было новым, — это апелляция к международному общественному мнению. С этой целью в 2.00-2.30 спикер дал интервью CNN, в 2.30 выступил по радиостанции с обращением к москвичам, а затем в 2.40-2.50 на всякий случай перешел в штабное помещение Руцкого.[1065]

Вечером 25-го, когда напряжение в Белом доме стало усиливаться, неожиданно появились сведения, будто бы на одном из подмосковных военных аэродромов в состоянии постоянной готовности находятся несколько самолетов, которые охраняет ГУОП.[1066] Из этого несложно было сделать вывод, что Б. Н. Ельцин не уверен в прочности своего положения. В ту же ночь с 25-го на 26-е к стенам Белого дома кто-то принес информацию, что на сторону парламента перешли Балтийский, Северный и Тихоокеанский флоты. Грянуло «Ура!».[1067]

«В семь часов утра, — вспоминает Ю. И. Хабаров, — включили трансляцию и зачитали Заявление первого заместителя Президиума Верховного Совета РФ Ю. М. Воронина „О получении ВС РФ телеграммы от Северного военно-морского флота“, в которой сообщалось о поддержке Северным флотом всех решений Верховного Совета. В телеграмме также содержалось предупреждение генералу МВД Панкратову об его ответственности за действия против защитников Дома Советов. Было сообщено, что телеграмму подписал капитан 1-го ранга Смирнов. Последние слова телеграммы потонули в аплодисментах и возгласах всех присутствующих. Лица радостных людей излучали свет — еще бы, оправдываются самые лучшие ожидания и надежды — армия и флот переходят на сторону Конституции и заявляют о своей поддержке».[1068]

Однако наступило утро. А вместе с ним пришло и разочарование. Оказалось, это была очередная дезинформация.[1069]

26 сентября в 7.00 Р. И. Хасбулатов отметил в своем «рабочем дневнике»: если бы Б. Н. Ельцин отменил указ № 1400, «я тут же ушел в отставку».[1070]

Многие ожидали, что в воскресенье 26 сентября в Москве состоится смотр сил сторонников Кремля и Белого дома.

У Белого дома народ стал собираться с утра. Однако к назначенному времени — 12 часам — количество митингующих составило не более 20 тыс. человек.[1071] Попытка собрать общемосковский митинг протеста не увенчалась успехом. И это несмотря на то, что в столице было около 800 тысяч сторонников парламента. Становилось очевидно, что останется без поддержки и призыв к всеобщей политической стачке с 27 сентября.

Обращаясь позднее к редакции «Литературной России» и объясняя причины поражения парламента, Р. И. Хасбулатов указывал на предательство директорского корпуса, стоявшего за спиной «Гражданского союза». «Знаете ли вы, что директора заводов в Москве, которые обливали слезами кабинеты Российского Парламента с жалобами на Правительство и Президента вплоть до 21 сентября 1993 г., закрыли заводские ворота и на пушечный выстрел не подпускали парламентариев, депутатов Моссовета, райсоветов, представителей партий и т. д.? Директора не хотели рисковать».[1072]

«Не хотели рисковать» не только «красные директора». «…Многие влиятельные люди, — пишет бывший спикер, — думали только о своей карьере, профсоюзы забыли, что они профсоюзы, лидеры общественного мнения испугались, запрятались кто куда… Общество само отдало на растерзание свой Парламент».[1073]

А что делал для мобилизации своих сторонников Белый дом?

Мои попытки найти организаторов общемосковского митинга не увенчались успехом, хотя я обращался и к Г. А. Зюганову как лидеру КПРФ, и к И. В. Константинову как лидеру ФНС, и к И. Е. Клочкову как лидеру ФНПР, и к Р. И. Хасбулатову как спикеру.

Днем 26-го, после того, как провал общемосковского митинга стал очевиден, Р. И. Хасбулатов провел несколько встреч, на которых звучал один и тот же мотив: надо поднимать Москву, надо поднимать регионы.[1074]

В тот же день решил вывести на улицы Москвы своих сторонников Б. Н. Ельцин. Чтобы привлечь больше народа, утром возле Манежа под руководством М. Ростроповича состоялся концерт. После этого митингующие построились в колонну и в 14.30 с транспарантами: «Борис, ты снова прав!», «Не мешайте Правительству России», «Позор Верховному Совету» под звуки духового оркестра, исполнявшего «Варяга», направилась «от Манежной площади в сторону Моссовета». Сначала демонстранты скандировали: «Ель-цин! Ель-цин!», «Ель-цин! Мы с то-бой!», а когда подошли к Моссовету, стали скандировать: «До-лой Мос-совет!». По имеющимся сведениям, на митинг, который открылся в 15.00, собралось около 25 тысяч человек.[1075]

По мнению Э. 3. Махайского, «с наибольшим энтузиазмом толпа встретила выступления В. Оскоцкого и В. И. Новодворской».

Заявив, что Белый дом стал бастионом «красно-коричневых», которые способны лишь на разрушение, а не созидание, и напомнив, что среди сторонников Кремля «лучшие люди России», такие как М. Л. Росторопович и А. И. Солженицын, В. Оскоцкий призвал: «Следует запретить все коммунистические партии — от КПРФ до анпиловской и лже-патриотов, а также все их издания: „Правду“, „Советскую Россию“, „День“ и другие фашистские газеты и журналы».[1076]

«Надо потребовать, — как всегда решительно заявила В. И. Новодворская, — чтобы дивизия Дзержинского и армия поддержали Президента. В лице Верховного Совета народ избрал недостойную власть, а в лице Президента Ельцина Россия выбрала себе защиту. Надо, чтобы новое Федеральное собрание приняло решение не выбирать нового Президента, а оставить Ельцина до окончания срока его полномочий. Явлинскому не быть Президентом России. Коммунистическая идеология должна быть запрещена, чтобы в этой свободной стране коммунисты не могли принимать участие в выборах органов власти».[1077]

Если рассматривать оба митинга как смотр сил, можно сделать два вывода. Во-первых, подавляющее большинство москвичей занимало нейтральные или же пассивные позиции. А во-вторых, соотношение сил между сторонниками парламента и президента среди активной части жителей столицы было примерно одинаковым.

26-го было сделано несколько попыток начать переговоры. Днем В. А. Агафонов встретился с Ю. М. Лужковым и обсудил возможность прекращения блокады.[1078]

По свидетельству А. В. Руцкого, «после 15 часов» к нему пришел С. В. Степашин. Он предложил ему не только покинуть Белый дом, но и увести оттуда людей.[1079] Сергей Вадимович подтверждает, что пытался уговорить А. В. Руцкого уйти вместе с ним, однако тот отказался.[1080]

Не успел С. В. Степашин уехать, как из Белого дома «исчез» В. П. Баранников. Позднее стало известно, что он ездил на Старую площадь и там встречался с В. С. Черномырдиным.

Стало также известно, что эту встречу организовал С. В. Степашин. Во время своего пребывания в Белом доме он, оказывается, беседовал не только с А. В. Руцким, но и с В. П. Баранниковым.[1081] По свидетельству Н. В. Андрианова, Сергей Вадимович и Виктор Павлович встретились очень тепло, кажется, даже обнялись.[1082]

О цели и результатах поездки В. П. Баранникова на Старую площадь до сих пор ничего неизвестно. Если верить средствам массовой информации, В. П. Баранников заверил премьера в своей лояльности Кремлю,[1083] однако сам В. П. Баранников категорически отрицал это.[1084]

«…Когда Баранников явился к Черномырдину, — вспоминал В. Ф. Шумейко, — я присутствовал при начале их разговора. Баранников сказал Черномырдину: „Цель моего пребывания в Белом доме — вывести оттуда всех там засевших и таким образом прекратить противоборство. Обещаю вам сделать это“. Его замысел Черномырдин одобрил».[1085]

По другим данным, во время этого разговора В. П. Баранников «заявил, что единственной целью его пребывания в Доме Советов Российской Федерации является „помощь наведению порядка“: контроль за сбором оружия и освобождение здания Верховного Совета от находившихся там лиц.[1086] С. В. Степашин утверждает, что В. П. Баранников заявил: „Я пришел в Белый дом, чтобы не допустить кровопролития, решить вопрос о сдаче оружия. Как только это будет сделано — сразу ухожу“.[1087]

Соответствуют ли эти сведения действительности, мы не знаем. Но известно, что свой визит на Старую площадь В. П. Баранников не согласовал ни с А. В. Руцким, ни с Р. И. Хасбулатовым.[1088] А когда спикер узнал о нем и поинтересовался о его цели, ответил, что хотел якобы устроить ему встречу с премьером.[1089] По свидетельству А. В. Руцкого, когда он „спросил Баранникова, кто и с какой целью его туда посылал“, тот „ответил, что решение принял сам и визит имел „разведывательный характер““.[1090]

Оба объяснения вызывают сомнение.

Если верить А. Ф. Дунаеву, отправляясь на Старую площадь, министр безопасности поставил в известность об этом только его. На мой вопрос: какова была цель этой встречи, Андрей Федорович ответил, что обсуждалась возможность мирного выхода из кризиса, „нулевой вариант“.[1091] Однако если бы это действительно было так, скрывать свою поездку от спикера и и. о. президента не имело смысла. Поэтому вопрос о том, зачем В. П. Баранников ездил на Старую площадь, следует считать открытым.

На следующий день журналист В. Виноградов взял у В. П. Баранникова интервью и поинтересовался слухами о том, будто бы тот специально „заслан“ в Белый дом и играет здесь роль „троянского коня“. На это Виктор Павлович ответил: „Я здесь нахожусь не для подрыва изнутри, как инспирирует радио, а чтобы воспрепятствовать применению оружия, чтобы не пролилась кровь с обеих сторон“.[1092]

Поразительно! Министр безопасности не отмежевался от политики Кремля, ни слова не сказал о том, что он пришел в Белый дом для защиты Конституции.

Мог ли он „воспрепятствовать“ использованию оружия Белым домом? Несомненно. Могли он „воспрепятствовать“ применению оружия Кремлем? Никоим образом. Следовательно, он мог предотвратить пролитие крови только с одной стороны.

Что должно было последовать за этим инцидентом? Немедленная отставка В. П. Баранникова. Однако не было начато даже служебное расследование данного эпизода![1093]

В то же воскресенье около 21.00 в Белый дом пожаловал Г. А. Явлинский, а в 22.00 Ю. М. Воронину позвонил В. С. Черномырдин. Ю. М. Воронин изъявил согласие на переговоры, но поставил условие: „Включите свет, дайте воду“.[1094]

Едва только Юрий Михайлович проинформировал об этом предложении спикера, как в 23.00 снова появилась информация, будто бы „на военном аэродроме „Кубинка' в 15-минутной готовности на вылет“ находятся два самолета ИЛ-76. Затем произошла „утечка“ информации из МИДа о подготовке не планировавшегося ранее визита Б. Н. Ельцина в Финляндию, причем в „частном порядке“.[1095]

Сейчас очевидно, что это была очередная дезинформация, но тогда многие относились к подобным сведениям с доверием.

Еще 25 сентября Б. Н. Ельцин подписал распоряжение о необходимости усилить оцепление вокруг Белого дома. Сразу же последовал соответствующий приказ В. Ф. Ерина, 26 сентября подобный же приказ отдал „бывший начальник ГУВД г. Москвы Панкратов В. И.“.,[1096] Поэтому если первоначально „просочиться“ через оцепление вокруг Белого дома было можно[1097] то к концу воскресного дня оцепление усилили в несколько раз.[1098]

Несмотря на это, дворами люди продолжали пробираться к Белому дому. Когда около 21.00 здесь появился Э. 3. Махайский, он насчитал перед парламентом около 5 тысяч человек. Из них на ночную вахту осталось „не более 2 тысяч“, в два раза меньше, чем в предыдущую ночь.[1099]

По воспоминаниям Э. 3. Махайского, „примерно в 22.00 в районе 20-го подъезда, появились Анпилов и Уражцев“, а „в начале первого ночи“ неожиданно на балконе Белого дома из громкоговорителя раздался голос В. А. Ачалова“. Он сообщил, „что по поступившим к ним сведениям Ельцин и его команда приняли решение“ между 3 и 4 часами очистить „территорию перед Домом Советов от собравшихся там защитников“ и силами ОМОНа штурмовать само здание Дома Советов. В. А. Ачалов „предложил покинуть территорию пожилым людям, женщинам и всем, кто этого пожелает. Остающихся призвал к бдительности“.[1100]

„Стали обсуждать услышанное, — пишет Э. 3. Махайский. — Было понятно, что если действительно начнется штурм, то невредимым отсюда мало кто уйдет: либо убьют, либо ранят (искалечат), либо арестуют — а значит изобьют. Даже некуда отходить, так как весь периметр оцеплен. А наступать, скорее всего, будут со стороны Конюшковской… Никто не храбрился. Все понимали, какой опасности подвергаются, но реагировали на возможную опасность по-разному. Одни возбудились и стали много говорить. Другие наоборот — ушли в себя и молчали, лишь изредка подавая реплики“.[1101]

По свидетельству Э. 3. Махайского, „люди начали „вооружаться“. Кто был непосредственно на баррикадах, вооружались прутами из арматуры и обрезками металлических труб и готовили „зажигательные бутылки“… Не приписанные ни к какому отряду стали делать дубинки из досок и искать что-либо металлическое. Все стали собирать камни, кирпичи, куски асфальта и штукатурки“.[1102]

„Примерно в час ночи, — вспоминает Э. 3. Махайский, — было отключено наружное освещение на территории вокруг Верховного С<овета> (В САМОМ В<ЕРХОВНОМ> СОВЕТЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО БЫЛО ОТКЛЮЧЕНО ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ В ПЯТНИЦУ, НО НЕКОТОРЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ ОСВЕЩАЛИСЬ ОТ АВАРИЙНОГО ДВИЖКА).“ Во дворе все погрузилось в темноту. Видны были только костры и силуэты людей возле них. Фонари светились лишь на Конюшковской улице. Наступило тревожное ожидание чего-то неизвестного. Однако в полной темноте просидели недолго — освещение включили через 4–5 минут. Мы стали гадать, что бы это значило. Пришли к выводу: эмвэдэшники проверяли рубильники на отключение, чтобы знать, какой из них дергать перед началом штурма, дабы не ошибиться… Вскоре с Девятинского переулка пришли „лазутчики“, сообщившие, что где-то там во дворах они якобы видели на грузовых машинах прожектора, которые будут использованы во время штурма для ослепления людей, собравшихся у Белого дома».[1103]

Затем наружное освещение появилось снова, а «во втором часу ночи» по громкоговорителям прозвучал приказ по Добровольческому полку о построении. «Численность построившихся» составляла «примерно 550–600 человек». «Вооружения никакого, — констатирует очевидец. — Лишь у кадровых офицеров, командовавших взводами-ротами, были автоматы».[1104]

По свидетельству В. И. Хоухлянцева, когда полк построился, В. А. Ачалов дал команду взять Белый дом в каре и таким образом окружить его «живым кольцом». Было очевидно, что в случае штурма все находившиеся в «живом кольце» первыми попадут под пули. Поэтому командиры батальонов отказались выполнять этот приказ и направили своих бойцов «в скверики окружающие Верховный Совет».[1105]

Прошло еще немного времени. И «в три часа ночи, — вспоминает Э. 3. Махайский, — неожиданно включили трансляцию из зала заседаний Съезда. Депутаты решили вести Съезд ночью. Видимо им, как и нам, тоже было страшно, а выступления на Съезде отвлекали от нехороших мыслей как их, так и нас. Преследовалась, наверное, и другая цель — оказать давление на эмвэдэшников. Ведь в ночной тишине выступления, транслировавшиеся через громкоговорители, были слышны чуть ли не на Садовом кольце».

Народные депутаты обсуждали вопрос: что делать дальше.[1106] По свидетельству Э. 3. Махайского, «между 3 и 4 часами утра по Конюшковской улице, до этого пустынной, вдруг заездили легковые автомобили (на Девятинский переулок и обратно в сторону моста). На баррикадах насторожились. Командиры из Союза офицеров попросили „беспризорные' группы у костров подтянуться в тыл баррикадам, выходящим на Конюшковскую улицу, чтобы создать „многоэшелонированную“ оборону“.[1107]

„В седьмом часу утра, — пишет Э. 3. Махайский, — на баррикадах появился Алкснис… Он рассказал, что в воскресенье Ельцин вызвал к себе Лужкова и потребовал освободить территорию и здание Верховного] С<овета> к понедельнику…Было дано соответствующее указание Ерину, тот, в свою очередь, дал устный приказ нижестоящим командирам на проведение штурма, но те потребовали письменного приказа… Ночью в расположение командования МВД (гостиница „Мир“) приезжал то ли Филатов, то ли кто-то другой из верхнего начальства и уламывал командиров, но те стояли на своем“.[1108] С<овета> к понедельнику…Было дано соответствующее указание Ерину, тот, в свою очередь, дал устный приказ нижестоящим командирам на проведение штурма, но те потребовали письменного приказа… Ночью в расположение командования МВД (гостиница „Мир“) приезжал то ли Филатов, то ли кто-то другой из верхнего начальства и уламывал командиров, но те стояли на своем“.[1109]

Около 7.00 на балконе возле 14-го подъезда появились депутаты С. Горячева, И. Константинов, Н. Павлов и некоторые другие. Они поблагодарили находившихся у стен Белого дома людей „за стойкость и мужество“ и заявили, что не пойдут „на компромисс с исполнительной властью“.[1110]

О том, что в ночь с 26 на 27 сентября руководство Белого дома действительно ожидало штурма, свидетельствует следующий факт. Вечером 26 сентября оперативному дежурному МВД позвонил по спецтелефону человек, представившийся министром внутренних дел А. Ф. Дунаевым. Он сообщил, что ему известно о готовящемся штурме Белого дома, и предупредил, что сторонники парламента будут вынуждены открыть ответный огонь. В 2.30 тот же человек позвонил вторично и заявил, что „защитникам Белого дома розданы пулеметы“.[1111]

В связи с этим заслуживает внимания свидетельство бывшего тогда заместителем командира группы „Вымпел“ генерал-майора Валерия Круглова: „Первоначально штурм Белого дома, — утверждает он, — был запланирован на неделю раньше. Операцию было поручено возглавить мне. Мы уже сидели „на чемоданах“, в полной боевой готовности. Вдруг, за 15 минут до выезда, команда: штурм отменяется“.[1112]

Заслуживают внимания и воспоминания командира группы „Альфа“, Героя Советского Союза генерал-майора Геннадия Николаевича Зайцева: „26 сентября, где-то около шестнадцати часов, мы получили команду срочно выехать в сторону Краснопресненской набережной. Никаких объяснений нам никто не давал, за исключением туманной фразы, что „ожидаются прорывы из Белого дома“. При этом никакой боевой задачи нам не поставили, так что наша поездка была со всех точек зрения бессмысленной. Мы пробыли у Дома Советов до 22.30, после чего отбыли на базу, так и не получив никаких распоряжений“.[1113]

Имеются также сведения, что „в ночь на 27 сентября“ из проезжающей машины снова был „обстрелян штаб ОВС СНГ“. Правда, на этот раз никто не пострадал.[1114] По всей видимости, эту провокацию собирались использовать в качестве повода для штурма, но в самую последнюю минуту дали отбой.

По свидетельству Д. О. Рогозина, когда днем 27 сентября он побывал в „Останкино“, выяснилось, что накануне штурма ждали и там.[1115]

ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

„27 сентября 1993 года, — читаем мы в материалах Комиссии Т. А. Астраханкиной, — по решению Министерства внутренних дел Российской Федерации для руководства и координации действий служб и подразделений милиции и внутренних войск[1116] образован оперативный штаб ГУВД Москвы под руководством генерал-майора Панкратова В. И., с местом дислокации в расположенной рядом с Домом Советов Российской Федерации гостинице „Мир““.[1117]

Именно в этот день, 27-го, правительство решило перейти к полной блокаде Белого дома. В принятом им постановлении говорилось: „Незамедлительно… предусмотреть полное ПРЕКРАЩЕНИЕ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ систем жизнеобеспечения „Белого дома“: продуктовое снабжение, электроснабжение, водоснабжение, канализация, отопление и любые каналы связи. Прекратить все возможные связи защитников „Белого дома“ с внешним миром. Поставить бетонные заграждения“.[1118]

Одновременно, „начиная с 27 сентября 1993 года, — пишет Т. А. Астраханкина, — подразделения ОМОНа развязали на улицах Москвы настоящий террор против граждан, вставших на защиту Конституции и парламента“.[1119]

Одно из первых столкновений произошло около 12.00, когда навстречу двигавшемуся от станции метро „Баррикадная“ к Белому дому потоку людей направились народные депутаты „во главе со Светланой Горячевой и Виктором Аксючицем“.[1120]

А в это время в Петербурге на Крестовском острове собрались представители 41 из 87 регионов. Кроме того, 10 регионов прислали телеграммы с изложением своих позиций.[1121]

По свидетельству Андрея Владимировича Федорова, бывшего помощником исполняющего обязанности президента, „Руцкой направил в С.-Петербург на встречу представителей регионов свои… предложения“.[1122] Они сводились к следующему: а) отмена указа № 1400 и всех связанных с ним документов, б) отстранение на основании действующей Конституции Б. Н. Ельцина от власти, в) сохранение до выборов за правительством только оперативного управления экономикой, в) создание Контрольного совета субъектов Федерации, г) проведение в январе — марте 1994 г. под наблюдением Контрольного совета и Конституционного суда одновременных выборов парламента и президента.[1123]

Совещание призвало субъекты Федерации взять развитие событий под свой контроль и с этой целью до 1 октября созвать Совет Федерации. Высказавшись за необходимость досрочных и одновременных перевыборов парламента и президента, участники совещания предложили съезду народных депутатов в случае достижения согласия по этому вопросу самораспуститься и до выборов передать Совету Федерации свои полномочия.[1124]

В тот же день руководство „Демократической России“ обратилось к Б. Н. Ельцину с предложением отвергнуть „нулевой вариант“,[1125] а Б. Н. Ельцин подписал указ „О функционировании органов исполнительной власти в период поэтапной конституционной реформы“ и высказался против проведения одновременных выборов.[1126]

Когда вечером 27-го около 22.30 уже известный нам Э. 3. Махайский направился к Белому дому, шел дождь.

„На „главной проходной“, то есть на Дружинниковской улице, — пишет он, — плотное оцепление и во „двор“ не пропускают. Пошел закоулками, но и там везде оцепление. Даже в Предтеченском переулке, где милиции в предыдущие дни не было. На ул. Заморенова, ближе к Предтеченскому переулку, тринадцать бортовых автомобилей и автобусов с ОМОНом. Судя по говору и репликам — иногородние“.[1127]

После этого Э. 3. Махайский вернулся к „главной проходной“. „Там, — вспоминает он, — вроде бы и не пропускают, но народ каким-то образом просачивается вдоль стены жилого дома. Оказалось все просто. Майор в милицейской форме ходил вдоль барьеров и громко объявлял, что проход закрыт, а подчиненный ему сержант пропускал практически всех, кто подходил к темному углу возле дома и при этом заговорщически предупреждал: „Не все сразу. Проходит один человек с интервалом в одну минуту“. Но интервал этот, естественно, не соблюдался — проходили чаще. Майор же и другие милиционеры, стоявшие у барьеров, делали вид, что не видят всего происходящего“[1128]

Когда Э. 3. Махайский сумел добраться до Белого дома, у его стен он насчитал „не более 1 тыс. человек“. Поскольку шел дождь, то костры горели только под тентами, и многие люди толпились под балконом.[1129]

Около полуночи опять появились слухи о возможном штурме. Эти слухи дополнялись сообщениями, будто бы из Белого дома стали исчезать лица, которых считали „агентурой“ Кремля.[1130] После этого Дом Советов наглухо заблокировали.

Один из сторонников парламента, попытавшийся проникнуть туда уже далеко за полночь, вспоминает: „Посты во всех дворах и проходах, на уговоры не поддаются. Ссылаясь на приказ, не пропускают даже двоих мужчин в черных плащах, утверждающих, что идут из Кремля для переговоров. Вместе кружим от поста к посту — все напрасно. Льет дождь… Щель между гаражами! Забор, пустырь, еще забор, еще пустырь… Вот он, ДС, совсем рядом! А, черт! На пути — полный автобус солдат. Проходит патруль. А баррикада — так близко… Наблюдаю из-за кустов, укрываясь в темноте… Когда мы уходим, противник начинает огораживать Дом Советов баррикадами из автоцистерн и спиралями колючей проволоки“.[1131]

Операция по полному блокированию Белого дома началась 28 сентября около 5.30 утра.[1132] Прежде всего все подъезды и подходы к нему перекрыли пожарными, поливальными и другими машинами, а затем вдоль заграждений протянули „необычную“ колючую проволоку, как потом выяснилось, „спираль Бруно“.[1133]

„Это, — пишет А. Залесский, — не привычная с детства прямая ржавая проволока с тупыми колючками, а серебристая, в виде колец, стойкими лезвиями, которые, говорят, режут, как бритва. Похоже, импортная. Со стороны американского посольства проволоки нет: стыдно“.[1134]

Затем установили три кольца оцепления: милиция, омоновцы и солдаты в форме милиции из дивизии имени Дзержинского. По некоторым данным, в этот день к зданию Верховного Совета было стянуто около трети личного состава московской милиции.[1135]

Вспоминая эти дни, А. Залесский пишет: „Между баррикадами и передвижным железным ограждением, поставленным милицией, — нейтральная полоса. Сюда по молчаливому согласию можно выходить и нам и им. За этой полосой „их“ цепь — в бронежилетах, со щитами, дубинками, некоторые с автоматами. ОМОН в первые дни менялся каждые полтора часа, затем, наверное, из-за дождя, — каждые сорок минут. Интересно было наблюдать смену караулов: подходившая или отходившая (часто бегом) колонна, в плащах, с огромными четырехугольными белыми щитами и дубинками вместо мечей, напоминала сошедших с коней средневековых рыцарей-крестоносцев“.[1136]

„Основной пункт сосредоточения милиции и ОМОНа — читаем мы далее в воспоминаниях А. Залесского, — это гостиница „Мир“… Туда то и дело подъезжают милицейские машины и автобусы с подкреплением. Но потом эти силы стали подвозить на больших, крытых брезентом военных грузовиках“.[1137]

„Таким образом, — отмечает очевидец тех событий, — „великие демократы“ Ельцин и Лужков заключили нас в концлагерь. К нам никто пройти не может, от нас выпускают, но при этом пожилых обыскивают, а остальных отправляют для допроса в отделения милиции“.[1138] „Жители прилегающих к В<ерховному> С<совету> домов проходят по паспортам, а работники предприятий и контор, расположенных внутри кольца, — по пропускам“.[1139]

Когда позднее Комиссия Т. А. Астраханкиной попыталась установить, кто организовал эту блокаду, первый заместитель министра внутренних дел В. А. Васильев сообщил: „Документов, подтверждающих решения МВД России об ограничении доступа в здание Дома Советов Российской Федерации продовольствия и медикаментов, а также о временном запрещении движения транспорта и пешеходов в районе Дома Советов Российской Федерации и обещание лицам, находившимся в Доме Советов Российской Федерации и желавшим его покинуть, возможности свободного выхода из здания и с прилегающей к нему территории, в МВД России нет“.[1140]

После того как Белый дом оказался полностью блокирован, возник вопрос о том, как поддерживать связи с внешним миром. И тут, утверждает В. А. Ачалов, выяснилось, что „есть возможность передвигаться под Москвой по подземным коммуникациям. В этих тоннелях жило много беспризорных детей, которые и стали нашими проводниками. Один тоннель выходил на расположенный неподалеку от Белого дома стадион. Другой вел на Смоленскую площадь. Третий — к Дому торговли Хаммера. Еще один — к Киевскому вокзалу“.[1141]

Касаясь этой проблемы, А. А. Марков писал, что о наличии подземных коммуникаций ему стало известно гораздо раньше: „В первые же дни меня повергли в шок подвалы здания. Из-под Дома Советов в разные стороны и на разных уровнях расходились подземные ходы разного назначения. От целых тоннелей до малозаметных лазов. В любой момент по этим ходам мог прорваться в здание ельцинский спецназ. Они бы взяли Дом Советов без танков, орудий и пулеметов, без всякого шума. Мы бы не смогли отбить массированную внезапную атаку из-под земли“.[1142]

Поскольку первоначально подземелья привлекли внимание

A. А. Маркова только с точки зрения безопасности Белого дома, он ограничился тем, что выставил в подвалах посты, а в некоторых случаях имитировал минирование входных дверей.[1143]

Когда началась полная блокада Белого дома, подземные коммуникации стали окном во внешний мир. „По ним, — утверждает В. А. Ачалов, — мои люди ходили в разведку в различные воинские части, в военные ведомства. Приносили бесценную информацию обо всем, что замышлялось против нас“.[1144]

Именно тогда, то есть 28-го, А. А. Марков получил приказ B. А. Ачалова передать охрану подземных коммуникаций РНЕ.[1145] Может быть, дело заключалось в большей дисциплинированности баркашовцев? Ничего подобного. Вскоре после того как они взяли подвалы под свою охрану, ночная проверка установила, что их часовые спокойно спали на своих постах.[1146]

Значит, дело было не в дисциплине.

В тот же день в Кремле собрался Совет безопасности[1147] И состоялось совещание Б. Н. Ельцина с В. С. Черномырдиным, П. С. Грачевым, В. Ф. Ериным и Н. М. Голушко. Было решено предъявить Белому дому ультиматум и дать „последний срок сдачи оружия — 4 октября“.[1148]

Сразу после заседания Совета безопасности Генеральный прокурор В. Г. Степанков принял депутата Р. С. Мухамадиева и, частично проинформировав его о том, что обсуждалось на этом заседании, сказал: „Если хочешь знать, мы все тут всего лишь пешки… Течение событий не сможет изменить даже Ельцин. Он сам показался мне заложником. Значит, и ему так велено, так решено… В здании Верховного Совета прольется кровь… Это ты знай и прими меры предосторожности… В 1991 г. таким вот образом… разрушили СССР, КПСС. А в этот раз уничтожат советы и парламентаризм“. После этого Степанков вручил Р. С. Мухамадиеву какие-то „два листочка“ и попросил передать их Секретарю Президиума Верховного совета В. Г. Сыроватко.[1149]

Таким образом, Генеральный прокурор попытался предупредить руководство Белого дома о тех „событиях“, которые следовало ожидать в Москве после истечения срока ультиматума.

Вероятно, в тот же день Кремль принял решение провести 30 сентября — 2 октября региональные совещания: В. С. Черномырдин отправился в Самару, С. М. Шахрай в Краснодар и Новосибирск, Е. Т. Гайдар — в Хабаровск, Ю. Ф. Яров — в Петербург, А. X. Заверюха — в Воронеж, О. И. Лобов — в Екатеринбург, О. Н. Сосковец — в Москву, после чего планировалось созвать Совет Федерации…[1150]

28-го произошло еще одно важное событие. После того как над Федерацией независимых профсоюзов России нависла угроза роспуска, а ее руководство утратило поддержку не только Московской и Петербургской организаций, но и многих ЦК отраслевых профсоюзов, состоялся XVI расширенный пленум Совета ФНПР.

На этом пленуме председатель ФНПР И. Е. Клочков» предложил «воздержаться от общероссийских коллективных выступлений, включая забастовки». Это предложение мотивировалось «высшими интересами общества» и стремлением не допустить «вооруженного конфликта».[1151]

Иными словами, руководство ФНПР отказалось от использования того оружия, которым она первоначально грозило Кремлю. И хотя руководство федерации продолжало настаивать на «нулевом варианте», Белый дом лишился поддержки самой массовой организации в стране.[1152]

28-го у гостиницы «Мир» появилась раскрашенная в желтоватый маскировочный цвет боевая машина пехоты с мощным громкоговорителем. И началась идеологическая обработка сторонников парламента. Эту БМП сразу же окрестили «Желтым Геббельсом». «Усиленный до тысячи ватт лай „Желтого Геббельса“ без конца повторял одно и то же: депутатам, которые сложат с себя полномочия, гарантируется сохранение всех привилегий, пособие в размере трехмесячного оклада и немедленное трудоустройство».[1153]

Тогда в бывшей администрации президента Российской Федерации состоялось совещание, рассмотревшее предложение «Исправникова и Карпова» о том, как «вывести» из Белого дома «бывших депутатов» и «организовать индивидуальную работу с лидерами защитников Белого дома (Хасбулатовым, Руцким, Абдулатиповым, Ворониным, Баранниковым, Ачаловым, Дунаевым)».[1154]

В первые дни после обнародования указа № 1400 многие в Белом доме оптимистически смотрели в будущее. Уже после инцидента на Ленинградском проспекте намечаются первые перемены. По свидетельству Н. С. Афанасьева, в ночь с 23 на 24 сентября из 48 офицеров, находившихся в охране 8-го подъезда Белого дома, 33 покинули его вместе со своим командиром.[1155]

Когда Дом Советов блокировали полностью, отток людей из него увеличился.

Прежде всего это коснулось департамента охраны. Первоначально на постах находилось около трети его сотрудников. Остальные после дежурства уходили домой. После того как милиция перекрыла допуск в здание парламента, на своих постах осталась только «ПОСЛЕДНЯЯ СМЕНА».[1156] Это означает, что 25–28 сентября количество сотрудников департамента охраны сократилось примерно до 150–200 человек и затем продолжало уменьшаться.[1157]

Стала сокращаться и численность Добровольческого полка. 28 сентября заявил об уходе почти весь второй батальон. По утверждению А. А. Маркова, это было связано с тем, что костяк батальона вместе с его командиром В. И. Хоухлянцевым состоял из членов ВКП(б), руководство которой приказало им покинуть Белый дом.[1158]

Однако В. И. Хоухлянцев категорически отрицает это и утверждает, что решение принимали сами бойцы на строевом собрании. Они поставили перед руководством парламента ультиматум: или им выдают оружие, или же они уходят. А поскольку ни одного ствола батальону так и не дали, подавляющее большинство бойцов покинули свои позиции.[1159]

29-го Добровольческому полку было выдано 2900 талонов на питание.[1160] Следовательно, за один день численность полка сократилась примерно до 935 человек, почти на четверть.

КРЕМЛЬ ПРЕДЪЯВЛЯЕТ УЛЬТИМАТУМ

Несмотря на то что 28-го почти целый день лил дождь, возле оцепления продолжал толпиться народ. В 17.00 около трех тысяч человек сделали безуспешную попытку прорваться к Белому дому.[1161]

Сколько всего сторонников парламента приходило в этот день к оцеплению, мы не знаем. По свидетельству Э. 3. Махайского, около 18.15 только на ул. Заморенова собралось почти десять тысяч человек. Они полностью перекрыли улицу и остановили движение транспорта. «Люди, — сообщает очевидец, — возмущались установленной властями блокадой „Белого дома“. Собравшихся больше всего раздражала колючая проволока. Слышались возгласы: „Негодяи! Устроили концлагерь в центре Москвы!“».[1162]

Вечером 28-го была сделана еще одна попытка пробиться к Дому Советов. Москвичи под дождем попытались прорвать оцепление на Дружинниковской улице возле Дома кино. ОМОН вначале только оборонялся, затем перешел в атаку «Под руки тащат раненых, — вспоминает один из участников тех событий. — При виде их по толпе снова проносится крик, переходящий в боевой клич, и толпа, мгновенно став колонной, голыми руками отбрасывает карателей к баррикаде». На перекрестке происходит «общая свалка». «И тогда в пять минут три баррикады перекрывают Красную Пресню — там же, где в 1905, — у зоосада».[1163]

Однако закрепиться у зоопарка не удалось. «Мы, — пишет тот же автор, — отходим к перекрестку Садового и Пресни». Там же возникают баррикады. «Оставив там заслон человек в полтораста, следом перекрываем проспект Калинина у Садового. Как из-под земли тут же вырастают цепи омоновцев. Предоставив им заниматься разграждением, уходим по проспекту в сторону центра».[1164]

По всей видимости, одним из участников этих событий стал Э. 3. Махайский. По его свидетельству, «в 8-м часу вечера ОМОН с помощью дубинок стал вытеснять собравшихся от „главной проходной“, на что последовала бурная реакция собравшихся, которые приступили к сооружению баррикад на Красной Пресне. Омоновцы стали разгонять их и оттуда, после чего митингующие ушли к пл. Восстания, а затем на Новый Арбат, где также устраивались завалы и приостанавливалось движение транспорта».[1165]

Происходили столкновения и в других местах.[1166]

Когда в первом часу ночи Э. 3. Махайский вошел в метро «Баррикадная», то «увидел на эскалаторе много разбитых светильников, осколки стекла. Внизу дежурная по эскалатору рассказывала о том, как омоновцы загоняли людей с улицы в метро (в двенадцатом часу ночи), преследовали их даже на эскалаторе и побили при этом светильники щитами и дубинками»..[1167]

Можно встретить мнение, что события 28 сентября и последующих дней имели стихийный характер. Однако есть основания усомниться в этом.

По свидетельству заместителя председателя Политсовета ФНС В. М. Смирнова, когда началась блокада Белого дома, Исполком ФНС сразу же решил организовать митинги протеста.[1168] И уже 28-го, как пишет Э. 3. Махайский, «взбунтовавшихся демонстрантов» «возглавлял» «депутат Константинов».[1169]

Поскольку 28 сентября Белый дом был полностью блокирован, 109 депутатов, оказавшихся за его стенами, собрались в здании Краснопреснснского райсовета, объявили себя филиалом X съезда и для руководства им избрали «временный штаб», или Координационный совет X съезда. В него вошли 10 человек,[1170] сопредседателями стали Николай Михайлович Харитонов, Игорь Михайлович Братищев и Владимир Агеевич Тихонов.[1171]

Главная цель «филиала» заключалась в том, чтобы за счет него сохранять на съезде необходимый кворум и придавать принимаемым на съезде решениям законный характер. Вместе с тем «временный штаб» сразу же поставил задачу добиваться деблокирования Белого дома, «наметил необходимые для этого мероприятия и приступил к их осуществлению». Первым шагом на этом пути была организация митингов протеста.[1172]

В тот же день, 28 сентября, «руководство парламента» обратилось за помощью к Российской партии коммунистов и «поручило А. В. Крючкову организовать координацию действий по внешнему воздействию на кольцо сил МВД»,[1173] то есть координацию митингов.

Тогда же появилась листовка, содержащая их график: 29 сентября в 17.00 — митинг у метро «Краснопресненская», 2 октября — в 13.00 у Моссовета, 3 октября — в 14.00 на Октябрьский площади, 4 октября — в 17.00 у Моссовета, 7 октября с 16.00 митинги «у всех вокзалов г. Москвы». Как отмечалось в листовке, цель этих митингов заключалась не только в демонстрации протеста против блокады парламента, но и в том, чтобы 7 октября направить митингующих к Белому дому для его деблокирования.[1174]

По свидетельству Н. М. Харитонова, эта листовка вышла из стен Краснопресненского районного совета, но кто ее составлял и как разрабатывался график митингов, он не помнит. Руководство этими действиями было возложено на народного депутата из Омской области Олега Николаевича Смолина.[1175]

Получив задание «организовать координацию действий по внешнему воздействию на кольцо сил МВД», А. В. Крючков сразу же обратился за помощью к своим товарищам по партии. В связи с этим вечером 28-го из Петербурга в Москву выехал руководитель местной организации РПК Евгений Александрович Козлов.[1176]

29-го возле Белорусского вокзала на улице Климашкина, где в помещении ЖЭКа располагался штаб РПК, состоялось совместное заседание членов Политсовета и Московского комитета партии.[1177]

На этом заседании было принято решение «создать единый центр руководства оппозицией в Москве» и организовать «серию митингов» «для воздействия на участвующие в блокаде Белого дома силы МВД».[1178] По свидетельству Е. А. Козлова, на этом заседании рассматривался и вопрос о деблокировании парламента. Было решено направить свои усилия на мобилизацию антикремлевской оппозиции, а к деблокированию Белого дома перейти только после создания «критической массы».[1179]

Между тем 29 сентября блокада еще более ужесточилась. С 9.00 в Белый дом закрыли доступ для журналистов, в 10.0 °Cовет министров предъявил парламенту ультиматум: к 4 октября разоружиться и покинуть Белый дом. Около 18.00 этот ультиматум уже распространялся на улицах Москвы.[1180]

По свидетельству В. И. Анпилова, 29 сентября он и многие его сторонники вышли из блокированного Белого дома и приняли участие в митингах на улицах Москвы, а также организовали строительство баррикад на Садовом кольце.[1181]

Днем 29-го сторонники парламента собирались небольшими группами у метро «Баррикадная», у Белорусского вокзала, на площади Восстания.[1182]

К вечеру ситуация изменилась. Когда в 18.20 Э. З.Махайский появился на «Баррикадной», движение там было перекрыто. На проезжей части находилась толпа в 3,0–3.5 тыс. человек. Шел митинг. «С парапета перед высотным зданием, — вспоминает Э. 3. Махайский, — кто-то выступает с помощью мегафона. В 18.20 со стороны зоопарка подъехали три автобуса (ПАЗ), из них вышли ОМОНовцы, направились цепью к толпе и начали потихоньку теснить собравшихся… В ответ послышались крики и скандирование: „Позор!“, „Фашисты!“, „Подонки!“, „Ельцин — убийца“ …В 18.35 к „Баррикадной“ подъехали еще два автобуса с ОМОновцами. Они вышли и развернулись в цепь, но никаких действий против митингующих не предпринимали… в 19.00 ОМОН все-таки включился в „дело“ и стал разгонять митингующих, часть из которых загнал дубинками в метро, а остальных вытеснил на пл. Восстания».[1183]

«29 сентября, — пишет Т. А. Астраханкина, — при разгоне митинга у станции метро „Баррикадная“ озверевшие омоновцы загнали людей в вестибюль метро и продолжали преследовать бегущих, сталкивая их по движущемуся эскалатору. Задержанных доставляли в отделения милиции, где они также подвергались жестокому и бесчеловечному обращению. Жертвами террора МВД стали не только защитники Конституции, но и случайные прохожие».[1184]

Около 20.00 крупное сражение произошло на Красной Пресне у памятника героям революции 1905 г. Как вспоминает В. Алкснис, «люди стояли возле памятника и скандировали: „Фашизм не пройдет!“». Неожиданно появился ОМОН. «Мы не заметили, откуда они взялись. Крадучись, прошли за троллейбусами, с двух сторон бросились на людей. Зрелище было жуткое. Я многое видел, как кадровый военный и офицер, и могу твердо сказать, что это — не люди. Не знаю, откуда такие берутся. Можно понять, когда дерутся мужчины. Но когда избивают женщин, стариков, детей, зверски, садистски — этого я понять не могу. Я пошел навстречу и обратился к ОМОНу, крича: „Стойте, остановитесь“. Людей гнали, как скот, давя и круша всех на пути. От омоновцев страшно несло перегаром. В это время получил удар по голове, упал, били ногами… Потерял сознание. Очнулся, когда меня пытались поднять женщины.

Они меня и увезли в Институт Склифосовского, там сделали рентген, наложили мне на руку гипс».[1185]

По некоторым данным, 29-го пострадало около 300 человек. «Кое-где, — отмечает очевидец, — милиция в метро защищает людей от вконец озверевших омоновцев». «Всю ночь идет строительство баррикад подвижными группами, уклоняющимися при этом от боя».[1186] В тот день появились убитые. В результате несчастного случая попал под машину офицер милиции Владимир Григорьевич Рештук.[1187]

Тогда же в Новосибирске состоялось совещание членов президиумов Советов народных депутатов Сибири. Оно призвало Б. Н. Ельцина отменить указ № 1400 и вернуться к положению на 21 сентября, предложило провести одновременные досрочные выборы парламента и президента, высказалось за необходимость создания субъектами Федерации на переходный период высшего органа власти, потребовало от правительства немедленно прекратить блокаду парламента и восстановить условия для его нормальной работы.[1188]

Если Кремль не пойдет на компромисс, заявили участники совещания, сибирские регионы приостановят перечисление в республиканский бюджет налогов, прекратят экспортные поставки угля, нефти и газа, передачу электроэнергии, блокируют авто- и железнодорожные магистрали, а также будут бойкотировать выборы в федеральные органы власти и проведут референдумы об образовании «единой Сибирской республики».[1189]

29-го по инициативе В. Д. Зорькина руководители регионов собрались в здании Конституционного суда и подняли вопрос о необходимости «разблокирования Парламентского дворца и мирных переговоров».[1190]

В тот же день, 29-го, появилось обращение 14-ти. Под ним подписались А. И. Вольский (Российский союз промышленников и предпринимателей), К. Ф. Затулин (объединение «Предприниматели за новую Россию»), А. Шалунов (Лига содействия оборонным предприятиям), М. В. Масарский (Международная ассоциация руководителей предприятий), А. В. Долголаптев (Ассоциация областей и городов Центрального района России) и некоторые другие представители предпринимательских организаций. Они призвали противостоящие стороны к переговорам и мирному выходу из кризиса.[1191]

По свидетельству И. Е. Клочкова, именно в эти дни была организована встреча, в которой, кроме него, приняли участие А. И. Вольский, В. Д. Зорькин, С. М. Шахрай и Г. А. Явлинский. Обсуждалась возможность выхода из кризиса на основе «нулевого варианта».[1192]

Не дремал и Кремль. Как вспоминает И. И. Андронов, 29 сентября в коридоре Белого дома «возле кабинета Руцкого» к нему подошел «бледный от волнения депутат Валерий Иконников» и сообщил, что «помощник Руцкого — Николай Косов — подстрекает его и некоторых влиятельных депутатов Верховного Совета сдаться путчистам. Они якобы гарантируют свое прощение капитулянтам, если те упросят сообща Руцкого спастись в каком-нибудь иностранном посольстве».[1193]

Вскоре после этого «у дверей кабинета Руцкого» И. И. Андронов «нос к носу» «столкнулся» с самим Н. Косовым. Тот взял И. Андронова «под локоть», «завел опять в коридор, опасаясь явно посторонних ушей» и, волнуясь, предложил ему то, что «несколько минут» назад он услышал «от напуганного им Иконникова». Не отказываясь от сделанного ему предложения, И. И. Андронов поинтересовался: «А каково мнение Краснова и Федорова?» «Оба являлись, как и Косов, ближайшими аппаратчиками Руцкого: Валерий Краснов — глава секретариата бывшего вице-президента, Андрей Федоров — советник по прессе и связи с парламентом». На этот вопрос Н. Косов с детской простотой ответил: «Мы все втроем убеждаем Руцкого прекратить сопротивление Ельцину как можно быстрее». Согласившись подумать, И. Андронов, однако, не стал ставить в известность Р. И. Хасбулатова «о зреющем предательстве».[1194]

БУДНИ БЕЛОГО ДОМА

С самого начала переворота многие защитники Белого дома оказались в таком положении, которое требовало от них стойкости и самоотверженности.

По метеопрогнозам, в первые две ночи (с 21 на 22-е и с 22 на 23-е) температура воздуха колебалась от +2 до +8, днем 22 и 23 сентября от +12 до +17.[1195] Затем она стала понижаться.[1196] Правда, как пишет Э. 3. Махайский, хотя в субботу 25 сентября погода изменилась и температура воздуха достигала лишь +8-10, но не было ни дождя, ни ветра. «И от этого» казалось, «что на улице теплее».[1197] 26-го ждали заморозков.[1198]

По воспоминаниям Ю. М. Воронина, в этот день лил «мелкий моросящий дождь». «Взрываясь резкими порывами с мокрым снегом, он тушил костры и превратил землю вокруг Дома Советов в хлюпающее болото».[1199] Затем ночью температура опустилась ниже нуля, а днем не поднималась выше +8. Причем в первые дни полной блокады дождь чередовался со снегом.[1200]

«Наступили прямо-таки ноябрьские холода, — пишет И. Иванов, — выпал первый снег. Учитывая, что многие пришли без теплых вещей, поразительно, как добровольцы пережили эту пятидневку. Стужу в условиях полной блокады и отсутствия связи. К этому времени отсеялись все нерешительные и трусы. Те же из оставшихся, кто попытался с началом заморозков сходить за теплой одеждой, не смогли пробиться обратно вплоть до 3 октября».[1201]

До тех пор, пока не началась полная блокада Дома Советов, сторонники парламента имели возможность выходить в город. Вымокнув, москвичи могли съездить домой и поменять одежду. Все переменилось 27–28 сентября. В результате начались болезни. Уже 28 сентября у В. А. Ачалова температура поднялась до 39º.[1202]

Между тем в воскресенье 26-го, по распоряжению Б. Н. Ельцина, почти все находившиеся в Белом доме врачи покинули его. А тех, кто не подчинился этому распоряжению и 27-го попытался вернуться на дежурство, на рабочее место допустили, причем одного из таких врачей милиционеры избили.[1203]

«Начиная с 28 сентября… — отмечает народный депутат Т. Астраханкина, — к осажденному парламенту не пропускали машины „скорой помощи“, даже по вызову с такими диагнозами, как „острое нарушение мозгового кровообращения“, „перелом шейного отдела позвоночника“ и „нестабильная стенокардия“».[1204]

«В связи с резким увеличением количества обращений за медицинской помощью по поводу простудных заболеваний, обострения болезней сердечно-сосудистой, пищеварительной систем у людей, находящихся в блокированном районе, — говорится в одном из документов Комиссии Т. А. Астраханкиной, — …была организована работа медпункта-амбулатории на 3-м этаже, в котором вели прием (круглосуточно) врачи-специалисты: терапевты, окулист, ЛОР, хирург». Был открыт медпункт в 1-м подъезде и создан «фельдшерский пункт в бункере». «Врачи-депутаты вели прием больных на 6-м этаже», с целью выявления заболевших ежедневно производили обход людей, бывших на улице.[1205]

Возникшие бытовые проблемы обитатели парламента переносили по-разному. «Расклад политических сил в те дни, — пишет В. И. Анпилов, — можно было определить по тому, где, в каком месте ночуют эти самые политические силы. Руцкой и Хасбулатов имели свои просторные кабинеты, с секретным ходом в комнаты для полноценного отдыха. У депутатов Верховного Совета также были свои кабинеты, в которые по ночам набивались спать их помощники и случайные люди. В коридорах верхних этажей, на сдвинутых креслах, на ковровых дорожках спала политическая публика, которая всегда вертится рядом с теми, кому может перепасть власть».[1206]

«Часть офицеров, — читаем мы в воспоминаниях В. И. Анпилова далее, — также ночевала под крышей Верховного Совета, рядом с кабинетом назначенного министром обороны генерала Ачалова…На баррикадах „казацкой заставы“ оставались только самые отчаянные и казаки сотни Виктора Морозова. И наконец, „Трудовая Россия“ все ночи проводила на баррикадах под открытым осенним небом. Пределом ночного комфорта были для нас палатки, которые разбили на газоне у Горбатого моста дружинники „Трудовой России“ во главе с невозмутимым ни при каких обстоятельствах Андрисом Рейниксом и секретарем ЦК „Трудовой России“ по оргвопросам Юрием Худяковым».[1207]

«Невероятно, — подчеркивает В. И. Анпилов, — но факт: наши товарищи, прибывающие на подмогу Верховному Совету из провинции… отказывались спать даже в палатках, предпочитая ночные бдения у костров на брусчатке Горбатого моста».[1208]

«Над палатками, — говорится в воспоминаниях В. И. Анпилова далее, — преимущественно красные флаги и транспаранты — белым по красному: „СССР“, „РКП“ и другие подобные. Много пожилых женщин. Они следят за кострами, убирают территорию перед зданием, откуда-то волокут дрова. Одна из них с девочкой лет трех-четырех. По ночам холодно, почти все время идет дождь, — неужели девочка и на ночь остается в палатке? Но говорят, что ночевать ее забирают на нижний (цокольный) этаж, куда открыт доступ всем желающим и где организован отдых для добровольцев. Милицейский пост перенесен к лестнице, ведущей на второй этаж. На полу постелены ковровые дорожки, на которых люди спят. ОТОПЛЕНИЕ ОТКЛЮЧЕНО, но все же здесь можно хоть немного согреться по сравнению с улицей».[1209]

«Неподалеку от палаток», по свидетельству А. Залесского, появилось «нечто вроде церковного алтаря». «Большой деревянный крест, и перед ним на составленных вместе столах — иконы, свечи, фотографии царской семьи». Во время дождя все это накрывалось полиэтиленовой пленкой. Здесь служили молебны, читали акафисты. Отсюда организовывали крестные ходы. Из числа «постоянно присутствующих священников Московской Патриархии» известны двое: «депутат о. Алексей Злобин и иеромонах о. Никон».[1210]

«Вечерами, — пишет А. Залесский, — в непривычной темноте длинных коридоров люди передвигались вдоль стен, рискуя столкнуться друг с другом, если нет в руках свечи или электрического фонарика. Такая роскошь далеко не у всех, правда, на постах охраны и в служебных кабинетах свечей хватает… Ночью обычно спалось плохо. Холодно и жестко лежать на составленных вместе стульях. Хождение по коридорам ограничивалось — можно было ожидать всякого. Иногда в темноте перед тобой вспыхивает фонарик внутренней охраны, у тебя проверяют документы и требуют пройти на твое рабочее место».[1211]

В Доме Советов было 20 этажей, поэтому «переход на аварийное электроснабжение» повлек за собою остановку лифтов.

Когда началась полная блокада Белого дома, произошло сокращение численности технического персонала. После того как Кремль закрыл счета Верховного Совета, парламент оказался неспособным платить заработную плату В таких условиях вспыхнула «забастовка официанток».[1212]

«Вспоминается разительный контраст между Домом Советов, как он выглядел, допустим, вечером 22 сентября и 26–27 сентября. — отмечает М. М. Крюков. — В одном случае — белый, сияющий, почти хрустальный дворец. В другом — мрачный, насупившийся, суровый, как осажденный замок».[1213]

Отсутствие света и недостаток воды привели к тому, что Белый дом стал зарастать грязью и мусором. Поскольку сил уборщиц и официанток не хватало, обитатели Дома Советов пытались оказывать им помощь. «Женщины, не исключая депутатов, — пишет А. Залесский, — помогают мыть посуду в буфетах и в столовой. Холодной водой — другой нет».[1214]

«Вместе с освещением, — читаем мы в воспоминаниях А. Залесского, — исчезли чистота и строгость государственного учреждения. Консервные банки с окурками у окон, мусор и грязь в туалетах, которые пришлось убирать на общественных началах…».[1215]

«…В коридоре — вспоминает В. А. Югин, — запахло мочой… Двери туалета открыты настежь даже днем. Ночью — понятно, нет света… А днем? Коридоры Белого дома устроены так, что без освещения они — как узкие пещерные проходы. Окна только в редких холлах… Шаришь вдоль стенки и, попадая в провал, начинаешь шарить другой рукой, чтобы уже туалетная стенка привела тебя к унитазу. Дальше как получится — мимо или нет». «По липкости пола», к которому стали «приклеиваться» подошвы, можно было понять, что везло не каждому «Выбираясь из туалета, долго трешь подошвы о коверную дорожку, чтобы ничего не занести в кабинет».[1216]

«Потом, — пишет В. А. Югин, — когда появились свечки, фонарики — запах стал исчезать. Но появился другой, видимо смешавшийся с пылью, накопившейся за несколько дней, он стал канцерогенным и душным. Ведь все собиралось в туалете, а выносить мусор было просто некуда и некому. К этому следует добавить запах пота, несвежей одежды и нестиранных носков. И форточку не откроешь, на улице холод».[1217]

Отсюда желание выйти на улицу, подышать свежим воздухом. «Каждый вечер перед сном, — вспоминает А. Залесский, — я выхожу погулять к баррикадам… Около баррикад… костры, потому что там дежурят круглые сутки. Оружие — железные и деревянные палки, аккуратно сложенные в кучки булыжники, вывороченные из мостовой, да несколько бутылок с бензином на случай, если ОМОН начнет атаку, ведь у них автоматы… автоматы имеет охрана внутри здания и те из защитников-добровольцев, которым дано право носить оружие».[1218]

Для того чтобы оценить мужество тех, кто остался в Белом доме, необходимо вспомнить, что уже 23 сентября последовал указ о социальных гарантиях для депутатов. На следующий день Б. Н. Ельцин распорядился переподчинить Департамент охраны Дома Советов МВД, которое отдало сотрудникам департамента приказ оставить охраняемое ими здание.[1219] 25-го последовал указ «О социальных гарантиях для сотрудников аппарата бывшего ВС РФ и обслуживающего персонала», на основании которого они считались отправленными в оплачиваемый отпуск до 13 декабря 1993 г.[1220] Многие воспользовались этим. Но не все.

В таких условиях продолжали заседать народные депутаты, работал аппарат Верховного Совета, осуществлялась охрана здания.

Для того чтобы облегчить связь между собою, руководители Белого дома решили перебраться в одно крыло. «Быстро переселяемся на 2-й этаж в апартаменты Баранникова, — пишет И. Иванов. — Теперь в одной зоне мы все: на 2-м этаже — Ачалов с Дунаевым, этажом выше — Руцкой, двумя — Баранников. На 5-м этаже короткий коридор соединяет блок с апартаментами Хасбулатова. Наше шестиэтажное „правительственное крыло“ вокруг 24-го подъезда с легкой руки какого-то шутника-пессимиста прозвали „блоком смертников“».[1221]

«При свечах и лампах-вспышках фоторепортеров, — вспоминает А. Залесский, — проходит Съезд депутатов… Правда, депутатов поубавилось. С каждым днем все больше пустых мест в зале… Голосуют руками… Свечи — у каждого депутатского места и симметрично расставленные на столе президиума».[1222]

Чтобы отвлечь людей от бытовых неудобств и хоть как-то объединить их, кто-то предложил использовать художественную самодеятельность. «В перерыве между заседаниями депутаты и аппарат, — пишет А. Залесский, — собственными силами устраивают концерт. Отыскиваются и поэты, и композиторы, и исполнители. Душа концерта — депутат Челноков. У него прекрасный голос и организаторские способности. Наверное, это единственный в мире парламент, который пел во время осады».[1223]

Представьте себе эту картину. Холодный осенний вечер. Продуваемое ветрами многоэтажное здание на набережной. Черные глазницы окон, в которых изредка чуть блещут слабые огоньки свечей. И вырывающиеся наружу звуки романсов, русских народных и советских песен.

Мы запомним суровую осень,

Грохот танков и отблеск штыков.

И всегда будут жить двадцать восемь

Самых лучших твоих сынов.

И врагу никогда не добиться,

Чтоб склонилась твоя голова,

Дорогая моя столица,

Золотая моя Москва.

Особое значение в осажденном Белом доме приобрела проблема продовольствия. Когда началась блокада, организация питания легла на плечи начальника снабжения Министерства обороны генерала Ю. В. Колоскова.[1224] и директора пищекомбината Верховного Совета А. В. Орла[1225]

«В Доме Советов, — утверждает Л. Г. Прошкин, — существовали „своя аристократия, свой средний слой, свое простонародье. В то время как одни сидели на сухарях, другие питались весьма изысканно: в их меню входила даже черная икра“.[1226] Первоначально я отнесся с недоверием к этому свидетельству, но затем сам услышал рассказ Ю. В. Колоскова о том, как днем 4 октября он увидел в кабинете Р. И. Хасбулатова коробки с апельсинами и конфетами „Мишка на Севере“.[1227]

„В первые дни блокады, — вспоминает А. Залесский, — внутри здания все, как обычно: чистые лестницы с красными бархатными дорожками, тишина кабинетов и даже буфеты работают. Только ассортимент не тот — исчезли пирожные, конфеты, различные салаты, а также вкусные пирожки и булочки, приготовленные в собственной пекарне. На витрине одни бутерброды: на черном хлебе два тоненьких ломтика вареной колбасы или сыра. Вода минеральная и клюквенный напиток. Тем же кормят в столовой на шестом этаже, где организовано трехразовое бесплатное питание для добровольцев, несущих дежурство на баррикадах, депутатов и работников аппарата. Норма — по три бутерброда и по стакану воды на завтрак, на обед и на ужин“.[1228]

После того как началась полная блокада, положение дел ухудшилось. От трехразового питания пришлось перейти к двухразовому и даже одноразовому. От питания в столовой к сухому пайку.

„Мы, защитники, — вспоминает одна из участниц той блокады, — тоже стали ходить в столовую на шестой этаж. Фактически на восьмой. Есть давали бесплатно, очень скромно: утром — буквально ложечку каши и кусок минтая, кусочек хлеба и стакан красивого розового сока. В обед то же самое, только еще тарелочку супа. Народу приходило много“.[1229]

„На подступах к Дому Советов — палатки и баррикады добровольных его защитников, — вспоминает А. Залесский. — Около палаток костры. На них кипятят воду для чая и варят супы“.[1230] „Кипяток для чая можно получить в ограниченном количестве у костров. Но кто-то догадался разжечь во дворе костер специально для буфета — и появился чай“.[1231]

Особенно сильно блокада ударила по палаточникам и трудороссам, которые находились на самообеспечении. Поэтому „на улице были устроены пункты питания. Нам, — пишет М. Филиппова, — давали утром кусочек хлеба или с маслом, или с колбасой, или с сыром и стакан чая, скипяченного на кострах. Вечером тоже такая же еда“.[1232]

28 сентября В. И. Анпилов построил своих сторонников возле Белого дома и потребовал, чтобы к ним вышел А. В. Руцкой. Однако он не пожелал этого сделать, направив к „Трудовой России“ одного из своих подчиненных, даже не генерала.[1233]

По свидетельству А. А. Маркова, этим „не генералом“ был он. Анпиловцы потребовали, чтобы их поставили на довольствие. В ответ на это А. А. Марков поставил условие, чтобы отряд „Трудовой России“ влился в состав Добровольческого полка. Так появилась 10-я рота во главе с капитаном Владимиром Александровичем Ермаковым. „Трудороссов“ поставили на довольствие и предоставили возможность расположиться в бункере Приемной Верховного Совета. За ними закрепили баррикаду на углу Глубокого переулка и Рочдельской улицы.[1234] Анпиловцы требовали оружия, но получили отказ.[1235]

В здании Верховного Совета имелись складские помещения, оснащенные современными холодильными установками. Однако, когда 23 сентября отключили электричество, холодильники вышли из строя и, по словам А. А. Маркова, через несколько дней часть скоропортящихся продуктов, которые не успели съесть или раздать, погибла.[1236]

Все правительственные здания в годы советской власти строились с учетом возможной войны. К существованию в таких условиях был подготовлен и Белый дом. Находившийся под ним бункер представлял собою и бомбоубежище, и склад для хранения оружия, воды, продуктов. Это был „объект 100“. Когда началась блокада Белого дома, его комендант полковник Александр Васильевич Лексиков неожиданно „потерял“ ключи от своего „объекта“, а пока руководство Дома Советов соображало, что делать, исчез вместе с ключами. Между тем вход в бункер перекрывала бронированная дверь, которую невозможно взять даже динамитом.[1237]

В результате этого Белый дом остался без продовольствия. Между тем численность его обитателей хотя и сокращалась, но к 3 октября составляла несколько тысяч человек.[1238] Даже если взять на одного человека по килограмму продуктов в день, а это при трехразовом питании всего лишь по 300–350 г в один прием, ежедневно требовались тонны продовольствия.

Проблемы со снабжением возникли уже 25 сентября, когда началась блокада Белого дома. И если дворами к нему еще можно было подойти, то проезд транспорта стал невозможен. Однако блокаду удавалось преодолевать.

„…Вероятно, — пишет М. М. Крюков, — что груз подвозился на машине… по уже понятным причинам она останавливалась где-нибудь в переулке. Отряд выходил навстречу, быстро ее разгружал и почти бегом переправлял доставленное к месту назначения. Кажется, подобную сцену я наблюдал вечером 27 сентября, когда подходы были перекрыты, но еще не „наглухо“… требовалась большая слаженность в действиях, сноровка и расторопность, чтобы отвлечь внимание милиции и в считаные секунды с грузом преодолеть кордон. Таким образом, снабжение продовольствием обращалось в род военной операции. Когда началась „глухая“ блокада… с колючей проволокой и сплошным барьером из грузовиков, доставка продовольствия и медикаментов извне была прекращена“.[1239]

Если бы это действительно было так, обитатели Белого дома уже на следующий день должны были оказаться перед лицом голода. Между тем они находились в такой блокаде пять дней. А о голоде никто из его обитателей не упоминает.

Как пишет А. М. Макашов, оказывается, в дни блокады нашлись люди, „которые скрытно организовали подвоз продовольствия“.[1240] Что это были за люди, как им удавалось прорвать блокаду, Альберт Михайлович умалчивает. Однако частично мне удалось найти ответ на оба вопроса.

Возникший 28 сентября в стенах Краснопресненского райисполкома „филиал“ Десятого съезда народных депутатов сразу же начал сбор денежных пожертвований для защитников Дома Советов, а также „заготовку и доставку“ туда продуктов питания».[1241]

По воспоминаниям И. М. Братищева, задача приобретения продовольствия была возложена на него. Его помощником в этом деле стал бывший начальник отдела кадров Верховного Совета Леонид Иванович Гузей, находившийся в подчинении В. А. Ачалова. К погрузке, разгрузке и охране транспорта с продуктами привлекли баркашовцев. На вопрос о том, как продукты доставлялись в Белый дом, Игорь Михайлович отметил: двумя путями — через подземные коммуникации и по земле. Причем, по его словам, большая часть грузов доставлялась к Белому дому наземным путем на автомашинах.[1242]

Обычно поздно вечером или ночью продукты на автомашинах подвозили со стороны «Трехгорки» или же фабрики им. Капранова к оцеплению вокруг Белого дома. Здесь во дворах их выгружали, затем в районе парка имени Павлика Морозова и баррикады на углу Глубокого Переулка и Рочдельской улицы переносили в Белый дом.[1243]

Каким же образом? Ведь Белый дом был полностью блокирован. Когда я задал этот вопрос А. А. Маркову, он, хитро улыбаясь, сказал: «У нас была своя „тропа Хо-Ши-Мина“».[1244] Факт существования подобной «тропы» подтвердили И. М. Братищев[1245] и А. Ф. Дунаев.[1246]

Куда дальше от баррикады шла «дорога жизни», установить пока не удалось. Не исключено, что продукты переносили к воротам, находившимся около 6-го подъезда,[1247] а затем складировали в подвале 20-го подъезда.[1248]

«Дорога жизни» могла функционировать только по договоренности с теми милиционерами, солдатами и офицерами внутренних войск, которые блокировали Белый дом.[1249]

Это означает, что ночью блокада в районе Рочдельской улицы на некоторое время снималась. Сделать это незаметно, то есть договорившись только с теми, кто руководил оцеплением, было невозможно. Следовательно, функционирование «тропы Хо-Ши-Мина» осуществлялось по договоренности с Кремлем.

Подобным же образом обстояло дело с водой. По свидетельству Ю. В. Колоскова, холодная вода продолжала поступать в Белый дом на протяжении всей блокады.[1250] И если ее нельзя было пустить по этажам, то лишь потому, что из-за отсутвия электричества не работали насосные установки.

Скрыть этот факт тоже было нельзя. Поэтому и поступление холодной воды в Белый дом осуществлялось с ведома Кремля.

Как это напоминает подачу электричества осенью 1999 г. в осажденный Грозный!


30 сентября

Отметив вечером 29-го, около 23.00, в своем «рабочем дневнике», что из Белого дома ушла вся кремлевская агентура, Р. И. Хасбулатов сделал вывод: значит, «что-то готовят», а упомянув далее об ультиматуме Б. Н. Ельцина и обещании не применять оружие, добавил: «Раз сказал: „оружие — не применять“, значит — применят», «но в начале будет провокация» и «поубивают людей».[1251]

По свидетельству Е. А. Козлова, в тот вечер 29 сентября А. В. Крючков послал его в Белый дом, куда через подземные коммуникации направлялся целый десант в количестве около 15 человек. В роли проводника выступал Сергей Биец. Прежде всего с этим десантом осажденным несли продукты и вещи. Перед Евгением Александровичем ставилась также задача встретиться с товарищами по партии, находившимися в осажденном Доме Советов, проинформировать их о том, что происходит за кольцом блокады, оказать моральную поддержку[1252]

Но главная цель его похода заключалась в другом.

Когда «диггеры» вышли в районе Горбатого мостика из-под земли, Евгений Александрович через 20-й подъезд отправился на встречу с В. П. Баранниковым. Что же привело его в кабинет министра безопасности? Оказывается, по поручению А. В. Крючкова, он представил ему план организации митингов протеста против блокады Белого дома и согласовал с ним действия по деблокированию парламента.[1253]

В рассказе Е. А. Козлова обращает на себя внимание то, что с подобным планом А. В. Крючков направил его не к кому-нибудь, а к В. П. Баранникову. Это дает основание предполагать, что именно министр безопасности поручил лидеру РПК организовать внешнее воздействие на оцепление вокруг Белого дома. Предложенный РПК план действий был одобрен. Причем у Евгения Александровича сложилось впечатление, что прорыв блокады может произойти не через неделю, как говорилось в упоминавшейся листовке, а уже в ближайшие дни.[1254]

По всей видимости, после встречи с Е. А. Козловым В. П. Баранников направился на совещание. Оно началось В ПОЛОВИНЕ ВТОРОГО с 29 на 30 сентября. В нем принимали участие: В. А. Ачалов, В. П. Баранников, А. Ф.Дунаев, А. В. Коровников, А. В. Руцкой и Р. И. Хасбулатов. Спикер сообщил, что располагает полной информацией о том, что происходит в Кремле, и заявил, что Кремль готовит провокацию с пролитием крови, чтобы таким образом обвинить парламент, а поэтому предложил подумать, «где, когда и каким образом» возможно осуществление подобной акции, чтобы она не застала Белый дом врасплох.[1255]

И. В. Братищев утверждает, что в конце сентября ему принесли записку Р. И. Хасбулатова, в которой содержалось поручение приступить к разблокированию Белого дома.[1256] Учитывая, что план подобных действий получил одобрение поздно вечером 29-го, можно предполагать, что упомянутая записка появилась не позднее 30 сентября.

«Утром следующего дня, — вспоминает Е. А. Козлов, имея в виду 30 сентября, — по нашей инициативе на совещании оппозиции был создан Совет патриотических сил Москвы».[1257] В него вошли М. Г. Астафьев, С. Н. Бабурин, И. В. Константинов, А. В. Крючков, Н. А. Павлов, А. А. Шабанов.[1258]

«Для оперативного руководства» Совет патриотических сил создал «штаб ФНС» во главе с А. В. Крючковым.[1259] Кто входил в его состав, неизвестно. На вопрос, почему он так назывался, Е. А. Козлов объяснил: потому, что Совет патриотических сил никто не знал, а Фронт национального спасения имел известность.[1260]

«Была, — вспоминает Е. А. Козлов, — установлена связь с Координационным комитетом народных депутатов в Краснопресненском совете (комитет Братищева), определен график проведения общемосковских митингов: 30 сентября и 1 октября у метро „Баррикадная“, 2 октября в 12 часов на Смоленской площади, 3 октября в 13 часов — у Моссовета, а 14 часов — на Октябрьской площади (Всенародное вече). Были одобрены на Совете и тексты подготовленных нами листовок с призывом на эти митинги, которые и были отпечатаны (500 тыс. экземпляров) за подписями штаба ФНС и Политсовета ЦИК РПК».[1261]

В нашем распоряжении имеется одна из этих листовок, изданная Президиумом МК ФНС и Политсоветом ЦИК РПК. Листовка без даты, но появиться она могла не позднее 30 сентября. В ней содержится график митингов 1, 2 и 3 октября и призыв: «Выйдем все на защиту законной власти. Разблокируем Дом Советов»[1262]

Первоначально руководителем московской организации ФНС был Д. Н. Меркулов.[1263] Затем возникло двоевластие: появились два сопредседателя: Д. Н. Меркулов и С. Н. Терехов. В начале осени 1993 г. Д. Н. Меркулов сложил полномочия, С. Н. Терехов был арестован. В результате руководство организацией перешло к Н. В. Андрианову, который до этого занимал пост заместителя председателя Президиума МК ФНС,[1264] а 22-го стал не просто помощником, а заместителем министра безопасности.[1265]

В разговоре со мною И. В. Константинов сообщил, что помнит о создании Совета патриотических сил, но ничего конкретного о его деятельности сказать не может. О плане деблокирования Белого дома он слышал, но в его обсуждении участия не принимал и саму его идею считал ошибочной.[1266]

Характеризуя действия штаба ФНС, Е. А. Козлов пишет, что в их основу была положена тактика «блуждающих митингов». 30 сентября он руководил митингом у площади Восстания, затем выступал на Пушкинской площади и у Белорусского вокзала.[1267] Вспоминая те дни, А. В. Крючков отмечал, что он «мотался» на грузовике по всему городу.[1268]

«Вечером 30 сентября, — вспоминает В. И. Анпилов, — когда над головами людей, собиравшихся у высотного здания на площади Восстания, засвистели полицейские дубинки, „Трудовая Россия“ блокировала на этом участке движение транспорта. БАРРИКАДА ВОЗНИКЛА СТРЕМИТЕЛЬНО ИЗ НИЧЕГО…Сотни людей, подобно муравьям, работали молча и сосредоточенно. Через десять минут самая крупная баррикада тех дней была готова». Вскоре омоновцы разогнали сторонников В. И. Анпилова и И. Константинова.[1269] По некоторым данным, в тот день, 30 сентября, 48 человек оказались с травмами в больницах, 454 человека задержала милиция.[1270]

Оценивая эти события, вспоминал Н. В. Андрианов, «министр безопасности Баранников исходил из того, что насильственная развязка неизбежна. Агентурные источники (в том числе и из близкого окружения самого Ельцина) свидетельствовали, что изыскивается лишь провокационный повод для штурма».[1271]

Если же учесть, что накануне В. П. Баранников утвердил план проведения в районе Белого дома митингов протеста, а появившаяся вслед за этим листовка Президиума МК ФНС, который возглавлял Н. В. Андрианов, содержала призыв к разблокированию Дома Советов, получается, что они способствовали созданию такого повода.

В то время как возглавляемый А. В. Крючковым штаб ФНС проводил «блуждающие митинги», в здании Конституционного суда продолжалось совещание глав субъектов Федерации. Из решения совещания субъектов Федерации 30 сентября: «1… немедленно прекратить блокаду Дома Советов, восстановить функционирование систем его жизнеобеспечения… 2… отменить указ № 1400… и принятые акты в связи с ним… 3… установить по согласованию с субъектами Федерации дату одновременных досрочных выборов Президента и высшего законодательного органа РФ не позднее первого квартала 1994 г.». «В случае невыполнения требования пункта 1 настоящего решения до 24 часов 00 минут 30 сентября 1993 года… мы примем все необходимые меры экономического и политического воздействия».[1272]

В 19.30 четверо участников этого совещания (В. Густов, К. Илюмжинов, Л. Потапов, Е. Финоченко) прибыли в Белый дом.,[1273] Проинформировав делегатов съезда о принятом решении, К. Илюмжинов сначала посетил А. В. Руцкого[1274] затем в 21.00 — Р. И. Хасбулатова. Он сообщил, что участники совещания начали переговоры с правительством о прекращении «блокады Парламента» и решении «конфликта мирными средствами».[1275]

В тот же вечер популярная тогда телепередача «600 секунд» передала сенсационную новость о том, что днем на Лубянке состоялся митинг сотрудников МБР и военной контрразведки, которые осудили Б. Н. Ельцина и высказались в поддержку парламента.[1276] На следующий день по городу стала распространяться листовка с резолюцией этого митинга.[1277] Об этом как о реальном факте пишет автор «Анафемы».[1278]

Видимо, под влиянием этого в ночь с 30 сентября на 1 октября, после того как в Белом доме стало известно о решении, принятом совещанием представителей субъектов Федерации, и о «митинге на Лубянке», А. В. Руцкой подписал указ, в котором снова потребовал от В. А. Ачалова, В. П. Баранникова и А. Ф. Дунаева занять свои кабинеты в министерствах.[1279]

И снова министры не подчинились этому приказу. А затем стало известно, что «митинг на Лубянке» — это блеф.

Оказывается, 30 сентября у здания Министерства безопасности с небольшой группой сторонников парламента появился генерал А. Н. Стерлигов. День подходил к концу, и сотрудники министерства покидали свои рабочие места. Когда они выходили на улицу, А. Н. Стерлигов и его спутники попытались вступить с ними в обсуждение происходящих событий. Но дальше этого дело не пошло.[1280]

Поэтому никакой резолюции «сотрудников МБР и военной контрразведки» с осуждением Б. Н. Ельцина не принималось. А тот документ, который появился на следующий день, — это фальшивка. Весь вопрос заключается только в том, где она была состряпана: на самой Лубянке или же в Белом доме.

Вероятнее всего, она вышла из стен Министерства безопасности, так как появившаяся в «600 секундах» информация о «митинге на Лубянке» транслировалась по государственному телеканалу.

В связи с этим нельзя не отметить, что названная передача, освещавшая события вокруг Белого дома с последовательно антикремлевских позиций, беспрепятственно выходила в эфир на протяжении всех двух недель переворота.

По свидетельству А. Залесского, в тот же вечер 30 сентября около 21.00 баркашовцы построились у Белого дома «напротив четырнадцатого подъезда», причем «на этот раз с автоматами», и начали маршировать «сначала к одной, затем к другой баррикаде. Их руководитель — не знаю, сам ли Баркашов или кто другой, — повернувшись спиной к стоявшей невдалеке цепи милиционеров и лицом к своему отряду, выбросил вперед руку, как в фашистском приветствии, и крикнул „Слава России!“. Отряд в один голос повторил. Потом то же движение рукой и выкрик: „Смерть Ельцину!“. Один немецкий журналист в восторге от этого выступления поднес три сложенных пальца к губам и причмокнул, как будто конфетку съел». А «через несколько минут „Желтый Геббельс“ объявил: „В связи с демонстрациями оружия у Белого дома мы приводим наши силы и боевую технику в состояние повышенной боевой готовности“.[1281]

По другим данным, сделанное заявление имело еще более решительный характер: „По оперативной информации ГУВД, сегодня под прикрытием гражданских лиц из Белого дома планируется прорыв вооруженной группы и нападение на городские объекты. В связи с этим правоохранительные органы вынуждены подвести к зданию бронетехнику и использовать ее для пресечения вооруженной вылазки“.[1282]

30 сентября неожиданно для многих был освобожден от должности начальник штаба Добровольческого полка Л. А. Ключников.[1283] По мнению Ю. В. Колоскова, причиной этого стало исчезновение начфина полка, который унес с собою все бывшие у него деньги. Как утверждает Юрий Вениаминович, его попытка защитить начштаба натолкнулась на нежелание В. А. Ачалова и А. М. Макашова разбираться в этом.[1284]

На самом деле и один, и второй просто-напросто не стали посвящать Ю. В. Колоскова в действительные причины произошедшего. По свидетельству А. А. Маркова, вечером 30 сентября начальника штаба на одном из верхних этажей Белого дома остановил находившийся там пост, возглавляемый сотником В. И. Морозовым. Поскольку пароля начальник штаба не знал, специального пропуска не имел и на вопрос, куда направляется, ответил: проверить работу радиостанции, хотя она не находилась в его непосредственном подчинении, то Л. А. Ключникова задержали и доставили к А. М. Макашову. А. М. Макашов приказал отстранить его от должности и взять под охрану до выяснения всех обстоятельств.[1285]

Почти сразу же под подозрением оказалось еще несколько человек. В тот же вечер последовал приказ об отстранении от занимаемых должностей заместителя командира полка П. А. Бушмы, заместителя командира полка по воспитательной работе Матюшко и заместителя командира полка по тылу Р. А. Батретдинова.[1286]

Новым заместителем командира полка стал В. В. Самброс, начальником штаба — Н. М. Табанаков, заместителем командира полка по воспитательной работе — капитан 3 ранга С. А. Мозговой, заместителем командира по тылу — Л. С. Бочарников. Одновременно В. В. Самброса на посту командира спецгруппы „Москва“ заменил младший лейтенант Н. А. Кондратьев, а Н. М. Табанакова на посту командира второго батальона — капитан С. В. Субботин.[1287]

Что скрывалось за этими кадровыми переменами, до сих пор покрыто тайной.

Между тем Ю. В. Колосков попросил меня специально отметить, что считает отстранение Л. А. Ключникова недоразумением: свою невиновность он доказал утром 4 октября, когда вышел навстречу БТРам и был сражен пулеметной очередью.[1288]

ТАМ, ЗА ОКЕАНОМ

Отмечая, что без предварительной договоренности с лидерами „семерки“ и прежде всего с США Кремль не пошел бы на государственный переворот, Р. И. Хасбулатов утверждает, что „Ельцин поспешил известить о своем последнем указе послов западных государств до того, как выступил перед своим народом, а еще раньше советовался по телефону“.[1289] По другим данным, когда Борис Николаевич появился на телеэкранах, текст его выступления уже находился в Вашингтоне.[1290]

Как установила Комиссия Т. А. Астраханкиной, 2 сентября государственный секретарь У. Кристофер и президент Соединенных Штатов Америки Б. Клинтон „получили от резидентуры ЦРУ в Москве подробную информацию о подготовке Ельцина Б. Н. к антиконституционному прекращению деятельности высших органов государственной власти Российской Федерации“.[1291]

Из материалов этой же комиссии явствует, что „13 сентября 1993 года, в ходе визита в США, министр иностранных дел Российской Федерации Козырев А. В., по поручению Ельцина Б. Н., поставил в известность о намерениях Президента Российской Федерации Государственного секретаря Соединенных Штатов Америки Уоррена Кристофера и заручился его поддержкой“.[1292]

Перед тем как 21 сентября появиться на телеэкранах, Борис Николаевич отправил текст Указа № 1400 американскому послу Томасу Пикерингу».[1293] А в 19.00 посла уведомили, что выступление Б. Н. Ельцина состоится через час.[1294] Тогда же А. В. Козырев собрал у себя послов стран «Большой семерки» и сообщил им о предстоящем роспуске парламента.[1295]

Т. Пикеринг сразу же поставил в известность об этом Б. Клинтона, и тот позвонил Б. Н. Ельцину.[1296] Телефонный разговор Бориса и Билла состоялся в час ночи с 21 на 22 сентября, вечером 22-го Б. Н. Ельцин разговаривал по телефону с Ф. Миттераном. Оба выразили ему свою поддержку.[1297] Действия Б. Н. Ельцина одобрили и другие главы «семерки».[1298]

Этим самым они показали всему миру, что все их разговоры о демократии — лишь дымовая завеса, используя которую они преследуют свои корыстные цели. Как только демократия перестает играть роль инструмента для достижения этих целей, о ней забывают.

Позиция Запада имела для Кремля особое значение, так как в эти самые осенние дни 1993 г. там продолжала решаться судьба российского внешнего долга.

После обнародования «указа № 1400» из Москвы в США отправилась немногочисленная, но очень важная делегация. «…В конце сентября 1993 года, — вспоминает Б. Г.Федоров, — мы с А. Шохиным поехали на ежегодную сессию МВФ и МБРР… В стране кризис, а нам надо ехать обсуждать чисто экономические вопросы». В состав делегации входил и глава Центробанка России В. Геращенко.[1299]

Делегация вылетела в США не ранее 22-го.[1300] — не позднее 24 сентября[1301] Сообщая об этом, Б. Г. Федоров забыл упомянуть, что его поездка за границу была связана не только с предстоящей в США сессией МВФ и МБРР, но и с истекающей 30 сентября восьмой отсрочкой погашения внешнего долга России «по валютным Долгам коммерческим банкам».[1302]

Таким образом, начавшийся в России политический кризис опять «совпал» с важными переговорами о финансовом будущем России.

Так было в октябре 1991 г., когда Советский Союз оказался не способен платить по своему внешнему долгу и Россия вынуждена была форсировать переход к «шоковой терапии». Так было в декабре того же года, когда советские республики взяли на себя ответственность за выплату советского внешнего долга и СССР прекратил свое существование. Так было весной 1992 г., когда в парламентских кругах был поставлен вопрос об отставке правительства и США пообещали России 24 млрд. долларов. Так было летом 1992 г., когда судьба России решалась в Вашингтоне и в Мюнхене, а по Москве плыли слухи о грядущем уже осенью перевороте. Так было в конце 1992 г., когда в Париже началось обсуждение вопроса о реструктуризации советского внешнего долга, а в Москве произошла отставка Е. Т. Гайдара. Так было весной 1993 г., когда переговоры о советском внешнем долге вступили в свою решающую стадию, а в Москве заговорили об импичменте Б. Н. Ельцина. Так было летом 1993 г. накануне токийской встречи «Большой семерки», когда началась подготовка к разгону парламента.

Так было и осенью 1993 г.

Оказывается в то самое время, когда Б. Н. Ельцин еще готовился к подписанию и обнародованию указа № 1400, в американском Сенате развернулись дебаты вокруг законопроекта о предоставлении России обещанной в Ванкувере финансовой помощи. 23 сентября, когда в Москве на Ленинградском проспекте загремели выстрелы, а на Краснопресненской набережной открылся X съезд народных депутатов, в Сенате состоялось голосование по данному вопросу Законопроект был принят 88 голосами против 10 — «редкий по единодушию результат».[1303]

Тогда же 23 сентября в Вашингтоне состоялась встреча министров финансов и директоров центральных банков «семерки».[1304] «…На эксклюзивную встречу министров финансов и председателей центральных банков стран „большой семерки“ в Блэр Хаузе (напротив Белого дома), — пишет Б. Г. Федоров, — пригласили только меня, а А. Шохин и В. Геращенко этой чести не удостоились»[1305]

Очень обидно и за одного, и за другого.

Не позднее 24 сентября открылась ежегодная сессия Совета управляющих МВФи Всемирного банка. Ей предстояло специально рассмотреть вопрос о судьбе реформ в России.[1306]

«В числе вопросов для обсуждения НА ОТКРЫВШЕЙСЯ ВЧЕРА в Вашингтоне ежегодной сессии МВФ и Всемирного банка, — писал тогда Г. Бовт, — проблема содействия реформам в России. К обострившимся в последнее время разногласиям между МВФ и Москвой ПО ПОВОДУ ТЕМПОВ И СОДЕРЖАНИЯ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ, и без того не благоприятствовавшим активизации поддержки со стороны международных финансовых организаций, добавился и ПОЛИТИЧЕСКИЙ КРИЗИС В РОССИИ, УГРОЖАЮЩИЙ РАЗВАЛОМ ЕЕ ЭКОНОМИКИ, КОТОРЫЙ УЖЕ ПОСТАВИЛ, В ЧАСТНОСТИ, ВАЛЮТНУЮ БИРЖУ НА ГРАНЬ ПАНИКИ».[1307]

«Предоставленная МВФ России… в начале лета первая половина кредита системной трансформации в $ 1,5 млрд., — констатировала „Коммерсант-daily“, — может оказаться последним заметным финансовым вливанием Запада в российскую экономику в этом году. Вторая часть кредита поставлена в МВФ под сомнение еще в августе… Возвращение Гайдара несколько оживило надежды на то, что два остающихся в силе непременных условия МВФ — сокращение инфляции до менее 10 % в месяц, а также бюджетного дефицита до 5 % от ВВП- снова станут приоритетными целями московских реформаторов. Но последние события в Москве… эти ожидания почти развеяли. Сейчас речь даже не идет о том, чтобы к 1 октября согласовать условия выделения так называемого stand-by кредита, который является непременным условием для предоставления Парижским и Лондонским клубами новой отсрочки по долгам бывшего СССР».[1308]

Еще в апреле 1993 г. МВФ создал «временный фонд системной трансформации» «для поддержки реформ в бывших соцстранах». Однако до осени никакой поддержки с его стороны Россия так и не получила. Объясняя это, «Коммерсант-daily» писала: «ПРЕПЯТСТВИЯ ДЛЯ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКИ НАДО ИСКАТЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ВНЕ СООТВЕТСТВИИ ХАРАКТЕРА РЫНОЧНЫХ РЕФОРМ ТРЕБОВАНИЯ ММВФ».[1309]

Чтобы оценить значение этих переговоров, необходимо вспомнить, что в 1993 г. Россия должна была погасить долг в размере 38 млрд. долларов, кроме того, 18 млрд. предстояло выплатить в 1994 г. (из них 10 млрд. — Парижскому клубу). Это 56 млрд. руб. за два года. Между тем в 1993 г. Россия смогла уплатить только 2,5 млрд долларов.[1310]

И хотя в апреле России удалось добиться реструктуризации части своего долга Парижскому клубу, она по-прежнему продолжала балансировать перед угрозой финансового банкротства. Отказать ей в финансовой поддержке — означало поддержать оппозицию Б. Н. Ельцину. Поддержать Б. Н. Ельцина можно было, только предоставив России обещанные кредиты или продолжив реструктуризацию ее внешнего долга.

Не с этой ли целью и был спровоцирован в Москве политический кризис?

По всей видимости, подозрения на этот счет возникли и на Западе. Об этом свидетельствует следующий эпизод, нашедший отражение в воспоминаниях Е. М. Примакова.

«24 сентября 1993 года, — вспоминает он, — я принял Дж. Морриса (имеется в виду резидент американской разведки в Москве. — А.О.)по его просьбе. Накануне ему позвонил из Вашингтона Вулси (по признанию резидента ЦРУ, сам этот факт достаточно необычен) и поручил обратиться к руководителю российской разведки с просьбой оценить происходящее в России для доклада президенту Клинтону», «не исключаю, что в Вашингтоне хотели сопоставить свою информацию с эсвээровской интерпретацией той жесткой конфронтации, которая возникла в тот момент между Президентом и парламентом».[1311]

Действительно, факт весьма необычный. И не столько потому, что директор ЦРУ позвонил к своему резиденту в Москве по телефону, сколько потому, что обращение американского резидента к руководителю внешней разведки другого государства с подобной просьбой выглядит как обращение к своему человеку.

Если бы это было иначе, директор ЦРУ сделал бы запрос Е. М. Примакову по официальным каналам. Почему же он не пошел на это? Значит, не желал, чтобы этот шаг получил огласку. Но почему его нужно было скрывать? А потому, что на официальный запрос ЦРУ могло получить только официальную, то есть пропреизидентскую оценку происходящих в Москве событий.

Следовательно, обращаясь к Е. М. Примакову через своего резидента, директор ЦРУ рассчитывал получить неофициальную оценку. Значит, у него была уверенность, что Евгений Максимович сделает это, не поставив в известность Б. Н. Ельцина. В противном случае подобный шаг не имел смысла.

И здесь нельзя не обратить внимания еще на один, очень интересный факт. Отмечая необычность обращения директора ЦРУ к своему резиденту с таким поручением по телефону, Е. М. Примаков не видит ничего необычного в самом факте обращения американского резидента к нему с подобной просьбой.

А, впрочем, стоит ли удивляться.

30 сентября В. П. Баранников сообщил И. И. Андронову, что, по имеющимся у него сведениям, как только началась осада Белого дома, на Лубянке появились резиденты ЦРУ и «Интеллидженс сервис» и стали ездить туда как на работу. Об этом свидетельствовали их машины, появлявшиеся «во дворе нового здания Госбезопасности».[1312]318^

Когда позднее Н. М. Голушко задали вопрос, правда ли, что в эти дни «на Лубянке» «находились иностранные советники», он ответил на это так: «Чушь. Эта проблема даже не обсуждалась».[1313]

Возможно, проблема приглашения «иностранных советников» действительно «не обсуждалась». Но факт присутствия «иностранных резидентов» осенью 1993 г. на Лубянке министр безопасности не опроверг. А приезжать туда они могли и без приглашения. Разве Е. М. Примаков приглашал Д. Морриса?

Дав «добро» на расправу с российским парламентом, Вашингтон стремился держать события в поле своего зрения. «Есть… опубликованные заявления бывших руководителей российских спецслужб, — утверждает И. И. Андронов, — о том, что они якобы отслеживали контакты между Белым домом и посольством Соединенных Штатов во время осады и накануне штурма. Многим из вас, возможно, не очень известно, что такие контакты были, и довольно интенсивные».[1314]

Что это были за контакты, с кем именно и с какой целью, до сих пор остается неизвестно. Но об одном из них мы можем узнать из воспоминаний самого И. И. Андронова. 22 сентября, пишет он, в Белый дом пожаловали «трое американцев»: «два высокопоставленных работника американского посольства и высший чиновник, прилетевший прямо из Вашингтона, чиновник Национального Совета разведывательных служб Соединенных штатов Марк Злотник». Что их интересовало: «Какая численность охраны Белого дома?», «Сколько у вас оружия?», «Как долго вы надеетесь продержатся?». И. И. Андронов отказался отвечать на эти вопросы и предложил гостям обратиться к спикеру. Р. И. Хасбулатов изъявил готовность принять американских гостей, но тут же раздался звонок Т. Пикеринга, и американцы исчезли.[1315]

Рано утром 28 сентября началась полная блокада Белого дома, а днем того же дня, когда в США уже знали об этом, состоялось выступление А. Шохина на сессии управляющих МВФ в Вашингтоне.[1316] Поэтому, мотивируя необходимость реструктуризации внешнего долга и предоставления новых кредитов, А. Шохин имел возможность оперировать событиями в Москве: с одной стороны, угрозой реванша «противников реформ», с другой стороны, готовностью Б. Н. Ельцина использовать против этих сил самые крайние средства.

Дальнейшие переговоры на эту тему шли под аккомпанемент сообщений о не прекращающихся в столице России митингах, о кровавых столкновениях на улицах города и даже о возведении баррикад. Все это не могло не влиять на ход переговоров.

«На этот раз, как сообщил журналистам г-н Шохин, банкиры дали принципиальное согласие не ограничиваться очередной кратковременной мерой, а пойти на реструктуризацию долга на основе „базовой схемы“ Парижского клуба. По предварительной договоренности (детали будут уточнены на совещании банкиров во Франкфурте) России предоставляется отсрочка на 5 лет, в течение которых с нее не будут взиматься платежи как по обслуживанию, так и по самому долгу, который должен быть выплачен в течение последующих Шлет (выплаты должны производиться каждые полгода)».[1317]

Подобным же образом развивались события и вокруг кредита, обещанного России США в Ванкувере. «Мы — признается в своих воспоминаниях Б. Клинтон, — использовалиэтоткризис, чтобы добиться активизации поддержки нашей комплексной программы помощи России».[1318] Обратите внимание, американский президент не скрывает того, что для давления на своих противников он использовал политический кризис в Москве.

29 сентября, как мы помним, появилось решение Всесибирского совещания. В тот же день палата представителей американского Конгресса 321 голосом против 108 одобрила «комплексную программу помощи России».[1319]

Для того чтобы она приобрела силу закона, требовалось ее одобрение Сенатом. 30 сентября в Вашингтоне стало известно о том, что российский парламент получил поддержку большинства регионов. Это означало, что в ходе затянувшегося противостояния Б. Н. Ельцин оказался перед угрозой утраты контроля над страной. Затем пришло сообщение о «митинге на Лубянке». В тот же день 87 голосами против 11 «комплексную программу помощи России» поддержал Сенат[1320]

Вечером того же дня (по американскому времени, когда у нас уже была ночь) Б. Г. Федоров и министр финансов США Ллойд Бентсен подписали соглашение о «реструктуризации российского долга США».[1321]

Таким образом, к концу сентября дамоклов меч «финансового банкротства», на протяжении двух последних лет висевший над Россией, на некоторое время был отведен в сторону.

1 октября, в пятницу, переговоры завершились. На следующий день Б. Федоров отправился в обратный путь. Из Вашингтона он вылетел в Лондон, оттуда — в Москву[1322]

Россия получила финансовую передышку. Теперь она должна была показать Западу, что на пути диктуемых ей «рыночных реформ» больше не будет сопротивления.

Первым и главным условием этого был разгром парламента как центра оппозиции.

«В ПОИСКАХ КОМПРОМИССА»

28 сентября в Москву из США вернулся патриарх Алексий II.

В аэропорту «Шереметьево» он провел пресс-конференцию, на которой заявил: «Я буду обращаться ко всем ветвям власти в России, чтобы убедить их найти разумный компромисс».[1323] После этого X съезд обратился к патриарху с просьбой взять на себя роль миротворца.[1324]

29 сентября он встретился с В. Д. Зорькиным, Ю. М. Лужковым и некоторыми общественными деятелями, после чего обратился к С. А. Филатову с просьбой о встрече с президентом.[1325]

И хотя Б. Н. Ельцин дал согласие на это, Кремль не собирался идти на уступки. В тот же день В. Ф. Шумейко провел пресс-конференцию, на которой заявил: «Надежды на то, что бывший Верховный Совет самостоятельно прекратит свою деятельность уже нет… Сегодня проходит заседание Совета безопасности и один из вопросов на нем — о мерах, необходимых для нейтрализации опасной ситуации у здания бывшего Верховного Совета». «Никакого возврата к так называемому „нулевому варианту“ и компромиссу с бывшим Верховным Советом уже не будет, пока существуют это правительство и этот президент».[1326]

В ночь с 29 на 30 сентября примерно в 00.50 «по радио из здания мэрии Москвы, со ссылкой на ОМОН, была распространена не соответствовавшая действительности информация», будто бы сторонники Белого дома планируют вооруженные нападения на городские объекты.

Всвязи с этим «к утру в район Дома Советов были выдвинуты 12 БТРов».[1327] Одновременно МВД продолжало стягивать в Москву омоновцев со всей страны. «Зачем им в Москве эти отряды, — отмечал Р. И. Хасбулатов, — если „они“ желают достигнуть успеха в переговорах?».[1328]

30 сентября в 16.00 в Кремле Б. Н. Ельцин встретился с патриархом. Патриарх предложил посредничество в переговорах между правительством и парламентом. Б. Н. Ельцин поддержал эту идею и назвал состав кремлевской делегации. В нее вошли: Ю. М. Лужков, О. Н. Сосковец и С. А. Филатов.[1329]

От Белого дома на переговоры были делегированы Р. Г. Абдулатипов и В. С. Соколов.[1330] Перед этим состоялось совещание. Кроме них, в нем приняли участие В. А. Агафонов, В. А. Ачалов, В. П. Баранников, Ю. М. Воронин, А. Ф. Дунаев, А. В. Руцкой, Р. И. Хасбулатов. Принятое решение гласило, что «руководство Верховного Совета, ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ ВСТУПАЮТ В ПЕРЕГОВОРЫ С ПРЕЗИДЕНТОМ И ПРАВИТЕЛЬСТВОМ РФ БЕЗ ПОСРЕДНИКОВ».[1331]

Иначе говоря, предполагалось, что переговоры могут начаться только при условии возвращения к положению до 21 сентября. Р. Г. Абдулатилов и В. С. Соколов должны были лишь подготовить встречу А. В. Руцкого и Р. И. Хасбулатова с Б. Н. Ельциным и В. С. Черномырдиным.

Вечером 30 сентября представители Белого дома в кабинете О. Н. Сосковца на Старой площади встретились с представителями кремлевской делегации. В половине первого ночи они отправились в Белый дом и, вернувшись оттуда около 2 часов ночи, в 2.40 подписали «протокол № 1».[1332]

В 4.30 В. С. Соколов вернулся из мэрии, появился в кабинете А. В. Руцкого и сообщил о подписании «протокола № 1», в котором было только два пункта: а) Белый дом сдает оружие, б) Кремль снимает блокаду.[1333]

Выдвинув в качестве первого условия переговоров сдачу парламентом оружия, Кремль направил к Белому дому «четыре колонны войск с бронетехникой дивизии им. Дзержинского». Они появились у Белого дома 1 октября уже в 6.40 утра.[1334]

1 октября в 9.00 началось заседание Президиума Верховного Совета, на котором подписанный «протокол № 1» был совершенно справедливо охарактеризован как договор о капитуляции парламента.[1335] Дело в том, что в «протоколе № 1» ни слова не говорилось об отмене указа № 1400. Р. Абдулатипов и В. Соколов поставили под ним свои подписи не как руководители Верховного Совета, а как обычные граждане. По существу, это означало молчаливое признание ими того, что с 21 сентября парламент не существует, а в Белом доме находятся «самозванцы».

«Когда Вы с Соколовым докладывали о результатах переговоров, — писал позднее Р. И. Хасбулатов, обращаясь к Р. Абдулатипову, — я не упрекал Вас. Даже попытался сгладить резкие высказывания Ю. М. Воронина. К чему? Дело было сделано. Подумайте хотя бы сейчас: председатели двух палат Верховного Совета согласились на полную капитуляцию высшего органа государственной власти в обмен… на что? Ни на что! В Ваших „протоколах“ не было ни единого слова об отмене Указа № 1400. Разве Вы забыли, что, в соответствии с этим Указом, после восьми часов вечера 21 сентября перестали существовать Верховный Совет, Съезд депутатов, Конституционный суд и т. д.? В каком тогда качестве Вы подписывали „протоколы“?… Ведь Вас уже „не существовало“ как председателей палат ВС. Для другой-то стороны Ваши подписи не имели никакого значения — точно так же, как и выполнение X Съездом условий этих протоколов не создавало для Кремля никаких обязательств, пока не был отменен Указ № 1400! Ведь чтобы вести какие-то полноценные, обязывающие обе стороны переговоры и достигать конкретных целей в соглашениях, стороны должны обладать правами. Указ № 1400 лишил абсолютно всех прав Верховный Совет, его руководство, Съезд депутатов, как высший орган государственной власти. Мы в одночасье оказались „лицами без гражданства“, людьми, сидящими в темноте, с отключенными телефонами (и даже неработающими туалетами). Понимаете ли Вы это?., „переговоры“ Кремль истолковывал только как пропагандистский трюк».[1336]

После того как Президиум Верховного Совета дезавуировал «протокол Соколова — Абдулатипова», съезд народных депутатов утвердил новый состав парламентской делегации. В нее вошли Ю. М. Воронин (руководитель), В. А. Домнина, Н. Д. Огородников и Р. Чеботаревский.[1337]

Переговоры начались в 10.30 в резиденции патриарха, Свято-Дан иловом монастыре. Через некоторое время их приостановили, так как парламентская делегация потребовала прежде всего восстановления жизнеобеспечения Белого дома. В 14.00 Ю. М. Воронин вернулся и сообщил, что соглашение «о востановлении электро- и водоснабжения Белого дома» достигнуто, но за это Кремль требует немедленной сдачи оружия.[1338]

По всей видимости, во время этого перерыва в Белый дом пожаловали «гости», среди которых был С. А. Филатов. Один из служащих департамента охраны Дома Советов по имени Андрей вспоминал: «1 октября в Белый дом приезжал руководитель администрации президента Сергей Филатов. Он ходил по Белому дому и всем говорил: „Выходите, вам ничего не будет“. А нам, кадровой охране Белого дома, сказал: „Вы, ребята, оставайтесь. Ваша задача — сохранение материальных ценностей Белого дома“. Я подумал:… когда „Альфа“ ворвется, мы просто не успеем им объяснить, зачем остались, — нас пристрелят раньше. А тут еще баркашовцы начали: „Если вы уйдете, мы будем в спину вам стрелять“. Не знаешь, что и делать».[1339]

Затем переговоры возобновились. В 16.20 Ю. М. Воронин сообщил, что достигнуто соглашение, по которому Кремль отводит от Белого дома войска, а Белый дом складирует под контролем Кремля свое оружие.[1340]

1 октября состоялось заседание Священного Синода Русской православной церкви. Синод «пригрозил анафемой всякому, кто прольет невинную кровь своих соотечественников: „Властью, данной нам от Бога, мы заявляем, что тот, кто поднимет руку на беззащитного и прольет невинную кровь, будет отлучен от церкви и предан анафеме“».[1341]

А пока в Свято-Даниловом монастыре шли переговоры, на улицах столицы продолжались «блуждающие митинги»: у метро «Баррикадная», «Киевская», «Смоленская».[1342]

В 17.00 очередной митинг в поддержку Верховного Совета начался на площади Восстания. По свидетельству петербургского журналиста Константина Анатольевича Черемных, к назначенному времени собралось около ста человек.[1343] В 18.00 появилась милиция и разогнала митингующих.[1344]

Вспоминая это событие, К. А. Черемных отметил несколько бросившихся ему в глаза деталей. Во-первых, когда митинг уже начался, на площади одновременно появилось несколько десятков парней, одетых в черные кожаные куртки. Во-вторых, именно эти молодые люди первыми вступили в драку с милицией и начали возводить баррикады. А в-третьих, на удивление откуда-то сразу же появился необходимый «строительный материал».[1345]

Последнее обстоятельство нашло отражение и в воспоминаниях лидера «Трудовой России». «1 октября, — вспоминает В. И. Анпилов, — мы перекрыли Садовое кольцо у площади Восстания. УЛИЦЫ И ДВОРЫ В ОКРУГ БЫЛИ ПУСТЫМИ. ПЕРЕГОРАЖИВАТЬ ДОРОГУ ВРОДЕ БЫ БЫЛО НЕЧЕМ. НО КАК ТОЛЬКО ЦЕЛЬ ПОЯВИЛАСЬ, ВСЕ НАШЛОСЬ — компрессор какой-то как из-под земли выкопали, люльки со строительных лесов сняли, старые шины обнаружили, скамейки. За 15 минут была построена баррикада, которая остановила движение по Садовому кольцу».[1346]

Полная картина событий этого дня еще ждет своего исследователя. По утверждению Р. И. Хасбулатова, в этот день дело не ограничилось избиениями, было «убито БОЛЕЕ 10 ЧЕЛОВЕК — женщины, пенсионеры, молодые люди».[1347]

Однако до сих пор нам известна только одна фамилия. Это слесарь котельной Верховного Совета Валентин Алексеевич Климов.[1348]

1 октября, по всей видимости вечером, состоялось заседание Штаба ФНС с участием В. Уражцева. А. В. Крючков предложил следующий план: организовать 2 октября митинг у МИДа и направить митингующих к Дому Советов.[1349] Об истинном смысле этой акции свидетельствует листовка Политсовета РПК, выпущенная в тот же день 1 октября. В ней выдвигалось требование СНЯТЬ ОСАДУ БЕЛОГО ДОМА и поставить радио и телевидение под контроль народа, сформировать правительство «народного доверия», «привлечь» Б. Н. Ельцина «к ответственности по закону».[1350]

Утром 2 октября «погода улучшилась, — вспоминает А. Залесский, — потеплело, выглянуло солнце… В здании включили электричество. В буфетах вновь появился горячий чай и кофе, бутерброды с копченой колбасой. С утра через пропускной пункт хлынул нескончаемый поток журналистов. Потеплело и на душе. Хотя не было уверенности, что произошел поворот в лучшую сторону, но так уж устроен человек: пока живет, надеется».[1351] Насколько удалось установить, электричество появилось в Белом доме около 10.00, а журналисты в 11.00.[1352]

К этому времени уже шло очередное заседание съезда народных депутатов, окончательно превратившегося в митинг. Одним из первых на этом заседании выступил «владыка Кирилл», после чего он уехал с Ворониным, Валентиной Домниной и Равкатом Чеботаревским в Свято-Данилов монастырь на переговоры.[1353]

«Камнем преткновения, — утверждает А. Залесский, — оказался вопрос о сдаче оружия. Правительственная сторона требовала сдачи оружия ей. Верховный Совет и Руцкой предлагали сдать его под контролем двухсторонней комиссии на склад Дома Советов, то есть туда, где оно хранилось раньше, снять милицейское оцепление и ПРЕДОСТАВИТЬ ПАРЛАМЕНТУ ЭФИР для объяснения народу своей позиции».[1354]

Однако приехавшие в 14.00 из Свято-Данилова монастыря в Белый дом Ю. М. Воронин и адмирал Р. Чеботаревский информировали спикера о том, что яблоком раздора стал «указ № 1400», отменять который и, следовательно, признавать представителей Белого дома представителями парламента Кремль отказался.[1355] Единственное, что удалось в тот день — подписать «программу мер по нормализации обстановки вокруг Белого дома».[1356]

Когда в 15.00 Р. И. Хасбулатов начал свой «традиционный брифинг для журналистов», то обратил внимание, что их было в два раза меньше, чем обычно. «Оказывается, западные посольства… предписали своим журналистам немедленно покинуть Парламентский дворец».[1357]

Это свидетельствовало о том, что иностранные дипломаты или не верили в положительный исход переговоров, или же заранее были проинформированы, что они закончатся неудачей.

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

И действительно, главные события в тот день разворачивались не в Белом доме, не в Кремле и не в Свято-Даниловом монастыре, а на улицах столицы.

В субботу 2 октября мэрия организовала празднование 500-летия Арбата.[1358] А на Смоленской площади с 11.30 начали собираться участники запланированного митинга.[1359]

Место для митинга было выбрано очень «удачно»: с одной стороны, прямо под окнами Министерства иностранных дел, что сразу же позволяло привлечь к нему внимание из-за рубежа, с другой стороны, в непосредственной близости от парламента, что позволяло направить митингующих на прорыв блокады Белого дома.

Одним из первых — в 9.30 — на Смоленской площади появился В. И. Анпилов. К этому времени площадь уже была оцеплена милицией, движение по Садовому кольцу перекрыто плотными рядами ОМОНа в странной камуфляжной форме: черные пятна на светло-голубом фоне. Народный язык тут же подобрал к ним точное словцо: «крапатые». Оказалось, это был ОМОН, переброшенный в Москву из родного города Ельцина — Свердловска. «От „крапатых“, — пишет В. И. Анпилов, — несло чесноком и уральской самогонкой».[1360]

Надо отдать должное Виктору Ивановичу. Не всякий политик так хорошо разбирается в самогоне.

С самого же начала события стали развиваться не так, как планировались. Митинг еще не успел начаться, как «Анпилов, — вспоминает один из его участников, — зачем-то отвел своих в сторону гастронома. В сквере против МИДа нас осталось около батальона».[1361] По некоторым данным, В. И. Анпилов увел за собою около 300 человек, а в сквере вместе с A. В. Крючковым осталось 600–700 человек.[1362]

«На митинг ФНС, — вспоминает В. И. Анпилов, — через дорогу от МИДа, пропускали только с Андреевскими флагами, „красных“ же оттеснили от „патриотов“ и прижали к самой стене высотного здания».[1363]

Из числа выступавших на митинге ФНС можно назвать B. Аксючица, В. Алксниса, Б. М. Гунько, А. Калинина, В. Г. Уражцева. Особо следует выделить выступления лидеров РПК А. В. Крючкова и Е. А. Козлова. Призвав собравшихся оказывать помощь штабу ФНС, «предоставив в его распоряжение автотранспорт, радиостанции и другую технику», А. В. Крючков в полном соответствии с принятым накануне решением предложил направитьсяк «Беломудому» и образовать там «живую цепь снаружи вокруг оцепления», «выставив постоянный пикет на мосту напротив Дома Советов».[1364]

На митинге была принята резолюция, которую зачитал Е. А. Козлов. В ней содержались следующие требования: «1) вывести из Москвы подразделения ОВД; 2) проведение одновременных выборов в марте; 3) избирательные комиссии должны контролироваться совместно Верховным Советом и Советом Федерации; 4) гарантом демократических выборов народных депутатов должно являться правительство национального доверия; 4) отстранение Ельцина от власти либо вообще ликвидация поста президента; 5)деблокирование Верховного Совета».[1365]

В 13.00, когда митинг уже подходил к концу, появились омоновцы и начали вытеснять митингующих из сквера.,[1366] «На нас, — пишет один из участников митинга, — наваливается батальон ОМОНа. Не принимая боя, отходим к Бородинскому мосту. Они — следом. Мы потопали, волоча их за собою и следя, чтобы не отставали, на Киевский вокзал». Здесь одни «растворились в толпе»[1367] другие попытался продолжить митинг.[1368]

Однако не все митингующие из сквера отошли к Киевскому вокзалу. Часть людей вместе с И. В. Константиновым переместились в сторону МИДа и влились в толпу митингующих под руководством «Трудовой России».[1369]

Здесь для митинга была выбрана «временная сцена», сооруженная к празднику у ресторана «Арбат» на пересечении Арбата и Садового кольца, через дорогу от Министерства иностранных дел. Рядом, «там, где Арбат выходит на Смоленскую площадь», сооружалась еще одна «временная сцена», но «достроить ее не успели. У сцены валялись арматура, железные уголки, другие крепежные детали: готовое оружие для самообороны. Между недостроенной сценой и углом здания МИД остался проход шириной метра в полтора».[1370]

Главную роль здесь играли лидеры «Трудовой России»: Виктор Анпилов, Владимир Гусев, Игорь Маляров и Борис Хорев,[1371] кроме них, среди выступавших были Валерий Иванович Скурлатов, Виталий Георгиевич Уражцев, Владимир Макарович Якушев.[1372]

По некоторым данным, около 14.00 появились бойцы спецназа Софринской бригады. Они «без излишней жестокости» начали теснить митингующих с Садового кольца на Арбат. Затем к ним на помощь пришел ОМОН. И тогда у впадения Арбата в Садовое кольцо раздались «оглушительные вопли попадавших под удары женщин».[1373]

«…Когда „крапатые“ побежали с дубинками наперевес на 'Трудовую Россию, — пишет В. И. Анпилов, — явно надеясь „размазать“ нас по стене высотного здания, по этому узкому проходу удалось увести людей из-под удара, а затем метанием гаек, болтов отсечь разъяренный ОМОН от людей… Наши тут же овладели недостроенной сценой и подняли над ней Красный флаг, как над баррикадой».[1374]

«„Крапатые“, — вспоминает В. И. Анпилов, — предприняли вторую попытку прорваться в наш тыл с Арбата, теперь уже и со стороны гастронома „Смоленский“, и это им удалось. В наших рядах оказались два безногих инвалида: один ветеран войны, другой помоложе… Один из „крапатых“ настиг инвалида помоложе и страшным ударом дубинки по голове свалил его с костылей».[1375]

По некоторым данным, омоновцу, сбившего инвалида с ног, этого показалось мало и он ударил его еще ногой, в результате чего «проломил ботинком голову».[1376] «Мужики! Бей их арматурой!» — закричал высокий, статный Валерий Сергеев, подполковник запаса пограничных войск, и взял в руки полутораметровый «уголок».[1377]

Почти мгновенно была разобрана «временная сцена, сооруженная для праздника Дня Арбата, и в ход пошли стальные трубы и профили. Контратака была яростной, и ОМОН, потеряв до 25 человек, бежал с поля боя. Садовое кольцо перекрыли баррикады и пылающие костры».[1378]

На помощь омоновцам был брошен батальон внутренних войск. В это время у метро «Смоленская» находилась «огромная толпа молодежи», которую с трудом сдерживало милицейское оцепление. «Увидев бегущих на нее солдат с дубинками, — пишет В. И. Анпилов, — молодая, упругая пружина распрямилась и сама пошла в контратаку». «Кулаками, камнями молодые смяли хорошо экипированного противника, обратили его в бегство и освободили всю проезжую часть Садового кольца от проспекта Калинина до Смоленской площади».[1379]

«Спецназовцы, экипировавшись щитами и шлемами, — сообщал корреспондент Левого информцентра, — вновь пошли в наступление, но были отогнаны градом камней. Демонстранты перекрыли движение на Садовом кольце, и там появились баррикады».,[1380] Появились они и на Арбате.[1381] Причем, если верить очевидцам, баррикады появились «в мгновение ока»[1382] «выше, чем у Дома Советов».[1383] И снова из ничего.

Возведение баррикад объяснить нетрудно. Труднее объяснить, зачем возле них среди белого дня стали разводить костры, причем из непонятно откуда взятых автомобильных покрышек, дающих, как известно, больше дыма, чем тепла и огня. Зато картина получилась впечатляющая. Особенно для журналистов, для теле- и кинооператоров: Смоленская площадь, баррикады и поднимающиеся из-за них вверх на фоне Министерства иностранных дел языки красного пламени и клубы черного дыма.

На Смоленской площади К. А. Черемных тоже заметил, как в толпу митингующих влилось несколько десятков человек в черных кожаных куртках, которые, как и на площади Восстания, первыми вступили в сражение с ОМОНом, а затем начали возводить баррикады.[1384]

По свидетельству Э. 3. Махайского, одна баррикада пересекала Садовое кольцо у Арбата, а вторая — у выхода со станции метро «Смоленская». «Над баррикадой, расположенной ближе к Арбату, — вспоминает очевидец, — развевались три черно-желто-белых флага, один андреевский и транспарант: „Мы русские! С нами Бог!“, а над другой баррикадой — красный флаг».[1385]

На недостроенной сцене, снова начался митинг.[1386]

В 17.05 было сделано объявление, что «достигнута договоренность»: омоновцев отводят, митингующие уходят. Однако эта договоренность почему-то осталась невыполненной. В 19.40 В. Г. Уражцев снова сообщил, что им и И. В. Константиновым достигнуто соглашение с руководителем оцепления полковником Г. Н. Фекличевым о прекращении митинга. В 21 час большая часть митингующих во главе с И. В. Константиновым построилась в колонну и организованно ушла. К этому времени на площади находилось около 1500 человек.[1387]

Ходили слухи, что 2 октября на Смоленской митингующие «потеряли до 80 человек ранеными и убитыми».[1388] А вообще с 27 сентября по 2 октября около тысячи человек обращались «в травмопункты за медицинской помощью». Причем среди пострадавших было «больше 200(!!!) женщин и даже 9-летняя девочка, которой у метро „Баррикадная“ омоновец одним ударом дубинки сломал ключицу и нанёс сотрясение мозга».[1389] Но все эти данные нуждаются в проверке.

Оценивая позже значение субботних событий, И. В. Константинов отметил две важные черты: во-первых, впервые митингующие от обороны перешли к нападению, а во-вторых, до этого дня ни одно уличное сражение не достигало такого ожесточения.[1390]

На мой взгляд, в событиях 2 октября на Смоленской площади более важным являлось другое. Как уже отмечалось, В. И. Анпилов собрал на свой митинг всего несколько сот человек. Самая большая цифра, которую называют участники и очевидцы тех событий, — полторы тысячи человек.

При желании МВД имело возможность разогнать собравшихся в течение нескольких минут. С этим вполне мог справиться батальон ОМОНа. Однако митингующие держались в центре столицы, на одной из самых оживленных магистралей города, возле Министерства иностранных дел почти десять часов.

Следовательно, этот очаг напряжения был нужен Кремлю.

И действительно, на протяжении всей субботы не только отечественные, но и зарубежные СМИ рассказывали о «мятежниках», которые вышли на улицы в центре Москвы, показывали горящие баррикады и клубы черного дыма от подожженных автомобильных шин. И все это сопровождалось комментариями о бесчинствах и насилии сторонников Белого дома.

И. В. Константинов прав, события 3 октября начались в воскресенье 2-го. Это была и генеральная репетиция, и хорошо продуманная психологическая провокация.

Несмотря на то что Совет патриотических сил накануне планировал этот митинг, развитие событий пошло по другому сценарию. Е. А. Козлов утверждает, что он пытался перехватить митингующих, которых В. Г. Уражцев повел к Киевскому вокзалу, чтобы направить их к Белому дому. Но сделать это ему не удалось, хотя накануне В. Г. Уражцев одобрил план А. В. Крючкова и даже поставил ему за него пять с плюсом.[1391]

Не сумев вернуть возглавляемую В. Г. Уражцевым колонну, Е. А. Козлов отправился к Дому Советов. И тут, видя, как со Смоленской площади поднимаются клубы черного дыма, он вдруг подумал: а не является ли все это провокацией. Вступив в переговоры с находившимися в оцеплении в районе американского посольства дзержинцами, Е. А. Козлов вдруг услышал от одного из бойцов, что завтра все это закончится.[1392]

Евгений Александрович не знал тогда, что в тот же день был перехвачен радиоразговор высшего милицейского начальства, в ходе которого упоминалось подготавливаемое на воскресенье Всенародное вече, а далее говорилось: «В понедельник утром все будет кончено».[1393]

Не знал Евгений Александрович тогда и того, что накануне сотрудники милиции передали казакам, охранявшим баррикаду на Дружинниковской улице, еще более важное сообщение: 3 октября Белый дом будет разблокирован, но «фиктивно», в результате «прорыва восставшего народа».[1394]

Получив у Белого дома тревожную информацию, Е. А. Козлов поспешил в штаб-квартиру РПК на улицу Климашкина и здесь не только поделился с А. В. Крючковым полученными сведениями, но и высказал свои сомнения: не заманивают ли их в ловушку, не провоцируют ли специально на активные действия, чтобы затем применить силу, а пролившуюся кровь списать на коммунистов. А. В. Крючков назвал эти рассуждения «чепухой».[1395]

С улицы Климашкина Евгений Александрович отправился в Краснопресненский Совет, где царила эйфория по поводу событий на Смоленской площади.[1396]

То ли здесь, то ли в штаб-квартире партии что-то произошло, о чем Евгений Александрович рассказывать пока не хочет. Мне удалось вытянуть из него только два, но очень важных свидетельства. Во-первых, одна из задач, которая ставилась А. В. Крючковым на следующий день, — это прорыв блокады Белого дома. А во-вторых, при обсуждении предстоявших в воскресенье событий он, Е. А. Козлов, заявил, что участвовать в них не будет.[1397]

А поскольку вопрос о деблокировании обсуждался и раньше, можно предполагать, что 2 октября рассматривались более радикальные действия, о которых Евгений Александрович говорить пока не желает.

В связи с этим нельзя не отметить, что в рассматриваемое время одним из ближайших соратников А. В. Крючкова и его другом был Павел Павлович Николаев. «Пал Палыч» обычно ходил в форме офицера милиции, принимал участие в создании РПК, входил в состав ее ЦИК и не скрывал от товарищей по партии, что являлся действующим офицером Министерства безопасности. А. В. Крючков внимательно прислушивался к его советам и рекомендациям. Поэтому некоторые смотрели на П. П. Николаева как на «серого кардинала».

Но тогда возникает вопрос: не направляло ли через него деятельность РПК Министерство безопасности? По свидетельству одного из членов этой партии, А. В. Крючков, видимо, задумывался над этим, но пытался вести свою собственную игру. Так ли это было на самом деле, сказать сейчас трудно.

Когда 2 октября, уже после 19.00, сведения о сражении на Смоленской площади достигли Белого дома, Р. И. Хасбулатов поставил вопрос онеобходимости «переходить к решительному противодействию путчистам». Наступает «решающий этап», заявил он, «нужен всплеск негодования людей и действия власти — законной власти. Но без кровопролития. Без угрозы применения оружия».[1398]

2 октября А. В. Руцкой подписал указ № 31 «О Президиуме Совета министров — правительстве Российской Федерации», которым «за поддержку антиконституционных действий Ельцина Б. Н. освободил от занимаемых должностей Председателя Совета министров — Правительства Российской Федерации Черномырдина В. С, Гайдара Е. Т., Шумейко В. Ф., Лобова О. И., Шахрая С. М., Заверюху А. X., Геращенко В. В., Сосковца О. Н., Квасова В. П., Козырева А. В., Федорова Б. Г., Шохина А. Н., Чубайса А. Б., Ярова Ю. Ф.».[1399] Одновременно был поставлен вопрос о создании нового правительства.[1400]

Этот шаг имел чисто демонстративный характер, поскольку власть и. о. президента не распространялась дальше Краснопресненской набережной.

Подобный же демонстративный характер имел и призыв Р. И. Хасбулатова к регионам «„воздействовать“ на власти блокированием железных дорог, перекрытием нефтепроводов, коммуникаций».[1401]

Заканчивая этот день, спикер отметил в своем «рабочем дневнике»: «Сажусь писать краткую исповедь-письмо о причинах переворота. Возможно, нас здесь всех перебьют».[1402]

Эта запись была сделана не случайно. По свидетельству М. Ройза, в ночь с 2 на 3 октября руководители Белого дома обсуждали возможность штурма Белого дома, который ожидался в 4 часа утра следующего дня.[1403]

По всей видимости, после этого Р. И. Хасбулатов выступил с обращением к армии, в котором, повторив характеристику событий 21 сентября как государственного переворота, напомнив об отрешении Б. Н. Ельцина от должности президента, заявил:

«Б. Ельцин, преступив закон и присягу в верности Конституции, продолжает чинить произвол и беззаконие по всей стране. К Дому Советов подтягиваются все новые воинские формирования, он опоясан колючей проволокой… По всей Москве идут митинги и массовые избиения митингующих. Уже есть жертвы… Дорогие товарищи! Вы принимали присягу на верность народу и Конституции — так защитите народ и Конституцию! Приходите на площадь Свободной России… Сохранять нейтралитет в таких условиях — это означает отдать на растерзание путчистам и их приспешникам свой народ».[1404]

Так начинался роковой день 3 октября 1993 года.

Глава 4

ДНЕМ 3 ОКТЯБРЯ

ХОД КОНЕМ

«На этот день, — вспоминал А. В. Крючков, — оппозиция в лице „Трудовой России“, Российской партии коммунистов, Фронта национального спасения наметила проведение митингов в нескольких точках Москвы».,[1405] В 12.00 должен был начаться митинг на Смоленской площади[1406] в 13.00 на Советской,[1407] в 14.00 на Октябрьской.[1408]

Митинг на Смоленской площади оказался немногочисленным, и его очень скоро разогнали.[1409] Немного народа собралось и на Советской площади.[1410] Поэтому в центре событий этого дня оказалось «Всенародное вече», созванное «Трудовой Россией» на Октябрьской площади.

К этому дню «Трудовая Россия» готовилась более трех месяцев.

С инициативой проведения нового «Всенародного вече» В. И. Анпилов выступил еще в июне на Конгрессе антифашистских сил и тогда же предложил провести его в воскресенье 3 октября.[1411] Отмечая этот факт, Виктор Иванович пишет: вот что значит трезвый классовый прогноз.[1412]

Однако это — или простое совпадение, во что плохо верится, или же свидетельство, что сценарий осенних событий 1993 г. разрабатывался еще летом.[1413]

Разговоры о предстоящем выступлении велись открыто.[1414] И открыто велась его подготовка. Первая известная нам листовка, содержащая призыв собраться в воскресенье 3 октября в 14.00 на Октябрьской площади, появилась 27 сентября.[1415]30 октября с подобной же листовкой выступили Президиум Московского комитета ФНС и Политсовет ЦИК РПК.[1416] Почти весь день 1 октября В. И. Анпилов с группой соратников провел в Пролетарском районе, призывая рабочих выйти в воскресенье на улицы города.[1417]

Что такой пропагандой занимался В. И. Анпилов, нет ничего удивительного. Удивительно другое. В то время, когда Белый дом находился почти в полной информационной блокаде, объявление о митинге, созываемом 3 октября на Октябрьской площади, накануне прозвучало по радио.[1418] и телевидению[1419]

В воскресенье день выдался на редкость безветренным, теплым и солнечным.[1420] Над городом было безоблачное небо, градусник показывал +14 С.[1421] «Ночь, — вспоминает В. И. Анпилов, — я провел в штабе „Трудовой России“, который находился все дни восстания в небольшом помещении, предоставленном нам депутатами Октябрьского районного Совета Москвы. Рано утром 3 октября вместе с товарищами решили „просочиться“ в блокадный Дом Советов, чтобы согласовать с руководством Верховного Совета наши действия во время Всенародного Вече». Однако возле Белого дома В. И. Анпилова задержали, и, если верить ему, лишь случайно ему удалось ускользнуть из рук милиции, после чего он отправился на Октябрьскую площадь.[1422]

«К началу митинга, назначенного на 14 часов, — читаем мы в материалах Комиссии Т. А. Астраханкиной, — Октябрьская (Калужская) площадь была оцеплена сотрудниками милиции. Движение транспорта в районе площади, включая движение по Садовому кольцу, было перекрыто. Наиболее мощное оцепление из нескольких рядов сотрудников милиции в бронежилетах и касках, со щитами и дубинками стояло на въезде на улицу Георгия Димитрова (Большую Якиманку). Оно было усилено поставленными поперек улицы позади сотрудников милиции грузовыми машинами. Сотрудниками милиции были также оцеплены улица Житная и площадка вокруг памятника В. И. Ленину. В то же время выходы на Калужскую (Октябрьскую) площадь со станции метро „Октябрьская“, из которых в основном прибывали участники митинга, закрыты не были».[1423]

«Две станции метро „Октябрьская“ (кольцевая и радиальная), — пишет И. Иванов, — работали на полную мощность. Люди группками стекались с прилежащих улиц, как на майскую демонстрацию… И очень скоро пространство перед памятником на площади стало напоминать бурлящий котел с разноцветными пятнами транспарантов и стягов, блеском щитов „защитников порядка“».[1424]

Когда около 11 часов на Октябрьской площади появился В. И. Анпилов, там уже толпился народ. «Вокруг памятника Ленину — пишет лидер „Трудовой России“, — оцепление солдат внутренних войск. За ними — ОМОН. Люди хотят пройти поближе к памятнику, но их не пускают. То тут, то там вспыхивает перебранка».[1425]

Описывая события того дня, член «Мемориала» А. Черкасов утверждает, что милиция вела себя на площади мирно, никаких столкновений между пришедшими на митинг и блюстителями порядка не было.[1426]

Первоначально события действительно развивались именно так. Но, по свидетельству одного из очевидцев, около 12.00 «белые каски» начали теснить людей у памятника Ленину и использовать против них дубинки.[1427]

«…Вдруг, — отмечает В. И. Анпилов, — словно стон вырвался из сотен сердец: неожиданным ударом омоновской дубинки повержен на мостовую человек. И опять (наваждение какое-то!) удар принял на себя инвалид без ноги. Толпа расступилась вокруг лежащего без сознания человека. „Убили! Убили!“ — раздались гневные голоса. Машина „скорой помощи“ была на месте первого кровопролития того дня уже через три минуты… инвалида увезли, а кольцо ОМОНа начинает СЖИМАТЬ народ на Октябрьской площади».[1428]

Видимо, именно в этот момент здесь появился народный депутат Р. С. Мухамадиев. «Станция метро открыта, — вспоминает он, — милиция соблюдает порядок, даже подбадривает: „Выходите, граждане, побыстрее, выходите живее“. На площади должен состояться большой митинг, об этом знает вся Москва. Но будто городская администрация еще не дала санкции на его проведение. Она получена только от районной администрации».[1429]

«Толкаясь и протискиваясь, — читаем мы далее, — поднялись наверх, вышли на залитую солнцем площадь… На противоположной от станции стороне стоят семь-восемь машин „скорой помощи“. В эти машины уже кого-то несут на носилках. Доносятся громкие возгласы: „Ельцин — фашист! Убийца…“ Там и сям старики и старушки, кому удается приблизиться к сотрудникам милиции, ведут „агитационно-пропагандистскую“ работу».[1430]

На глазах у Р. С. Мухамадиева вокруг одной из старушек-агитагорш начинается драка с милицией.[1431] «Про старушку забывают… Кто-то шарахается в сторону с окровавленным лицом, кого-то уводят, кто-то остается лежать». И «такая картина на каждом шагу, в каждом переулке».[1432]

«Группу мужчин, каким-то образом оказавшихся на Ленинском проспекте, — пишет Р. С. Мухамадиев, — окружили омоновцы, защищенные щитами, касками. Для начала били резиновыми палками по головам, а потом, когда люди немного приходили в себя, валили на асфальт и остервенело начинали топтать, пинать сапогами. У тех, кто пытался как-то поднять голову и встать на ноги, положение еще хуже — их бьют ребром железного щита. По голове ли, по шее или позвоночнику — об этом никто не думает, всех подряд словно косами косят. Даже, подходя, проверяют лежащих неподвижно в лужах крови. Дескать, не притворяются ли мертвыми… К безжизненным телам подъехали рядом стоявшие машины „скорой помощи“. Никто не стал проверять, живы ли потерпевшие, нет ли, — побросали на носилки и отнесли в эти машины. И все три машины, выстроившись в ряд, с тревожным пронзительным ревом понеслись к центру города».[1433]

Так обстояло на самом деле. Как же в этих условиях вели себя организаторы митинга?

Когда я попытался найти ответ на этот, казалось бы, простой вопрос, сразу же столкнулся с совершенно неожиданной для меня проблемой. В. И. Анпилов, к которому я обратился, заявил, что возглавляемая им «Трудовая Россия» собирала «Всенародное вече» на 17.00. Поэтому никакого отношения к митингу, назначенному на 14.00, не имела.[1434]

Однако в моем распоряжении имеется листовка, полный текст которой гласит: «3 октября. МОСКОВСКОЕ ВЕЧЕ. Да — СССР! Нет — войне. Долой Беловежский сговор! К суду президентов, поправших волю народа! За решетку предателей и спекулянтов! Нет реформам ЦРУ! Власть-трудящимся! Сбор участников Московского Вече 3 октября в 14.00 на Октябрьской площади. „Трудовая Россия“».[1435]

Имеется также свидетельство Михаила Матюшина, который утром 3 октября оказался в Краснопресненском райсовете. «Выступивший на собрании лидер „Трудовой Poccии“ В. И. Анпилов, — пишет он, — сообщил, что в 14 часов на Октябрьской площади (Садовое кольцо) состоится митинг».[1436]

По свидетельству Виктора Ивановича, штаб по организации вече включал весь Оргкомитет Российской коммунистической рабочей партии (РКРП), лидером которой он был. Однако, когда я поинтересовался у него, кто именно входил в Оргкомитет и как среди его членов распределялись обязанности, Виктор Иванович, пересыпая свою речь матом, раздраженно начал говорить о стихийности и ответа на поставленный вопрос не дал. Не удалось мне выяснить у него, кто должен был выступить на «вече» и чем планировалось его завершить.[1437]

Поскольку с призывом явиться на вече выступала не только «Трудовая Россия», с подобными же вопросами я обратился к И. В. Константинову. К моему удивлению, он заявил, что никакой договоренности у руководства ФНС с «Трудовой Россией» или РКПР о подготовке Всенародного вече не существовало. Поэтому никто конкретно в ФНС за его подготовку и организацию не отвечал.[1438]

Не смог я получить ответ на эти вопросы и у лидеров РПК Натальи Олеговны Глаголевой, которая тогда была заместителем председателя Политсовета ЦИК РПК,[1439] и у Евгения Александровича Козлова. Причем Е. А. Козлов прямо заявил, что вопрос об участии РПК в организации воскресного митинга на Октябрьской площади в руководстве партии специально не обсуждался и он не помнит, чтобы Политсовет назначал кого-нибудь ответственным за его проведение.[1440]

Из этого вытекает, что вся ответственность за организацию Вече лежала на РКРП, «Трудовой России» и лично на В. И. Анпилове. Но возможно ли, чтобы организация, готовящая митинг, ограничилась бы только объявлением о нем, не назначив ответственных за его проведение лиц, не распределив между ними обязанности, не наметив выступающих, не заготовив проекта принимаемого документа и т. д.? Когда об этом я спросил Е. А. Козлова, на счету которого проведение не одного митинга, он, не задумываясь, ответил: «Нет».[1441]

Такой же ответ на этот вопрос я получил и от И. В. Константинова.[1442]

Еще более удивительно другое. Когда на Октябрьской площади стали собираться откликнувшиеся на призыв «Трудовой России» люди, а милиция пустила в ход дубинки, В. И. Анпилов исчез с площади и попытался увести с неё своих товарищей по партии — весь свой «оргкомитет».

Объясняя этот шаг, он пишет: «Надо как-то раздробить силы противника. Передаю через своих записку Владимиру Гусеву: „Уезжаю на Площадь Ильича. Передай по цепочке нашим: будем строить баррикады у завода“. Мой расчет был прост: завтра, 4 октября — понедельник, и если баррикада на Площади Ильича ПРОДЕРЖИТСЯ ДО НАЧАЛА РАБОЧЕГО ДНЯ, то мы не только отвлечем ОМОН, но и расширим географию народного восстания до металлургического завода „Серп и Молот“, где наверняка получим поддержку рабочих».[1443]

«Раздробить силы противника» — это хорошо. Но на кого бросал лидер «Трудовой России» собравшихся по его призыву на Октябрьскую площадь людей? Когда я попытался получить у В. И. Анпилова ответ на этот вопрос, он с пролетарской прямотой указал мне на дверь.[1444]

Выходит, что Всенародное вече являлось лишь приманкой, посредством которой днем 3 октября людей собирали на Октябрьскую площадь. На самом деле никакого «вече» лидеры «Трудовой России» проводить не планировали. Видимо зная, как будут развиваться события дальше и не желая участвовать в них, Виктор Иванович предпочел вместе со своими соратниками передислоцироваться в другое место.

Если около 12.00 милиция поторапливала пассажиров на выход, то когда к 14.00 там появился служащий Министерства социальной защиты А. Коренев, он увидел: «Площадь у выхода из метро была оцеплена ОМОНом, пространство вокруг памятника Ленину — тоже. По громкоговорителям периодически призывали всех расходиться, сообщая, что митинга не будет».[1445] О том, что «митинг запрещен», другой очевидец, М. Матюшин, услышал около 14.00 прямо на станции метро «Октябрьская», еще поднимаясь на эскалаторе.[1446]

Между тем далеко не все возвращались обратно. Количество людей у метро «Октябрьская», где скрещиваются четыре крупные дорожные магистрали — Ленинский проспект, Крымский вал, улица Димитрова (Большая Якиманка) и Житная улица, — продолжало увеличиваться.

Поскольку милиция блокировала вход на площадь, выходившие из метро толпились на тротуарах по обеим сторонам Ленинского проспекта, «движение по которому, — как пишет Э. 3. Махайский, — ПЕРЕКРЫТО НЕ БЫЛО».[1447] Однако, как уточняет другой автор, «ГОРОДСКОГО ТРАНСПОРТА НИГДЕ НЕ БЫЛО ВИДНО, причем на Садовом кольце тоже».[1448]

В оценке количества собравшихся на Октябрьской площади к 13.30–14.00 авторы расходятся: А. Тарасов называет 3,0–3,5 тысячи,[1449] инженер Э. З.Махайский — 7 тысяч,[1450] американский журналист П. Хлебников — около 10 тысяч,[1451] начальник Главного управления по охране общественного порядка МВД генерал В. В. Огородников — 25 тысяч.[1452]

Участников митинга могло быть гораздо больше, если бы накануне, 2 октября, лидер КПРФ Г.А. Зюганов не призвал своих сторонников воздержаться от участия в митингах, демонстрациях и забастовках.[1453] Для многих это выступление являлось неожиданным.

2 октября 2006 г. я обратился к Г. А. Зюганову с просьбой объяснить причину его телевизионного выступления, но ответа не получил.[1454]

Существует версия, будто бы накануне сопредседатель фракции «Коммунисты России» в Верховном Совете Виктор Ильич Зоркальцев имел встречу с кем-то из представителей Кремля. Во время этой встречи КПРФ предъявили ультиматум: или она отходит в сторону и получает возможность, сохранив свои силы, принять участие в предстоящей избирательной кампании, или же против нее будут применены санкции, которые сделают невозможным прохождение ее кандидатов в Государственную думу. Не веря в возможность победы парламента, руководство КПРФ предпочло капитулировать.

На мой вопрос о том, проводил ли Кремль подобную работу с лидерами КПРФ, Г. А. Зюганов тоже отвечать не стал. Между тем В. И. Зоркальцев в телефонном разговоре со мною заявил, что приведенная выше версия не имеет под собою никаких оснований.[1455]

По мере того как на Октябрьской площади собирался народ, к расположенному рядом зданию Министерства внутренних дел (ул. Житная, 16) «подтягивались военные грузовики. Из них выпрыгивали СОТНИ СОЛДАТ и бегом по парапету министерства выстраивались в оцепление. На тротуаре в несколько рядов колыхались щиты и каски других цепей эмвэдэшников».[1456] По некоторым данным, к 14.00 здесь находилось более 1000 омоновцев.[1457]

Около 13.00 из метро «Октябрьская» (кольцевая) на Ленинский проспект вышел И. В. Константинов. Он рассчитывал увидеть на площади организаторов Всенародного вече, но никого из них не было.[1458]

Вскоре здесь же появился журналист К. А. Черемных. Один из первых, с кем он столкнулся, выйдя из метро, был растерянный Илья Константинов. От него он и узнал, что главный организатор Всенародного вече В. И. Анпилов уехал на площадь Ильича.[1459]

Такое вряд ли бывало: созвать людей на митинг, а затем бросить их на произвол судьбы.

БРОШЕННЫЙ МИТИНГ

Не найдя организаторов Всенародного вече и опасаясь, что первая же попытка открыть митинг закончится его разгоном, И. В. Констнатинов решил увести людей на площадь Ю. А. Гагарина, чтобы провести митинг там. Сделав подобное объявление по мегафону, он начал строить колонну на Ленинском проспекте. К этому времени сюда со Смоленской площади подошел В. Г. Уражцев. Вместе с ним они повели людей в сторону Шаболовки.[1460]

«В 13.50 к демонстрантам, — вспоминает Э. 3. Махайский, — стоявшим на четной стороне Ленинского проспекта в самом его начале, подошел депутат Константинов и предложил всем проходить по тротуару в сторону 1-й Градской больницы до первого перекрестка, где и состоится митинг. Народ потопал в указанном направлении».[1461]

«Сначала Константинов, потом Уражцев», вспоминал позднее другой участник тех событий «рабочий Павел», «повели людей» куда-то «по тротуару вдоль Ленинского проспекта».[1462]

Когда колонна отошла от Октябрьской площади, И. В. Константинов оглянулся и увидел, что не все последовали за ним. Передав В. Г. Уражцеву мегафон, он решил вернуться назад и привести остальных.[1463]

Причина, по которой часть людей осталась на Октябрьской площади, заключалась в том, что именно в это время здесь была сделана попытка открыть митинг.[1464]

Кто же взял на себя такую инициативу?

В те самые минуты, когда И. В. Константинов и В. Г. Уражцев повели людей на площадь Ю. А. Гагарина, у метро «Октябрьская» появился А. В. Крючков. Он приехал со своими сторонниками от Моссовета.

«На Октябрьской площади, — вспоминал А. В. Крючков, — когда мы туда прибыли — это примерно без пяти минут два — к сожалению, никого из известных лидеров оппозиции не было… Пользуясь своими правами руководителя штаба ФНС и располагая сведениями, что меня к этому времени уже знали как основного ведущего митинга с балкона Белого дома, я решил, что называется, взять командование на себя. Поднявшись на небольшой выступ — возвышение около метро „Октябрьская — кольцевая“, я открыл митинг через мегафон».[1465]

В интервью Вячеславу Тихонову А. В. Крючков заявил, что, делая такой шаг, он решил «попытаться собрать народ» и «если народа будет достаточное количество, то двинуться на прорыв блокады» Белого дома. План лидера РПК заключался в том, чтобы вывести людей на Ленинский проспект, догнать колонну, возглавляемую В. Г. Уражцевым, повернуть ее обратно, а затем уже всем вместе через Крымский вал направиться, «как предполагалось заранее», к Белому Дому.[1466]

Когда построенные А. В. Крючковым демонстранты двинулись в сторону Шаболовки, они увидели, что навстречу им идет другая колонна. Оказывается, через некоторое время после того как И. В. Константинов ушел к метро «Октябрьская», В. Г. Уражцев вопреки достигнутой ими договоренности повернул людей назад и повел их обратно на Октябрьскую площадь.[1467] Сделал ли он это по собственной инициативе или же получил чью-то команду, требуется выяснить.

А. В. Крючков угверждал, что посвятил И. В. Константинова в свои планы и получил с его стороны одобрение.[1468] Илья Владиславович не только отрицает это, но и утверждает, что, когда увидел идущих к Октябрьской площади демонстрантов, не мог скрыть своего удивления.[1469] По всей видимости, именно в этот момент один из участников тех событий услышал, как лидер ФНС, обращаясь к окружающим, растерянно произносил: «Скажите, кто, кто и куда их ведет?»[1470]

Бросившись затем к подошедшему В. Г. Уражцеву, И. В. Константинов, если верить ему, попытался уяснить для себя, что все это означает, но тот послал его на три буквы.[1471]

Тем временем А. В. Крючков дал команду своей колонне повернуться на 180 градусов, демонстранты, приведенные В. Уражцевым, оказались у нее в хвосте, после чего они вдвоем повели людей на Октябрьскую площадь.[1472] В этот момент из станции метро вышли В. В. Кафельникова и В. А. Кафельников. Здесь у выхода еще стоял человек с мегафоном и приглашал всех идти небольшими группами в сторону Шаболовки. Когда Кафельниковы направились туда, то увидели, что навстречу им по Ленинскому проспекту идет огромная толпа, к которой они и присоединились.[1473]

В этой колонне находилась Т. И. Денисенко. Когда в третьем часу она вышла из метро «Октябрьская», то увидела следующую картину: «Народу было очень много… Кто-то сказал нам, что все пошли по Ленинскому проспекту и митинг будет где-то дальше. Поднялись наверх, через узкий проход двойного оцепления милиции и ОМОН, пошли по Ленинскому проспекту. Прошли несколько метров и увидели огромную колонну людей, первые ряды которой, взявшись за руки, шли во всю ширину проспекта к Октябрьской площади. Мы быстро влились в колонну, оказавшись близко к передним рядам. Стало ясно, что разогнанные люди, отступив по проспекту, сформировались в колонну и смело пошли вперед. Скандировались лозунги: „Фашизм не пройдет“, „Вся власть Советам!“».[1474]

Вспоминая этот момент, Э. 3. Махайский, который из метро направился к 1-й Градской больнице, пишет: «Дошли до больницы, но в это время раздались призывы остановиться. Обернулись и увидели „разбухавшую“ толпу в районе Октябрьской площади. По цепочке передали, чтобы ушедшие вперед возвращались назад. Пока шли обратно, толпа перекрыладвижениетранспортанапроспектеу дома 3 и стала занимать Октябрьскую площадь».[1475]

Как вспоминает К. А. Черемных, когда на Ленинском проспекте появилась колонна демонстрантов, омоновское оцепление возле метро и на проспекте как будто бы испарилось.[1476] «Блокада со стороны Ленинского проспекта почему-то отсутствовала, — пишет И. Иванов. — И оттуда примерно в 14.10 появилась стройная колонна демонстрантов… Эта колонна беспрепятственно достигла середины Октябрьской площади. В этот момент словно растаяли, рассыпались многочисленные оцепления и площадь превратилась в бурлящий людской котел».[1477]

А. Коренев пишет, что «весьма многочисленная колонна демонстрантов» подошла «со стороны Ленинского проспекта» «примерно в 14.15».[1478]

«Когда первые ряды колонны прошли площадь и вышли к улице Димитрова, — дополняет Т. И.Денисенко, — колонна встала… Поперек улицы Димитрова стоял заслон из ОМОНа, походивший на средневековых рыцарей: все в бронежилетах, в касках, со щитами и дубинками… Депутат Уражцев ходил на переговоры от остановившейся колонны к ОМОНу и обратно».[1479]

Подобные переговоры не имели смысла и в том случае, если предполагалось проводить митинг на Октябрьской площади, и в том случае, если планировалось направить демонстрантов в сторону Белого дома. Неужели В. Уражцев хотел вести колонну по улице Димитрова к Кремлю?

Многие ожидали, что на Октябрьской площади начнется митинг.

Однако, по свидетельству И. Иванова, неожиданно для большинства «В ЦЕНТРЕ ПЛОЩАДИ ОБРАЗОВАЛОСЬ НЕКОЕ ПЛОТНОЕ ЛЮДСКОЕ ЯДРО, которое резко двинулось на Садовое кольцо, в направлении Крымского моста».[1480] О том, что, «пройдя площадь», «людской поток» «резко повернул на девяносто градусов, прорвав цепочку милиционеров, выстроившихся в несколько рядов», — пишет и Р. С. Мухамадиев.[1481] Из воспоминаний Т. И. Денисенко явствует, что это произошло после того, как В. Уражцев вернулся с переговоров.[1482]

Поскольку для многих такое развитие событий было неожиданным, из толпы раздались недоуменные голоса: «Ты куда? Мы же так не договаривались. Митинг назначен здесь, на „Октябрьской“. Но с Садового кольца уже неслись призывы: „Вперед, к Белому дому!..“».[1483]

Кто же тогда так резко и неожиданно для многих изменил ход событий?

Отмечая, что в тот момент на площади командовали два человека: И. В. Константинов и В. Г. Уражцев, причем главную роль играл последний, уже упоминавшийся народный депутат Р. С. Мухамадимев пишет: «…и теперь одного его зова было достаточно, чтобы заполнившие тротуары и дворы люди дружно последовали за ним».[1484]

Бывший депутат Государственной думы Т. Астраханкина пишет, что в толпе находились «провокаторы» — «одетые в гражданское сотрудники МВД», которым и «удалось направить толпу численностью 1000–1500 человек на прорыв умышленно ослабленного оцепления, стоявшего на Крымском мосту».[1485]

На этот факт обращает внимание и Ю. М. Воронин: «Когда масса стала критической — до 10 тыс., — провокаторам, одетым в штатское сотрудникам МВД и МБ, удалось направить демонстрантов на прорыв оцепления».[1486]

«3 октября, — отмечает А. А. Марков, — разведка фиксировала ДЕСЯТКИ СПЕЦНАЗОВЦЕВ, ПЕРЕОДЕТЫХ В ГРАЖДАНСКУЮ ФОРМУ ОДЕЖДЫ, которые внедрялись в ряды демонстрантов. Все они принимали активное участие в прорыве милицейских кордонов».[1487]

О том, что среди митингующих на Октябрьской площади действительно находились «одетые в гражданское сотрудники МВД», мы узнаем из рапорта начальника Управления уголовного розыска ГУВД Москвы Ю. Г Федосеева: «03 октября по поручению начальника СКМ ГУВД т. Куликова И. В. силами сотрудников УУР, УЭП, РОУП, УСС, ОПГ (всего 70 человек) мною было организовано наружное наблюдение во время проведения митинга и демонстрации по маршруту Калужская площадь — Дом Советов РФ».[1488]


Несколько иначе объясняет происшедшее А. В. Руцкой: «Митинг начался, как обычно, с выступления организаторов, — пишет он. — И тут же по периметру митингующих начал действовать ОМОН, на глазах у всех избивая людей и затаскивая окровавленных демонстрантов в милицейские фургоны. ОМОН явно провоцировал собравшихся на ответные действия. Ждать пришлось недолго. Разъяренная толпа вступила в потасовку. И вот, озлобив и спровоцировав на активные действия огромную массу людей, ОМОН и внутренние войска, НАМЕРЕННО РАЗРУШАЯ СВОИ БОЕВЫЕ РЯДЫ, НАЧАЛИ ОТСТУПАТЬ НА ЗАРАНЕЕ ПОДГОТОВЛЕННЫЕ ПОЗИЦИИ. Почувствовав силу, уже неуправляемая масса демонстрантов… перешла в наступление».[1489]

Примерно так же описывает эти события и А. Тарасов. По его словам, «неожиданно появившиеся в большом количестве „каски“ со стороны здания МВД „сами стали сгонять собравшихся на площади и вытеснять их“ в сторону Крымского моста».[1490]

Между тем, по свидетельству очевидца, «ельцинские служаки», установив «плотные заслоны со стороны французского посольства и заслон у Института стали и сплавов», оставили «узкую щель в сторону ЦПКО им. Горького».[1491]

А вот свидетельство другого очевидца: «В 14.00 собираемся на Октябрьской. До ПОЛКА ОМОНА не дают нам пройти к памятнику. Оцепление почти круговое, открыты только Ленинский[1492] от центра и Садовое к Парку культуры».[1493]

Подобную картину рисует еще один очевидец, отмечая, что милиционеры на Октябрьской площади «стояли настолько плотно, что пройти через них демонстрантам, которых было тысяч пятнадцать, было невозможно. Единственное место — свободное, куда могли пройти демонстранты с Калужской площади, — это проход в сторону Крымского моста».[1494]

Вполне возможно, что имели место все названные факты: и то, что путь всторону Крымского моста оказался открыт, и то, что, начав вытеснение демонстрантов с Октябрьской площади, милиция сама направила их на Крымский вал, и то, что впереди колонны оказались крепкие рослые парни, которые неожиданно для многих повели собравшихся именно в этом направлении.

В связи с этим заслуживает внимания следующее свидетельство А. В. Руцкого. «Еще до начала митинга, — вспоминает он, — где-то в 11.30 ко мне пришли представители министерства безопасности и внутренних дел, — с тем, чтобы предупредить о готовящейся СЕРЬЕЗНОЙ ПРОВОКАЦИИ, Ельцин дал указание „силовым“ министрам в течение суток покончить с В<ерховным> С<оветом> раз и навсегда».[1495]

Как отреагировал на это А. В. Руцкой? Он сразу же начал разыскивать В. И. Анпилова и И. В. Константинова, а когда это не удалось, вступил в переговоры с представителями «Трудовой России», которые появились в здании парламента около 13.20.[1496]

Для чего же они понадобились А. В. Руцкому? Оказывается, для обсуждения вопроса о том, как привести собравшихся на Октябрьской площади к Белому дому. Трудороссы предложили, чтобы шествие демонстрантов возглавили В. П. Баранников и А. Ф. Дунаев. Исполнявшему обязанности президента эта идея понравилась, но оба министра отвергли ее.[1497]

Несмотря на то что утром 3 октября руководителям Белого дома не удалось встретиться с организаторами Всенародного вече, А. В. Руцкой имел возможность контролировать события, разворачивавшиеся на улицах столицы. С этой целью он отправил на Октябрьскую площадь своего помощника А. В. Федорова.[1498] Андрей Владимирович имел при себе рацию и мог держать с Белым домом постоянную связь.[1499]

Поэтому возникает вопрос, не согласовывал ли В. Уражцев свои действия с А. В. Руцким?

Отвергая версию о провокации и утверждая, что события развивались по сценарию, разработанному в Белом доме, уже упоминавшийся А. В. Черкасов подчеркивает, что такой поворот был неожиданным не только для многих демонстрантов, но и для МВД, которое готовилось к тому, что с Октябрьской площади митингующие выйдут на Садовое кольцо и повернут не налево, а направо, поскольку «шествие было заявлено организаторами от Октябрьской площади до площади Ильича».[1500]

Автор книги «Тайны октября 1993 года» Семен Чарный тоже отвергает версию о провокации, тоже пишет о том, что сделанный на Крымский вал поворот был неожиданным для МВД, но мотивирует это тем, что 3 октября митингующие планировали шествие до площади Гагарина.[1501] К сожалению, документы, связанные с разрешением этого митинга, пока неизвестны. Не указывают на них ни С. Чарный, ни А. Черкасов. Между тем, по свидетельству В. И. Анпилова, который подавал заявку на проведение данного митинга, он был разрешен на Октябрьской площади. И ни о каком шествии в заявке не говорилось.[1502]

В доказательство того, что развитие событий на Октябрьской площади оказалось для МВД неожиданным, А. Черкасов приводит радиопереговоры двух заместителей начальника московского ГУВД. «Омск:[1503] — Памиру[1504] „Колонна повернула на сторону Крымского моста. Как поняли?“»

Минут через пять в штабе МВД поняли, что движения демонстрантов в этом направлении допустить нельзя. Надо было определить рубеж, на котором их следует остановить и произвести передислокацию сил.

«Омск — Памиру: „Надо производить передислокацию ваших сил. Определить рубеж, определить, где нам их останавливать. Их нельзя сюда пускать“»…

«Памир — Омску: „Резерв сейчас я бросил на Крымский. Но если они пойдут — прорвут“. Омск: „Так зачем резервы? Надо… снимать ваши наряды основные, перебрасывать, и искать рубеж и останавливать… и применять „черемуху“, больше мы ничего не сделаем… они все поломают“».[1505]

Из этого разговора действительно можно сделать вывод, что названные сотрудники милиции оказались не готовы к подобному развитию событий. Но это-то как раз и является странным. Поскольку заранее было известно, что на Октябрьской площади планируется митинг, милиция обязана была на всякий случай перекрыть и Крымский вал, и Крымский мост, так как отсюда открывался путь не только к Белому дому, но к Кремлю.

И действительно, накануне перед столичной милицией была поставлена четкая задача «создать схему оцепления у „Октябрьской“.[1506]

Поэтому, если, блокируя проход на Житную улицу и улицу Димитрова, сосредоточив там не менее тысячи омоновцев и перекрыв ее грузовиками, милиция оставила без серьезного прикрытия поворот на Крымский вал, это означает только одно — руководство МВД сознательно направляло демонстрантов именно в эту сторону.

ЧЕРЕЗ КРЫМСКИЙ МОСТ

Когда „людской поток, пройдя площадь, резко повернул на девяносто градусов“, вспоминает Р. С. Мухамадиев, путь ему на Крымский вал преградила „цепочка милиционеров, выстроившихся в несколько рядов“. Однако и они, и „стоявшие сплошной стеной омоновцы“ даже не попытались задержать демонстрантов и „рассыпались по сторонам“.[1507]

Этот поворот в развитии событий произошел примерно в 14.15–14.20.[1508]

По свидетельству Р. С. Мухамадиева, „целиком заполнив Садовое кольцо“, „колонна шириной в ТРИДЦАТЪ-СОРОК метров“ двинулась к Крымскому мосту. „Первыми прошли богатырского сложения здоровенные парни. За ними последовали мужчины средних лет, женщины, люди пенсионного возраста“.[1509]

О том, что в первых рядах шли молодые и рослые парни, свидетельствуют и другие участники тех событий.[1510] Причем А. И. Колганов утверждает, что впереди колонны, „немного опередив основную массу людей“, шел „авангард — человек 500–600“. „В их первых рядах — 40–60 человек, смахивающих на боевиков“. В своей массе это были мужчины от 25 до 40 лет. Причем у некоторых лица были закрыты шарфами. „Среди них кто-то отдавал команды“.[1511]

Как же в этих условиях вела себя милиция?

Здесь прежде всего необходимо учитывать следующее обстоятельство: „…по закону, — пишет А. С. Куликов, — за охрану общественного порядка отвечает старший оперативный начальник того субъекта Федерации, где выполняется эта задача“, поэтому „решения, которые диктовала постоянно меняющаяся ситуация“, должен был принимать начальник ГУВД города Москвы генерал Владимир Иосифович Панкратов.[1512] Днем 3 октября он находился в мэрии, где был оборудован Временный командный пункт (ВКП) ГУВД Москвы для руководства действиями против Белого дома.[1513]

„Но, — читаем мы в воспоминаниях А. С. Куликова, — чувство тревоги не покидало меня утром 3 октября“, и „я, сообразно свойствам своего непоседливого характера, добился от министра права советом и делами воздействовать на процесс охраны общественного порядка в Москве“.[1514]

В связи с этим, подчеркивает А. С. Куликов, „мои действия носили характер поддержки и в соответствии с действующей в МВД вертикалью власти проявлять собственную инициативу я мог только тогда, когда мои полномочия не вступали в конфликт с полномочиями Панкратова и курировавших его в масштабе страны генералов из центрального аппарата министерства — Александра Куликова и Вячеслава Огородникова“.[1515]

В том, что командующий внутренними войсками МВД

A. С. Куликов в воскресенье 3 октября находился на своем рабочем месте, не было ничего необычного, для этого не требовалось разрешения министра. Не требовалось ему разрешения министра и для того, чтобы в соответствии со своими полномочиями принимать те или иные решения, касающиеся внутренних войск.

Следовательно, чего-то Анатолий Сергеевич не договаривает.

Если верить ему, когда „в половине второго“ он выехал „из основного здания МВД на Житной“, „возле памятника B. И. Ленину“ находилось всего лишь „несколько сот человек“, через час ему сообщили, „что на Октябрьской площади находится крайне наэлектризованная толпа, насчитывающая примерно двадцать-тридцать тысяч человек“.[1516]

Находившийся тогда на Октябрьской площади И. И. Сапегин тоже обратил внимание, что небольшая толпа очень быстро превратилась в людское море.[1517]

„Я — пишет А. С. Куликов, — военный человек, неплохо знающий, сколько времени может занять сбор батальона, полка, дивизии. Массовое накопление и перемещение людей имеет свои законы и только на первый взгляд кажется хаотичным. В этот раз я сразу же почувствовал руку очень опытного организатора, который в течение нескольких десятков минут смог направить процесс по нужному ему руслу. В стихийность подобных процессов я не верю: где-то в толпе находился и руководил действиями людей волевой, хорошо спланировавший операцию командир. Я чувствовал его особый почерк в организации маневра, и это помогло мне отбросить все сомнения по поводу видимой СТИХИЙНОСТИ митинга“.[1518]

„Теперь, — пишет А. С. Куликов далее, — я понимал, как будут развиваться действия. Многотысячный передовой отряд манифестантов, ИСПОЛЬЗУЯ ГРУЗОВИКИ, обязательно попробует смять милицейские цепочки на Крымском валу, Крымском мосту и Зубовской площади и дальше, по Садовому кольцу, двинется в сторону Белого дома для прорыва нашего оцепления. Не было никаких сомнений, что события будут разворачиваться по давно выученной схеме, но с поправками на сегодняшний день: мэрия Москвы, телевидение, телеграф, телефон“.[1519]

„Вот этот размашистый почерк не дал меня обмануть и заставил действовать так, чтобы в этом противоборстве не проиграть неведомому мне командиру манифестантов ни в уме, ни в быстроте принимаемых решений. На его стороне была инициатива, на нашей — вовремя разгаданный замысел его операции. Не медля ни секунды, я отдал приказ отряду „Витязь“ выдвинуться к Белому дому, а генералу Баскаеву — готовить все резервы, КОТОРЫЕ УЖЕ ПРИБЫЛИ ИЗ ПОДМОСКОВЬЯ И РАСПОЛАГАЛИСЬ НА УЛИЦЕ ПОДБЕЛЬСКОГО“.[1520]

Все было бы хорошо, если бы не два обстоятельства.

Как уже отмечалось, даже по самым скромным оценкам, между 13.30 и 14.00 на Октябрьской площади находилось не несколько сот, а несколько тысяч человек. Причем самая высокая оценка принадлежит бывшему тогда начальником Главного управления по охране общественного порядка МВД генерал-лейтенанту В. В. Огородникову, которому в 13.00 В. Ф. Ерин через своего заместителя А. Н. Куликова поручил взять события на Октябрьской площади под свой контроль.[1521]

Зачем же А. С. Куликову понадобилось искажать данные о численности собравшихся на митинг к 13.30? А для того, чтобы, с одной стороны, объяснить, почему до 14.30 МВД не предпринимало действий для локализации событий на Октябрьской площади, с другой стороны, продемонстрировать свою прозорливость после 14.30. Между тем, когда около 14.15 демонстранты повернули на Крымский вал, не нужно было быть генералом, чтобы понять, куда они могут пойти дальше.

Однако дело не только в этом.

А. С. Куликов допустил одну досадную ошибку. Он поторопился поделиться своими первыми воспоминаниями об октябрьских событиях 1993 г. на страницах книги „Москва, осень-93“ еще в 1994 г.[1522] Так мы узнали, что 3 октября около 13.30, проезжая мимо Октябрьской площади, он насчитал на ней около 500 человек, а через ПОЛЧАСА ему стало известно, что на площади собралось 12 тысяч человек.[1523]

Между тем в 1994 г. Анатолий Сергеевич не только не писал о своей прозорливости, иначе нужно было бы объяснить свое бездействие с 14.00 до 14.30, но и заявлял, что смог понять замысел организаторов митинга только позднее, когда демонстранты подходили к Белому дому.[1524]

Лгать, оказывается, сложнее, чем убивать. Для этого нужно думать. Это тем более следует подчеркнуть, что замыслы организаторов Всенародного вече, оказывается, не были тайной за семью печатями.

„Как потом выяснилось“, пишет Р. С. Мухамадиев, участники запланированных на 3 октября митингов, „собирались мирными колоннами направиться к зданию Верховного Совета. … ДЕПУТАТАМ ОБ ЭТОМ БЫЛО ИЗВЕСТНО ЗАРАНЕЕ. МОСКВИЧИ ТОЖЕ ЗАГОДЯ ОПОВЕЩЕНЫ ПО ТЕЛЕВИДЕНИЮ И ЧЕРЕЗ МЕСТНЫЕ ГАЗЕТЫ. Следовательно, милиция и органы государственной безопасности имели время принять свои меры. Ничего неожиданного для них не было“.[1525]

О том, что это действительно было так, мы узнаем из интервью Алексея Бенедиктова. Оказывается, накануне Всенародного вече „Эхо Москвы“ пригласило к себе В. Г. Уражцева. Выступая в прямом эфире, он не только получил возможность объявить о намеченных митингах, но и открыто призвал москвичей идти к Белому дому.[1526]

„…Руководству Министерства внутренних дел Российской Федерации и ГУВД Москвы, — отмечается в докладе Комиссии Т. А. Астраханкиной, — было известно не только о санкционированном Моссоветом митинге на Октябрьской площади, но и О ГОТОВИВШЕМСЯ ПОСЛЕ НЕГО НЕСАНКЦИОНИРОВАННОМ ШЕСТВИИ К ДОМУ СОВЕТОВ Российской Федерации“.[1527]

Итак, несмотря на то что МВД заранее располагало информацией о планах „организаторов“ „Всенародного вече“, оно начало действовать только около половины третьего. Следовательно, оно сознательно давало событиям выйти за пределы Октябрьской площади.

К тому времени, когда демонстранты подходили к Крымскому мосту, относится следующий радиоразговор, обнародованный А. Черкасовым:

„Омск: „Это мы понимаем, что они к Белому Дому идут. У вас сил очень много, и все они остались без дела“. Памир: „Хорошо…“ Омск: „Давайте быстро на передислокацию. Значит, ориентировочно направляйте силы на Зубовскую площадь…““ Как отмечает А. Черкасов, в 14.30 был отдан приказ о переброске на Зубовскую площадь „400 человек со спецсредствами и вооружением“. Омск: „Подготовить к выезду весь ваш резерв. 400 единиц. 400 единиц, со спецсредствами и со всем вооружением. Значит ИСХОДНЫЙ рубеж — Зубовская площадь… ВЕСТИ ПО САДОВОМУ КОЛЬЦУ“».[1528]

Из этого явствует, что, во-первых, МВД не собиралось остановить демонстрантов на Крымском мосту и готовилось к их встрече лишь на Зубовской площади, во-вторых, оно не планировало останавливать их и на Зубовской площади, так как направило туда до смешного незначительные силы — всего 400 человек. И это несмотря на то, что, по словам руководителей ГУВД Москвы, у них было «очень много» сил и «все они» оставались «без дела». О том, что руководство МВД не ставило перед собою задачи остановить демонстрантов, свидетельствует и команда «Омска»: «ВЕСТИ» демонстрантов от Зубовской площади «по Садовому кольцу».

Между тем демонстранты уже подходили к Крымскому мосту. Показательно, что только в этот момент было приказано блокировать его. «На наших глазах, — вспоминает очевидец, — его перекрывает стена омоновских щитов».[1529] Как будто бы этого нельзя было сделать раньше.

Поскольку Крымский мост возвышается не только над рекой, но и над набережной, перед ним дорога идет на подъем, образуя своеобразную эстакаду. Эта часть дороги — около 150 метров с одной стороны и около 100 метров с другой стороны реки — справа и слева имеет ограждение, сливающееся с ограждением на мосту. Именно здесь, как отмечается в книге И. Иванова, «в районе отводных лестниц» и был поставлен ОМОН.[1530] В результате, когда колонна вышла на подъем к мосту, люди уже «не могли идти в сторону, они были обречены идти вперед на оцепление».[1531]

«Мы наблюдаем… — пишет Р. С. Мухамадиев. — Вот идущие впереди уже вступили на Крымский мост, а Октябрьская площадь все еще не освободилась… Я никогда до этого не видел такого скопления народа… На самой середине моста образовалась железная стена, через которую не пролетит и птица. Сотрудники ОМОНа каким-то образом смастерили ее из своих щитов».[1532]

«Казалось, — вспоминает другой очевидец, — ничто не может прорвать эту преграду: 1-й ряд — стоят на одном колене и упирают щит об асфальт, 2-й ряд — стоят и держат щиты поверх 1 ряда и, наконец, 3 ряд — держат щиты поверх 2 ряда на вытянутых вверх руках».[1533]

«Людской поток, — пишет Р. С. Мухамадиев, — все ближе подходит к этой стене. Сейчас вот-вот на самой середине моста через Москву-реку произойдет страшное столкновение. ОМОНу дан приказ не отступать ни на пядь. А колонну… теперь уже ничем не остановить. Это ведь не Первомайская демонстрация… Тут — естественная стихия, желание отомстить за избиения в течение десяти-пятнадцати дней».[1534]

А вот свидетельство Т. И. Денисенко: «На подъеме моста стоял ОМОН. Не доходя метров семь, десять передние ряды демонстрации остановились».[1535] В. В. и В. А. Кафельниковы пишут, что колонна остановилась метрах в 30 от заслона.[1536] И. Иванов отмечает, что «при приближении демонстрантов мост ощетинился» и «колонна остановилась в 100 метрах».[1537] Из документов явствует, что «колонна была остановлена в начале Крымского моста».[1538]

Тем временем, пишет Т. И.Денисенко, «с Октябрьской площади все шли и шли люди… Впереди стоял заслон. Он выглядел зловеще. Солдат практически было не видно, одни щиты, два ряда вверх и два ряда над головами… Каждая минута ожидания в этом противостоянии становилась все напряженней. От первых рядов по цепочке передали просьбу к женщинам переместиться дальше, в середину колонны».[1539]

«В первых рядах, — пишет С. Чарный, — шли боевики (или, если „патриотов“ так больше устраивает, дружинники), вооруженные заточками, арматурой и пр.».[1540] Действительно ли это было так, мы не знаем, так как ссылок на использованные источники в книге С.Чарного нет, а совершенно необоснованных утверждений много.

Втот момент стало очевидно, что омоновский заслон был выставлен посредине «моста» не только для того, чтобы заставить взошедших на «мост» демонстрантов идти вперед и сделать невозможным их рассеивание. Когда демонстранты вышли на Крымский мост, между руководителями МВД состоялся следующий разговор:

«Амур <Егоров, зам начальника ГУВД]>: „Я нахожусь на Крымском мосту. Нужно еще силы, чтобы не было доступа в тыл нашим… с Зубовской площади“. Омск: „Я понял… Я направляю наряды на Зубовскую площадь, но НА МОСТУ их нельзя останавливать. Там могут быть неприятности. Их нельзя там останавливать. Их можно немножко придержать“».[1541]>: „Я нахожусь на Крымском мосту. Нужно еще силы, чтобы не было доступа в тыл нашим… с Зубовской площади“. Омск: „Я понял… Я направляю наряды на Зубовскую площадь, но НА МОСТУ их нельзя останавливать. Там могут быть неприятности. Их нельзя там останавливать. Их можно немножко придержать“».[1542]

Когда колонна остановилась, для переговоров с омоновцами направилась группа демонстрантов.[1543] По свидетельству В. В. и В. А. Кафельниковых, она состояла из 3–4 человек.[1544] Из интервью А. В. Крючкова явствует, что в переговорах, кроме него, участвовали И. М. Братищев, И. О. Маляров и В. Г. Уражцев.[1545]

«В колонне, — пишет Т. И. Денисенко, — все меньше разговаривали. Муж сожалел, что пошел со мной, иначе он бы был в самых первых рядах. Мы стояли на уровне седьмого или восьмого ряда от начала колонны».[1546]

И тут на мосту что-то произошло. Что — еще требует выяснения. Не исключено, что именно в этот момент, как пишет один из очевидцев, «какой-то подонок в маске», «подъехав на пожарной машине, выстрелил из помпового ружья поверх голов», «…выстрел раздался как из хорошей пушки».[1547]

Этот первый выстрел был явно провокационным. Вряд ли «подонок в маске» надеялся этим выстрелом рассеять или напугать толпу. Вероятнее всего, он провоцировал ее на более решительные действия.

«…в первых рядах произошло какое-то движение, колыхание, возмущение. И колонна без команды двинулась вперед».[1548] Если верить И. Иванову, кто-то запел песню «Варяг», ее подхватили и пошли напролом.[1549]

«Мы… не отрываем глаз от моста… — пишет Р. С. Мухамадиев. — Между передними рядами колонны и железной стеной осталось всего метров пятнадцать-двадцать. С той стороны стены из громкоговорителя раздался голос:

— Остановитесь! Образумьтесь! Проход на ту сторону моста категорически запрещен… Остановитесь! Остановитесь!..

В этом возгласе, кроме предупреждения, послышались и предчувствие беды, и страх… Установилась тревожная тишина. Сжимается сердце. Чем все это кончится?! Вдруг из группы депутатов, которые вели за собой всю колонну, раздался хриплый голос Уражцева. Он потребовал:

— Освободите дорогу! Дайте дорогу народу!.. Даю тридцать секунд, — и тут же… стал считать: — Осталось двадцать секунд… пятнадцать… Десять… Пять… секунд.

Расстояние между железной стеной и людским потоком сокращается на глазах. Осталось не более семи метров… пять… три… И вот передние ряды, словно сорвавшись с цепи, что есть силы бросились на железную стену из щитов».[1550]

Восстановить то, что произошло дальше, очень трудно.

Когда колонна «уткнулась» в «стену щитов», пишет Р. С. Мухамадиев, у многих возник вопрос: «Чем сражаться?… Сотни рук вцепляются в трещины на асфальте, взламывают его. После 1 мая многие не верили нам, что можно голыми руками взломать асфальт. Можно! В этот миг вся твоя ненависть и ярость переливаются в руки. Вперед! Град асфальта и кулаки».[1551]

Понимая, что «взломать асфальт» просто так «голыми руками» даже в порыве «ненависти и ярости» невозможно, И. Иванов пишет: «История научила: оружие демонстрантов — камни. Люди добывали их, выковыривая асфальт ИЗ ТРЕЩИН на дорожном покрытии моста. Но добытого хватило только на первый бросок, домашних заготовок не было!»[1552]

И. Иванов не участвовал в этих событиях. Р. С. Мухамадиев наблюдал за ними издалека. Поэтому описывать их они могли только с чужих слов. Между тем журналист В. Германов, который являлся их очевидцем, утверждает, что видел «провокаторов, достающих из полиэтиленовых пакетов камни».[1553] Были ли это действительно провокаторы или же предусмотрительные демонстранты, сказать сейчас трудно.

Еще более важный факт сообщает А. Колганов, находившийся в это время среди демонстрантов.

«Я обратил внимание, — пишет он, — что на мосту, на проезжей части, вдоль бордюра пешеходной дорожки валяются небольшие куски асфальта, не вывороченные из мостовой — она была неповрежденной — а лежащие на ней сверху».[1554] Факт потрясающий. Была продумана даже такая мелочь!

«Сошлись, — пишет Т. И. Денисенко. — Это было на подъеме моста, поэтому передних было видно. По их головам из-за панциря щитов задубасили дубинки. Я видела, как одному мужчине попали в голову, он обхватил ее руками, полилась кровь… мне на минуту стало страшно…»[1555]

«Началась драка, — пишет И. Иванов, — скрежет щитов, удары дубинок, крики, мат, первая кровь».[1556] А вот свидетельство Э. 3. Махайского: «Беспорядочно задвигались щиты, над головами замелькали дубинки, раздались крики и свист».[1557]

«Площадка на мосту будто застонала, — пишет Р. С. Мухамадиев. — Железная стена с треском раскололась. Между двумя потоками началась не поддающаяся описанию схватка. Омоновцы орудовали резиновыми дубинками и железными щитами, а те, что шли впереди людского потока, сопротивлялись кулаками и ногами. Те, кто шел чуть сзади, начали бросать камни и куски железа… „Хлоп да хлоп, тук да тук… Ах да ух…“ — только и слышалось на первых порах».[1558]

«Голыми руками, по которым били дубинками, — вспоминает Т. И. Денисенко, — молодые мужчины и парни хватались за щиты. Удалось раздвинуть два щита. В этот разъем тут же потекли люди. ОМОН стали растаскивать сбоку и сзади. Все произошло в считаные минуты».[1559]

«…В одном, потом в другом месте, — пишет очевидец, — появились бреши, затем они стали стремительно нарастать — это сила народного гнева пробила, как таран, неодолимую броню из милицейских щитов. А дальше неустрашимый поток людей устремился на Крымский мост».[1560]

Наблюдавший за происходящим со стороны Э. 3. Махайский утверждает, что сражение продолжалось не более двух минут, после чего «щиты стали „сдвигаться“ к лестницам и „сползать“ вниз к набережной».[1561]

«В этот миг, — пишет Р. С. Мухамадиев, — я впервые в жизни воочию увидел, на что способны народные массы: когда они сплачиваются воедино, какую они обретают силу! Здоровенные омоновцы, только что стоявшие стеной, рассеялись, как щепки».[1562]

Как отмечается в «Анафеме», кроме омоновцев, «в заграждении стояли военнослужащие внутренних войск, совсем мальчишки. Кто успел, убежал по боковым лестницам вниз. Но странное дело: они не убегали к машинам на безопасное расстояние, а стояли… около моста, прикрываясь щитами от камней. Видимо, приказа отступать в случае столкновения не было! За их спиной на безопасном расстоянии маячили группки эмвэдэшного и гражданского начальства. Оставшиеся на мосту побитые солдаты были испуганы, многие плакали, но больше от обиды, ведь поставили их против собственных же отцов. Этих ребят никто не добивал, что в условиях многотысячной разъяренной толпы было просто невероятно! Наоборот, женщины, пожилые мужчины окружали их, оказывали помощь, поднимали лежащих и отводили к лестницам. Ни один солдат в столкновении не погиб!»[1563]

Когда цепь прорвали, часть омоновцев бросилась бежать, демонстранты побежали за ними.[1564] Причем, если верить И. Иванову, это был не стихийный порыв, кто-то дал команду «пройти мост бегом, чтобы колонну не блокировали и не рассеяли на нем»[1565]

«Во время прорыва, — пишет Э. 3. Махайский, — с моста слышалась стрельба одиночными выстрелами (всего насчитал 20 выстрелов). Оказалось, что стреляли газовыми патронами омоновцы, отступавшие за мост в направлении эстакады».[1566] О стрельбе на мосту газовыми патронами вспоминают и другие участники этого прорыва.[1567]

Когда за мостом один из участников оглянулся, «конца колонны не было видно. С обочин их снимали многочисленные телеоператоры. Люди скандировали: „Руцкой — президент! Банду Ельцина под суд! Свободу Белому дому!“[1568]

По свидетельству М. Матюшина, колонна „растянулась километра на два“.[1569] По свидетельству А. Коренева, „когда колонна демонстрантов растянулась на Крымском мосту, стало видно, что в ней тысяч 200“.[1570] И. М. Братищев считает, что в прорыве участвовало не менее 300 тысяч.[1571] „Сто, двести или даже более тысяч“ называет Т. И. Денисенко.[1572]

Насколько можно верить названным цифрам?

Для того чтобы понять это, необходимо учесть, что от Октябрьской площади до Белого дома около 3 километров. Это максимум 3–4 тысячи шеренг. В самом широком месте Садовое кольцо имеет 16 полос: 8 с одной стороны и 8 с другой. Это — около 32 метров, то есть не более 40–50 человек в одном ряду. Следовательно, если бы демонстранты заполнили все пространство от Октябрьской площади до Белого дома, их могло быть максимум 120–200 тысяч.

Между тем и шеренги были уже, и расстояние между ними больше, и длина колонны меньше. Даже если допустить, что колонна занимала половину пути, взять в шеренге 30 человек и расстояние между ними около метра, мы получим не более 50 тысяч человек. Поэтому можно утверждать, что, по самым оптимистическим расчетам, в шествии принимали участие не сотни, а несколько десятков тысяч демонстрантов.

Э. 3. Махайский утверждает, что на Октябрьской площади собралось 16–17 тысяч человек, из которых на Крымский вал ушли „примерно 10–12 тыс.“, а около 5–6 тысяч человек остались на площади митинговать.[1573] Примерно так же (10- 15тысяч) определял численность демонстрантов, направившихся к Белому дому А. Колганов.[1574] По мере приближения к Белому дому численность демонстрантов увеличивалась.

А. С. Куликов пишет, что, когда ему стало известно о прорыве заграждений на Крымском мосту, он пережил шок.

Но, подчеркивает он, „в тяжелой ситуации я никогда не теряю самообладания. Это не хвастовство, а просто свойство моего характера. Кто-то начинает терять голову, кто-то махнет для уверенности стакан-другой водки. Но именно тогда — получив известие о прорыве цепочки на Крымском мосту — первый и последний раз в жизни я испытал удар, который едва смог выдержать. Просто и отчетливо вдруг встали перед глазами все последующие события. Наступила какая-то странная, опустошительная ясность в душе. То удивительное состояние, когда окружающий тебя воздух будто утрачивает жизнь и уносится в широко распахнутые двери, вслед за вышедшими по твоей воле людьми. И в этом пространстве, где ты остаешься в одиночестве, мгновенно текут секунды, и ты начинаешь осознавать, что собственная жизнь уже мало что значит для тебя. Легче протянуть руку, достать пистолет и разом покончить со всем. Что это потрясение не лечится ничем, кроме как выстрелом, который будет оглушительным и дымным в этом кабинете на Красноказарменной улице, но в нем будет достаточно силы, чтобы перенести меня туда, где все происходящее уже не имеет ни цены, ни смысла, ни боли“.[1575]

„Вот через что я прошел в ту минуту, — пишет А. С. Куликов, — и запомнил ее на всю жизнь. В тот момент действительно все выскочили из кабинета передать информацию, что прорвана цепочка. Люди ушли передавать приказ о перемещении отряда „Витязь“ и о подготовке резервов в Московском округе. Именно тогда я понял, что могу сейчас взять и застрелиться“.[1576]

Что же так потрясло А. С. Куликова? Ведь еще несколько минут назад он прозорливо разгадал коварный замысел противника и не мог не понимать, что в те считаные минуты, которые оставались для выхода демонстрантов на Крымский мост он, захваченный таким поворотом дел врасплох, ничего не может сделать, чтобы остановить их на мосту. Почему же его рука не потянулась к пистолету тогда? И почему она потянулась к нему через 10–15 минут, когда у него еще было время, чтобы усилить оцепление Белого дома и задержать демонстрантов на Садовом кольце? Ответ на эти вопросы может быть только один: все это не более чем художественный вымысел, чтобы придав поведению генерала элемент благородства.

Но послушаем его дальше.

Узнав о произошедшем на Крымском мосту, пишет он, „я позвонил заместителю министра внутренних дел России генералу Александру Куликову, чтобы поделиться своей обеспокоенностью“, но, если верить Анатолию Сергеевичу, его однофамилец „раздраженно“ отрезал: „…Не вмешивайся. Там есть кому командовать! Там генерал Панкратов“».[1577]

«Что я мог противопоставить этой кабинетной уверенности в сверхъестественные возможности Панкратова? — восклицает А. С. Куликов. — Чем я мог помочь своим безоружным солдатам, которых в эти минуты ДАВИЛИ МАШИНАМИ[1578] и буквально сметали на своем пути ожесточенные люди?… Все, что мог в эту минуту, так это связаться с генералом Анатолием Романовым, своим заместителем, находящимся на передовом командном пункте в мэрии Москвы, и проинформировать его о том, что стало мне известно в последний момент».[1579]

Как мы знаем, распоряжение подготовить «схему оцепления» Октябрьской площади ГУВД Москвы получил еще 2 октября, планы организаторов Всенародного вече были известны заранее, и, несмотря на это, в самый решающий момент на Крымском мосту оказалось лишь около 330 бойцов внутренних войск.[1580]

Между тем, как уже отмечалось, к 14.00 на Житной улице, непосредственно около Октябрьской площади, находилось не менее тысячи омоновцев. К этому следует добавить, что тогда же в ожидании команды на Крымском валу за Домом художника стояли еще 3,5 тысячи омоновцев.[1581] Этих сил вполне было достаточно, чтобы если не остановить, то по крайней мере надолго задержать демонстрантов на Крымском валу.

Крымский мост можно было сделать неприступным и без этих сил. Для этого достаточно было перегородить его грузовиками, которые тоже стояли на Октябрьской площади и на Крымском валу в бездействии.

Все это дает основание думать, что милиция лишь имитировала стремление остановить демонстрантов. Подобные мысли у некоторых демонстрантов появились почти сразу же:

«Уже на Крымском мосту, — вспоминает один из очевидцев, закрадывалось сомнение — что-то необычно легко прорываются заслоны. Что-то палят, палят „черемухой“ а в толпу падают всего 2–3 шашки. Никого не останавливают, только подзадоривают».[1582]

Знакомство с дальнейшим развитием событий еще более усиливает эти сомнения.

ОТ КРЫМСКОГО МОСТА ДО СМОЛЕНСКОЙ ПЛОЩАДИ

Толпу можно было задержать у Парка культуры и на Зубовском бульваре, пишет А. Тарасов, но никто сделать этого даже не попытался.[1583]

Захваченная врасплох на Октябрьской площади, пытавшаяся, но не сумевшая остановить демонстрантов на Крымском мосту милиция, утверждает А. Черкасов, смогла мобилизовать дополнительные силы лишь к тому времени, когда демонстранты подошли к Зубовской площади.[1584]

Между тем, по свидетельству В. Г. Уражцева, у метро «Парк культуры» была сделана новая попытка остановить колонну. Снова кто-то запел «Варяга», и демонстранты опять пошли на штурм милицейского заслона. «Завязалась драка», и заслон был прорван в несколько минут.[1585]

Поэтому, когда сюда подошли другие демонстранты, они увидели здесь остановленные троллейбусы и военные грузовики.[1586] «Машин очень много, — вспоминает А. И. Колганов, — они стоят вдоль Садового кольца. Из них и не пытаются выстроить заграждение (как это делалось неоднократно в других местах)». Между тем, «машин достаточно, чтобы заграждение получилось практически непреодолимым».[1587]

Милицейский заслон, отмечает Т. И. Денисенко, «фактически… бежал, как мне показалось, легко уступив дорогу демонстрантам. Однако люди озлобились. Ведь никто не был вооружен, и поэтому, когда слева по пути оказался строительный забор, реконструкции какого-то здания, мужчины бросились на него, повалили и стали „вооружаться“. Кто доской, кто трубой, кто чем мог. Мой муж тоже вооружился: „Не допущу, чтобы меня убивали безоружным!“ Демонстрация удваивалась и утраивалась. После Крымского моста присоединилось еще очень много людей».[1588]

«За мостом, — пишет В. Масленников, — на наших глазах из рядов демонстрантов выбежало несколько парней, они открыли кабины у одного из стоявших военных грузовиков, завели его и, водрузив красный флаг, двинулись во главе колонны».[1589]

Заслон на Крымском мосту был прорван около 14.40, а через десять-пятнадцать минут демонстранты уже подошли к Зубовской площади.[1590] Как мы уже знаем, они двинулись на Садовое кольцо около 14.15. Однако из справки ГУК ВВ МВД РФ от 3 октября 1993 года явствует, что старший начальник ГУВД Москвы В. И. Панкратов отдал распоряжение о переброске резервов из зоны 2 (300 военнослужащих) и зоны 6 (50 военнослужащих) лишь в 14.35.[1591] Безоружные солдаты прибыли на Зубовскую площадь, где до этого находился обычный милицейский наряд, только в 14.50, то есть когда туда уже подходила колонна демонстрантов.[1592] ^94^ Этих 350 человек было явно недостаточно, чтобы остановить многотысячную колонну демонстрантов.

«Садовое у Зубовской разгорожено по осевой — идет ремонт, — вспоминает очевидец. — ОМОН перекрывает внешнюю полосу, мы тут же обходим его по внутренней, бомбя камнями во фланг. Колонна лобовым ударом сметает заслон».[1593] В этом прорыве демонстранты впервые использовали грузовики.[1594]

Что поражает во всем этом? Не только отсутствие необходимой оперативности, но и невероятно скромные силы, брошенные на перехват колонны демонстрантов. Причем это был не опытный ОМОН, а невооруженные солдаты внутренних войск. Может быть, у милиции не хватало сил?

Ничего подобного. Численность московской милиции осенью 1993 г. достигала 100 тысяч человек, «не считая дивизии имени Дзержинского, курсантов МВД, многочисленных отрядов спецназа и ОМОНа как центрального подчинения, так и направленных в Москву в конце сентября из многих регионов России».[1595]

Не использовались даже те силы, которые имелись в распоряжении милиции на месте событий. Ранее уже отмечалось бездействие милиции, находившейся на Житной улице, на Крымском валу и у Парка культуры. А когда в 15.00 Э. 3. Махайский забежал в один из переулков возле Зубовской площади, то «рядом с телефонной станцией» увидел «роту омоновцев со щитами, дубинками и в касках». Их тоже держали в резерве.[1596]

Когда на Зубовской площади появилось около 350 солдат внутренних войск, они, по свидетельству А. С. Куликова, прибыли на 12 грузовиках.[1597] Казалось бы, что проще — перегородить ими Садовое кольцо. Однако никто «не додумался» до этого, хотя подобный опыт у милиции был. Это означает, что МВД даже не пыталось задержать демонстрантов у Зубовской площади. Более того, если верить А. С. Куликову, после того как демонстранты прорвали кордон, солдаты внутренних войск разбежались, бросив на месте событий 10 из 12 грузовиков.[1598]

«Противник добегает до своих грузовиков, — пишет один из очевидцев, — ставит завесу из газа и пытается грузиться. Колонна с ходу прорывается через газ и лезет на грузовики. ОМОН бежит. Шоферы бегут, кто не бежит — тех выбрасывают из кабин. Один из них, ошалевший от страха мальчишка, поливая нас газом из баллона, жмет на акселератор и давит человека… Того относят на тротуар…».[1599] И. Иванов утверждает, что этот эпизод «документирован видеоматериалами».[1600]

Прорвав символическое заграждение на Зубовской площади, демонстранты устремились дальше.

«Выскочив к эстакаде, — вспоминает Э. 3. Махайский, — увидел, что ядро колонны демонстрантов — 3–4 тыс. человек — уже приближается к зданию пресс-центра МИД, в то время как остальные догоняли их, рассыпавшись по всему пространству Зубовского бульвара и далее по мосту и Крымскому валу (РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ ОТДЕЛЬНО ИДУЩИМИ ДЕМОНСТРАНТАМИ СОСТАВЛЯЛО В СРЕДНЕМ 15–20 ШАГОВ). От ушедших вперед постоянно неслись призывы: „Быстрее!“, „Догоняйте!“, „Не отставайте!“, „Подтягивайтесь!“. Кто-то проехал на велосипеде от Зубовской площади к эстакаде, обращаясь к отстающим с подобными же призывами. Пробегаямимо станции метро „Парк культуры“, отметил про себя, что все ларьки в этом месте целы и невредимы и вокруг них идет обычная торговая суета. Часть пассажиров, выходивших из метро, присоединялась к демонстрантам. НА УГЛУ ВОЗЛЕ ПРОВИАНТСКИХ СКЛАДОВ СТОЯЛ „ИКАРУС“ С ОМОНОВЦАМИ».[1601]

«Несколько минут, — читаем мы в „Анафеме“, — и авангард останавливается у магазина „Богатырь“: впереди Смоленская площадь полностью окружена большим количеством касок. Кольцо в районе гастронома надежно перекрыто двумя рядами щитов, за ними техника, несколько брандспойтов. Щиты на выезде с Киевского моста и на Арбате. Площадь перед МИДом безлюдна, а напротив, в маленьком скверике люди, среди которых иностранцы, журналисты с камерами. Авангард строится во всю ширину Садового кольца, ожидая пока подтянутся основные силы».[1602]

По свидетельству Э. 3. Махайского, «голова колонны» подошла к Смоленской площади в 15.04.[1603] Тогда же, в 15.05, здесь появился корреспондент «Известий» В. Белых. «…Поднявшись с набережной Москва-реки на Смоленскую площадь, — писал он на следующий день в своем репортаже, — я увидел щиты милицейского заслона, разбегающихся прохожих и испуганных продавцов… Вскоре показалась огромная толпа, идущая по Садовому кольцу от Парка культуры».[1604]

Как отмечает Р. С. Мухамадиев, «на Смоленской площади, вернее, на повороте, невдалеке от здания Министерства иностранных дел, толпу поджидали пожарные машины. Они были выстроены так, что загородили всю улицу. Вдруг мы встрепенулись от неожиданности. Послышались хлопки, похожие на взрывы». Некоторые восприняли это как стрельбу, но оказалось, что «в толпу, приближающуюся к пожарным машинам, пустили так называемую „черемуху“, слезоточивый газ».[1605]

И тогда вперед пошли захваченные автомашины.

«Грузовик со стягом, — пишет И. Иванов, — набирая скорость, несется на щиты, за ним бегут люди». Расстояние между двумя сторонами быстро сокращается. И вдруг, не доезжая до омоновцев 50 метров, грузовик «резко разворачивается и скрывается за бегущими на щиты людьми».[1606]

Можно допустить, что в самую последнюю минуту водитель грузовика испугался. Можно допустить, что у него не выдержали нервы. Не каждый способен бросить машину на людей. Но возможно и то, что за рулем находился провокатор, перед которым ставилась задача увлечь демонстрантов за собою, что он и сделал.

После этого на площади развернулось настоящее сражение.

Опять загремели выстрелы. По свидетельству одних, стреляли «газовыми патронами».[1607] По свидетельству других, здесь раздались первые «автоматные очереди и одиночные выстрелы».[1608] «Послышались крики, стоны… — пишет Р. Мухамадиев. — Но в передних рядах паники еще не было… Наоборот, передние восприняли это как сигнал к решительным действиям. Со всех сторон стали раздаваться возгласы „Ура!“, „В атаку!“».[1609]

Р. С. Мухамадиев насчитал не менее двадцати пожарных машин, обрушивших на колонну потоки пенящейся воды. «На площади, битком забитой людьми, начался настоящий потоп». А «по ту сторону от пожарных машин людей уже поджидали бравые омоновцы. Противная сторона тоже не растерялась. В стекла машин полетели булыжники», «стали стаскивать с кабин устроившихся там пожарных. Еще несколько минут спустя противопожарные брандспойты один за другим были направлены в противоположную сторону. Пенистая влага теперь полилась на сотрудников милиции, они отступили… Когда мы подошли к месту побоища, пожарные машины были опрокинуты, отброшены на обочину, а одна даже была подожжена».[1610]

«Мы шли, была слышна пальба, — вспоминает Т. И. Денисенко, — в толпу пускали слезоточивый газ, и, похоже, что не только слезоточивый. У меня начало болеть сердце. МИМО ПРАВОГО УХА ПРОСВИСТЕЛА ПУЛЯ. От газа очень першило горло, разъедало глаза. Все, у кого были платки и шарфы, сделали себе маски, натянули до глаз свитера. На Смоленскую площадь мы вошли в момент прорыва заслона уже на другом ее конце… Солдаты прятались в автобусах. Некоторые разъяренные демонстранты били окна в них… Автобусы с солдатами спешно уезжали».[1611]

«Нет, — пишет И. Иванов, — не ожидали эмвэдэшники такого прорыва безоружных людей и не были к нему готовы. Растерянные, они не смогли в полной мере подчиниться и раздавшемуся здесь в 15.00 приказу об открытии огня на поражение. Не решились тогда расстрелять своих же сограждан… Демонстранты в рукопашной отняли у эмвэдэшных стрелков несколько автоматов».[1612]

Таким образом, мы видим, что и на Смоленской площади милиция не ставила перед собою задачу остановить демонстрантов. И здесь для блокирования улицы не были использованы автомашины. И сюда стянули совершенно незначительные силы, из которых удалось построить заслон всего лишь в 2–3 ряда.

Но самое интересное заключается в другом.

Как и на Зубовской площади, заслон перекрывал здесь не всю площадь, а только ее часть, что во многом лишало его смысла. Поэтому если одна часть колонны, ведомая ее руководителями, пошла на милицейский кордон, то другая стала обходить кордон с «правого фланга».[1613]

Поэтому в то время как одни демонстранты вели бой на Смоленской площади, другие, обогнув милицейский заслон, устремилась далее к Калининскому проспекту.

По одним сведениям, демонстранты прорвали заслон на Смоленской площади в 15.05, по другим — в 15.10.[1614]

ОТ СМОЛЕНСКОЙ ПЛОЩАДИ К БЕЛОМУ ДОМУ

«После „взятия“ Смоленской площади, — вспоминает Р. С. Мухамадиев, — те молодцеватые парни, что шли во главе колонны, совсем уверовали в свои силы, потому что до конечной цели осталось совсем немного — до проспекта Калинина рукой подать. А оттуда — и… до здания Верховного Совета».[1615]

От Смоленской площади до Калининского проспекта (Новый Арбат) 5-10 минут ходьбы. Можно было ожидать, что милиция попробует задержать колонну на перекрестке Садового кольца и Калининского проспекта.

На подходе к Калининскому проспекту Садовое кольцо разделяется на три полосы: правая и левая поднимаются наверх, средняя часть проходит под проспектом через тоннель. Здесь остановить демонстрантов было гораздо проще, чем у Смоленской площади. Однако никто даже не попытался сделать этого.

Более того, если до воскресенья милиция контролировала этот район, то 3 октября там заграждений «уже не было».[1616] По утверждению А. С. Куликова, когда первые демонстранты появились на Калининском проспекте, здесь их ожидал небольшой заслон, состоявший всего из 200 человек.[1617]

Куда же делись остальные? Оказывается, их перевели в другое место.

Объясняя этот факт, генерал В. В. Огородников заявил в одном из интервью: «Если честно, наши силы не были рассчитаны на то, что произошло. Основную оборону мы заняли со стороны площади Восстания, а со стороны Нового Арбата стояла жидкая цепочка».[1618]

Спрашивается, а зачем нужно организовывать «основную оборону» «со стороны площади Восстания», если колонна демонстрантов шла по Садовому кольцу к Белому дому с другой стороны — от Октябрьской площади?

Иначе объяснил действия милиции министр внутренних дел В. Ф. Ерин. По его словам, когда демонстранты вышли на Калининский проспект, со стороны Белого дома началась стрельба по милиции. «…Милиция, — утверждает он, — была передислоцирована», потому что «было бы абсурдно держать милиционеров под огнем автоматов, гранатометов, пулеметов и снайперов».[1619]

Тогда В. Ф. Ерин не знал, что Главным управлением командования внутренними войсками МВД РФ будет составлена специальная «Справка»,[1620] посвященная этим событиям, и в ней будет написано, что «огонь из стрелкового оружия» «со стороны Белого дома» был открыт только ПОСЛЕ ТОГО, КАК «НАЧАЛСЯ ШТУРМ ЗАГРАЖДЕНИЙ»,[1621] то есть когда демонстранты подошли к самому Белому дому

Оставляя пока в стороне вопрос о том, кто в кого стрелял при «штурме заграждений» вокруг Белого дома, отмечу только то, что стрельбы по милиции из Белого дома в тот момент, когда демонстранты выходили на Калининский проспект, названная «Справка» не зафиксировала. Значит, ее не было.

Необходимо отметить, что к скрещению Садового кольца и Калининского проспекта демонстранты подошли не ранее 15.10 — не позднее 15.20, однако, по свидетельству одного из очевидцев, с Калининского проспекта «омоновцев начали перемещать» уже в 14.50–15.00.[1622] А вот еще одно свидетельство: «…части оцепления, — вспоминает один из участников тех событий, — на моих глазах начали отводить от Дома Советов… тогда, когда колонна еще только шла на мост», то есть в 14.10–14.30[1623]

По словам К. Илюмжинова, «вокруг „Белого дома“… было пять или шесть рядов омоновцев со щитами, с бронетранспортерами. В ВОСКРЕСЕНЬЕ, КОГДА ШЕЛ МИТИНГ НА СМОЛЕНСКОЙ ПЛОЩАДИ, почему-то резко, днем, охрану омоновцев сняли с „Белого дома“. Оставили только милиционеров без оружия. И охрана мэрии, которая была, тоже куда-то делась».[1624]

Как известно, 3 октября митинг на Смоленской площади продолжался с 12.00 до 13.00. Это значит, передислокация сил, находившихся в оцеплении Белого дома, производилась уже тогда.

По утверждению «Коммерсанта», 2 октября в оцеплении вокруг Белого дома «находилось от 3 до 5 тысяч вооруженных бойцов». 3 октября «до прорыва демонстрантами блокады — они быстро и незаметно исчезли».[1625]

2 октября в 18.55 разведка Белого дома сообщила, что в оцеплении вокруг здания парламента начались серьезные перемещения: «Специальные подразделения, предназначенные для действий против масс на улицах, оснащенные спецсредствами, сняты с позиций и передислоцируются в центр города. Они заменяются линейными частями милиции и внутренних войск, очевидно, не способными к активным наступательным действиям».[1626]

И далее: «Как указывалось в нашем донесении от 4 ч. 15 м. 3.10.93, „в кольце обороны Белого Дома в течение ночи со 2 на 3 октября наблюдалось дальнейшее ослабление заградительных линий противника… Милицейское оцепление было отведено и заменено оцеплением внутренних войск, стянутых с периферии, численностью до взвода… Дальнейшая активность в течение ночи… носила все признаки подготовки к снятию оцепления… Результаты нашего анализа позволили сделать заключение, что В ТЕЧЕНИЕ 3.10.93 БЛОКАДА БЕЛОГО ДОМА БУДЕТ…ПРЕКРАЩЕНА“».[1627]

Может быть, под влиянием переговоров 2 октября Кремль решил пойти на мир с Белым домом и начал подготовку к его деблокированию?

Ничего подобного.

2 октября «министром внутренних дел был утвержден план организационных мероприятий МВД России по обеспечению правопорядка и общественной безопасности в период массовых мероприятий в г. Москве 3–4 октября с. г, (№ 1/4339 от 2 октября 1993 г.)»[1628]

Обратите внимание, 2 октября уже был УТВЕРЖДЕН план действия милиции на 3–4 октября. Следовательно, распоряжение о составлении его было дано никак не позднее 1 октября. Это значит, что к пятнице, когда еще только-только начались переговоры в Свято-Даниловом монастыре, МВД знало, что они закончатся ничем, знало, что 3 октября начнутся события, к которым следовало быть готовым.

В чем именно заключался утвержденный план, пока не известно, но известно, что согласно ему «для оперативного реагирования и локализации возможных нарушений общественного порядка создавались подвижные группы резерва министра внутренних дел в составе 200 человек с местом дислокации у здания по улице Житная, д.16».[1629]

«2 октября, — пишет А. С. Куликов, — мы ощутили, что ситуация изменилась, а потому нами был создан резерв, находящийся в 15-минутной готовности, а командующий внутренними войсками Московского округа получил задачу на выдвижение в Москву тех частей внутренних войск, которые называются специальными моторизированными частями и несут службу в одежде сотрудников милиции. Части из Владимира, Тулы, Орехова-Зуева, Сергиева Посада, учебные подразделения из Лунева и Тулы начали выдвигаться к столице. Они шли на помощь тем соединениям, которые уже несли службу в Москве».[1630]

Таким образом, мы видим, что 2 октября МВД считало, что ситуация в столице не улучшается, а обостряется. В связи с этим оно уже в субботу начало стягивать в столицу дополнительные силы.

Выступая 5 октября по телевидению, начальник Управления МБР по Москве и Московской области Е. Савостьянов дал понять зрителям, «что его сотрудники были в курсе всех тайных планов Белого дома», в том числе знали о готовящемся его деблокировании.[1631] «…Мы знали планы боевиков», — заявил 7 октября на пресс-конференции В. Ф. Ерин.[1632]

Заявления В. Ф. Ерина и Е. Савостьянова не были голословными. Накануне этих событий «начальник московской милиции Владимир Панкратов» открыто заявил, «что оперативные данные свидетельствуют о подготовке защитниками Верховного Совета вооруженного прорыва блокады».[1633]

«Поздно вечером членов штаба и других руководителей ГУВД, — вспоминает бывший начальник Московского уголовного розыска Ю. Г. Федосеев, имея в виду вечер 2 октября, — в пожарном порядке собрали на экстренное совещание. Торжественный… в парадной форме Панкратов в присутствии внешне беспристрастного руководителя администрации президента Филатова и лощеного вице-премьера Сосковца, которые должны были как бы подтвердить высочайшее одобрение всего происходящего, поставил задачу „по обеспечению общественного порядка во время митинга и НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ШЕСТВИЯ ОТ ОКТЯБРЬСКОЙ ПЛОЩАДИ К Белому дому“».[1634]

«…О том, что в Белом доме готовится прорыв оцепления», заявил в одном из интервью и В. В. Огородников. При этом он подчеркнул: соответствующую «оперативную информацию» «мы получили» еще «29 сентября».