Book: Жажда странствий



Жажда странствий

Даниэла Стил

Жажда странствий

Моим любимым странникам…

Вас не встретишь на прогулке по аллеям Центрального парка, вы вечно рветесь куда-нибудь в дебри долины Амазонки, в далекий Китай, ваша мечта — мчаться в «Восточном экспрессе»… Вы подарили мне жизнь, каждый по-своему: мой отец Джон и мой муж Джон, и в благодарность я посвятила эту книгу вам, а также чудо-девочке Виктории, моему ненаглядному сокровищу, с пожеланием, чтобы вы не слишком отдалялись от меня, когда жажда странствий позовет вас в дорогу.

Преданная вам Д.С.

Глава 1

Весь дом насквозь был пронизан солнечным светом, свободно льющимся сквозь большие высокие окна. Сверкала натертая воском резная, красного дерева, облицовка камина в парадной гостиной; каждая розетка, каждый ее завиток были отполированы до зеркального блеска. Длинный инкрустированный стол в центре гостиной являл собой изысканное произведение искусства, однако разглядеть его было нелегко: сюда чуть ли не целый месяц складывались дорогие свадебные подарки. Резные нефритовые фигурки, массивные серебряные блюда, кружевные скатерти, десятка три роскошнейших хрустальных ваз, не менее полусотни всевозможных столовых приборов с оригинальными солонками и перечницами, дюжина серебряных канделябров…

На краю стола лежал блокнот, куда аккуратно записывали все до единого имена друзей и принесенные ими дары, дабы потом невеста могла поблагодарить каждого из них в отдельности. Одна из горничных ежедневно сметала с подарков пыль, дворецкий следил, чтобы серебро было начищено и сверкало так же ослепительно, как и все, что находилось в особняке Рисколлов. Здесь царил дух утонченной роскоши, не оставлявший сомнений в том, что владельцы дома чрезвычайно богаты, но, похоже, этим вовсе не кичатся. Парадная гостиная была надежно защищена от любопытных взоров, на окнах — тяжелые бархатные шторы и кружевные занавеси. Вокруг особняка — пышные деревья, ухоженная живая изгородь, прочная кованая ограда. Да, дом Рисколлов был настоящей крепостью.

В огромном холле с плавно уходящей вверх широкой лестницей послышался негромкий женский голос. Через минуту в гостиную вошла высокая молодая женщина двадцати с небольшим лет, длинноногая, с узкими бедрами и точеными плечами. На ней был розовый атласный халат, розовые атласные туфельки, медные волосы собраны в пучок на затылке. Атласный халат ниспадал до пола мягкими складками, но вот в движениях девушки, ее походке не было решительно никакой мягкости. Прямая как струна, она вдруг остановилась, сделала еще несколько шагов и принялась рассматривать лежавшие на столе подарки, медленно переводя взгляд с предмета па предмет. Потом быстро подошла к столу и стала читать в блокноте имена, которые сама же и записала: Астор, Тюдор, Ван Кэмп, Стерлинг, Флад, Уотсон, Крокер, Тоубин… Цвет высшего общества Сан-Франциско. Нет, почему только Сан-Франциско? Всей Калифорнии, даже всей Америки. Громкие имена, известные всем людям, роскошные подарки.

Девушка еще раз равнодушно оглядела стол, потом приблизилась к окну и выглянула в сад. Он содержался в идеальном порядке — таким она знала его с детства. Особенно ей нравились тюльпаны, которые сажала бабушка. Весной перед домом вспыхивало немыслимое буйство красок, в Гонолулу таких цветов не было…

А здесь, в этом саду, все было так дорого ее сердцу. Девушка вздохнула, вспомнив, сколько ей сегодня предстоит переделать дел, отвернулась от окна и снова бросила взгляд на дорогие подарки. Да, прелестные вещицы, ничего не скажешь… И невеста будет прелестна, если только удастся отвести ее к портнихе на примерку. Одри Рисколл посмотрела на усыпанные бриллиантами узкие золотые часики в тонком рубиновом браслете. Они достались ей от матери, и она очень ими дорожила, Порядок в комнатах бельэтажа поддерживали две горничные и дворецкий, спальни наверху убирала третья горничная, еще имелись прачка, повариха и ее помощница, два садовника, шофер. Всего прислуги в доме было десять душ, и Одри приходилось тратить на них уйму времени. Впрочем, ей эти хлопоты были привычны. Она вела дом уже четырнадцать лет с тех пор как приехала сюда со своей сестрой с Гавайских островов, из Гонолулу, где погибли их родители. Ей было тогда одиннадцать, Аннабел — семь лет. Одри вспомнилось туманное утро, когда они впервые оказались в Сан-Франциско и испуганная Аннабел громко плакала, вцепившись ей в руку. Дед послал за ними на Гавайи свою домоправительницу миссис Миллер, и все дни, что они плыли на корабле, эта старушка и Аннабел страдали морской болезнью. А вот Одри хоть бы что, ее совсем не укачивало.

А потом, четыре года спустя, она ухаживала за миссис Миллер. когда та умирала от испанки. Домоправительница научила Одри управлять богатым аристократическим домом, посвятила во все тонкости и секреты своего ремесла, объяснив, чего неукоснительно требует дед. Юная хозяйка хорошо усвоила эти уроки и довела искусство управления домом до совершенства, …Одри в халате из розового атласа быстро прошла в столовую через анфиладу парадных комнат, села на свое обычное место в дальнем конце обеденного стола и нажала на рубиновую с нефритовым ободком кнопку. Девушка всегда завтракала здесь, в отличие от сестры, которой приносили завтрак в постель на серебряном подносе, покрытом белоснежной салфеткой. На звонок тотчас явилась горничная в сером форменном платье, в белом, жестко накрахмаленном переднике, манжетах и наколке и, волнуясь, устремила взгляд на молодую женщину, которая сидела прямо, не касаясь спинки орехового инкрустированного стула времен королевы Анны.

— Что вам угодно, мисс Рисколл?

— Мэри, мне сегодня только кофе.

— Сейчас принесу, мисс Рисколл.

— Благодарю.

Одри холодно, без улыбки посмотрела на горничную. Да, слуги боятся ее, боятся почти все, кроме тех, кто хорошо знает, кто помнит маленькую девочку, которая сломя голову носилась по лужайке перед домом, играла в прятки, в мяч, каталась на велосипеде, однажды даже упала с дерева… Но Мэри все это неведомо, она одних лет с Одри и видит перед собой лишь чопорную, властную хозяйку и, конечно, даже не подозревает о том, что неприступно строгая мисс Рисколл на самом деле обладает великолепным чувством юмора — нужно только внимательно вглядеться в ее замечательные синие глаза. Но мало кто дает себе труд разглядывать невидимые на первый взгляд особенности характера мисс Рисколл, и уж тем более прислуга, для которой она просто холодная, безнадежная старая дева, вековуха.

Одри в доме иначе как вековухой за глаза не называли, а вот младшая, Аннабел, была чудо как хороша собой. Белокурая, с нежным ангельским личиком, Аннабел была хрупка и воздушна, поистине неземное создание — образ, столь пленительный и ценимый в тридцатые годы, равно как и в двадцатые, и в десятые годы, а также сто, двести, и триста, и еще не сосчитать сколько лет назад. Сказочная принцесса, прелестное, беспомощное дитя… Одри до сих пор помнит, как пела, убаюкивая сестренку, когда их родители погибли, возвращаясь домой с острова Бора-Бора. Отец проводил свою жизнь в путешествиях; это была страсть, которой он не мог противиться, и их мать всюду сопровождала его, опасаясь, что иначе муж ее бросит. Так вместе с ним она отправилась и на дно океана, когда корабль потерпел крушение, попав в шторм в двух днях пути от Папеэте. Ни обломков, ни останков так потом и не нашли. Две маленькие девочки остались одни на белом свете, из родственников у них был только старый дед. Ах как испугалась бедняжка Аннабел, впервые представ пред его грозными очами, как сжала ее руку Одри, у девчушек даже пальчики побелели. Одри слегка усмехнулась, вспомнив эту сцену. Да, нагнал тогда дед на них страху, особенно на маленькую Анни, уж он постарался.

Горничная налила Одри кофе из серебряного кофейника с ручкой из слоновой кости. Как и множество других красивых дорогих вещей, принадлежавших родителям Одри, кофейник приплыл в дом деда вместе с девочками из Гонолулу. Отец был совершенно равнодушен к роскоши и комфорту, и потому почти все, что брала с собой из дому их мать, обычно так и лежало нераспакованным в ящиках. Если что и влекло отца, так это странствия по белу свету; если он чем и дорожил, так это альбомами, которые он составлял, завершив очередное путешествие.

Одри до сих пор хранит их у себя в комнате в книжном шкафу.

Дед эти альбомы видеть не может, они напоминают ему о горькой утрате, о потере единственного сына, об этой «дурьей башке» — других слов для сына у него не было. Сам погиб, жену погубил, ему, старику, двух своих маленьких дочерей повесил на шею. Дед притворялся, что девочки его ужасно обременяют, и твердил, что они должны трудиться; он не потерпит, чтобы они росли бездельницами. Заставил их учиться шить и вышивать, и Аннабел научилась, а вот Одри — ни в какую: девочка не любила ни шить, ни рисовать, ни ухаживать за цветами в саду, ни стряпать. Ее акварели были из рук вон плохи, она не могла срифмовать и двух строк, ненавидела музеи, скучала на симфонических концертах, зато увлекалась фотографией и запоем читала книги о приключениях и путешествиях по дальним неведомым странам, ходила на лекции вдохновенных чудаков-ученых, подолгу выстаивала на берегу у самой кромки воды и, мечтательно закрыв глаза, вдыхала запах океана. И еще она безупречно вела дом деда: держала в ежовых рукавицах прислугу, каждую неделю придирчиво проверяла расходные книги, чтобы никто не обсчитал деда ни на грош, следила за тем, чтобы кладовая вовремя пополнялась запасами провизии — там не было разве что птичьего молока. Она блестяще вела любое дело, но, увы, дела никакого не было, только дом Эдварда Рисколла.

— Мэри, чай готов?

Ей не нужно было глядеть на часы, она и без того знала, что сейчас четверть девятого и вот-вот появится дедушка, одетый, по обыкновению, так, будто он собрался ехать в контору. Дед недовольно фыркнет при виде Одри, давая понять, что решительно не желает разговаривать с ней, неторопливо выпьет чашку чая с молоком — по-английски — и пожелает Одри доброго утра. Ее этот ежеутренний дивертисмент нисколько не задевал, она просто ничего не замечала. Еще в двенадцать лет она начала читать дедушкину газету и, когда выдавался случай, с большим интересом обсуждала с ним разные новости. Сначала его это забавляло, потом он начал понимать, как глубоко девочка во все вникает и какие прочные убеждения у нее сформировались. В первый раз они серьезно поссорились на почве политических разногласий в день ее рождения, и тринадцатилетняя Одри потом целую неделю не разговаривала с дедом. Он был в восторге и страшно ею гордился, как, впрочем, гордится и сейчас. Сколько было радости, когда некоторое время спустя Одри, придя в столовую завтракать, увидела возле своего прибора газету — ее собственный личный экземпляр! С тех пор она каждое утро прочитывала ее и, когда дед изъявлял желание поболтать с ней, была на седьмом небе от счастья и с увлечением обсуждала все, что показалось ему интересным. Тотчас же вспыхивал яростный спор буквально по поводу каждой статьи, будь то аналитический обзор международной политики, информация о положении дел в стране или городская светская хроника — например, заметка о званом обеде у кого-то из их друзей. Дед и внучка ни в чем не соглашались друг с другом, потому-то Аннабел и не любила завтракать с ними…

— Да, мисс, чай готов, — сделав над собой усилие, произнесла горничная, словно готовилась к встрече с врагом, и враг действительно не замедлил появиться. В холле послышались неторопливые шаги, вот безупречно начищенные ботинки ступили с персидского ковра на узкую полоску паркета — Эдвард Рисколл вошел в столовую, хмыкнул, с ворчанием отодвинул стул, сел и, хмуро взглянув на Одри, принялся неторопливо разворачивать газету. Горничная палила ему чай, съежившись под его свирепым взглядом. Он взял чашку и пил не спеша, маленькими глотками. Поглощенная газетными новостями, Одри не догадывалась, каким ярким пламенем горят на летнем солнце ее медные волосы и как нежны ее узкие точеные руки. Дед привычно залюбовался внучкой, восхищенный ее красотой, но и это ей было невдомек. И оттого, что Одри не замечала своей красоты, не придавала ей никакого значения в отличие от Аннабел, которая постоянно крутилась перед зеркалом, она казалась ему еще прелестнее.

— Доброе утро.

Эдвард Рисколл произнес, вернее сказать, буркнул эти слова приветствия, просидев в столовой чуть ли не полчаса. Его холеная седая борода при этом не шевельнулась, лишь блеснули голубые глаза, яркие, как летнее небо, и такие неожиданно острые для старика восьмидесяти лет. Горничная, услышав это «доброе утро», чуть не подпрыгнула — такое происходило с ней едва ли не каждое утро. Она ненавидела прислуживать своему хозяину за завтраком точно так же, как Аннабел ненавидела завтракать в его обществе. Одну только Одри не трогало, что дед у нее такой бурбон. Если бы он каждое утро улыбался при встрече, целовал ее в щечку и называл ласковыми именами, она вела бы себя точно так же.

Но Эдвард Рисколл словно не знал, что в людском обиходе существуют ласковые слова, скорее, он их забыл, и забыл очень прочно, потому что со своей женой когда-то был очень нежен, но жена умерла двадцать лет назад, и все эти годы он старательно доказывал всем, что очерствел сердцем и ожесточился, и, действительно, суровости ему было не занимать. Красивый и всегда безупречно одетый, он до сих пор оставался высоким и статным, у него были широкие, гордо развернутые плечи, густая белоснежная шевелюра и пышная борода. Ходил не быстро, но твердым, решительным шагом, держа в одной руке трость черного дерева с серебряным набалдашником, а другой сдержанно, но властно жестикулировал. Вот и сейчас он взмахнул своей сильной рукой, устремив взгляд на Одри.

— Ну что, прочла? Какова новость? Эти идиоты выдвинули-таки его кандидатом. Кретины, дураки безмозглые! — загремел его бас, заполнив просторную, обшитую дубом столовую.

Горничная вздрогнула. Одри не удалось подавить усмешку.

— Я была уверена, что ты не оставишь без внимания это сообщение.

— Не оставлю без внимания! — Он уже просто орал на нее. — Благодарение Богу, у него нет ни малейшего шанса пройти, снова изберут Гувера. Но зачем им понадобился этот слабоумный, почему не выдвинули Смита?! — Он прочел статью Липпмена о предвыборном съезде демократической партии в Чикаго, где кандидатом на пост президента был избран Франклин Рузвельт. Одри в точности знала, как будет реагировать на это дед, ведь он — верный сторонник Герберта Гувера, хотя такого тяжелого положения в стране за все годы депрессии еще не было.

Но дед упорно не желал этого признавать, он считал Гувера прекрасным и в высшей степени достойным человеком и не видел его вины в том, что миллионы американцев лишились работы и голодают. Семья Рисколлов не пострадала от депрессии, и дед был просто не способен понять, как жестоко страдают те, кто попал в ее мясорубку. А вот Одри возмущалась политикой Гувера, и Эдвард Рисколл называл ее отступницей: на этот раз она решила голосовать за демократического кандидата и была очень довольна, что выдвинули Франклина Рузвельта.

— Напрасно радуешься, все равно он не пройдет. — Эдвард Рисколл с досадой швырнул газету на стол.

— Может быть, и пройдет. Именно его и надо избрать. — Она замолчала и озабоченно нахмурилась. Ее тревожило положение с экономикой страны. Америка неизбежно скатывается в пропасть, может ли она, Одри, оставаться равнодушной? Дед всеми способами избегает серьезных разговоров на эту тему, ведь иначе ему рано или поздно пришлось бы признать, что во всем виноват Гувер.

— Дедушка, — : наконец произнесла она, глядя ему прямо в глаза и прекрасно отдавая себе отчет в том, что сейчас бросит ему вызов и реакция последует незамедлительно, — дедушка, в стране произошла катастрофа, почему ты не желаешь этого замечать? Сейчас тридцать второй год, буквально накануне съезда демократов десятки чикагских банков потерпели крах, страна наводнена безработными, людей просто выбросили на улицу, они голодают. А ты, черт возьми, делаешь вид, будто все прекрасно!

— Он не виноват! — Дед стукнул кулаком по столу, глаза его засверкали. — Это благороднейший человек!

— Именно он и виноват, и плевать всем на его благородство! — В голосе Одри отнюдь не было злобы, скорее некоторый сарказм.

— Одри, что за выражения!

Она не стала извиняться, в этом не было нужды, они слишком хорошо понимали друг друга, к тому же она слишком сильно любила деда, его политические взгляды нисколько ей не мешали. И она улыбнулась ему, хотя он готов был испепелить ее взглядом.

— Давай прямо сейчас заключим пари: я уверена — победит Франклин Рузвельт.

— Никогда! — Он решительно взмахнул рукой, которая всю жизнь голосовала только за республиканцев.



— Ставлю пять долларов.

Он презрительно сощурился.

— Несмотря на все мои старания, ты иногда мало чем отличаешься от грузчика…

Одри Рисколл улыбнулась и встала из-за стола.

— Дедушка, что ты сегодня делаешь?

Дел у него сейчас было не много. Он встречался с друзьями, ездил обедать в клуб «Пасифик юнион», а вернувшись домой, непременно ложился вздремнуть. Когда человеку идет восемьдесят первый год, он имеет на это право. Один из самых крупных банкиров Сан-Франциско, он десять лет назад отошел от дел и мирно зажил с двумя внучками. Теперь вот скоро с ним останется одна. Но, как признался он третьего дня одному из своих друзей, поскольку дом покидает Аннабел, он не очень-то будет скучать по ней. Она знаменитая в Сан-Франциско красавица, зато Одри умна и с характером, близкий друг, родная душа. А с Аннабел они так за все эти годы и не сблизились, между ними всегда стояла Одри, не дававшая в обиду младшую сестренку.

После гибели родителей Одри заботилась о ней как мать и оберегала от всякого рода неприятностей. Сейчас все ее мысли были заняты приготовлениями к свадьбе, непременно пышной и торжественной.

Эдвард Рисколл наконец-то соизволил посмотреть на Одри.

— Я поеду в клуб, а вы, надо полагать, по магазинам с сестричкой, денежки мои последние мотать? — Он любил прикидываться, что разорен, хотя на самом деле его финансы были в полном порядке. Он так удачно вложил свой капитал, что никакие катаклизмы и потрясения в экономике были ему не страшны.

— Да уж, постараемся оставить тебя без гроша. — Одри рассеянно улыбнулась деду. Она всегда тратила на себя очень мало, но Аннабел — другое дело, к тому же они еще не все купили для ее приданого. У невесты будет семь подружек, главная — Одри. Подвенечное платье шили в ателье Магриен из старинных французских кружев, расшитых мелким жемчугом, с очень высоким воротом, который как нельзя более эффектно подчеркивал красоту нежного, как цветок, личика Аннабел. На ее золотые локоны должна была лечь фата из тех же старинных кружев и французского тюля. Одри очень нравились и изысканная фата, и прелестное платье. Анни тоже все очень нравилось, но завлечь ее на очередную примерку было не так-то просто.

Венчание было назначено в епископальной церкви Святого Луки через три недели, и за это время предстояло переделать уйму всяких дел.

— Кстати, у нас сегодня ужинает Харкорт. — Одри всегда с утра предупреждала деда о визитах и гостях дома. Случалось, дед забывал об этом и приходил чуть ли не в ярость, увидев за столом незнакомое, а хоть бы и знакомое, лицо — как это так ему ничего не сказали?! Сейчас он с прищуром глянул на Одри, как, впрочем, всегда при упоминании имени своего будущего родственника. Он до сих пор не мог поверить, что Одри не испытывает ни малейшей зависти, это было выше его понимания: ведь Аннабел всего двадцать один год, а Одри уже двадцать пять, и, по мнению многих, она вовсе не красавица. Мало того, казалось, Одри нарочно старается изуродовать себя: туго стягивает волосы, никогда не оживит румянами свои матовые щеки, не оттенит синеву глаз, покрасив черным рыжеватые ресницы, не подчеркнет контур полных, чувственных губ помадой — для нее косметика как бы не существовала. Серьезных поклонников у нее никогда не было. Молодые люди пытались за ней ухаживать, но дед их неизменно отпугивал, а Одри это ничуть не огорчало. Все они казались ей такими скучными, неинтересными.

Порой она мечтала о мужчине, одержимом, как ее отец, страстью к путешествиям по экзотическим странам, однако никого даже отдаленно напоминающего ее идеал она пока так и не встретила. Харкорт и вовсе был не из числа таких мужчин, а вот для Аннабел он подходил идеально.

— Согласись, он очень красивый молодой человек.

Дед опять впился в нее цепким взглядом, в который раз пытаясь разгадать, как же все-таки Одри относится к этому браку. Ведь она первой познакомилась с Харкортом и даже несколько раз бывала с ним на балах. На самом деле Одри с радостью уступила его младшей сестре и ничуть об этом не жалела. Сердце ее ни разу не сжалось, не заныло, а люди — пусть думают что хотят, ей безразлично. Харкорт никогда не смог бы откликнуться на порывы ее души, да, наверное, и нет на свете человека, который откликнется. Чтобы заполнить пустоту, она занималась фотографией, листала старые альбомы, оставшиеся после отца. Где-то в глубине души они с отцом были очень похожи. Даже в фотографиях было много общего — любимые ракурсы, композиция, страсть к необычному, к экзотике…

— Харкорт будет прекрасным мужем для Аннабел. — Дед часто повторял эти слова, как бы дразня Одри и ожидая, что она выдаст себя и он узнает наконец о ее истинных чувствах к этому молодому человеку. Дед по-прежнему считал, что она совершила ошибку, уступив Харкорта младшей сестре. Он и сейчас не понимал, чего хочет его старшая внучка Если говорить правду, никто ее не понимал, но Одри это не печалило, она свыклась с мыслью, что никогда не сможет поделиться с родной душой своими мечтами. И вообще она не должна давать волю мечтам.

Она должна жить здесь, вести дом деда и заботиться о нем. И она улыбнулась ему. Сначала улыбка затеплилась в глазах, потом засияла на губах, казалось, она вот-вот расхохочется, безудержно и звонко. Никто не понимал, что именно ее так развеселило, будто она знает то, что другим невдомек: нет, непроста, ох как непроста Одри Рисколл, но никому и в голову не приходило, какие мысли таятся в глубине ее души. Даже дед не подозревал, как безудержны ее мечты и как страстно она желает пуститься по стопам отца. Жизнь, которой жили женщины ее круга, — не по ней, для нее это было слишком очевидно. Выйти замуж за Харкорта, замкнуться навеки в узком мирке семьи?

Нет, лучше умереть…

— Почему тебе кажется, что он будет таким прекрасным мужем? — лукаво спросила она деда. — Потому что он голосует за республиканцев, как и ты? — Одри бросила наживку, и Эдвард Рисколл тут же попался на крючок.

Его лицо потемнело как туча, сейчас он уничтожит дерзкую девчонку, но за его спиной раздался жалобный вздох: рядом стояла Аннабел — облако голубого шелка и кремовых кружев, волны золотых волос — и с мольбой смотрела на Одри. Она была на фут ниже сестры. Судя по всему, Аннабел была очень взволнована, ее маленькие ручки так и летали, словно две птички. Одри всегда любовалась ею. Та была совсем не похожа на свою спокойную, энергичную старшую сестру.

— Вы с ума сошли, с утра спорите о политике! — Аннабел закрыла рукой глаза, словно у нее разыгралась мигрень, и Одри рассмеялась. Они с дедом спорили о политике и утром, и днем, и вечером лишь потому, что пламенно любили это занятие, самозабвенно ссорились, черпая в ссорах силы и вдохновение и приводя в ужас Аннабел, которую политика вгоняла в тоску, а от споров у нее начиналась истерика.

— Вчера вечером на предвыборном съезде в Чикаго демократы выдвинули кандидатом на пост президента Франклина Рузвельта. Думаю, тебе это должно быть интересно. — Одри всегда рассказывала Аннабел о важных событиях, хотя сестру они нисколько не интересовали. Вот и сейчас она равнодушно посмотрела на Одри.

— Почему?

… , — Потому что он обошел Эла Смита и Джона Гарднера, — объяснила Одри.

— Да нет, я не о том. Почему мне это должно быть интересно?

— Как почему? Да ведь решается судьба страны! — Глаза Одри сверкнули. Никто не вызывал у нее такого раздражения, как сестра, ну до чего пуста и легкомысленна! Нет, она этого не потерпит, хотя много лет назад поняла, что все безнадежно:

Аннабел интересуют только ее собственная особа и туалеты. — Анни, возможно, Рузвельт станет нашим следующим президентом. Разве это не важно?

— Харкорт считает, что женщины не должны интересоваться политикой, что это вульгарно. — Аннабел с вызовом встряхнула золотыми локонами, и Эдвард Рисколл не смог оторвать от нее восхищенного взгляда. Поразительное создание, до чего хороша, вся в мать, а вот Одри… Одри похожа на сына, которого он так любил… Эх, если бы только он… но что толку предаваться сейчас сожалениям. Сына как магнитом тянуло в эти проклятые экзотические страны, он весь мир объездил, где только не побывал, даже в Маньчжурии, даже в Самоа, и чем все кончилось? — И потом, — продолжала Аннабел, — вы портите мне настроение, когда говорите за завтраком о политике.

А это вредно для желудка.

Эдвард Рисколл открыл рот от изумления, Одри отвернулась, стараясь скрыть улыбку. Когда она снова поглядела на деда, то увидела в его глазах нежность, хотя у него никогда не повернулся бы язык облечь ее в слова.

— До встречи за ужином. С вами и с Харкортом. — Он счел за благо удалиться в библиотеку. Одри проводила его взглядом. Одри понимала, как много он для нее сделал, этот сильный, мужественный человек. И в благодарность она должна посвятить ему свою жизнь… хотя бы годы до конца его жизни. Она нужна ему, чтобы вести дом. Одри перевела взгляд на свою младшую сестру. Аннабел предстоит многому научиться, а она отказывается слушать советы сестры, твердит, что Харкорт будет сам обо всем заботиться; жена, по его мнению, просто должна быть красивой и весело проводить время, больше от нее ничего не требуется. Харкорт утверждает, что женщине не подобает взваливать на себя бремя ответственности, это вульгарно. Анни повторяла это по любому поводу, не сознавая, что все эти выпады направлены в адрес сестры, а Одри они лишь забавляли — ей в высшей степени безразлично, что именно Харкорт считает вульгарным, а в чем видит проявление хорошего тона.

— Не забудь о свадебном платье, сегодня примерка, — напомнила она Аннабел, выходя с ней из столовой. Громко захлопнулась дверь библиотеки. Одри знала, что дед ушел туда выкурить сигару и побыть в одиночестве, перед тем как поедет в клуб «Пасифик юнион». Он будет сидеть, уставившись в пустоту и погрузившись мыслями в былое, потом прочтет письма от друзей и мысленно составит ответы, но напишет их только после обеда. Дел у него сейчас не много, зато Одри крутится как белка в колесе, шутка ли — подготовить свадьбу, на которую приглашены пятьсот человек, а сестра пальчиком о пальчик не ударит, все хлопоты взвалила на ее плечи.

— Нет, Од, я не хочу сегодня выезжать из дому. Вчера была адская жара, у меня до сих пор голова болит.

— Бедняжка. Выпей таблетку аспирина и собирайся. До свадьбы осталось всего три недели. Кстати, ты посмотрела подарки, которые принесли вчера? — Она крепко взяла сестру под локоток и незаметно направила в парадную гостиную. Буквально каждый час в коллекцию на огромном столе поступало новое пополнение — дары от их друзей и от друзей Харкорта.

— Ужасно, ужасно… — заныла Аннабел, и Одри, как всегда, захотелось ее шлепнуть. — Сколько мне придется писать открыток, благодарить…

— Ты лучше полюбуйся, какие чудесные вещи тебе подарили! Радоваться надо, а ты хнычешь. — Одри вела себя с Аннабел скорее как мать, а не как старшая сестра. Четырнадцать лет она опекала ее и наверняка даже с большей заботой, чем их родная мать. Она даже колледж выбрала в Сан-Франциско, чтобы не расставаться с сестрой. Аннабел в колледж поступать не пожелала, довольно с нее и пансиона мисс Хэмлин. Впрочем, никто от нее иного и не ждал, ведь все с самого начала решили, что старшей сестре Бог дал ум, а младшей — красоту.

— Неужели и в самом деле придется ехать сегодня в город? — Аннабел бросила на сестру умоляющий взгляд, но Одри решительно повела ее наверх, заставила одеться и сесть за секретер — писать открытки с выражением благодарности. Тем временем оделась сама, и в половине одиннадцатого, когда шофер подал к крыльцу темно-синий «паккард», который дедушка предоставил в распоряжение сестер, обе были готовы. Стоял прекрасный летний день, июль только начался, и небо было синее, как когда-то на Гавайях.

— Анни, ты помнишь Гавайи? — спросила Одри, когда они ехали по одной из центральных улиц. Хорошенькая блондинка в белом полотняном платье и экзотической шляпе с широкими полями отрицательно покачала головой — она не помнила ничего. Для Аннабел прошлого просто не существовало, снимки отца наводили на нее скуку, они казались ей странными, даже жутковатыми, хотя именно это всегда и восхищало Одри. Когда она смотрела на снятые отцом виды Китая и Японии, на горы и реки, они словно оживали, она сама переносилась туда и оказывалась среди людей, одетых в кимоно: вот они везут забавные маленькие тележки, удят рыбу, стоя на берегу, и кажется, вот-вот заговорят с ней на своем родном языке… В детстве Одри часто засыпала с одним из альбомов на коленях и видела во сне далекие сказочные страны… А теперь ее собственные снимки открывают что-то необычное и оригинальное в самых банальных сюжетах.

— Од, проснись! — Машина уже давно остановилась у магазина Магриен, и Аннабел с изумлением глядела на сестру. — О чем ты размечталась?

— Ни о чем. — Одри отвела глаза. На самом деле она думала о своей любимой фотографии, сделанной отцом двадцать лет назад в Китае: улыбающийся отец верхом на ослике.

— У тебя было такое счастливое лицо, — прощебетала ни о чем не догадывающаяся Аннабел. Одри улыбнулась.

— Наверно, я думала о тебе, о свадьбе… — Она вышла вслед за Аннабел из машины. Прохожие мгновенно уставились на них: «паккард» сейчас большая редкость, почти все, у кого эти машины были, продали их. Не замечая ничего вокруг, Аннабел вошла в магазин, Одри последовала за ней. У нее неожиданно возникло чувство, будто она здесь чужая, что какая-то грубая сила вырвала ее из пейзажа далекой страны на любимой фотографии и швырнула сюда, в мир праздной роскоши. Она с изумлением вдыхала воздух, пропитанный ароматами французских духов, перед глазами мелькали очаровательные шляпки, шелковые блузки, перчатки, прелестные и баснословно дорогие. И Одри вдруг поразила мысль, что она растрачивает свою жизнь на пустяки, абсурдно и бессмысленно, хуже того, несправедливо. Жизнь так трудна, люди вокруг голодают, у детей нет теплой одежды, по всей стране лишившиеся крова ютятся в бараках, а Одри с сестрой покупают дорогие туалеты, заказали подвенечное платье, которое стоит больше, чем образование в университете…

— Что с тобой? — спросила Аннабел в примерочной, увидев, как Одри вдруг побледнела и лицо ее стало белым как мел.

От мыслей, которые сверлили ей мозг, она испытывала почта физическую тошноту.

— Ничего. Просто здесь душновато…

Помощницы портнихи бросились за водой для Одри. Одна нажимала рычажок сифона, другая держала стакан, при этом они перешептывались, повторяя вслух то, что было в мыслях у всех: «Бедняжка… это ж надо, как завидует сестре, аж позеленела… ей-то надеяться не на что, так и проживет всю жизнь вековухой». Одри, конечно, не слышала, о чем они шепчутся, но вообще подобные слова ей доводилось слышать не раз, так что она к ним привыкла. Вот и нынче вечером она не испытывала ничего, кроме незамутненного равнодушия, беседуя в гостиной с Харкортом У эстербруком-четвертым в ожидании, когда к ним спустится Аннабел и вернется из клуба дедушка. Он, против обыкновения, опаздывал. Аннабел, по обыкновению, тоже. Она всегда опаздывала, по любому пустяку впадала в панику, и успокоить ее могла только Одри, взяв все ее дела и решения на себя.

— Ну как свадебное путешествие, вы окончательно все обсудили? — Говорить ей с Харкортом было не о чем, единственная тема — свадьба. С любым другим гостем она сразу же завела бы спор о кандидате, которого выдвинули демократы, но ей было слишком хорошо известно, как презирает Харкорт дам, беседующих с мужчинами о политике. Интересно, о чем они с Харкортом разговаривали, когда танцевали на балах? Одри не могла вспомнить. Может быть, о музыке или даже разговоры о музыке он считает проявлением вульгарности? Она чуть не рассмеялась, но вовремя спохватилась. Харкорт в подробностях рассказывал об их будущем свадебном путешествии: они поедут поездом в Нью-Йорк, пересядут на «Иль де Франс» и поплывут в Гавр, из Гавра поездом в Париж, из Парижа на несколько дней в Канн, потом Итальянская Ривьера, Рим и, наконец, Лондон, откуда опять морем домой. Свадебное путешествие будет длиться два месяца, они посетят чудесные места, но для себя Одри выбрала бы совсем другой маршрут. Она поехала бы в Венецию, там села бы в «Восточный экспресс», и в Стамбул…

От одной мысли об этом ее глаза заблестели, хотя голос Харкорта скучно бубнил о кузене в Лондоне, который обещал представить их королю. Одри изобразила на лице подобающее почтение — в самом деле, такая честь. В эту минуту в гостиную вошел дедушка и с негодованием воззрился на Харкорта. Открыл рот, чтобы возмутиться, почему его никто не предупредил, что вечером у них гости, но Одри уже порхнула к нему, предостерегающе сжала локоть и, сияя улыбкой, повела к Харкорту, — Ты, конечно, помнишь, что у нас ужинает мистер Харкорт, я тебе утром говорила.

Эдвард Рисколл вонзил в Одри злобно прищуренный взгляд, и вдруг в глубине его памяти что-то смутно шевельнулось — да, вроде бы она и в самом деле говорила.



— А когда это было — до или после твоих идиотских речей о Рузвельте?

Он сердито хмурился, но глаза довольно поблескивали, и Одри рассмеялась. Харкорт был шокирован.

— Ужасная незадача, согласны, сэр?

— Не стоит относиться к этому всерьез, все равно снова изберут Гувера.

— От души на это надеюсь.

Ну вот, еще один пламенный республиканец. Лицо Одри выразило отвращение.

— Если его изберут, он окончательно погубит Америку.

— Опять ты за свое, не желаю слушать твоих рассуждений! — рявкнул дед, но на этом разговор о политике как-то сразу прекратился — появилась Аннабел в шелковом с бледно-голубыми разводами платье. Казалось, она только что сошла с какого-нибудь известного полотна. И в самом деле, она была удивительно хороша: огромные голубые глаза, прелестное фарфоровое личико в ореоле золотых волос. Естественно, Харкорт был сражен наповал. Один только раз он оторвал от нее восхищенный взгляд и укоризненно посмотрел на Одри, когда они шли в столовую:

— Надеюсь, ты шутила, говоря о Рузвельте?

— Ничуть. Америка никогда еще не была в таком катастрофическом положении, и довел ее до этого Гувер. — Одри говорила спокойно и убежденно, спорить с ней было очень трудно, и Аннабел, устремив на сестру молящий взор, взяла Харкорта под руку.

— Неужели вы будете весь вечер спорить о политике? Какой кошмар! — Большие голубые глаза Аннабел были по-детски наивны.

— Нет, радость моя, обещаю тебе.

Одри засмеялась, дед спрятал усмешку в усы. Одри умирала от желания узнать, что говорили по поводу выдвижения Рузвельта в дедушкином клубе. Конечно, почти все его члены республиканцы, но это не важно, ведь разговоры мужчин несравненно интереснее дамской болтовни. Впрочем, это не относится к таким, как Харкорт, который никогда не говорил на серьезные темы с женщинами. Одри было безумно утомительно весь вечер улыбаться и поддерживать светскую беседу ни о чем, а вот Аннабел радостно щебетала. Когда гость ушел, Одри чувствовала себя точно выжатый лимон. Счастливая Аннабел взлетела по лестнице наверх, Одри поднялась, держа дедушку под руку. Он шел медленно, опираясь на палку. Какой он красивый, какой величественный! Найти бы ей когда-нибудь мужа, который был бы похож на него. Судя по фотографиям, он был очень хорош в молодости, всегда безупречно элегантен, а какой острый ум, какие оригинальные суждения! С таким человеком ей было бы очень легко. Пусть даже не легко, но она прожила бы с ним всю жизнь и была бы счастлива. Теперь Одри с дедом остались одни.

— Скажи, Од, ты ни о чем не жалеешь?

Как странно, что он задал ей этот вопрос. Да еще голос его почему-то так ласков и нежен, притворной резкости и ворчливого недовольства, за которыми он вечно прячется, как не бывало. Ему хотелось знать, что у нее на душе, хотелось убедиться ради собственного спокойствия, что она не страдает, отказавшись от Харкорта.

— Дедушка, о чем мне жалеть, голубчик? — Она с детства его так не называла, но сейчас ласковое обращение само сорвалось с языка.

— Да о нем, о молодом Уэстербруке. Ты ведь сама могла за него выйти. — Он говорил вполголоса, не желая, чтобы кто-нибудь его услышал. — Он ведь сначала за тобой ухаживал, и потом… ты старше, ты была бы прекрасной женой, не то что она… нет, я не хочу сказать о ней ничего дурного, просто она еще ребенок…

Ну вот, и дед ее не понимает. Одри с нежностью улыбнулась ему, растроганная его заботой.

— Я еще не готова к замужеству. К тому же он не герой моего романа. — И она опять улыбнулась.

— Как это не готова? — Дед остановился в темном коридоре и всей тяжестью оперся на трость. Он очень устал, но разговор был слишком важный. Одри вздохнула, ища ответа.

— Не знаю… но в жизни столько интересного, и я непременно должна повидать мир.

— Что ты хочешь повидать в мире? — Ее слова встревожили старого Рисколла. Он уже слышал их когда-то, а потом потерял сына. — Ты, кажется, затеваешь какую-то глупость?

— Нет, нет, дедушка, голубчик. — Успокоить его, любой ценой успокоить, она просто обязана это сделать, ведь он уже стар. — Я сама не знаю, чего хочу. Но только не замуж за Харкорта Уэстербрука, поверь. Я никогда бы за него не вышла.

Он кивнул, успокоенный.

— Ладно, тогда все хорошо.

А если бы все было иначе, если бы она любила Харкорта?

Эта мысль пришла ей в голову, когда она поцеловала деда и пожелала ему спокойной ночи. Услышав, как закрылась дверь его комнаты, она остановилась возле своей и запоздало обернулась. Что она ему наговорила? Зачем? Но ведь все это правда, в жизни действительно столько интересного, она хочет путешествовать, побывать в далеких странах, увидеть живущих там людей, любоваться горами и реками, ощущать незнакомые запахи, пробовать экзотические блюда… Одри неслышно закрыла за собой дверь. Нет, скучная, однообразная семейная жизнь с Харкортом не для нее. Впрочем, не только с Харкортом, она вообще ни за кого не хочет замуж. Замужество не утолит ее душевную жажду: может быть, однажды она уедет, как уехал когда-то ее отец, будет делать фотографии, повторит маршруты его странствий.

Это будет словно бы чудесное путешествие в прошлое, в его альбомы, к нему…

Глава 2

Двадцать первого июля утром Одри стояла в парадном зале и глядела на свои часики, машинально ожидая, когда начнут бить часы в столовой. Автомобиль был подан, гости наверняка уже собрались в церкви. Дед стоял рядом и постукивал по полу тростью. Она знала, что со всех сторон на них устремлены горящие любопытством глаза прислуги — всем не терпелось увидеть невесту. И когда наконец Аннабел появилась, все ахнули от восхищения. Невеста медленно спускалась по лестнице, воздушная, как видение. Точно сказочная принцесса, она не шла, а словно плыла по воздуху, казалось, ее маленькие ножки в атласных кремовых туфельках не касались земли. Золотые локоны, как корона; расшитые жемчугом старинные кружева; талия тонкая, как у статуэток в Дрезденской галерее; глаза сияют от счастья. Никогда в жизни Одри не видела такой красавицы и сейчас, любуясь сестрой, улыбнулась ей с нежностью и гордостью.

— Ты очень хороша, Анни. — Какие сухие, бледные слова, но других Одри не нашла. На Одри платье было персикового шелка с бежевым старинным кружевом, остальные подружки невесты тоже в персиковом и бежевом, но более бледного оттенка. Одри была необыкновенно красива, ей очень шли эти теплые тона, к тому же они прекрасно сочетались с медным цветом ее волос и подчеркивали матовую белизну кожи, а глаза… ее удивительные синие глаза сияли от радости и улыбались младшей сестре.

— Послушай, Од, а ведь ты, оказывается, красавица. — Аннабел раньше этого не замечала, у нее только сейчас открылись глаза, и она очень удивилась. Одри никогда не занимала ее мыслей, она просто всю жизнь была рядом, с самого детства, и все.

Счастливая Одри любовалась сестрой — не прошли даром месяцы труда, годы любви и забот. Она вырастила Аннабел, сестра получила приличествующее девушке ее круга образование, и вот теперь выходит замуж за Харкорта и, даст Бог, счастливо проживет с ним всю жизнь в Берлингеме. Она будет преданной женой Харкорту, украшением его дома, ее ждет тихая семейная жизнь. Тихая семейная жизнь… В этих словах Одри послышался погребальный звон, она содрогнулась, словно от холода. Как же она всегда ненавидела тихую семейную жизнь, для нее она равнозначна смерти!

— Ты счастлива, Анни? — Одри пытливо заглянула сестре в глаза. Она столько лет заботилась о ней: следила, чтобы в холод она была тепло одета, чтобы вечером, когда ложилась спать, у нее на подушке лежала любимая кукла, чтобы ей не снились кошмары, чтобы она никогда не была одна, чтобы никто из подруг не обижал ее, чтобы училась в той школе, какая ей нравится… Одри сражалась за нее с дедом, не жалея сил. Анни отказалась учиться в пансионе Кэтрин Брансон на той стороне залива, ей хотелось жить дома и ходить на занятия в пансион мисс Хэмлин, и Одри добилась-таки для нее позволения учиться у мисс Хэмлин. До нынешнего дня Одри вникала во все мелочи ее жизни, даже в этом сказочном подвенечном платье каждая вытачка была согласована с ней… Одри внимательно вгляделась в лицо сестры. — Ты ведь любишь его?

Аннабел засмеялась — как будто зазвенел серебряный колокольчик — и сквозь облако фаты посмотрелась в огромное зеркало. Она пришла в восторг от того, что там увидела… Какое восхитительное платье! И, поглощенная собой, Аннабел рассеянно ответила сестре:

— Ну конечно, люблю, Од… Больше всего на свете…

— У тебя нет сомнений? — Одри относилась к браку очень серьезно, а вот Анни совсем не чувствует важности события, лишь слегка взволнована.

— Что? — Она продолжала расправлять фату, и дед, не выдержав, стал спускаться с крыльца к машине в сопровождении дворецкого.

— Анни! — У Одри сердце вдруг похолодело от ужасного предчувствия — а что, если сестра совершает ошибку? Для нее, Одри, такая ошибка вовсе не была бы катастрофой, но Аннабел…

Младшая сестра одарила ее своей ослепительной улыбкой, и на мгновение у Одри отлегло от сердца.

— Какая же ты беспокойная, Од, сегодня самый счастливый день в моей жизни. — Их глаза встретились. Да, вид у нее вполне счастливый. Но счастлива ли она на самом деле? Одри улыбнулась. Конечно, Аннабел права, уж слишком она беспокойная.

Но ведь решиться на брак так трудно… Странно, почему-то Аннабел совсем не боится; Одри почувствовала это, когда протянула ей свою руку в плотно облегающей кремовой лайковой перчатке и сжала руку сестры. Личико Аннабел стало серьезным.

— Знаешь, Од, я буду ужасно скучать по тебе.

О том же думала и Одри. Аннабел больше не будет жить с ними, это невозможно себе представить! Четырнадцать лет Одри заботилась о ней как о собственной дочери, и вот теперь они расстаются, стоят здесь вместе в последний раз, а по улице с грохотом катится трамвай.

— Не огорчайся, Берлингем совсем рядом. — Но глаза Одри наполнились слезами, и она осторожно обняла Аннабел, боясь помять фату.

— Я так люблю тебя, Анни. Надеюсь, ты будешь счастлива с Харкортом.

Аннабел опять засияла улыбкой и, двинувшись к парадной двери, весело пообещала:

— Непременно, я в этом ни капельки не сомневаюсь.

Загудел рожок дедушкиного «роллс-ройса», Аннабел уселась в машину и принялась поправлять складки пышной юбки.

Дед зашипел от ярости, потому что юбка закрыла колени и ему, и Одри, и вдруг оказалось, что в машине для них троих слишком мало места.

— Думаешь, тебя весь день будут ждать в церкви? — проворчал дед и сжал обеими руками набалдашник трости. Но глаза его с нежностью смотрели на прелестное создание. Внучка так живо напомнила ему невесту, рядом с которой он стоял рядом двадцать шесть лет назад. Она была даже красивее, чем это дитя, и на ней женился его сын Роланд… Как похожа Аннабел на свою мать, ему даже страшно стало. И когда он стоял в церкви рядом с Одри и смотрел на счастливую Аннабел, которая давала обет верности Харкорту, ему показалось, что он вернулся в прошлое.

Одри тоже с нежностью глядела на сестру под венцом и не могла удержать слез; глаза ее снова наполнились слезами во время приема, когда дед красиво закружился с Аннабел в медленном вальсе. Неужели он обычно ходит, опираясь на трость?

Кажется, он и сам об этом забыл. Как легки и изящны его движения! Пара прошла полный круг по залу, и старый Рисколл подвел внучку к мужу. На лице его мелькнуло потерянное выражение, он медленно двинулся прочь, такой вдруг старенький и одинокий. Одри тронула его за локоть.

— Мистер Рисколл, пожалуйста, подарите этот танец мне.

Он улыбнулся. Сколько любви было во взгляде, которым они обменялись. Оба они испытывали сегодня странное щемящее чувство; казалось, расставшись с Аннабел, они стали еще ближе друг другу, их связали еще более тесные узы.

Пройдя с дедом полкруга, Одри незаметно подвела его к креслу, не дав почувствовать, что он стар и немощен. Сказала, что ей непременно надо присмотреть за чем-то, что без нее не обойдется. Она, как всегда, потрудилась на славу. Все говорили, что прием на редкость удался, благодарили, восхищались. Потом появилась Аннабел в белом шерстяном костюмчике, и молодые двинулись к выходу, на них посыпался дождь из розовых лепестков и риса. Одри улыбалась, довольная, что все так хорошо прошло. Они с дедом попрощались с гостями, сели в «роллс-ройс» и вернулись домой.

Казалось, с сегодняшнего утра прошло много-много времени.

Уставшие до изнеможения, они сидели в библиотеке у камина, смотрели, как неумолимо сгущается за окнами туман, слушали, как гудят вдали сирены, предупреждающие об опасности на дорогах.

— Все прошло очень хорошо, правда, дедушка?

Одри с трудом подавила зевок и поднесла к губам рюмку хереса, которую он ей налил. Гости выпили не один десяток ящиков шампанского, которое тайно доставили в отель из дедовского погреба, но она почти ничего не пила, и сейчас после рюмки хереса напряжение трудного дня отступило. Она вздохнула с облегчением, в памяти проносились картины венчания…

Столько лет она заботилась о своей младшей сестренке, с самого детства, и вот теперь ее нет с ними. Нынешнюю ночь молодые провели в отеле «Марк Хопкинс», они сняли там огромный номер «люкс», а утром сядут на поезд и поедут в Нью-Йорк, там Пересядут на «Иль де Франс» и поплывут в Европу. Одри обещала приехать на вокзал проводить их и сейчас, вспомнив об этом, вдруг почувствовала острую зависть — не к их любви, о нет, а к путешествию; которое их ожидало. Конечно, для себя она выбрала бы другой маршрут, но дело не в маршруте, а в том, что они свободны. Вот чему она, оказывается, завидует — свободе! Ее кольнуло чувство вины, она настороженно взглянула на деда: а вдруг он прочел ее мысли? Нельзя так рваться прочь из дома, она не имеет права, но порой желание увидеть новые места становилось неодолимым, и тогда она проводила бессонные ночи, листая альбомы отца. Однако это не утоляло ее жажды, ей хотелось большего, хотелось странствовать, быть персонажем на каждом из его старых, выцветших снимков…

— Мы с тобой тоже должны куда-нибудь поехать. — Слова слетели с ее уст неожиданно для нее самой, она не успела удержать их.

Дед изумился:

— Поехать? Но куда?

Они, как всегда, собирались провести август на озере Тахо.

Но он мгновенно заподозрил, что она говорит о другом, ее тон слишком живо напомнил ему о Роланде.

— Может быть, в Европу, как мы ездили семь лет назад… или на Гавайи…

А оттуда в Азию, хотелось ей добавить, но она не решилась.

— Зачем нам куда-то ехать? — недовольно возразил он, но в глубине его души было не недовольство, а страх. Разлука с Аннабел не причинила ему особых огорчений, но потерять Одри… эта мысль приводила его в ужас. Как бы он жил без нее все эти годы, без этой удивительной девушки с ловкими умелыми руками, острым умом и своеобразными взглядами? А их ежедневные сражения? Да это просто счастье! — Стар я колесить по белу свету.

— Тогда поедем хотя бы в Нью-Йорк. — Ее глаза загорелись, и у него на миг сжалось сердце: бедняжка, ну что она может одна? Почти все подруги, с которыми она училась, давно повыходили замуж, у них по двое или даже по трое детей, и мужья могут отвезти их куда угодно. А Одри все ждет своего избранника, своего принца, только вряд ли ей суждено дождаться, и доля вины в этом лежит на Эдварде Рисколле. Удивительно ли, что она не нашла себе мужа по душе, у нее столько обязанностей, она ведет дом, заботится о сестре. Слава Богу, Аннабел выдали сегодня замуж. Дед с нежностью поглядел на старшую внучку. Какая она хорошенькая, личико точеное, густые медные волосы рассыпались по плечам, шелковая, персикового цвета шляпка брошена на стул. Прелестная девушка… нет, изысканно красивая женщина, мысленно поправил он себя.

— Почему ты не хочешь, скажи? — Она выжидающе смотрела на него, а он и забыл, о чем она его спросила, что он ей мог ответить?

— Чего я не хочу? — произнес он растерянно и с досадой, и Одри поняла, что он устал после долгого дня. Наверное, выпил лишний бокал шампанского, впрочем, ему это не повредит, а сейчас еще пьет коньяк, но ничуть не опьянел, и она с надеждой повторила:

— Почему бы нам не съездить в Нью-Йорк? В сентябре, когда вернемся с озера, что скажешь?

— Господи, ну зачем нам тащиться в Нью-Йорк? — Ах, он-то знал зачем. И он когда-то был молод, и у него была жена, только она не слишком любила путешествовать. Этой страстью был одержим их единственный сын Роланд, и одному лишь Богу ведомо, от кого он унаследовал жажду странствий и приключений. Наверное, он передал ее Одри, она у нее в крови, скорбно размышлял Эдвард Рисколл, эта страсть погубила сына, но Одри он убережет. — Нью-Йорк ужасно нездоровый город, там уйма народу, к тому же это у черта на рогах. Вот отдохнешь на озере и будешь чувствовать себя гораздо лучше, Одри, уж сколько раз так бывало — каждое лето. — Эдвард Рисколл взглянул на часы и встал, стараясь не показать, как устали ноги. Сегодня он пережил очень важный день в своей жизни, хоть и не склонен был в этом признаваться. — Пойду-ка я спать, моя милая, и тебе советую. Ты весь день трудилась, шутка ли — выдать сестру замуж…

Когда они поднимались по лестнице, он ласково похлопал ее по руке, чего никогда раньше не делал, и потом долго стоял у окна в спальне и смотрел на ярко освещенное окно ее комнаты — что-то она сейчас делает, о чем думает? Он бы очень удивился, если бы увидел, что она сидит у туалетного столика с ниткой жемчуга в руке и, глядя невидящими глазами в пустоту, мечтает, как объедет полмира, как будет фотографировать, фотографировать, фотографировать… Дед, его большой роскошный дом, который она ведет, младшая сестра, сегодняшняя свадьба и прием — все это куда-то ушло, мечты уносили ее все дальше и дальше. Но вот усилием воли она заставила себя вернуться, встала, потянулась и пошла в туалетную комнату раздеться. Через несколько минут она скользнула в постель и закрыла глаза. Только бы не думать о том, что ей предстоит завтра. Она обещала Аннабел взять на себя все заботы, пока их с мужем не будет: наблюдать за отделкой нового дома, в особенности за работой маляров, проследить за доставкой и расстановкой мебели, убрать свадебные подарки…

Как всегда, Одри все добросовестно выполнит, уж на нее можно положиться. Она заснула, и сначала ей приснились Анни с Харкортом, потом бунгало среди пальм на тропическом острове, дедушка кричал ей: «Вернись! Вернись!» — а она уплывала от него все дальше, дальше…

Глава 3

Хотя Одри провела с дедом на их летней вилле на озере Тахо три недели, ей, как и всегда, удалось к возвращению Харкорта устроить все дела наилучшим образом. Она подобрала небольшой штат вышколенной прислуги; комнаты в прелестном каменном доме, который купил Харкорт, были покрашены именно в те цвета, которые выбрала Аннабел; мебель расставлена; даже автомобиль приведен в идеальное состояние, причем Одри заставила шофера заводить мотор каждый день, иначе за время отсутствия молодых мог разрядиться аккумулятор.

— Согласись, твоя сестра — безупречная хозяйка, — отметил Харкорт, когда они в первый раз завтракали в своем доме, вернувшись из свадебного путешествия. Аниабел улыбнулась мужу, радуясь, что он доволен. Она боялась, что он рассердится на нее за то, что она взвалила бремя своих забот на сестру, но Одри так прекрасно со всем справилась. Зачем отказываться от ее услуг? Харкорт, судя по всему, не возражал, а вот в доме на Калифорния-стрит в эту минуту никто бы не услышал похвал хозяйственным талантам Одри: дед бушевал, что яйца переварены, чай отвратительный, и вообще он просто не помнит, когда ему в последний раз подали приличный завтрак. У них теперь была новая повариха, которая в подметки не годилась прежней.

— Неужели нельзя найти пристойную кухарку? Я что, обречен всю жизнь есть эту возмутительную стряпню? Нет, ты решительно хочешь уморить меня!

Одри подавила усмешку — в течение недели эти обличения звучали каждый божий день. Она уже начала подыскивать другую повариху взамен не угодившей деду. Одри пропускала мимо ушей его ворчанье, мысли ее были поглощены тем, что она прочла в газете.

— Не понимаю, мистер Рисколл, как вы можете даже сейчас не замечать того, что творится у нас в стране.

Одри обращалась к деду на вы, только когда сердилась на него, да и как не сердиться: Америка летит в пропасть, а дед продолжает уповать на Гувера.

— Если бы ты поменьше интересовалась тем, что творится в стране и в мире, и обратила внимание на собственный дом, у нас была бы приличная кухарка и мне не подавали бы несъедобный завтрак.

— Многие вообще забыли, что такое завтрак, ты никогда о них не думаешь? — Щеки Одри вспыхнули от негодования, но дед втайне наслаждался подобными дискуссиями с внучкой. — Америка гибнет!

— Э, Одри, она уже много лет гибнет, для меня это не новость. Кстати, и в других странах не лучше. — Он ткнул пальцем в газету. — Вот, пожалуйста: в Германии полно безработных, в Англии тоже, и у них кризис. Ну и что с того? По-твоему, я должен посыпать голову пеплом и лить слезы?

Именно это ее и убивало: никто ничего не может сделать.

— Ты бы хоть проголосовал как разумный человек.

— То, что ты считаешь разумным, для меня — величайшая глупость, — вспылил дед. Когда Рузвельт победил Гувера, набрав шестьдесят процентов голосов, дед был вне себя от ярости, Одри же ликовала, и разразился грандиозный скандал. Они ссорились весь день, не могли успокоиться и вечером, когда к ним пришли ужинать Аннабел с Харкортом. Молодые не выдержали и скоро ушли. Аннабел заявила, что от их разговоров о политике у нее разболелась голова, однако успела шепнуть Одри по секрету, что ждет ребенка, он должен родиться в мае, и Одри очень обрадовалась. «Я буду тетей, как странно», — думала она, поднимаясь с дедом по лестнице. Дед все не мог смириться с поражением Гувера, но она не слушала его брюзжания, все ее мысли были о сестре и ее будущем ребенке. Аннабел будет двадцать один год, когда он родится, всего двадцать один, а она уже получила от жизни все, о чем только могла мечтать. Одри двадцать пять, и чего она добилась? Ровным счетом ничего. Эта мысль угнетала ее, а тут еще зарядили дожди, стало совсем уныло, даже книги не отвлекали ее от мрачных размышлений Однако печалиться было некогда, пришла пора готовиться к рождению ребенка, покупать приданое, устраивать детскую, искать няню. Аннабел не могла со всем справиться, она сразу уставала, и потому, как обычно, все хлопоты взяла на себя Одри. Через несколько дней после дня рождения деда, когда ему исполнился восемьдесят один год, на свет появился Уинстон, сын Аннабел — прекрасный здоровый ребенок, он не причинил матери особых неприятностей. Одри первая увидела мать с новорожденным — конечно, если не считать Харкорта — и с особой любовью начала готовить дом к их приему.

Она стояла в детской, пересчитывая сложенные голубые пеленки, когда в дверях появился Харкорт.

— А, ты здесь, я так и знал. — Он в упор смотрел на нее, словно хотел сказать что-то важное, и Одри удивилась — они так редко о чем-то разговаривают, обычно она все обсуждает с Аннабел. — Неужели тебе не надоело делать за нее все ее дела? — Он медленно вошел в комнату.

Одри положила пачку пеленок и с улыбкой покачала головой:

— Нисколько, у нас так было всегда.

— Ты что же, всю жизнь собираешься ее нянчить?

Вопрос показался ей странным, равно как и тон, каким ОН был задан. Она вдруг подумала: а не пьян ли он?

— Не знаю, не задумывалась. Мне приятно заботиться об Анни.

— Приятно? — Он изумленно поднял брови и остановился так близко, что Одри почувствовала на своем лице его дыхание.

В детской было тихо, солнечно. Он поднял руку и нежно прикоснулся к ее щеке, провел пальцем по губам и неожиданно прижал ее к себе. Все произошло настолько быстро, что Одри не успела этому воспротивиться. Опомнившись, она рванулась было прочь и ускользнула от его поцелуя, но он изловчился и схватил ее за талию, стиснув своими крепкими руками.

— Харкорт, сейчас же отпусти!

— Скажите на милость, какая недотрога! Тебе двадцать шесть лет, черт подери, хочешь умереть старой девой? — Это были жестокие слова, и они больно ранили Одри. А Харкорт схватил ее за волосы и, притянув за голову, поцеловал-таки в губы. Одри изо всех сил оттолкнула его, она не на шутку рассердилась.

— Довольно глупостей, Харкорт, ты просто спятил! — Вырвавшись из его рук, Одри инстинктивно кинулась в дальний угол детской и спряталась за колыбельку. — Идиот, ненормальный!

— Да, я хочу тебя, что тут ненормального? Я ведь мог жениться на тебе. — И он подумал, что на ней-то ему и надо было жениться. Плевать, что она ужасно упрямая, увлекается политикой и много читает, окончила колледж и вообще слишком много знает — с ним она стала бы совсем другой. Одри — женщина с характером, неординарная личность, не то что его жена. Его давно тошнило от постоянных жалоб инфантильной Аннабел. Ему нужна женщина яркая, сильная, как Одри.

— По-моему, у тебя помутился рассудок. Ты муж моей сестры, а я никогда в жизни не вышла бы за тебя.

— Не вышла бы? Вам кажется, что вы слишком хороши для меня, мисс Зазнайка, слишком умны? — Он задыхался от ярости, ведь он-то понимал, что она и в самом деле очень умна, может быть, умнее всех, кого он знал, но это-то его и возмущало. — Вы такая же женщина, как все, Одри Рисколл, и вам нужен мужчина. Вы совершили большую ошибку, отказавшись от меня.

— Возможно. — Она слегка усмехнулась. В общем-то он смешон и совершенно не опасен. Но бедная Анни, каково ей жить с таким идиотом! Он, наверное, пристает сейчас ко всем ее подругам. Нет, Боже упаси, ведь это станет известно в обществе. — Как бы то ни было, Харкорт, ты женат на Аннабел, она родила тебе прекрасного сына. Так что веди себя как подобает главе семьи, смотреть противно на такого бабника.

Он схватил ее за руку.

— Ну какая же ты дура! Ведь мы с тобой одни в доме, Одри, никого из слуг нет.

На миг она похолодела от страха, но тут же взяла себя в руки. Он просто глупый, избалованный мальчишка, ничего дурного он с ней не сделает, она не позволит! И Одри обрушилась на него с таким возмущением, что он отпустил ее. Одри поправила жакет своего синего костюма и взяла со столика сумочку и перчатки.

— И не вздумай больше приставать к женщинам, Харкорт, особенно ко мне. Я тут же увезу твою жену и сына домой, ты и глазом моргнуть не успеешь. Ты ведешь себя как последний подонок. Советую тебе поскорее опомниться. — Она бы с удовольствием поколотила его.

Харкорт тупо глядел на Одри пустыми глазами, и она поняла, что он пьян — слегка, однако не настолько, чтобы этим можно было объяснить его дурацкую выходку.

— Твоя сестра вообще не способна любить. — Видно, и он был не способен любить; чутье подсказывало ему, что эта женщина, старшая сестра его жены, наделена таким даром, но сокровище это сокрыто глубоко в ее душе и так, наверное, и погибнет, никто не выпустит его на волю из темницы. — Анни — ]избалованная эгоистка, ничего не хочет и не умеет делать, ты это отлично знаешь. И виновата в этом ты, так как обращалась с ней всю жизнь как с ребенком.

Одри покачала головой: нет, она никогда не предаст сестру.

— Если бы ты был добр к ней и терпелив, она бы уже стала взрослой.

Харкорт пожал плечами. Интересно, расскажет она Аннабел или нет? А, какая разница, все равно жена рано или поздно узнает, ведь он давно ей не верен, она очень скоро наскучила ему. Нескончаемые разговоры о ребенке, даже из спальни выставила — видите ли, это может повредить ребенку… Может быть, сейчас отношения наладятся, но он уже почувствовал вкус свободы и полюбил разнообразие. Интрижки с приятельницами и подругами жены очень скрашивают жизнь.

— А знаешь, Од, почему она такая никчемная? — Он коварно щурился, зная, что Одри будет неприятно услышать его слова. — Потому что ты ее так воспитала. Ты делала за нее все до самых мелочей и сейчас продолжаешь делать. Она без посторонней помощи даже нос себе вытереть не умеет, ждет, что кто-то будет всю жизнь ей прислуживать. Ты ее нянчила с детства, теперь она хочет, чтобы я ее нянчил, но по этой части никто не сравнится с тобой. Ты же не человек, ты — автомат, заведенная машина, которая только и способна, что содержать в порядке дом, нанимать и увольнять прислугу.

Слова были жестокие, но он сказал правду. Да, после смерти родителей она неустанно заботилась об Аннабел, наверное, даже слишком. Но обращаться с Анни иначе она не могла, не могла бросить ее одну. Бедная маленькая Анни, такая беспомощная, разве она вынесла бы такое? Одри вспомнила, как плакала сестренка, когда погибли их родители, и на ее глазах выступили слезы; она до сих пор мучительно страдала, думая об этом. Как им обеим было тогда плохо…

— Когда не стало мамы, Анни была совсем маленькая. — Одри вскинула голову, сдерживая слезы. Что это, неужели она оправдывается перед ним, неужели в этом есть нужда? Неужели она и в самом деле искалечила сестре жизнь? Он назвал ее, Одри, машиной, автоматом, который только и способен содержать в порядке дом и нанимать и увольнять прислугу… Неужели это правда? Неужто к этому сводится вся ее жизнь? Неужто люди больше ничего не замечают? В своем отчаянии она на миг забыла, что всего минуту назад он видел в ней женщину, красивую и желанную, добивался ее…

— Ваша мать погибла почти пятнадцать лет назад, а ты по-прежнему нянькаешься с ней. Вот, посмотри, Од, — он махнул рукой в сторону стола, где высились аккуратные стопки пеленок, распашонок, носочков, — ты все еще не можешь остановиться.

Сама она палец о палец не ударила ни для меня, ни для себя, ни для своего ребенка. Обо всем заботишься ты. У меня такое ощущение, будто я женился на тебе.

Он снова устремился к ней, но она побежала по коридору, потом вниз по лестнице, к парадной двери. Ей не хотелось снова столкнуться с ним, не хотелось ничего ему говорить. Она открыла дверь, обернулась — он стоял на площадке.

— Когда-нибудь ты все поймешь. Од. Тебе надоест носиться с ней как с писаной торбой, надоест ухаживать за дедом и вести чужие дома. Тебе захочется иметь свой дом, и когда это случится, позови меня — я буду ждать.

В ответ на его слова она хлопнула дверью и, едва сдерживая рыдания, бросилась к машине, завела мотор, повернула к Эль-Камина-Риал и лишь тогда дала волю слезам.

А что, если он прав и жизнь действительно так скудна, а ее удел — всю жизнь заботиться о дедушке и Аннабел? Ей двадцать шесть лет, своей личной жизни у нее нет, но она никогда не страдала из-за этого, ведь у нее и минуты свободной нет… В ее ушах снова и снова звучали обвинения Харкорта, и сердце чуть не разорвалось от боли: да, у нее очень много дел, потому что она ведет хозяйство, нанимает прислугу и готовит детское приданое для других, самой ей как бы ничего и не нужно. В последнее время она даже перестала фотографировать, забросила свою камеру, запретила себе мечтать о путешествиях, о дальних странах — они подождут.

А почему запретила? И чего ей ждать? Смерти деда? Он может прожить еще лет пятнадцать, а то и двадцать.

Ему исполнится сто один год. Его собственный дед дожил до ста двух, родителям было за девяносто, когда они умерли. А она, сколько ей будет тогда? Сорок, сорок пять… полжизни прожито впустую, малютка Уинстон станет взрослым… Впервые в жизни у нее появилось ощущение, что судьба обделила ее, и от этого страдания становились еще невыносимее. Сцена, которую она застала дома, оказалась последней каплей. Дед в гневе грозил тростью двум горничным и дворецкому. Оказывается, шофер сегодня помял его машину: столкнулся с трамваем. Дед тут же объявил ему, что он уволен, выгнал из машины и сел за руль сам. Дома он бросил «роллс-ройс» у крыльца и теперь замахал своей тростью перед Одри.

— И от тебя никакого толку нет! Не можешь найти мне приличного шофера! — Последний шофер работал у него семь лет, и дед был им чрезвычайно доволен — до нынешнего дня.

На лице Одри выразился ужас, она глухо зарыдала и бросилась по лестнице, словно за ней гнались. Да, прав был Харкорт, она автомат, только и умеет нанимать и увольнять прислугу, ничего другого от нее никто не ждет, никто не видит, что она человек, женщина, все ее мечты погибли. Она лежала у себя в комнате на кровати, даже не сбросив синие с белым лакированные лодочки, и плакала. Когда немного погодя, постучав в дверь, в комнату вошел дед, он застыл от изумления, потому что никогда не видел внучку в слезах. Он страшно перепугался: с ней что-то случилось, а она… она не могла ему ничего объяснить. Одри решила не выдавать Харкорта, да и не в Харкорте дело. Просто ей очень тяжело, она наконец-то поняла, как пуста и бессмысленна ее жизнь. И еще она поняла, что должна немедленно ее изменить, иначе будет поздно.

— Одри… Одри, моя дорогая девочка… — Дед осторожно приблизился к ней, она села. Лицо ее покраснело и распухло от слез, как у ребенка, жакет и юбка синего костюма сбились на сторону. — Деточка моя, что с тобой? — Но она лишь трясла головой и плакала, ей никак не удавалось справиться с собой.

Господи, ну как она ему скажет? Где ей взять силы, чтобы уехать? Но она должна, больше ждать нельзя. Довольно тратить жизнь на горничных и дворецких, на недоваренные и переваренные яйца к завтраку, на соблюдение раз и навсегда установленных ритуалов, на Аннабел, на ее новорожденного ребенка. Прочь от них от всех, Одри дошла до предела.

— Дедушка… — Она посмотрела ему в глаза и почувствовала прилив мужества. Он осторожно присел на край кровати, понимая, что услышит сейчас нечто очень важное. Может быть, она собралась замуж? Но за кого? Она почти все время проводит дома, с ним, иногда только ужинает у кого-нибудь из своих подруг по пансиону мисс Хэмлин или у Харкорта с Аннабел. — Дедушка… — У нее перехватило горло, но все равно она должна выговорить эти слова, какую бы боль они ему ни причинили.

Сердце у нее разрывалось, ведь он столько уже пережил — смерть сына, жены, переживет ли это? — Дедушка, я уезжаю.

Сначала он, казалось, не понял. Потом до его сознания дошел смысл сказанного. Много лет назад в этой же комнате те же самые слова произнес Роланд.

— Куда же? — ровным голосом спросил он.

— Пока не знаю, еще не решила. Но я должна, должна уехать… в Европу, хотя бы на несколько месяцев… — шептала она, и ему казалось, что он сейчас умрет. Нет, он не позволит ей убить себя… Он слишком стар, все, кого он любил, в конце концов его оставляли… Какое это невыносимое страдание, какая боль. Никого нельзя любить так сильно, как он любит ее, но тут он над собой не властен. Эдвард Рисколл с мучительным стоном протянул к ней руки, и она бросилась ему на шею. Он крепко обнял ее — ах, если бы можно было удержать ее навеки! Но она так же страстно рвалась прочь.

Глава 4

Поезд в Чикаго отправлялся из Окленда, и Аннабел с Харкортом и дед поехали провожать Одри. Она отказалась лететь самолетом, ей хотелось как можно полнее насладиться всеми впечатлениями поездки на восток. Все то время, что они плыли на пароме через залив, Аннабел без умолку трещала, Харкорт же бросал поверх ее головы многозначительные взгляды на Одри, казалось, он вот-вот схватит ее в объятия и прямо на глазах у жены страстно поцелует в губы. Он был ужасно смешон, но Одри было не до него, ее тревожил дедушка. Он в последние дни вел себя очень сдержанно, а сегодня утром и вовсе не произнес ни слова, молчал за чаем, не стал есть яйцо, хотя Одри наняла для него великолепную повариху, и даже газету не раскрыл. Ему очень нелегко, это и постороннему ясно. Одри с тяжелым сердцем закрыла последний чемодан и в последний раз обвела взглядом свою комнату. Она смертельно боялась, что после ее отъезда у него случится инфаркт или инсульт, или — того хуже — он медленно начнет угасать от тоски. И все равно, ему и Аннабел необходимо раз в жизни остаться без нее, хотя бы на несколько месяцев, а она тем временем одним глазком поглядит на мир и немного утолит свою жажду странствий. Одри тысячу раз обещала им, что вернется очень скоро, но они ей не верили.

— В сентябре я уже буду дома, самое позднее — в начале октября, — убеждала она деда, а он лишь печально глядел на нее и качал головой. Слышал он, слышал такие же уверения много лет назад, но Роланд не вернулся из странствий, больше он его никогда не видел.

— Ах, дедушка, как ты можешь сравнивать!

— А почему мне не сравнивать, Одри? Почему, собственно, ты должна вернуться? Из чувства долга, ответственности за меня? Разве этого довольно? — Он говорил с горечью, но, когда она заявила, что готова ради него остаться, он не позволил ей отказаться от поездки. Он знал, как много она значит для нее, знал, что должен ее отпустить, как ни мучительна будет для него разлука. Он вдруг сразу постарел — казалось, тайные невзгоды, натиску которых он так мужественно и так долго противостоял, сейчас одолели его. Он всегда боялся, что настанет день, когда она уйдет от него, как ушел ее отец. До чего же она на него похожа, недаром с детства не может оторваться от этих проклятых альбомов. Теперь она бросает и их, альбомы остаются дома, а она идет по стопам отца, хочет пережить то, что пережил он, и на плече у нее собственный фотоаппарат — любимая «лейка».

На вокзале она крепко прижалась к деду и вдруг почувствовала, какой он старенький. Господи, что за морок на нее нашел, куда и зачем она едет? Это все проклятый Харкорт виноват, из-за его упреков она взбунтовалась против пустоты своей жизни.

Как он посмел обвинять ее? И все же благодаря ему наступило прозрение, именно он подтолкнул ее к действию, наконец-то она решилась и подумала о себе. Давно надо было, а она все медлила, пеклась о дедушке, об Анни, словно ей самой ничего и не надо. Она упорно внушала это себе, сжимая руки деда, и вдруг не выдержала и со слезами обняла его. Она чувствовала себя точно ребенок, который впервые покидает дом. Ей вспомнилось, как тяжело было уезжать из Гонолулу, когда погибли родители…

— Я очень люблю тебя, дедушка, голубчик, я скоро вернусь домой, обещаю.

Он с нежностью взял ее лицо в руки и поцеловал соленую от слез щеку. Куда девалась его обычная невозмутимость и внешняя резкость? Теперь, в минуту прощания, было очевидно, как сильно он ее любит и как невыносима для него разлука.

— Береги себя, деточка. Возвращайся, когда захочешь. А мы все будем тебя ждать. — Он говорил спокойно, и на его языке это значило, что без нее с ним ничего плохого не случится.

Хотя сам он был в этом вовсе не уверен, но знал: он должен отпустить ее на волю. Пятнадцать лет она согревала его жизнь теплом своей души, пришло время отплатить ей добром, хотя ему очень не нравилась ее затея ехать одной. Но Одри возражала, что сейчас тысяча девятьсот тридцать третий год, они живут в цивилизованном мире, ей решительно нечего опасаться, к тому же она будет не в какой-нибудь дикой стране, а в Европе. В Париже, в Лондоне, в Милане, в Женеве живут друзья ее отца, она их навестит. Да и вообще всюду люди, если что-то случится, ей всегда помогут. Но сейчас она думала только о дедушке, а он медленно спустился по ступенькам вагона, опираясь на трость, высокий, худой, величавый. Вот наконец поезд тронулся, и он улыбнулся ей. Это был его прощальный подарок — он отпускал ее на волю. Харкорт, прощаясь, обнял ее слишком крепко и поцеловал не по-родственному страстно. Аннабел без умолку болтала: вдруг няня Уинстона уйдет, какой будет ужас, а если горничная попросит расчет? Да она просто пропадет… Прав был Харкорт, прав, слишком долго Одри опекала их всех, но теперь — прощай заботы! Одри долго махала им, пока платформа не скрылась за поворотом. Они исчезли, будто мираж.

До Чикаго поезд шел двое суток, и все это время Одри запоем читала книги, которые взяла с собой. Ее купе состояло из двух помещений — спальни и гостиной, и в первый день, удобно пристроившись на диване, она залпом прочитала «Смерть после полудня» Эрнеста Хемингуэя. Сердце охватило радостное предвкушение романтических впечатлений. Потом Одри взялась за «Прекрасный новый мир» Хаксли — и этот роман как нельзя более соответствовал ее настроению и ожиданиям. Пока поезд нес се по просторам Америки, она ни с кем не перекинулась и словом. Выходила иногда из вагона прогуляться вдоль поезда или слегка подкрепиться в привокзальном ресторане, причем даже за едой не расставалась с книгой. Потом покупала шоколадки и ела их в поезде, зачитываясь до глубокой ночи. Одри обожала шоколад «Три мушкетера» и на одном из вокзалов купила себе целую упаковку. Ей было удивительно легко и хорошо: в первый раз в жизни не надо было ничего делать, ни о ком заботиться.

Наконец-то она принадлежала самой себе. Не надо составлять меню, отчитывать горничных, одеваться к обеду. В дорогу Одри надела серую юбку из мягкой шерсти и взяла несколько блузок.

Для первого дня она выбрала розовую крепдешиновую блузку с высоким воротом (на ней очень красиво смотрелось жемчужное ожерелье, которое дед подарил ей в день совершеннолетия), назавтра надела серую шелковую, а в последний вечер — белую крепдешиновую. Когда поезд вечером остановился в Денвере, Одри вышла на перрон, в накидке из меха черно-бурых лис, потому что вечер был прохладный. Но на следующий день стало теплее, стояла середина июня, и, когда приехали в Чикаго, Одри уже была в белом полотняном костюме и в модных белых туфельках с синими каблуками и сипим ремешком на подъеме, которые купила специально для поездки. Сходя на перрон, она чувствовала себя безумно элегантной — шляпа-с широкими полями сдвинута набок, пышные медные волосы рассыпались по плечам. Одри окликнула носильщика и поехала в отель «Ля Саль», где должна была провести ночь. Утром ей предстояло сесть в поезд на Нью-Йорк. И вдруг в такси Одри окончательно осознала: она сумела освободиться от пут привычной жизни, она свободна! Ей хотелось громко петь, смеяться от радости — ай да Одри! И даже боль от разлуки с сестрой и дедом спряталась куда-то глубоко-глубоко. Эта боль снова ожила, однако ненадолго, когда она позвонила деду по телефону. Дед разговаривал с ней сердито и несколько грубовато, но она знала, что он просто пытается скрыть, как ему сейчас одиноко.

— Кто говорит? — рявкнул он в трубку, и Одри заулыбалась.

— Это я, дедушка, голубчик, твоя Одри!..

— Я слушал Уолтера Уинчелла.

Она быстро прикинула разницу во времени — все ясно, никакого Уолтера Уинчелла он слушать не мог. Сидел у телефона и молил Бога, чтобы она позвонила, но теперь нипочем не хочет, чтобы она догадалась.

— Куда тебя занесла нелегкая?

— Я в Чикаго, в отеле «Ля Саль». — Она подробно описала деду свой маршрут, во всяком случае, ту его часть, которую уже обдумала, сказала несколько слов об отеле «Ля Саль», который, впрочем, он отлично знал сам.

— Это еще что за дыра? Какие-нибудь дешевые меблирашки?

— Боже упаси! — Она засмеялась и вдруг почувствовала, как отчаянно ей его недостает. Господи, как далеко дом, как ей одиноко без деда. — Лучший отель в городе, ты здесь сам останавливался и рассказывал мне о нем.

— Хм, не помню.

Отлично помнит, она-то знала, только притворяется, вымещает обиду за свое одиночество.

— Когда ты едешь в Нью-Йорк?

— Завтра утром.

— Пожалуйста, сиди в купе и не разгуливай, мало ли какие проходимцы могут ехать в поезде. Надеюсь, у тебя отдельное купе? — В его голосе была тревога, это ее растрогало.

— Конечно, дедушка.

— Отлично, вот и сиди в нем. Ты позвонишь мне из Нью-Йорка? — Он спросил это смиренно, чуть ли не с мольбой, она никогда не слышала таких ноток в его голосе и едва не разрыдалась.

— Сразу же как приеду. — Она говорила с ним так нежно, и он, сидя у себя в библиотеке, кивнул. Ему хотелось поблагодарить ее, но он не умел. Какое счастье, что она позвонила ему из Чикаго!

— Где ты остановишься в Нью-Йорке?

— В отеле «Плаза».

— Ну, это еще ничего. — Он помолчал. — Пожалуйста, Одри, береги себя.

— Конечно, дедушка, обещаю. И ты береги себя, не засиживайся сегодня слишком поздно.

— Будь осторожна в поезде! — опять заволновался он. — Не выходи из купе!

Но назавтра она и думать забыла о строгих наставлениях деда, ее неудержимо влекло в вагон «люкс» с баром, где сидели и болтали веселые беззаботные люди. Ресторан был тоже превосходный, обед великолепный, его подавали официанты во фраках. Она оказалась за столиком вместе с четой молодоженов и в высшей степени солидным адвокатом из Кливленда. Дома его ждали жена и четверо детей, тем не менее он спросил Одри, не согласится ли она встретиться с ним в Нью-Йорке, и предложил отвезти на такси до отеля, но она отказалась. Сама наняла просторный лимузин, вытащила из сумочки «лейку» и из окна машины принялась фотографировать небоскребы в необычных ракурсах, прохожих, выхватывала из толпы смешные шляпы, забавные выражения лиц. У нее был острый глаз прирожденного фотографа, и, когда такси остановилось возле отеля, она еще какое-то время продолжала увлеченно щелкать «лейкой», поймав в кадр оказавшихся поблизости колоритных извозчиков. Когда она расплачивалась с шофером, тот с любопытством спросил ее:

— Вы туристка-любительница или профессиональный фотограф? — Сам он не мог понять: красивая, элегантная молодая женщина, а с фотоаппаратом обращается, как заправский репортер. Одри улыбнулась:

— И то, и другое.

Портье уже подхватил и понес ее вещи в отель.

— Хотите посмотреть Нью-Йорк? — предложил вдруг шофер.

— С удовольствием! — не раздумывая согласилась она и взглянула на свои часики. — Ждите меня здесь через час.

Стоял чудесный солнечный день, у нее масса времени, ее ждет огромный город, и она поедет знакомиться с ним одна!

Ровно через час Одри снова сидела в лимузине. Шофер оказался на высоте, и она смогла увидеть многие достопримечательности города, о которых и не подозревала, хотя уже не раз бывала в Нью-Йорке. Аппарат ее без устали щелкал, а когда в Гарлеме она сфотографировала двух маленьких девочек-негритянок, то купила им по мороженому.

Какой дивный день, какая дивная поездка, сколько волнующих, захватывающих впечатлений! Одри была потрясена всем увиденным, когда вернулась в отель, отсняв шесть катушек пленки.

На них был весь Нью-Йорк — и Гарлем, и Центральный парк, и Ист-Ривер, и Гудзон, и мост Джорджа Вашингтона, и Уолл-Стрит, и собор Святого Патрика, и без конца люди, люди, здания… Разговаривая вечером по телефону с дедушкой, она буквально захлебывалась от восторга. Радостное волнение переполняло ее весь вечер и в ресторане «Двадцать одно», куда Одри отправилась ужинать. Это был самый знаменитый ночной ресторан Нью-Йорка, один из немногих, куда женщинам можно было прийти без мужчин. На Одри было маленькое черное вечернее платье. Едва она села за столик, как возле нее оказались двое мужчин, но метрдотель тотчас же попросил их отправиться обратно в бар, откуда они сорвались, увидев Одри. Она возвращалась в «Плазу» одна, без кавалеров…

До отплытия теплохода оставалось три дня, и Одри не теряла ни минуты драгоценного времени. Она побывала всюду, где хотела, посмотрела даже два фильма: один с Джоан Кроуфорд, которую Одри очень любила, и с Гретой Гарбо — это был «Гранд Отель», и «Дождь» — с Джоан Кроуфорд и Уолтером Хьюстоном в главных ролях. Обе картины были сняты в прошлом году, но посмотреть их дома у Одри, разумеется, не было времени. Она вышла из кинотеатра с ощущением, что отчаянно прожигает жизнь, но страшно довольная, и на следующий день отправилась на утренний сеанс смотреть «Свидетельство о разводе» с Кэтрин Хепберн.

Она с утра до ночи ходила по улицам, заглядывала в магазины и ужасно жалела, что не сможет побывать в «Эль Марокко». Он открылся полтора года назад, и Анни, замирая от восхищения, описывала его Одри — ее водил туда Харкорт во время свадебного путешествия. Интерьер в черно-белых полосах, как шкура зебры, здесь собирается весь цвет общества, пьют и танцуют до утра, женщины невероятно хороши собой и в роскошных туалетах, мужчины тоже красивы, элегантны и волнующе романтичны. Одри очень хотелось бы там побывать и все увидеть своими глазами. Но она не знает в Нью-Йорке ни души, а отправиться туда одна нипочем не осмелится, даже если бы ее и пустили, впрочем, она знала, что не пустят.

Но ей достаточно было и нью-йоркских улиц, здесь тоже есть чем полюбоваться: какие модные туалеты на женщинах, как безупречно одеты мужчины! Сан-Франциско начал казаться ей сонной провинцией, и она сказала об этом Аннабел по телефону.

— Счастливая ты, Од… Как бы я хотела быть с тобой, все на свете готова отдать.

— На всех прелестные крошечные шляпки и невероятно красивые платья. — Обе сестры знали, что крошечные шляпки — последний крик моды в этом году, но одно дело знать и совсем другое — видеть их всюду, куда ни пойдешь. Здесь все было несравненно ярче, значительнее и масштабнее, чем в Калифорнии; Сан-Франциско поблек и словно уменьшился, обретя свои истинные, довольно скромные пропорции.

— А ты была в «Эль-Марокко»?

Одри рассмеялась:

— Ну конечно, нет. Как бы я туда попала? У меня здесь нет знакомых мужчин.

— Я слышала, туда бесплатно пускают посетителей, если они красивы и прилично одеты… — В голосе Аннабел была надежда, и Одри опять засмеялась. Она тоже об этом слышала, владельцы заведения сообразили, что только так они и могут заполнить зал и создать впечатление, будто ресторан процветает, несмотря на депрессию. Сейчас здесь танцуют красивые нарядные посетители, потом вернутся их постоянные клиенты, и никто ни о чем не догадается.

— Вряд ли мне стоит пытаться, все равно у меня нет кавалера. — Она сказала это без всякой горечи.

Аннабел лишь пожала плечами и вздохнула:

— Знаешь, Од, может быть, оно и к лучшему.

По голосу сестры Одри сразу заподозрила, что Харкорт выкинул какой-то номер, и ее сердце сжалось от тревоги за сестру.

— Ты расстроена? Что-то случилось? — Она была готова защищать Аннабел, как тигрица защищает своего детеныша. Но Аннабел стала убеждать сестру, что все в порядке, а Одри так хотелось ей поверить…

— У нас все хорошо. Просто… просто очень трудно без тебя. Не представляю, как это тебе удается со всем справляться. — В глазах Анни были слезы, но, к счастью, Одри их не видела.

— Ты тоже со всем справишься, нужно только немножко терпения. Нельзя же научиться всему за один день.

— Харкорт считает, что можно, — жалобно протянула она, и Одри улыбнулась.

— Мужчины ничего не понимают. Посмотри на дедушку. — Аннабел улыбнулась сквозь слезы. — У тебя все отлично получается. — Одри подбадривала ее так всю жизнь. — Ты замечательная мать. — Она говорила правду: Аннабел играла с Уинстоном, как маленькая девочка играет с куклой.

— Я так боюсь сделать что-то не так, — заныла Аннабел, но Одри ее тут же оборвала:

— Не бойся. Ты его мать. Ты лучше всех знаешь, что, ему надо. — Как много денег ей придется заплатить за этот долгий разговор! Она взяла с собой всего пять тысяч долларов, которые достались ей после смерти родителей, их должно хватить на всю поездку. — Ну, мне пора, Анни. Я еще позвоню тебе до отъезда.

— А когда отправляется теплоход?

— Через два дня. — Одри знала, что путешествию на теплоходе Аннабел не завидует — ее с детства укачивало на море. Харкорт жаловался, что во время свадебного путешествия она ни разу не вышла из каюты «Иль де Франс». Однако в Париже очень быстро пришла в себя. «Шанель», «Пату», «Вионне»… Она побывала во всех домах моды и истратила там целое состояние. — Береги себя, голубка, и передай привет дедушке.

— Ах, он мне никогда не звонит.

— Так позвони ему сама! — Одри рассердилась. Анни никогда не проявляет внимания к людям, ждет от всех внимания к себе. — Он теперь нуждается в твоей поддержке.

— Хорошо, позвоню. А ты позвони мне, если побываешь в «Эль-Марокко».

Одри усмехнулась и повесила трубку. Какие они разные, иной раз трудно поверить, что они сестры. Аннабел с возмущением отвергла бы маршрут, который наметила себе в Европе Одри: ни одного дома мод там не значилось, ее интересовало совсем другое. Через два дня Одри села на теплоход, и сердце ее бешено колотилось от волнения. Она смотрела на огромные трубы «Мавритании» и думала: «Нет, это сон». Даже альбомы отца словно бы поблекли, теперь она сама едет путешествовать, ее ждут странствия, приключения… Носильщик внес вещи в ее каюту «люкс». Конечно, ее никто не провожал, но, когда объявили отплытие, она поднялась на палубу. На ее глазах борт теплохода медленно отделился от пристани, пассажиры бросали конфетти, ленты серпантина, кричали «до свидания!» своим друзьям на берегу. «Мавритания» дала гудок, в его реве потонули все голоса и звуки, и в эту минуту Одри увидела рядом с собой молодую пару. Они держались за руки. На даме был элегантнейший розовый шелковый костюм и прелестная крошечная шляпка — именно о такой мечтала Аннабел, на ногах розовые парусиновые туфли на застежке, отделанные золотой тесьмой.

Женщина махала кому-то на берегу, и на ее руке сверкал браслет с очень крупными бриллиантами. Волосы у нее были черные, глаза большие и синие, кожа нежная матовая. Гудок умолк, и Одри услышала, как дама весело засмеялась. Вот она поцеловала своего спутника. На нем были белые полотняные брюки и синий пиджак, шляпа слегка прикрывала один глаз. Молодые люди медленно двинулись по палубе, все так же под руку, но то и дело останавливались, чтобы обменяться поцелуями. Ослепительная пара! Наверное, это молодожены в свадебном путешествии, подумала Одри, а перед ужином, когда они пили в салоне шампанское, окончательно утвердилась в своем предположении, Они посматривали на нее во время ужина, она — на них. На даме было изумительное белое вечернее платье с глубоким вырезом, ее муж при черной бабочке. Одри надела вечернее платье из серого атласа, которое вдруг показалось ей совсем простеньким, хотя всего два-три месяца назад дома, в Сан-Франциско, она считала его необыкновенно нарядным.

Ну и пусть, она ничуть не огорчилась, ей и так хорошо, куда интереснее рассматривать пассажиров. И, набросив на плечи накидку из черно-бурых лис, она вышла после ужина на палубу.

Тут она снова увидела ту молодую пару, они целовались при лунном свете. Одри села в кресло и стала смотреть на луну, а когда они снова проходили мимо нее, улыбнулась. К ее великому изумлению, они остановились, и дама улыбнулась Одри.

— Вы плывете одна? — непринужденно спросила женщина. Да она еще красивее, чем показалось Одри при первой встрече, какие у нее удивительные глаза, прямо два синих сапфира!

— Да, одна. — Одри вдруг сковало смущение. Можно сколько угодно мечтать о странствиях, но когда ты отправляешься в путешествие одна, встречаешь незнакомых людей и приходится им все объяснять… Одри почувствовала себя перед этой изысканно одетой блестящей дамой нескладной старомодной провинциалкой.

— Меня зовут Вайолет Готорн, а это мой муж Джеймс.

И она указала на него рукой — на руке днем был бриллиантовый браслет, а теперь Одри увидела на пальце перстень с огромным изумрудом и на запястье изумрудный браслет. Дама не сочла нужным пояснить, что Джеймс — тот самый знаменитый лорд Джеймс Готорн, а она — леди Вайолет, дочь маркиза, известного в самых высоких кругах общества. Она улыбалась Одри так просто, так дружески, в ее обращении не было и тени высокомерия. Джеймс пожал Одри руку и попросил извинить его супругу за то, что она так бесцеремонно обрушивается на незнакомых людей, но сам при этом улыбался, с восхищением глядя на красавицу Вайолет, которую тут же и обнял за плечи.

— Простите, но вы, вероятно, совершаете свадебное путешествие? — не удержалась от вопроса Одри и услышала в ответ громкий смех.

— Неужели мы похожи на молодоженов? Какой ужас, Джеймс!

Значит, мы всех шокируем, милый, люди догадываются, что нам не терпится сбежать от них, чтобы заняться любовью.

Одри покраснела, услышав столь откровенное признание, но тут же засмеялась вместе с ними.

— Открою вам тайну: мы женаты уже шесть лет, — продолжала Вайолет, — дома нас ждут двое детей. В Америку мы ездили просто так, развеяться, у Джеймса в Бостоне живет двоюродный брат, а мне хотелось побывать в Нью-Йорке, летом он сказочно хорош. Вы живете в Нью-Йорке? — Она стояла перед Одри в белом вечернем платье и горностаевом палантине, сверкая изумрудами в ярких огнях палубы, и было ясно; она совсем не думает о том, как ослепительно она красива.

Ошеломленная Одри снова почувствовала себя безнадежной деревенщиной.

— Нет, я из Сан-Франциско.

Брови леди Вайолет удивленно взлетели вверх. У нее было на редкость живое лицо, и вообще по виду она казалась не старше Одри.

— Неужели? Вы там родились?

Она была крайне любопытна, и муж тотчас же шутливо отчитал ее:

— Что у тебя за манера, ты как будто допрашиваешь людей. Стыдно, Ви, угомонись…

Однако в Америке ее любопытство не вызывало отпора, почти все с удовольствием рассказывали ей о себе.

— Ну что вы, я ничуть не против, — возразила Одри, когда леди Вайолет принялась извиняться.

— Ради Бога, не сердитесь. Джеймс прав, вечно я задаю слишком много вопросов, это не совсем прилично, я знаю. В Англии меня считают ужасно неотесанной. Американцы более снисходительны. — И она открыто улыбнулась.

— За что же сердиться? Родилась я на Гавайях, а когда мне было одиннадцать лет, переехала жить в Сан-Франциско, мои родители оттуда родом.

— Просто невероятно. — В голосе Вайолет звучал неподдельный интерес, а Одри вдруг сообразила, что не представилась им. Она назвала свое имя, они обменялись рукопожатием, и, когда упущение было исправлено, Джеймс предложил всем выпить шампанского. Красив он был умопомрачительно, широкоплечий, с блестящими черными волосами и узкими аристократическими руками. Одри все время одергивала себя: «Перестань так откровенно глазеть на него», но уж очень он был хорош и обаятелен, сразу располагал к себе. Оба они словно сошли с киноэкрана и, несомненно, принадлежат к блестящему высшему обществу; у них есть все: красота, богатство, роскошные туалеты, фантастические драгоценности; они остроумны, доброжелательны, естественно-непринужденны.

— Вы часто бываете в Европе? — Вайолет буквально забрасывала Одри вопросами, но на сей раз Джеймс и не пытался возражать.

— Увы, всего один раз, — призналась Одри, — когда мне исполнилось восемнадцать лет. Мы ездили туда с дедушкой.

Побывали в Лондоне, Париже, провели неделю на каком-то курорте на Женевском озере и вернулись в Сан-Франциско.

— Полагаю, вы побывали и в Эвиане? Там ужасная тоска, правда? — Дамы засмеялись, а Джеймс откинулся на спинку стула, любуясь женой. Он обожал ее, это было несомненно, и Одри, восхищенно глядя на них, в мыслях пожалела свою сестру. Вот каким должен быть настоящий брак: муж и жена преданно любят друг друга, у них общие взгляды, интересы, а если люди остались чужими и их волнует лишь одно — как они выглядят в глазах окружающих, — тогда не надо никакого мужа, лучше всю жизнь оставаться одной или ждать, пока не встретишь человека, который поймет тебя. Одри и в голову не приходило завидовать Вайолет. Она откровенно любовалась ею и ее мужем, а Вайолет меж тем не умолкала:

— У моей бабушки был ужасно смешной старинный дом в Бате, она каждый год ездила туда «на воды», и меня вечно отправляли с ней. Вы себе представить не можете, как я там тосковала. Впрочем, одно лето выдалось относительно сносным. — И она лукаво улыбнулась мужу.

— Я охотился в Шотландии и сломал ногу. Как это ни прискорбно, " но пришлось поехать к троюродной бабке, а там судьба приготовила мне несколько приятных сюрпризов. Одним из них оказалась юная леди Ви.

— Как, ты заметил еще кого-то, кроме меня?

— Знаешь, продавщица в булочной была очень недурна, и потом…

— Джеймс, какое коварство! Да ты настоящий донжуан!

Ей очень нравилась эта игра, и Одри провела с ними восхитительный вечер, полный смеха и шуток. Она много рассказывала о Калифорнии, о том, что хочет посмотреть в Европе.

— Одри, а долго ли вы собираетесь там пробыть? — спросил ее обаятельный Джеймс, наполняя в очередной раз бокалы шампанским: они доканчивали вторую бутылку.

— В общем-то до конца лета. Я обещала дедушке вернуться в начале сентября. Понимаете, я все не так-то просто. Ему восемьдесят один год, и мы живем вместе.

— Представляю, какая это для вас обуза, — посочувствовал ей Джеймс, но верная Одри горячо возразила, что , дед для нее вовсе не обуза, она его любит и очень рада, что они живут вместе, просто сейчас ей нужно немного развеяться. — Он замечательный человек, мы с ним очень дружны. — Она улыбнулась. — Но если бы вы послушали, как мы разговариваем, ни за что бы мне не поверили: мы вечно ссоримся из-за политики.

— О, это очень полезно для здоровья. Я тоже постоянно спорю с отцом Ви, мы получаем от этого огромное удовольствие. — И все засмеялись. Удивительно, как тесно они сблизились всего за один вечер. — Но расскажите нам о ваших планах.

— Сначала я хочу поехать в Лондон, потом в Париж, а из Парижа на машине на Французскую Ривьеру. "'"

— На машине? — переспросил он удивленно. — Вы поведете ее сами или наймете шофера?

— Вы прямо как мой дедушка. Не удивляйтесь, я отличный шофер.

— Ну, не знаю…

Джеймс явно не одобрял ее намерения вести машину, но Вайолет была другого мнения.

— Ты чудовищно старомоден; я уверена, Одри прекрасно доедет до Ривьеры. А что потом? — поинтересовалась супруга Джеймса.

— Пока не знаю. Мне хотелось пожить немного на Ривьере, а оттуда на машине или поездом отправиться в Италию.

Посмотреть Рим, Флоренцию, Милан… — Она на миг запнулась, но они этого не заметили. — А если останется время, проведу несколько дней в Венеции, и уж из Венеции в Париж, а из Парижа домой.

— И вы надеетесь столько объехать к началу сентября?

— Постараюсь… конечно, мне хотелось бы побывать не только там, но времени не хватит, я знаю. Меня так манит Испания… и, конечно, Швейцария, Австрия, Германия… — «Индия, Япония, Китай», — так и подмывало ее продолжить это перечисление, но она удержалась. Ее манил весь мир, она мечтала объездить все страны, не пропустить ни одного уголка, даже самого маленького острова.

— Боюсь, вам и половины не успеть, — усомнился Джеймс.

Вайолет задумалась.

— Вы намереваетесь путешествовать одна?

Одри кивнула.

— Знаете, вы очень отважная девушка.

— Да нет, ничуть. Просто… — Она открыто улыбнулась им, и оба подумали, что она еще совсем девочка. — Просто я всегда мечтала о путешествиях, у меня это от отца. Он объездил весь мир и в конце концов поселился на Гавайях, но плавал то на Фиджи, то на Самоа, то на Бора-Бора… Он передал мне свою непоседливость. Ах, как мне всегда хотелось сорваться с места и — в путь, одной, встречать интересных людей, переживать разные приключения… Ну вот, все и исполнилось. — Одри вся сияла от радости.

Вайолет просто не могла не обнять ее.

— Одри, милая, вы удивительная девушка. И очень храбрая. Я бы ни за что не отважилась на такое без Джеймса.

Джеймс довольно улыбался. Уже поздно, скоро он уединится с женой в каюте, и Одри с ее мечтами о путешествиях перестанет для них существовать, его сейчас волнует только его собственная жена.

— Вы не разочарованы? — Любопытство Вайолет было неистощимо.

— О, ничуть! — воскликнула Одри. Но она уже почувствовала настроение Джеймса, и вообще уже слишком поздно, сегодня у них был такой долгий, полный впечатлений день. Она встала и, улыбаясь, пожала руку Вайолет и Джеймсу. — — Благодарю вас за чудесный вечер.

— Давайте придумаем завтра что-нибудь интересное, — весело предложила Вайолет. — Почему бы нам не пообедать вместе?

Одри радостно кивнула:

— С удовольствием. До завтра.

Джеймс и Вайолет пошли к себе, что-то увлеченно обсуждая, а Одри — к себе. Ей было удивительно хорошо с ними весь вечер, они оказались совсем ж такими, как она представляла себе великосветскую знать. Вайолет успела рассказать Одри, что ей двадцать восемь лет, а Джеймсу тридцать три, у них пятилетний сын, тоже Джеймс, и трехлетняя дочь Александра.

Большую часть года они проводят в Лондоне и в своем загородном замке, а лето — на мысе Антиб; живут в праздности и роскоши, а между тем в них ни малейшего снобизма и скучной чопорности. Напротив, они приветливы и остроумны, с ними так весело, так интересно. Одри не могла дождаться завтрашнего дня, ведь они будут вместе обедать. Кончилось тем, что весь путь в Европу Одри и Готорны не расставались. Их всегда видели вместе, они без умолку смеялись, танцевали, пили шампанское, шутили с другими пассажирами и приглашали разделить их веселье. Они всегда были у всех на виду, все ими любовались, а Одри и Готорны так подружились, что всю ночь накануне прибытия чуть не плакали — до того им не хотелось расставаться.

— А почему бы тебе не поехать с нами на мыс Антиб? — вдруг предложила Вайолет, и Джеймс горячо поддержал жену. — Там у нас так весело, ты не пожалеешь, а какое интересное общество! — Они просто неразлучны с Джералдом и Сарой Мерфи, у тех чуть не каждый день балы, маскарады, полон дом гостей. Приезжает ненадолго Хемингуэй, постоянно живет Фицджеральд, часто бывают Пикассо, Дос Пассос. Но душа общества, конечно, сами Мерфи. — Пожалуйста, Одри, поедем. — Она с такой настойчивостью уговаривала Одри, что та уже была готова согласиться. — Ты же все равно хотела побывать на Французской Ривьере. Ну, пробудешь там чуть дольше, только и всего…

— — Вот именно, — засмеялся Джеймс, — месяца эдак два.

Представляешь, Одри, брат Вайолет прожил у нас в прошлом году полтора месяца, так ему понравилось. — Он изобразил на лице шутливый ужас. — Может, он и сейчас свалится нам на голову, вам ничего не известно по этому поводу, леди Ви?

— Ах, Джеймс, опять ты за свое. Он прожил у нас всего две недели в июле, а этим летом приедет и вовсе на несколько дней. Как хочешь, Одри, отказа мы не примем. Второго или третьего июля мы там водворимся и ждем тебя.

— Хорошо, я приеду, — согласилась она в счастливом предвкушении грядущих встреч.

И в самом деле, ей предстоит открыть совершенно новый для себя мир, познакомиться с необыкновенными людьми, будет так интересно, так весело! Вайолет и Джеймс дарили радость, точно пригоршни драгоценных камней, и, лежа потом у себя в каюте, Одри так и не смогла заснуть, она в волнении шептала волшебные слова: «Сен-Тропез… Монте-Карло… Канн… Ницца… Виль-Франш…» Сердце ее то замирало, то громко колотилось, она благодарила судьбу за чудесную встречу с Вайолет и Джеймсом.

Глава 5

Дни в Лондоне пролетели как один миг, Джеймс и Ви отвезли Одри в «Клариджез» и поручили особым заботам управляющего. Одри заказала себе номер в «Конноте», она не понимала, чем «Клариджез» лучше, ведь обе гостиницы высшего класса, разницы, казалось бы, никакой, просто Джеймсу по каким-то причинам больше нравился «Клариджез», а после его разговора с управляющим к Одри стали относиться как к принцессе крови.

Она решила рассказать обо всем Аннабел, но разорвала письмо: ей не хотелось, чтобы в душе сестры поселилась зависть.

Шампанское лилось рекой, всюду стояли корзины с фруктами и серебряные подносы с лучшим шоколадом. После обеда она ходила с леди Ви по магазинам, вечером театры и приемы — и всюду Джеймс и Ви возили ее в своем «роллс-ройсе». Они даже устроили прием в ее честь, познакомили со своими самыми близкими друзьями. Дети Готорнов ее сразу очаровали, их дом вызвал чувство сродни благоговению. Он был огромный и изысканный, скорее дворец, а не дом, ничего подобного она не видела даже в Сан-Франциско, в котором немало величественных зданий. Прошла неделя, Одри вовсе не хотелось ехать в Париж, но некоторым утешением было то, что совсем скоро она встретится с Готорнами на мысе Антиб.

Без Вайолет и Джеймса Париж показался Одри невероятно скучным. Она купила себе у Пату прелестную крошечную шляпку и еще более прелестную для Аннабел, которую тут же ей и послала. Почти все парижские туалеты в том году были Сшиты из тканей с рисунками экзотических пейзажей или животных.

Одри купила себе экстравагантное вечернее платье в черно-белую полоску, как шкура зебры, решив, что наденет его на бал у Мерфи, если они ее пригласят, когда она будет гостить у Джеймса и Вайолет. Впервые в жизни Одри чувствовала себя совершенно независимой и взрослой. Вставала она когда хотела, обедала и ужинала когда вздумается. Вечер проводила на Монмартре, днем пила красное вино, бродила по левому берегу Сены. Через две недели такой блаженно-беззаботной жизни Одри отправилась на поезде на Ривьеру.

Она таки отказалась от намерения ехать на машине, но' не потому, что боялась, и не потому, что Джеймс за нее тревожился, просто она в последнее время ужасно разленилась — зачем самой трудиться, пусть ее поезд везет. Когда она выходила из вагона;" Ницце, на ней была длинная узкая голубая юбка, купленные в Париже сандалии на веревочной подошве и соломенная шляпа с большими полями и букетом цветов. Ее встречали Джеймс и Вайолет, одетые в таком же духе: на Вайолет белый сарафан, широкополая соломенная шляпа с красной розой и красные босоножки. Джеймс в сандалиях, как на Одри. Оба уже успели загореть. Дети с няней ждали их в машине с откидывающимся верхом. Одри сразу же посадила Александру к себе на колени, Джеймс и Вайолет запели какую-то мелодичную французскую песню, и машина помчалась вперед на предельной скорости. Было лето, было счастье и волнующее ожидание чего-то прекрасного, необыкновенного. В этой жизни не было ни страха, ни тревог.

Одри пришла в восхищение при виде виллы Готорнов. Общество, которое собралось у них в тот вечер, очаровало ее — там были художники и музыканты, английские и французские аристократы, итальянки из Рима, несколько американцев, ошеломляюще красивая девушка, которая захотела непременно голой искупаться в бассейне. Если бы Хемингуэй проводил это лето на Ривьере, как намеревался, он точно приехал бы сюда, но, увы, он неожиданно передумал и уехал на Кубу ловить рыбу. Одри словно попала в сказку, именно о такой жизни она всегда и мечтала. Неужели всего месяц назад она безвылазно сидела дома и волновалась, не переварены ли яйца для деда?

Сейчас она поняла, почему всегда с таким жадным интересом следила за событиями в мире: это помогало ей вырваться из тесного, душного мирка мелочных забот, давало иллюзию причастности к другой жизни, полной ярких, захватывающих впечатлений. А сейчас она сама окунулась в эту жизнь, с утра до рассвета ее окружают удивительные люди, знаменитости, с каждым днем круг их становится все шире. Для Готорнов такая жизнь привычна, иной они просто не знают. Кто-то из окружения написал книгу, которую сейчас все читают, другой — пьесу, о которой только и говорят, рядом с ними известный всему миру художник, прославленный скульптор, модный музыкант, титулованная знать. Все выделяются из разряда людей обыкновенных, именно они творят образ и дух времени, и порой, глядя на них, Одри чувствовала, как и на нее летит золотая пыль от их волшебного резца.

Каждое утро она просыпалась с ощущением, что очутилась в сказке. Теперь она еще лучше понимала отца — ему было непереносимо серое, будничное существование, он рвался наполнить каждый миг волнующим биением жизни и потому погиб.

Она вспоминала его альбомы, но то, что происходит с ней, даже интереснее. И, как отец, она не разлучалась с фотоаппаратом.

— О чем ты задумалась, Одри? — спросила ее Вайолет, сидевшая рядом на узкой полоске песка у воды. — Смотришь куда-то вдаль и улыбаешься…

— Я думала о том, как я счастлива. И как не похожа моя нынешняя жизнь на прежнюю. — Одри понимала, как тяжело ей будет возвращаться домой осенью, и гнала печальные мысли прочь.

Жить бы здесь всегда, в этой упоительной сказке, но все кончается, и сказки тоже, все в конце концов разъедутся отсюда…

— Стало быть, тебе здесь нравится?

— Еще бы! — Одри легла на спину, черный, купленный в Париже купальный костюм обтягивал ее фигуру, как перчатка; на Вайолет был белый купальный костюм. Подруги — одна черноволосая, другая медно-рыжая — очень эффектно смотрелись вместе, Одри с удовольствием сделала бы такую фотографию. Она здесь без устали снимала, и когда в Ницце проявили и напечатали ее снимки, все их похвалили. Даже Пикассо отозвался одобрительно, просмотрев с интересом очередную пачку фотографий. «А знаете, у вас талант, — сказал он, пронзив ее своим взглядом. — Не дайте ему пропасть». Он произнес эти слова таким строгим тоном, что Одри это удивило. Занятие фотографией доставляло ей огромное удовольствие, она никогда не думала, что у нее талант и что он может пропасть, но слова Пикассо произвели на нее сильное впечатление. На нее все здесь производило сильное впечатление, все восхищало.

— Почему бы тебе не остаться?

— Где — на мысе Антиб?

— Нет, в Европе. По-моему, именно здесь тебе и место.

Одри думала о доме, и глаза у нее были ужасно грустные.

— Ах, Вайолет, я бы с радостью, да совесть не велит.

— Почему?

— А дедушка? Не могу я его бросить. Может быть, когда-нибудь это станет возможным…

— А я считаю, ты не имеешь права вот так заживо хоронить себя.

— Я люблю его, Ви, не надо жалеть меня, — тихо сказала Одри.

— Нет, Одри, ты живой человек, тебе нужна другая жизнь. — В ее глазах зажглось любопытство. — Разве ты не хочешь выйти замуж, любить и быть любимой? — Ви не могла понять, почему Одри не замужем. Сама она так давно любит Джеймса, что просто не может себе представить, как бы она жила без него.

— Хочу, наверное. Я как-то не думала об этом. Видно, такая уж у меня судьба. Может быть, я не создана для замужества, может быть, у меня другое предназначение…

Подруги снова легли на песок. Впервые в жизни Одри осознала, что, даже если она никогда не выйдет замуж, ничего ужасного не произойдет. Свобода — великое благо. Особенно здесь, на Ривьере, на мысе Антиб, в доме Готорнов, летом 1933 года.

Вечером они опять были приглашены к Мерфи, на сей раз те устраивали маскарад, и, как всегда, душой общества был Джералд. Он был так красив, так безупречно и утонченно элегантен и при этом так неповторимо оригинален, что от него трудно было отвести восхищенный взгляд. В 1912 году, когда он учился в Йельском университете, его курс провозгласил Джералда Мерфи самым элегантным мужчиной, хотя таланты его только начали проявляться. Прошло двадцать лет, он давно стал признанным законодателем моды. Его жена Сара была само совершенство.

Она приходила на пляж в жемчугах, утверждая, что жемчугу это полезно, и, сидя рядом с Пикассо, который и здесь не расставался со своей черной шляпой, нескончаемо с ним щебетала.

У всех было радостное, приподнятое настроение в то удивительное лето. Исключение составляли лишь Мерфи — их сын Патрик еще не излечился от туберкулеза, но все равно они приехали сюда и принимали участие во всеобщем веселье. Каждый день был по-своему прекрасен. Одри тоже попала в плен волшебного лета. Какое счастье каждый день бродить по пляжу с Вайолет, щурясь от яркого солнца, любоваться детьми, чувствовать под ногами теплый золотой песок, лежать на нем в блаженной праздности и нескончаемо говорить с подругой: говорить ей о себе, слушать ее рассказы, узнавать о ее жизни, делиться мыслями, впечатлениями, смеяться… В леди Ви Одри наконец-то обрела настоящую сестру: всего на два года старше, Ви была верный и чуткий друг, а близки они были не просто как сестры, а как сестры-близнецы. У Одри было такое чувство, что, встретив ее, она как бы нашла свой родной дом. Прежде она не знала таких теплых и прочных отношений и с каждым днем ценила их все больше. Джеймс тоже был очень доволен, что Одри живет у них, им было удивительно хорошо втроем, они почти не расставались, но Джеймс никогда не проявлял неподобающего интереса к подруге жены и вел себя как добрый брат — это был истинный джентльмен.

— Скажи, Од, как ты собираешься жить, когда вернешься домой? — Вайолет пытливо смотрела на высокую тоненькую девушку с темно-рыжими волосами. Она часто с тревогой думала о ней. Ее жизнь в Америке так уныла и однообразна, заманить бы ее остаться с ними в Лондоне, но Одри ни в какую, говорит, что не может, что должна непременно вернуться в Калифорнию.

— Не знаю. Наверное, так же, как и раньше. — Одри улыбнулась. — Все будет отлично, Ви, не беспокойся. — Говоря так, она пыталась убедить не столько подругу, сколько себя. — Я к этой жизни привыкла, ведь я столько лет вела дедушкин дом…

Нет, никогда больше она не сможет жить так, как жила раньше. Все изменили эти волшебные дни в обществе людей, о встрече с которыми можно только мечтать, — избранных счастливцев, собравшихся в этом изумительном месте. Сейчас она тоже как бы принадлежит к ним, но лишь на краткий миг, скоро волшебный сон кончится. Одри никогда об этом не забывала и потому дорожила каждым днем как особым подарком судьбы.

— Пожалуйста, останься у нас хоть ненадолго.

Одри с сожалением покачала головой и вздохнула, щурясь от солнца.

— Признаюсь тебе: я должна на следующей неделе проститься с вами, иначе мне не успеть сделать все, что я задумала.

Я хочу добраться на машине до Итальянской Ривьеры, а оттуда поездом — в Рим.

— Ты в самом деле хочешь ехать? — огорченно спросила Вайолет.

Одри засмеялась:

— Сказать честно? Ужасно не хочу. Я бы провела здесь всю жизнь, только вряд ли это удастся, поэтому надо постепенно возвращаться к обычной жизни. Одному Богу известно, когда я снова попаду в Европу.

Дедушка стареет, она не может бросить его одного. Аннабел в последнем письме сообщила, что она, кажется, опять беременна; она не хотела второго ребенка так скоро, Харкорт в бешенстве и винит ее. Видимо, она не принимала мер предосторожности.

Единственное письмо деда оказалось именно таким, как она и ожидала: читая, она прямо-таки слышала его ворчливый голос.

Дед рассказывал о местных новостях, ругал Рузвельта: чего только не наобещал в своем «Новом курсе», а сдвига никакого; причем называл Рузвельта не иначе как «твой приятель ФДР», и Одри не могла удержаться от смеха. Задумавшись, Одри снова вздохнула. Как дед далеко… Она подняла глаза и увидела Джеймса, он медленно приближался к ним. Рядом с ним шагал высокий худощавый мужчина с волосами еще более темными, чем у Джеймса. Вот Джеймс указал ему на дам, и его спутник приветливо помахал им рукой. Вайолет заулыбалась и повернула голову к Одри.

— Ты знаешь, кто это?

Одри покачала головой, не понимая, чему так радуется Ви.

Спутник Джеймса был, без сомнения, очень привлекательный молодой человек, но не более, чем множество других, которые появлялись ненадолго в их жизни и навсегда исчезали. Вайолет схватила свою огромную растрепавшуюся соломенную шляпу и принялась изо всех сил размахивать ею.

— Это Чарльз Паркер-Скотт, путешественник, исследователь и писатель, неужели тебе неизвестно его имя? Его в Штатах много печатают. Мать у него американка.

Одри изумилась. Ну конечно, она часто слышала это имя, ведь Паркер-Скотт — личность известная. Просто она думала, что он уже в годах, а писатель, оказывается, совсем молод и даже красив. Вот он подошел к ним с Джеймсом… Ви прервала размышления Одри, кинувшись гостю в объятия.

— Какой срам, леди Ви! Негоже замужней даме бросаться на шею постороннему мужчине. — И Джеймс ласково шлепнул ее пониже спины. Что касается Чарльза, то ему явно пришлось по душе подобное приветствие.

— К черту тебя, Джеймс, к черту! — в восторге закричала Ви, а Чарльз вновь подхватил ее на руки и закружил. — Что за глупости, Чарли вовсе не мужчина!

Чарльз изобразил на своем лице гнев и бесцеремонно бросил Ви на песок.

— То есть как это я — не мужчина?! — грозно спросил он. В его речи отчетливо угадывался американский акцент, и Одри вспомнила, что он учился в Йельском университете, она где-то об этом читала. Потом, когда они подружились, он рассказал ей, что в детстве каждое лето проводил на острове Мэн, в Бар-Харборе, где жили родители его матери. Он вообще отдавал предпочтение всему американскому.

— Конечно, Чарльз Паркер-Скотт, ведь ты — член нашей семьи. — Ви лежала на песке и, смеясь, глядела на него. Он тоже расхохотался, сел рядом с ней и крепко обнял, однако то и дело с интересом посматривал на Одри. Он буквально заставил себя сосредоточить внимание на Вайолет.

— Как поживаете, ваша светлость?

— Чудесно, Чарльз. А теперь, когда ты с нами, будет просто потрясающе. Ты надолго?

— На несколько дней, может быть, на неделю. — Он знал, как бурно все развлекаются тут летом, и, приезжая к Готорнам, с удовольствием принимал участие во всеобщем веселье.

«А ведь он необыкновенно красив», — подумала Одри, глядя на Чарльза. И почему она решила, что он старик? Наверное, потому, что он так много успел сделать… к тому же его необычная внешность и страсть к бесконечным странствиям чем-то напоминали ей отца.

Черные блестящие волосы Чарльза, казалось, отливают синевой, глаза большие, карие, смуглое матовое лицо, на редкость светлая открытая улыбка. Высокий, стройный, породистый, он внешне совсем не похож на англичанина, скорее испанец или француз, а может быть, итальянец, решила Одри, да-да, итальянский аристократ. На нем был темно-синий трикотажный купальник, и Одри невольно любовалась его длинными мускулистыми ногами, скульптурными руками, да и в плечах он был, пожалуй, пошире Джеймса. В свое время они вместе учились в Итоне и подружились на всю жизнь, были близки, как братья.

Джеймс схватил Чарльза за плечо и слегка встряхнул.

— Если моя жена хоть на минуту перестанет стрекотать, я представлю тебя нашему другу. Это Одри Рисколл из Калифорнии.

Чарльз подарил ей улыбку, от которой растаяло бы сердце любой женщины, и Одри тоже не осталась равнодушной. Они обменялись рукопожатием. Невозможно было не поддаться его обаянию, но книги Чарльза интересовали даже больше, чем сам автор, и она надеялась улучить время и поговорить с ним о литературе. После обеда все долго сидели на веранде и болтали, потом Чарльз с Джеймсом уехали прокатиться на машине, а Одри и Вайолет снова остались одни.

— Необыкновенно красив, правда? — сказала Вайолет. Она явно гордилась своим другом.

— Да уж, хорош. — И Одри засмеялась. Она с самого появления Чарльза отчаянно боролась со смущением, которое ее просто сковало, но Чарльз вел себя так просто, так непринужденно, что в конце концов она забыла о его поразительной красоте и преодолела робость.

— И что самое удивительное', он даже не подозревает об этом… — Дамы сидели на веранде с бокалами шампанского и ждали Джеймса. На обеих были белые шелковые платья, оттенявшие глубокий загар, посветлевшие на солнце волосы Одри стали просто огненными. — Представляешь, ему и в голову не приходит, какое ошеломляющее впечатление он способен произвести на людей. Каково? Может показаться, что он привык к своему сногсшибательному успеху у женщин и не замечает, как они при виде его бледнеют и падают в обморок. Так нет, ничего подобного, он сказал мне, что и думать о них не думает. Весь поглощен своими книгами.

Одри это понравилось, но гораздо больше ей нравилось, что он так умен. Еще в Америке она прочитала две его книги и буквально не могла от них оторваться. Из писателей, описывающих свои путешествия, Одри особо выделяла Никола Смита.

Чарльз отозвался о нем с большим уважением, и беседа на эту тему была долгой. Одри с восторгом слушала, как Чарльз рассказывает о Яве, Непале, Индии.

— Тебя-то туда ничем не заманишь, — напала Одри на Вайолет, когда та стала жаловаться, что ей скучно.

— Не представляю, почему вас так тянет на Восток, это же сущий кошмар.

Одри с Чарльзом расхохотались, и тут на сцене появился Джеймс — загоревший дочерна, в белом полотняном костюме, он словно перенесся сюда из Индии.

— Что, Од, опять мадам разошлась? — Джеймс налил себе шампанского и взял тарталетку с грибами. — А вы чертовски хороши сегодня, леди Ви, должен вам признаться. — Он с восхищением смотрел на жену. — Ты всегда должна носить белое. — Он поцеловал ее в губы, съел еще одну тарталетку и опять улыбнулся Одри. Как хорошо, что она с ними, а теперь вот приехал Чарльз, теперь уж они погуляют на славу!

Веселье началось с того, что все четверо поехали в Канн поужинать в любимом ресторанчике. Пили без меры вино, хохотали до слез всю дорогу до Хуан-Ле-Пен, там пошли на праздник, о котором Джеймс узнал случайно, танцевали до двух часов ночи, потом поехали на другой праздник на мысе Антиб и вернулись домой в четыре утра. Хмель уже изрядно повыветрился, и они решили не ложиться спать, а встречать восход солнца. Джеймс открыл бутылку шампанского, которую сам и выпил. Леди Ви мгновенно задремала на кушетке, и Джеймс, громко напевая, унес ее на руках наверх в спальню. Когда солнце медленно выплыло из моря и стало подниматься над горизонтом, на веранде сидели только Одри и Чарльз.

— Скажите, почему вы оказались здесь? — спросил он серьезно.

Целых два часа они без умолку разговаривали о том, что их больше всего интересует, радуясь обществу друг друга и перескакивая с предмета на предмет: путешествия в самые далекие уголки мира, лето на мысе Антиб, их друзья Ви и Джеймс. Но сейчас Чарльз неотрывно глядел на Одри, пытаясь понять, что она за человек, а Одри задавала себе те же вопросы о нем.

Какой каприз судьбы привел их обоих сюда в одно и то же время?

Одри решила сказать ему правду — в той мере, в какой это возможно.

— Мне непременно нужно было убежать.

— От чего? — Как мягко и приятно звучал его голос, каким чудесным золотым светом заливало их поднимающееся солнце. Чарльз спросил: «От чего?» Он решил, что Одри хотела скрыться от мужчины: по представлениям того времени женщина в ее возрасте непременно должна была быть замужем. — Или правильнее было бы спросить: «От кого?» — И он улыбнулся.

Одри покачала головой:

— Нет, тут совсем другое… Наверное, я хотела убежать от самой себя, от долга, который я на себя взвалила.

— Звучит серьезно. — Ему безумно хотелось прикоснуться к ее губам поцелуем, погладить пальцами ее длинную изящную шею, но он принуждал себя слушать ее и как мог подавлял вспыхнувшее желание.

— Для некоторых такое и впрямь серьезно. — Она откинулась на спинку кресла и вздохнула. — У меня есть дедушка, которого я люблю всей душой, и сестра, которой я отчаянно нужна.

— Она что, больна?

Одри удивленно посмотрела на него.

— Нет, почему вы так решили?

— Вы произнесли это слово — «отчаянно»…

Она покачала головой, глядя вдаль на море и думая об Аннабел. В первый раз за все время она позволила себе вспомнить обвинения, которые бросил ей в лицо Харкорт.

— Просто она очень молода… а я ее избаловала. Да и как было не избаловать? Мы потеряли родителей, когда были совсем маленькие, и мне пришлось заменить ей маму.

— Как странно. — На его лице мелькнула боль.

— Странно? Почему?

— Сколько вам было лет, когда умерли родители? Они умерли одновременно?

Одри кивнула, не понимая, почему он так взволнованно ее расспрашивает.

— Мне было тогда одиннадцать лет, моей сестре семь… это случилось на Гавайских островах… да, они погибли вместе, был шторм, и судно, на котором они плыли, утонуло… — Ей до сих пор было тяжело рассказывать об этом. — Мы вернулись в Америку, к дедушке. С тех пор я вела его дом и заботилась о сестре… наверное, слишком заботилась, так, во всяком случае, твердит ее муж. Он обвиняет меня в том, что я сделала из Аннабел калеку, потому что она совершенно беспомощна, ничего сама не может сделать и решить. Боюсь, он прав. А про меня он сказал… про меня сказал, что я только одно умею: следить за порядком в доме и нанимать и увольнять горничных. И мне нечего было ему возразить, так оно и есть. Поэтому я уехала из дому, ненадолго, мне так хотелось переменить обстановку…

Чарльз взял ее за руку.

— Я вас понимаю.

— Вы? Меня? — Она вскинула на него глаза, ресницы у нее стали влажными. — Разве это возможно?

— Конечно, ведь у нас с вами сходная судьба. Только вот дедушки нет. Были тетя с дядей, но и они умерли. Мои родители погибли в автомобильной катастрофе, когда мне было семнадцать лет, а моему брату — двенадцать'. Год мы прожили у тети с дядей в Америке, и нам там пришлось очень несладко. Родные, конечно, желали нам добра, — Чарльз вздохнул и слегка сжал руку Одри, — но совершенно нас не понимали. Им казалось, что я слишком независим для своего возраста, постоянно рискую, а мой брат слишком тихий мальчик. Он всегда был довольно болезненным ребенком, а смерть родителей окончательно подорвала его здоровье. Когда мне исполнилось восемнадцать, мы вернулись в Англию, я делал все, что в моих силах… — Голос его прервался, и сердце Одри переполнилось состраданием. — Он прожил дома всего год. В четырнадцать лет мой младший брат умер от туберкулеза. — Чарльз смотрел на нее невидящими глазами, в них было горе. — Я все время думаю: может быть, этого бы не случилось, останься мы в Америке… может быть, он был бы жив, если бы я…

— Нет, Чарльз, не надо упрекать себя. — Сама того не сознавая, она протянула руку и осторожно коснулась его щеки. — Жизнь нам неподвластна… Я тоже почему-то всегда считала себя виновной в гибели родителей, но это же глупо и бессмысленно. За что нам казнить себя? Судьба сильнее нас.

Он кивнул. В первый раз за все годы он рассказал о своем горе, и кому — человеку, которого едва знал! Но от Одри исходило такое душевное тепло и понимание: его настойчиво влекло к этой девушке, он понял это, едва увидел ее, и с каждой минутой она привлекала его все сильнее. Ему хотелось рассказывать о себе, о своей жизни, об умершем брате, поделиться всем радостным и трудным, что довелось пережить.

— И тогда я пустился странствовать по свету. Но сначала пытался учиться в университете, однако после смерти Шона ни на чем не мог сосредоточиться. Все напоминало мне о нем, у всех были младшие братья, на улице я видел детей, похожих на него. Мне хотелось убежать куда-то, где ничто не будет постоянно напоминать мне о моем несчастье. И я уехал в Непал, потом в Индию, прожил год в Японии. В двадцать один год написал свою первую книгу. — Наконец-то он улыбнулся. — Путешествия и книги стали моей жизнью, другой я просто не представляю.

Одри тоже улыбнулась.

— Книги вы пишете замечательные. — Она была благодарна ему за то, что он открыл ей свою душу, и полна сочувствия. Вдруг в голову ей пришла страшная мысль: а что, если бы она потеряла Аннабел? Нет, она не перенесла бы этого! Глаза Одри сразу наполнились слезами.

— Видите, какой я перекати-поле, — признался он чуть ли не виновато, и в глазах его появился прежний мальчишеский блеск.

— Что ж тут плохого? — Она вздохнула и улыбнулась. — Если хотите знать правду, я вам завидую. Мой отец объездил весь свет, и мне тоже всю жизнь так хотелось побывать в далеких экзотических странах.

— Почему же вы сидите дома?

— А Аннабел? А дедушка? Разве они могут остаться одни, без меня?

— Отлично могут, ничуть не сомневаюсь.

— Мне еще предстоит в этом убедиться. Потому я и уехала от них сюда.

— Ну, мой друг, мыс Антиб при всем желании не назовешь далекой экзотической страной.

— Догадываюсь. — Оба рассмеялись. — Но если я увижу, что они могут обходиться без меня и за мое отсутствие ничего дурного не произойдет, то, может быть, когда-нибудь я и отважусь на что-то более серьезное и смелое.

— Не когда-нибудь, а сейчас, иначе упустите возможность: не сегодня-завтра вы выйдете замуж, и тогда уж будет не до путешествий.

Она усмехнулась: что-что, а замужество ей не грозит.

— Напрасно вы тревожитесь, я ничем не рискую.

— Что, существует какая-то страшная тайна? На вас падет проклятие семьи? Или вы скрываете от всех ужасный порок?

Она со смехом затрясла головой, и пышный медный узел на затылке распустился, волосы упали на плечи.

— По-моему, я не принадлежу к тем женщинам, которые созданы для семейной жизни.

— Но вы только что рассказали мне, что пятнадцать лет ведете дом своего деда! Это вы-то не созданы для семейной жизни?!

— Все так, но прожила я все эти годы с дедом, а не с мужем.

Скажу честно, — Одри действительно не кривила душой, — из всех мужчин, кого я знаю, меня никто не привлекает.

— Почему же? — Он был в полном восхищении, его восхищало все, что Одри говорит, делает, думает. Никогда в жизни он не встречал такой необыкновенной женщины.

— Мне с ними до смерти скучно. Все до единого похожи на мужа моей сестры: все самодовольно убеждены, что имеют право диктовать женщинам, как они должны жить, что им позволено, а что нет. Женщины, видите ли, не должны говорить о политике, даже думать о ней не должны. А вот разливать чай, работать для Красного Креста, обедать днем с приятельницами — пожалуйста. Но о том, что мне действительно интересно, и думать не смей. Политика, путешествия — все под запретом. А я мечтаю увидеть мир и никогда не расставаться с моей камерой.

— Вы занимаетесь фотографией?

Она утвердительно кивнула.

— Наверное, у вас замечательные снимки. — Он сказал это с полной уверенностью, и она удивилась.

— Почему вы так решили?

— Вы тонко чувствуете, у вас хороший вкус, развита интуиция… Чтобы быть хорошим фотографом, нужны особый склад ума, острый глаз, собранность.

— И я повинна во всех этих грехах? — Как лестно он ее аттестовал! — А знаете, дома меня все зовут вековухой, никаких талантов во мне не видят.

Чарльз возмутился:

— Господи, какая глупость! Никто не желает нас понять, если мы не укладываемся в общепринятые рамки, в этом вся беда. А знаете, у нас с вами одни и те же сложности. Я тоже не могу жениться просто так, без душевной близости и понимания, я никогда и не пытался, после того как… — Она знала, что он имел в виду смерть Шона. — Жизнь слишком коротка, слишком быстротечна, преступление — истратить ее, играя чужую роль, я хочу всегда оставаться самим собой.

— А какой вы? — Настал ее черед расспрашивать его, ведь ей тоже хотелось узнать о нем как можно больше.

— Я не из тех, кто создан для тихих семейных радостей, я кочевник по натуре, только такая жизнь мне по душе, а много ли найдется женщин, готовых меня понять? То есть они делают вид, что ах как глубоко все понимают, а сами начинают заманивать в семейную ловушку. Да это все равно что заманить льва в клетку — ну заманили, а дальше что? Я рожден, чтобы жить на свободе, я люблю свободу, и, боюсь, приручить меня невозможно. — Он улыбнулся своей обворожительной улыбкой, и ее сердце затрепетало. До чего же он обаятелен! Он снова заговорил, и она всей душой отозвалась на его слова. — И еще мне кажется, я никогда не решусь завести детей, это тоже немалое препятствие, ведь почти все женщины хотят двух или трех. — Она не осмеливалась спросить его, почему он против детей, но он сам объяснил:

— После смерти Шона я понял, что не хочу никого любить так, как любил его. У меня было такое чувство, словно я потерял не брата, а сына, потеря была слишком тяжела. — В глазах Чарльза показались слезы, но он их не стыдился, не ощущал никакой неловкости. — Я бы так же сильно любил своих детей и, случись с кем-то из них такое, просто не смог бы это перенести. Нет уж, пусть все остается как есть. Я вполне доволен своей жизнью, чего мне желать? — Он горько усмехнулся. — Конечно, мои друзья негодуют. Вайолет считает своим долгом знакомить меня с подругами и приятельницами, так что, когда я оказываюсь в этих широтах, скучать никому не приходится. — Он легонько погладил ее руку. — А вы, мой друг, надеюсь, вы все-таки рано или поздно выйдете замуж?

— Чтобы выйти замуж, нужно от столького отречься… То, чего я хочу от жизни, несовместимо с браком — в том виде, в каком он у нас существует.

— А дети?

Она тяжело вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза.

— У меня есть Аннабел. И теперь вот ее сын… дедушка… мне не нужно своих детей.

— Нет, так нельзя, вы не должны жить жизнью других.

Вам слишком много дано, судьба вас слишком щедро одарила.

— Откуда вы знаете? — Казалось, он читает ее душу, как открытую книгу, и ведь ни разу не ошибся. — Вот вы, например, вполне довольны своей жизнью. Что помешает мне быть довольной своей?

— Но ведь я живу именно так, как мне хочется. А вы нет, вы стремитесь к иному. — Он говорил так ласково, его сильная рука бережно держала ее руку. Она не могла не согласиться с ним и медленно наклонила голову. У нее нет своей жизни, есть только долг и обязанности по отношению к людям, которых любит, но стремится к иному.

Одри задумчиво улыбнулась ему, понимая, что между ними возникла дружба, которая продлится много-много лет.

— Вы правы, и не в моих силах что-то изменить, во всяком случае, сейчас. Я могу только радоваться, что судьба подарила мне такой щедрый подарок — лето здесь, с Ви и Джеймсом, но скоро я вернусь домой.

— А там, дома? Сколько еще лет своей жизни вы готовитесь принести в жертву?

— Как сколько? Всю. Любовь не делят на части.

Да, это он понял, когда пытался спасти Шона, потому-то и боялся теперь полюбить самозабвенно — a tout jamais, как говорят французы. Ведь тогда надо будет отдать всего себя без остатка. Пятнадцать лет он жил, не привязываясь прочно ни к кому, и вдруг встретил женщину, которая понимает тончайшие движения его души, как он понимает ее. Странно, очень странно.

Он ее не искал и, если говорить правду, вовсе не уверен, что хотел найти, — может быть, когда-нибудь потом… И тем не менее — вот она, сидит перед ним, и ее медные волосы ярко сияют в лучах поднимающегося солнца.

— Не знаю, почему мы встретились с вами именно сейчас, но мне кажется, я в вас влюбился.

Меньше всего на свете она ожидала такого признания, ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

— Я… мне… я… — Так и не найдя слов, она смотрела ему в глаза. Конечно, он все понял из ее рассказов о Харкорте, об Аннабел, о дедушке, о страстном желании увидеть мир, жить полной жизнью, быть свободной, заниматься фотографией… Понял ее смутную, почти забытую мечту — поделиться с кем-то всем, что ей так дорого, встретить человека, который разделил бы ее мысли и желания… Что же, вот он, этот человек, перед ней, их пути сошлись на несколько дней или часов. — ..Мне кажется, я тоже, — с изумлением прошептала она, чувствуя впервые в жизни свою полную беспомощность. Одри чуть качнулась навстречу ему, он обнял ее и так крепко прижал к себе, что у нее перехватило дыхание. Его губы коснулись ее волос. Не было ни малейшего сомнения в том, что их поразила одна и та же стрела.

Он улыбнулся и поцеловал ее в губы сначала с нежностью, какой никогда не испытывал ни к одной женщине, потом со все большей и большей страстью…

Нет, это поистине безумие. До вчерашнего дня они вообще не знали друг друга, и вдруг сейчас она осознала, что влюблена в него.

Они медленно вошли в дом. Он положил руку ей на плечи и погладил пальцами загорелую шею. Одри чувствовала, что ее жизнь вдруг переломилась, прежнего никогда больше не будет.

— Одри… — Они стояли возле дверей ее спальни, и он с нежной улыбкой смотрел на нее. — Одри, ведь мы так с тобой похожи. — Он никогда не встречал женщины, подобной ей, никогда не надеялся, что встретит.

— Да, это удивительно. — Ив самом деле, произошло чудо, но как несправедлива жизнь! Перед ней мужчина, в котором воплотилось все, что она ценит выше всего на свете, и тем не менее через несколько дней они навсегда расстанутся. — Сколько вы еще пробудете здесь, на мысе Антиб? — прошептала она, собрав все свои силы.

— Постараюсь как можно дольше.

Они все смотрели в глаза друг другу. Наконец она молча наклонила голову и скользнула к себе в спальню.

Глава 6

Минула еще одна неделя безмятежного покоя, Чарльз все медлил с отъездом.

Одри и Чарльз почти не расставались с Ви и Джеймсом, и все же каждый день находили возможность побыть наедине.

Она обычно шла фотографировать, а Чарльз незаметно увивался за ней.

Одри наводила объектив своей «лейки» на какой-нибудь старинный дом в Изе, небольшом, затерянном в горах селении, а он замирал рядом, не спуская с нее восхищенного взгляда. Чарльз уже видел сделанные ею фотографии и понимал, какие чудеса творит она своей маленькой «лейкой».

— Послушай, Од, что, если нам вдвоем сделать какую-нибудь книгу?

Одри еще дважды щелкнула затвором, потом резко обернулась, и не успел он глазом моргнуть, как она сфотографировала и его тоже.

— Чарльз, ты всерьез?

С тех пор как он приехал, она просто расцвела. Стала более женственной и какой-то безмятежной, во взгляде появилось новое, не свойственное ей прежде выражение. Леди Ви, оставаясь с глазу на глаз с мужем, все время заводила разговор о Чарльзе и Од. Джеймс неизменно отвечал, что ничего из этого не выйдет — Чарльз не из тех, кто спешит связать себя брачными узами, он и сам все время твердит об этом. Да и то сказать, его образ жизни никак не вязался с такой перспективой. Однако Джеймс не отрицал, что Чарльз увлечен девушкой. А леди Ви, так та полагала, что он просто без ума от Одри.

— Конечно, всерьез. У тебя первоклассные фотографии.

Мне далеко до тебя, моя писанина куда хуже.

— Что-то не верится!

«Экий скромник», — подумала она с улыбкой.

— Ну что, позавтракаем?

В багажнике автомобиля стояла огромная корзина со всем необходимым для пикника. Они разложили снедь на поляне среди травы и полевых цветов. Позади поднимались стены Иза, далеко внизу синело море. Вид был столь живописен, что Одри усомнилась, сможет ли ее верная «лейка» запечатлеть всю эту прелесть. Она растянулась на траве, оперлась на локоть и принялась смотреть, как Чарльз ест яблоко. В его глазах сияла улыбка.

— Я так счастлива здесь, Чарльз.

— Правда? — Он наклонился и чмокнул ее в нос. — Открою тебе страшную тайну: я тоже счастлив. Счастлив, как никогда.

Она вспыхнула от радости, а он снова наклонился К ней и приник к ее губам.

— Что будет, когда придет время уезжать?

Эта мысль не давала ей покоя. Рано или поздно идиллия кончится, она со страхом ждала этого. И он тоже.

— Кто же должен решать, моя дорогая Золушка? Кто назовет срок, когда тебе пора возвращаться?

— Я отплываю домой четырнадцатого сентября. Это решено.

Вернуться к прежней жизни… к обязанностям… к ответственности… к Аннабел, которая опять ждет ребенка и, наверное, уже чувствует недомогание. Последнее ее письмо все закапано слезами, и Одри мучилась сознанием вины.

— Решение окончательное и обжалованию не подлежит?

— Да нет, конечно. — Она вздохнула. — Но пойми, все равно рано или поздно я должна вернуться.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Нет, не знаю.

Он ненароком хотел выведать, насколько она тверда в своем намерении. Вот уже несколько недель он был одержим одной мыслью, но пока ничего не говорил Одри из опасения услышать решительное «нет». Кроме того, он понимал: откройся он ей — возврата к прежней жизни не будет ни для нее, ни для него.

— Чарльз… — Она умоляюще смотрела на него. В ее глазах было выражение неизбывной тоски.

Прежде он не замечал за ней такого. Да и откуда было взяться тоске, ведь они так веселились все это время, так много смеялись, пили шампанское, ходили на званые вечера с Вайолет и Джеймсом и говорили, говорили, ощущая неодолимое желание открыть друг другу свой мир, свою душу.

— Од, любимая, отчего такая печаль в твоем взгляде?

Он лежал рядом с ней на траве, и тепло его тела кружило ей голову. Чувство, которое пробуждал в ней Чарльз, она испытывала впервые в жизни. Ей и не снилось, что она на такое способна. А он не торопил ее, не предпринимал никаких попыток ускорить ход событий. Вот и сейчас он только с нежностью глядел на нее и тихонько щекотал ей ухо дикой гвоздичкой, которыми пестрела вся поляна.

— Чарли, не требуй от меня невозможного. Не могу я отложить отъезд. Это было бы нечестно с моей стороны.

— Нечестно? По отношению к кому? — упорствовал он.

Его настойчивость тяготила ее.

— К дедушке. Я знаю, какие мысли его мучили, когда я уезжала, и хочу ему доказать, что он ошибался.

— В чем? — недоуменно спросил Чарльз.

— Когда я уезжала, он смотрел на меня так, будто хотел сказать: «Знаем мы, чем это кончается». Он боялся, что я поступлю так же, как мой отец. И я ему обещала, что никогда этого не сделаю.

— Не понимаю.

— Видишь ли, мой отец уехал из дому и обратно так и не вернулся. Лишь иногда бывал наездами. Он давал дедушке обещания, но ничего не мог с собой поделать… не мог вернуться домой.

Когда Одри заговорила об отце, голос у нее дрогнул. Отец был неисправимый романтик. Его неудержимо влекла жизнь, полная приключений. Она снова устремила взгляд на Чарльза…

Как они похожи, думала она, иногда даже становится не по себе.

— Ну и что тут ужасного? — с искренним недоумением спросил Чарльз.

Ему близок и понятен такой образ жизни, вот уже пятнадцать лет он именно так и живет. Единственная разница — никто не ждет его. Никому и дела нет, где он… Разве что друзьям, Вайолет и Джеймсу. Но никто не заплачет, провожая его, никто не будет считать часы, ожидая его возвращения. Он даже испытал нечто вроде зависти. Пожалуй, ради этого стоило бы и жениться. А впрочем, кто знает.

— Ничего, конечно. Но я просто не могу так жестоко обойтись с дедом.

— Ас собой можешь? Од, неужели ты так легко отказываешься от своего будущего?

— Мое будущее — это моя семья, — снова вздохнула она. — И настоящее, и будущее.

— Раньше ты говорила по-другому.

— Не правда! — вспыхнула она. Интересно, что она могла тогда ему сказать, в ту первую ночь, когда они вместе встречали рассвет?

— Ты сказала, что хочешь повидать разные страны, далекие и прекрасные.

Она простерла руки, как бы желая объять этот чудесный уголок, этот земной рай, который их окружал.

— А это? Чего еще желать?

— Но разве речь шла об этом? Мы тогда говорили о Непале…

Все время, пока они лежали рядом, он нежно заигрывал с ней — то пощекочет, то проведет травинкой по шее. Он был весьма искусен в этой игре, но и она не уступала ему.

— Мне здесь тоже хорошо.

На его лицо вдруг набежала тень.

— Знаешь, Од, а ведь через несколько дней мне придется уехать.

Она впервые услышала об этом, и сердце у нее упало. Вот и конец…

— Я должен подготовить материал для лондонской «Таймс».

— Куда ты отправляешься?

— В Нанкин, Шанхай, Пекин…

— Боже мой!

Одри была потрясена, но пыталась сохранить присутствие духа. Ей показалось, что она мгновенно утратила ощущение счастья, которое, как воздух, все это время витало вокруг нее.

— Вот уж где, наверное, сплошная экзотика, — вымученно улыбнулась она.

Он кивнул.

— Мне бы хотелось, чтобы мы поехали вместе.

— Мне тоже.

Она говорила искренне. Шанхай, Пекин — эти слова звучали для нее волшебной музыкой. Но им не суждено войти в ее жизнь. По крайней мере пока.

— Представляешь, какие сказочные фотографии ты бы там сделала!

— Когда ты едешь в Китай?

Она невольно потянулась к нему, они взялись за руки. Как недавно они встретились под этим жарким небом и как стремительно сблизились!

— Еще не знаю. Сначала мне надо поработать в Италии.

Ну а потом сяду в «Восточный экспресс» и махну в Турцию.

— Счастливчик!

Он грустно покачал головой.

— Вот уж нет. Девушка, которую я люблю, бежит от меня…

Он пожал ее руку, она поднялась и села. Нет, нельзя вести себя как неразумное дитя. Какой смысл лить слезы, все равно они не могут быть вместе. По крайней мере в ближайшем будущем. И нечего себя обманывать…

— Почему бы тебе не приехать потом в Сан-Франциско?

Он засмеялся.

— Может, и приеду. И умчу тебя на белом; коне" и осыплю белыми розами…

— Ах, Чарльз, это было бы восхитительно!

Он притянул ее к себе, заставил снова лечь рядом на траву.

Они замерли, прижавшись друг к другу. Их объятия становились более пылкими, и все труднее было удержать себя в рамках дозволенного, .. Но благоразумие взяло верх, и Одри высвободилась из его объятий.

Чарльз поднял на нее виноватый взгляд. И хотя он благоговел перед ней, никогда еще ни одну женщину он не, желал столь страстно и безнадежно.

В обществе Ви и Джеймса, с которыми они по-прежнему проводили много времени, на них нападала неестественная веселость. Вечерами они засиживались все дольше и дольше. И с каждым разом Одри все труднее становилось расставаться с Чарльзом, однако она твердо решила не совершать опрометчивых поступков, пусть даже всю жизнь ей придется сожалеть об этом. А Чарльз просто не мог перейти известные границы в отношениях с ней. Он слишком сильно ее любил.

— Начну-ка принимать холодный душ… А может, купаться по ночам в море… Хотя, боюсь, вода теплая и меня не остудит, — говорил он посмеиваясь, когда они однажды медленно шли домой со званого вечера. — Знаешь, из-за тебя я совсем потерял голову.

Чувство вины кольнуло ее, и она сказала без всякого кокетства:

— Мне очень жаль, Чарльз.

— Не огорчайся. Это время — лучшее, что у меня было в жизни. Благодаря тебе. Воспоминание о нем я унесу с собой на край света.

Он улыбнулся и поцеловал ее пышные медно-золотистые волосы. Он еще не знал о том, что она приготовила ему подарок: альбом фотографий, запечатлевших их дни на Антибе. Еще один комплект она оставила себе. Пусть рассматривает альбом, когда будет ехать в свой Нанкин. Как ей не хочется думать об этом!

Но приходится. Ведь он уезжает через несколько дней.

В последнюю ночь они сидели, любуясь рассветом, совсем так же, как несколько недель назад, когда они только что познакомились.

— Странно, — сказал он серьезно и грустно, — у меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь.

— А я не могу даже представить, что ты уедешь и тебя не будет со мной. Такая пустота вдруг…

Она говорила совершенно искренне, ему она могла сказать все. А он желал только одного — не расставаться с ней.

— Од, я давно хочу попросить тебя… Обещай подумать, не говори сразу «нет». Ты не хочешь поехать со мной? Только до Стамбула. Ты успеешь вовремя вернуться в Лондон. Я уеду из Венеции третьего сентября.

Она покачала головой:

— Нет, Чарльз.

— Но почему? Когда мы с тобой теперь увидимся, Бог знает. Неужели ты с такой легкостью готова отринуть все, что было между нами?

Он в волнении встал и принялся вышагивать по террасе.

— Как ты можешь вот так просто сказать «нет»? Черт побери, Одри, ну пожалуйста, хоть на этот раз подумай о себе…

О нас, в конце концов!

Он смотрел так, что сердце у нее разрывалось. Не обязательства перед семьей удерживали ее сейчас. Нет, тут было нечто совсем иное. Она боялась ехать в Венецию, понимая, что может произойти, когда они останутся там вдвоем… Наверное, она пренебрежет условностями… она уже почти готова к этому здесь, на Антибе, но пока что-то удерживает ее от последнего шага. Отправиться с ним в Венецию? Ринуться с головой в этот омут? Она терзалась всю ночь и, когда наконец взошло солнце, уже готова была сказать, что не может ехать с ним. Но он поцелуем заставил ее молчать… А потом вдруг заговорил о Шоне, о том, как коротка жизнь, как бесконечно драгоценна и как прекрасна…. До нее вдруг дошло, почему он это говорит. Его жизнь полна опасностей. Китай…

Чан Кайши… А если его там убьют?.. Если они никогда больше не увидятся?.. Эта мысль потрясла ее. Он опять приник к ее губам, и она почувствовала, как его рука медленно скользит по ее бедру. У нее перехватило дыхание. Стон готов был сорваться с ее губ.

— Одри, пожалуйста, ну пожалуйста… поедем со мной в Италию.

Ей и самой отчаянно этого хотелось. Она не могла сказать «нет» ему… а может, себе. Теперь уже не могла.

Он покрывал поцелуями ее шею, ласкал грудь.

— Хорошо, я останусь с тобой в Венеции до твоего отъезда, — выдохнула она и сама испугалась своих слов. Но он снова заключил ее в объятия и долго-долго не размыкал рук…. «Будь что будет», — подумала она.

Они условились пока ничего не говорить Ви и Джеймсу, и назавтра, прощаясь с ней, он одарил ее долгим поцелуем, а она махала ему вслед, пока автомобиль не скрылся из виду.

Ночью Одри лежала и думала о нем, о том, как она приедет к нему… ведь она ему обещала… обещала… Конечно, это совершенное безумие, и все-таки она ни капельки не жалеет…

Площадь Святого Марка, шесть часов первого сентября. А потом… Бог знает, что будет потом. Но она должна с ним увидеться.

Глава 7

Последняя неделя пролетела совсем быстро. Едва уехал Чарльз, как приехал брат Джеймса, а через несколько дней — брат леди Ви. Август шел к концу, и у всех было чувство, что приближается час разлуки. Одри решила, что настало время пуститься в путь. Она ни единым словом не обмолвилась с Готорнами о своих планах.

И вот наступил наконец печальный день прощания с Вайолет, Джеймсом и их детьми. В подарок Александре Одри купила в Канне, в Le Reve d'Enfants, огромную куклу, маленький Джеймс получил хорошенький матросский костюмчик, модель парусной шлюпки, которую он сможет пускать в пруду, в парке у себя дома. Вайолет она подарила прелестную брошь из оникса и хрусталя, а Джеймсу — шампанское Dom Perignon. Но лучшим подарком, несомненно, оказалась кипа фотографий: Вайолет в разнообразных туалетах и немыслимых шляпках; Джеймс на пляже, Джеймс, прогуливающийся с Чарльзом; и снова Джеймс — на фоне заходящего солнца он смотрит на леди Ви с такой нежностью, что у Одри выступили слезы, когда она снова разглядывала этот снимок после того, как увеличила его. Бесценные свидетельства блаженно счастливого лета, которое никто из них не забудет! Одри, стоя у взятого напрокат автомобиля, тщетно искала подходящие слова. Она так любила всех.

— Самые пылкие изъявления благодарности звучат слишком невыразительно… — сказала Одри, нежно обнимая леди Ви. И обе заплакали.

— Пиши! Ты обещала!

— Напишу! Непременно!

Она обняла Джеймса. В Лондоне они не увидятся: когда Ви с Джеймсом туда вернутся, она уже уплывет домой на «Мавритании». И он ласково, как старший брат, расцеловал ее в обе щеки. Как она жалела, что Аннабел не вышла замуж за такого человека! Она в последний раз поцеловала детей, потом Вайолет, потом, не скрывая слез, села в автомобиль, взялась за руль, а Вайолет все прикладывала к глазам кружевной платочек.

— Ах, это просто ужасно! Я не испытывала ничего подобного с прошлого года, когда скончалась тетушка Хэтти. — Ви попыталась улыбнуться сквозь слезы.

Обе они дружно хлюпали носами, утирали слезы и смеялись одновременно.

Ви было жаль, что отношения Од с Чарльзом не переросли в нечто более серьезное. Он должен был остаться и отвезти Одри в Италию. А он бросился, как на пожар, писать свои статьи! Может быть, Джеймс прав, думала леди Ви, Чарльз не из тех, кто стремится к браку. Автомобиль Одри медленно удалялся, а они все махали ей вслед…

— До чего же Чарльз бесчувственный! Ведь лучшей жены ему не найти!

— Я тебе говорил, он убежденный холостяк.

— Вот именно!

Он засмеялся:

— Перестань терзаться сама и оставь в покое Од. В его жизни нет места женщине. Посмотри ты на него, ведь он мечется по свету, живет среди бедуинов, верблюдов и бог знает кого.

Скажи спасибо, если у него еще нет возлюбленной бедуинки.

Но Вайолет была не склонна шутить. Ее глаза гневно сверкнули.

— Твой Чарльз непроходимый тупица!

— Не исключено. А может быть, он слишком хорошо себя знает.

Джеймс вдруг с тревогой посмотрел на жену:

— Думаешь, Одри действительно ожидала от него чего-то серьезного? Напрасно!

— Не знаю… Во всяком случае, она тоже крепкий орешек.

Только и думает, что о своем дедушке да о сестрице, которая причиняет им всем столько хлопот. После каждого ее письма Одри целый день ходит как в воду опущенная. А у этой Аннабел просто глаза на мокром месте. Одри совсем другая… Не думаю, чтобы она чего-то ждала от Чарльза. Однако эти несколько недель не пройдут даром ни для него, ни для нее.

— Она тебе что-то сказала перед отъездом?

Джеймс всегда только диву давался, насколько тонко Ви все чувствует. Сплошь и рядом она видела то, о чем он даже не подозревал.

— Нет, — покачала головой леди Ви. — И он тоже ни словом не обмолвился. По-моему, они сговорились помалкивать.

— А по-моему, ты просто выдумщица. — Он наклонился и тихонько поцеловал ее в губы. — Но я все равно обожаю тебя.

— Благодарю, Джеймс.

Она улыбнулась и легла в свое любимое кресло понежиться в последних лучах заходящего солнца.

Между тем Одри, миновав Сан-Ремо, Рапалло, Портофино и Виареджо, свернула на Пизу, затем на юг, проехала Сиену, Перуджу, Сполето, Витербо. И вот наконец Рим. К своему удивлению, она вдруг обнаружила, что почти ничего не замечает вокруг. Мысли ее были прикованы к Вайолет и Джеймсу, к их детям и, конечно, к Чарльзу. Мелькали храмы и музеи, катакомбы, Колизей, Ватикан, а душа ее блуждала где-то далеко-далеко. «Стоило ли сюда приезжать?» — спрашивала она себя. И только сдав автомобиль и усевшись в поезд Рим — Флоренция, Одри немного успокоилась, хотя сомнения по-прежнему ее мучили. Глаза равнодушно скользили вокруг. Она была глуха к красотам, которые открывались на каждом шагу. Теперь все ее мысли сосредоточились на одном — увидеть Чарльза. Но когда она села в поезд, следующий в Венецию, то сразу поняла — уж лучше бы ей идти пешком. Поезд еле тащился, то и дело останавливаясь, и после полудня Од впала в отчаяние. Она опаздывала. Какое безумие назначать свидание на площади! Там, на мысе Антиб, это звучало так романтично, и никому из них в голову не пришло, сколь безрассудна такая затея. Ведь это Италия, ни один железнодорожный график здесь не выдерживается.

И действительно, поезд прибыл после восьми, когда солнце уже почти село и только косые багряные лучи рассекали закатное небо. Глаза Одри наполнились слезами. Она опаздывала на два часа с лишним. Бог знает, где сейчас Чарльз. Почему они не договорились встретиться в отеле? Сама она еще из Рима заказала себе номер в «Гритти», но где мог остановиться Чарльз? А если они не встретятся?! Одри стояла и смотрела, как гондольер складывает ее багаж в гондолу. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой потерянной.

— Можно ли по пути остановиться на площади Святого Марка? — спросила она гондольера.

— Piazza San Marco?

Она кивнула.

— Si, signorina, — ласково улыбнулся он, приоткрыв свой щербатый рот.

Пока он ловко вел изящную гондолу, Одри смотрела, как в последних лучах мерцают золоченые мозаичные купола. Ничего красивее этого зрелища она в своей жизни не видела… И никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. На площади Святого Марка девушка увидела толпы людей — одни входили в кафе, другие выходили. Всматриваясь в лица встречных, она бегала из одного кафе в другое. Вдруг ей бросились в глаза темные волосы, английский плащ, знакомый затылок. Одри рванула вперед с таким чувством, будто ей заново подарили жизнь… Увы! Не он! Пробегав с полчаса, она поняла, что его здесь нет. Может быть, он вообще не приходил, а если и приходил, то, конечно, уже ушел, уверенный, что она его обманула. По дороге в отель она глотала слезы, но когда портье и гондольер принялись выгружать ее багаж, спокойно, с каменным лицом вошла в вестибюль.

Ее номер оказался огромным. Ей еще никогда не приходилось останавливаться в таких апартаментах. Здесь была гигантская, в стиле ренессанса, кровать с пологом, прекрасная старинная мебель, мраморные столики, гобелены. Обстановка эта, казалось, предназначена для пышного театрального действа, и Одри, одна-одинешенька среди всего этого великолепия, чувствовала себя довольно глупо. Но что оставалось делать? Был уже десятый час, и бегать по улицам в поисках Чарльза не имело смысла.

Она спросила у администратора, не заказывал ли у них номер мистер Паркер-Скотт. Нет, не заказывал. Завтра она, конечно, объедет лучшие отели. А третьего сентября пойдет на вокзал в надежде встретить его там. Досадно, конечно, проторчать здесь целых два дня без него. Обед Одри попросила принести в номер и нехотя ковыряла вилкой в тарелке, размышляя о том, что, верно. Бог ее наказал… Не надо было сюда приезжать. Она поступила дурно и прекрасно это понимает, но… не могла она ему отказать. И вот теперь все пропало.

Из глаз снова потекли слезы, бедняжка погрузилась в свои печальные мысли и не сразу услышала, что стучат в дверь.

— Войдите, — невнятно проговорила она, сморкаясь в кружевной платочек.

Одри ожидала увидеть официанта, пришедшего забрать поднос, на котором ей был подан изысканный обед. Дверь отворилась, она едва взглянула на вошедшего и вдруг вскочила, у нее перехватило дыхание.

— Боже мой! Ты!

Она бросилась к нему в объятия. Казалось, ее сердце вот-вот выскочит из груди. А он прижал ее к себе, точно ребенка, которого чуть было не потерял.

— О Чарльз! Я так боялась, что никогда больше не увижу тебя!

Он шептал нежные слова, сжимая ее в объятиях.

— Так легко ты от меня не отделаешься, любовь моя. Конечно, я испугался, когда понял, что ты не пришла. А потом стал объезжать один за другим все отели и вот нашел тебя здесь.

— А что творилось со мной! Я подумала…

— Что я умер, да?

Он ласково погладил ее растрепавшиеся медно-золотистые волосы, не спуская с нее влюбленного взгляда.

— Нет, Од, я на редкость здоровый малый. Ну как, тебе лучше, моя дорогая?

Он обвел взглядом шикарные апартаменты.

— Ото!

Она улыбнулась — в первый раз за весь день — и стала вдруг похожа на маленькую девочку.

— Внушительно, правда?

— Весьма, г Он немного отстранился, любуясь ею, безмерно счастливый, оттого что ее нашел. Как и Одри, он был в отчаянии, он боялся, что эти два дня пройдут в бесплодных поисках.

— Мне жаль, любимая, что все так нелепо получилось.

Надо было встретить тебя в Риме, но… эта моя работа, черт бы ее побрал!

Он швырнул плащ на кресло, сел рядом с ней и серьезно, без улыбки посмотрел на нее.

— Я хочу, чтобы ты знала. Я бы не уехал в Стамбул, не увидевшись с тобой.

Она улыбалась, хотя слезы у нее еще не высохли. Какое счастье, что он наконец рядом!

— Ты знаешь, я ведь тоже… — заговорила она срывающимся голосом, — высчитывала, когда следующий рейс теплохода… Вспоминала, не ошиблась ли числом… — Она засмеялась, но слезы тут же снова навернулись ей на глаза. — О Чарльз… я так тебя люблю…

Ей хотелось говорить, говорить — чувства переполняли ее.

А он привлек ее к себе, нашел ее рот; теперь уже ничто не могло помешать им: ни условности, которые стесняли их, когда они были в гостях у Готорнов, ни тревога о том, что подумают друзья… Они забыли обо всем на свете, он держал ее в объятиях, его руки ласкали ее. Он так изголодался по ней, и она тоже страстно его желала.

— О Чарльз…

— Наверное, мне надо уйти, Од. Не хочу, чтобы ты потом раскаивалась. — Он заглянул в ее глаза, ища ответа и ожидая, как всегда случалось на Антибе, услышать «да», но на этот раз она покачала головой, и он затаил дыхание.

Этот длинный, тяжелый день, наполненный ожиданием встречи, этот вечер, такой мучительно-счастливый для них обоих…

С тех пор как Чарльз покинул Антиб, они оба гнали от себя мысль о том, что произойдет, когда наступит наконец эта минута. Одри страстно ждала ее, она поняла это только теперь, когда увидела его. Она знала, зачем приехала к нему. Прежде она боялась себе в этом признаться, но теперь… теперь верила, что никогда не пожалеет о том, что свершится сейчас. Отныне и навсегда она принадлежит ему.

— Нет, не уходи. Останься… — сказала она грудным, страстным шепотом.

Он молча взял ее руку и прижался к ней губами. И она всем своим существом отозвалась на это прикосновение, всколыхнувшее в ней могучую волну желания.

— Я очень люблю тебя, Чарльз.

Как, оказывается, все просто и как непостижимо, будто начало и конец всего сущего.

— Никогда… никогда до этой минуты я не знал, что такое любовь, — прошептал он, встал, подхватил ее на руки и понес в спальню. Здесь было темно, только лунные полосы лежали на полу. В слабом голубоватом свете он видел ее глаза, ее губы…

Чарльз раздевал ее в темноте, он покрывал легкими поцелуями лицо и, благоговейно касаясь тела, дивился тому, как нежна ее матовая кожа…

Сомнения уже не мучили Одри — она должна принадлежать ему. Вся дрожа, она юркнула под холодную простыню;

Чарльз протянул к ней руки, и она пришла в его объятия — отдав ему всю себя. Ее тело трепетно отвечало на каждое его прикосновение. Он осторожно и умело вел ее за собой, терпеливо ожидая, когда она будет готова ему ответить. Он не торопил ее, чутко внимая едва слышным биениям ее пробуждающейся чувственности. Он также отдавал ей все — свое тело, свои чувства, свою душу. С этой минуты они навеки посвятили себя друг другу… Она забылась в его объятиях, когда колокольный звон на башне Кампанилы возвестил рассвет.

Утомленные любовными ласками, они спали, как дети. У

Глава 8

Два дня в Венеции промелькнули как сказочный сон. Чарльз показал ей все городские достопримечательности: и Дворец дожей с его величественными порталами, и мост Риальто, и собор Санта-Мария делла Салуте, и Дом таможни, увенчанный золотым флюгером. Особенно ей запомнился мост Вздохов, где Чарльз велел ей затаить дыхание и где они целовались. А гондольер пел им, когда они проплывали под сводами этого моста. Чарльз уверял, что их желания исполнятся, и она посмеивалась над ним. Но большую часть времени они проводили в ее номере. Он снял для вида небольшую комнату на том же этаже, но не оставил там даже своего багажа. Эти два дня и две ночи они не расставались ни на минуту, и Одри временами впадала в отчаяние, потому что час разлуки неумолимо приближался. Она заказала билет до Лондона на тот же день, когда Чарльз уезжал в Австрию, чтобы сесть там в «Восточный экспресс».

Одри была так подавлена в последний вечер, что не могла говорить и думала лишь об одном — как они будут прощаться.

Внезапно плотина слез рухнула, и Од разразилась рыданиями.

— Любимый, не… не надо… не уезжай…

Что он мог поделать? Он все время умолял ее ехать с ним, но она твердила, что это невозможно. Настаивать было бы жестоко, и он дал себе слово больше не мучить ее.

— Я примчусь в Сан-Франциско, как только смогу. Закончу дела в Пекине и тут же сяду на теплоход.

Он держал ее в объятиях, а она все всхлипывала и никак не могла остановиться. Новой разлуки с ним она просто не вынесет.

Теперь она принадлежит только ему.

Чарльз помог ей надеть платье и смотрел, как она застегивает жемчужное колье, надевает серьги и соломенную шляпу. Ему так хотелось остановить время, ведь это была счастливейшая пора в его жизни. Он вдруг подумал, что Одри даже не прикасается к своему фотоаппарату. И то сказать, не до этого им было — их целиком поглотила любовь и мучительное желание, осуществившееся наконец во всей полноте и завершенности. Ни ему, ни ей вовеки не суждено забыть эти дни. Подавленные, они стояли возле отеля, глядя, как их багаж укладывают в гондолу.

Одри оглянулась, будто хотела навсегда запомнить это место.

— Никогда в жизни сюда не вернусь!

— Почему? — удивился он.

Неужели он не понимает?

— Никогда уже мне не будет так хорошо. Хочу запомнить все-все и хранить это в своем сердце…

Она подняла на него взгляд, улыбаясь сквозь слезы, он обнял ее и помог сесть в гондолу. Мысль о том, что ему предстоит проститься с ней, ужасала его.

Как двое детей, затерянных в огромном мире, они сидели, прижавшись друг к другу. Потом он посадил Одри в ее поезд, который отходил на полчаса раньше, чем его. Стоя рядом с ней в отдельном купе, он смотрел, как носильщик укладывает ее вещи. Что они могли сказать друг другу? Обещать то, чего не смогут исполнить? У него работа, у нее семья… Он обнимал ее, и щеки у них были мокрые от слез, и они целовались, закрыв глаза.

Наконец он оторвался от нее. Он не мог больше этого вынести.

— Од, я люблю тебя. Навсегда.

Он в последний раз обнял ее, выскочил из купе, спрыгнул на платформу и бросился к ее окну. Одри высунулась наружу, наклонилась, и он поцеловал ее.

— Увидимся, как только я вырвусь из Пекина…

Но она не желала даже слышать об этом… Ведь он говорил, что пробудет там несколько месяцев… может быть, даже полгода… Он сам не знает, сколько времени ему придется провести в Китае. Срок сдачи материала — конец года, но ведь там идет настоящая война, и неизвестно, что его ждет.

— Я напишу тебе. Од.

Прежде он никогда никому не давал обещания писать. Они в последний раз поцеловались, и он ринулся прочь — больше не было сил выдерживать эту пытку. Он сел в свой вагон и стал ждать. Когда лязгнули колеса и ее поезд начал медленно набирать скорость, Чарльз зажмурился и стиснул зубы, будто смертник под наведенным на него дулом. Потом закрыл глаза рукой и откинулся на сиденье. Он так напряженно думал об Одри, что ему показалось, будто он видит, ощущает ее рядом с собой чувствует запах ее духов, слышит ее голос…

— Чарльз, может, ты все-таки посмотришь на меня?

Он подскочил, не веря своим глазам, — Одри стояла перед ним и улыбалась, а носильщик деловито раскладывал по полкам ее багаж.

— Как… Бог мой! Одри! Ты чуть до инфаркта меня не довела!

Он подхватил ее, поднял, издал воинственный клич и принялся целовать так неистово, что она чуть не задохнулась.

— Как ты здесь оказалась?!

— Очень просто. Решила прокатиться с тобой в Стамбул.

Когда он ушел, она поняла, что не может с ним расстаться.

Она успеет в Лондон к отплытию «Мавритании», к четырнадцатому сентября, а если задержится, возьмет билет на следующий рейс. А сейчас она во что бы то ни стало должна быть с ним.

— Твое приглашение остается в силе?

Одри вся так и светилась счастьем. А он все никак не мог прийти в себя.

— Это мы еще посмотрим, — с напускной важностью проговорил он и снова притянул ее к себе.

Носильщик вышел, и они остались вдвоем.

— Не хочу расставаться с тобой, Од. Никогда!

— Это что, предложение руки и сердца? — полушутя спросила она.

— В некотором роде. Я не представляю, как буду жить без тебя.

Она тоже не мыслила себе жизни без него. Но кто-то из них должен принести жертву: она — свою семью или он — карьеру.

— Не надо сейчас говорить об этом. Будем просто радоваться сегодняшнему дню.

Одри была мудрая женщина и сама все решила. Она знала, что должна быть с ним. Она поедет с ним до Стамбула. А может, и дальше. Там будет видно.

Глава 9

Они провели ночь, предаваясь радостям любви, утром же, когда Одри подняла голову, глаза ее расширились от удивления.

Поезд стоял на каком-то скучном полустанке.

Выглянув из-за плеча Чарльза в окно, она увидела по другую сторону платформы сверкающий синий с золотом экспресс.

«Compagnie internationale des wagon-lits et dcs grands express Europeens»[1], — прочла она, и глаза у нее округлились. Это был тот самый поезд, о котором она так много читала и слышала И дедушка о нем рассказывал. Ему доводилось ездить на этом поезде А в альбоме отца даже были фотографии «Восточного экспресса». И вот теперь она сама увидела это чудо во всем его неповторимом великолепии.

— Чарльз, Чарльз, ты только посмотри!

— Доброе утро, любимая!

Несмотря на ранний час, в поезд уже садились весьма респектабельные на вид пассажиры. Мужчины — похоже, преуспевающие банкиры; женщины — то ли дорогие содержанки, то ли кинозвезды, то ли президентские жены. Одна куталась в меха чернобурок, другая — в соболя, хотя стоял теплый сентябрьский день. На мужчинах были костюмы в тонкую полоску и дорогие фетровые шляпы; тяжелые золотые цепочки вились у них по животам, как бы не давая им слишком уж выпирать Одри, точно зачарованная, приникла к окну. Чарльз смотрел на нее, ему забавно было видеть ее такой взволнованной, он даже попытался подтрунивать над ней.

— Господи, как же ты не понимаешь! Это же не просто поезд, это «Восточный экспресс»! Его обязательно надо сфотографировать!

Она уже готова была отщелкать полпленки, но он, смеясь, выхватил у нее фотоаппарат, осторожно отложил его в сторону, а потом прижал ее к постели всем своим длинным гибким телом — Ах вот, значит, для чего вы, мадемуазель, поехали со мной? У вас только фотография на уме!

— Конечно, черт побери! А ты как думал? — засмеялась она Он стал ее целовать, и оба они смеялись, и он все целовал и целовал ее…

— Как хорошо, что я здесь с тобой, Чарльз.

— Я так тебе благодарен, любовь моя.

Как она радовалась, когда они пересели в «Восточный экспресс»! Салон и вагон-ресторан внутри были целиком обшиты красным деревом. Стекла узорные и матовые, медные детали начищены до блеска.

Общая комната в их просторном купе, великолепно отделанная деревом, с бархатными шторами, походила скорее на роскошную гостиную, и Одри не уставала восхищаться. Ожидая, пока все пассажиры заполнят экспресс, они позавтракали. Их трапеза, состоявшая из шести блюд, скорее напоминала обед.

Бродячие скрипачи-цыгане услаждали их слух. Официант принес им блюдо с закусками — мясо-тартар, тонко нарезанная лососина на ломтиках хлеба, — и Одри вдруг с некоторым смущением обнаружила, как сильно она проголодалась. Они с Чарльзом ухитрились опустошить все блюдо, а затем заказали несколько порций икры.

Завтрак был столь же великолепно завершен, сколь и начат: голландская спаржа, молодой барашек, креветки, профитроли.

Когда они допивали превосходный кофе по-венски, Одри почувствовала, что встать из-за стола ей будет трудновато. Чарльз выкурил сигару, что он делал не часто, но сейчас, после такого изысканного завтрака, он не мог отказать себе в этом удовольствии.

Одри откинулась на спинку стула, с наслаждением вдыхая запах дорогой сигары и разглядывая пассажиров, садившихся в поезд.

Уютно устроившись в глубоком бархатном кресле, Одри рассказывала Чарльзу о своем отце, о его фотографиях. С Чарли она чувствовала себя так свободно и непринужденно, будто знала его давным-давно Вкусы их сходились во всем. Что казалось смешным или неприятным одному, веселило или огорчало и Другого. Они оба чем-то восхищались или вместе что-то осуждали.

Его бесконечно трогало то, как она всем восхищается, и он был безмерно счастлив, что она едет с ним. Он не мог дождаться, когда покажет ей Стамбул, повезет ее в свой любимый отель, Он не хотел сейчас и думать о предстоящей разлуке, о том, что должен отправить ее в Лондон. Ведь их путешествие только начинается, и можно не думать об этом, пока они будут веселиться.

К вечеру Одри приняла душ и переоделась. На ней было розовое шерстяное, наискосок задрапированное от плеча к бедру платье, которое привело Чарльза в восхищение, и маленькая шляпка от знаменитой Роз Дескэт, купленная в Канне по настоянию леди Ви. Шляпка оказалась весьма уместной в этом сногсшибательном «Восточном экспрессе». И еще Од надела бабушкино колье из крупных жемчужин и жемчужные сережки — это был подарок дедушки в день ее совершеннолетия. Как и шляпка, жемчуг пришелся сегодня весьма кстати. Молодые люди рука об руку прогуливались по платформе, и Одри чувствовала, что выглядит ослепительно. Возвращаясь, они с удивлением увидели, что возле их вагона появилась группа мужчин в необычной военной форме. Дюжие молодчики топтались у входа, тихо переговариваясь и посматривая по сторонам, будто ожидали кого-то.

— Кто это? — спросила Одри.

Чарльз обратил внимание на лацканы незнакомцев. Такие знаки отличия он, кажется, видел в Германии.

— Наверное, люди Гитлера.

— Здесь? — недоуменно спросила Одри.

Она знала, что уже семь месяцев, как Гитлер стал канцлером, но здесь все-таки Австрия, а не Германия!

— В Австрии тоже есть нацисты. Я их приметил в Вене, когда был там в июне. Здесь их редко можно увидеть в форме.

Долфус[2] запретил нацистскую форму, а Гитлер взбесился и ввел пошлину для всех немцев, выезжающих в Австрию, тем самым лишив австрийцев части прибылей от туризма. Вероятно, некоторые здешние нацисты плюют на запрет и разгуливают в своей форме. А эти парни здесь, видимо, по какой-то служебной надобности.

Одри еще у себя дома, в Америке, довольно много читала о Гитлере, да и Ви с Джеймсом часто о нем говорили. Они считают, что он опасен, хотя в Америке никто всерьез его не воспринимает.

В это время люди в нацистской форме заговорили с каким-то пассажиром, его женой и еще с одним мужчиной, который, видимо, ехал вместе с этой супружеской четой. Все трое были уже немолоды и выглядели Весьма респектабельно. Тот, что повыше, спокойно объяснял что-то двум нацистам, а те все больше раздражались и, кажется, угрожали ему. Один из нацистов что-то пролаял, и тот из пассажиров, который был постарше и пониже ростом, предъявил им паспорта, очевидно, свой и жены.

— Чего эти молодчики от них хотят? Как ты думаешь? — спросила Одри.

— Наверное, просто проверяют документы, — небрежно бросил Чарльз, подливая херес в ее стакан. — Не беспокойся ты, ради Бога! Здесь все ужасные бюрократы — что в Германии, что в Австрии. Но нас они беспокоить не будут.

Чарльз не хотел, чтобы хоть что-нибудь омрачило их поездку. До него уже и раньше доходили разные тревожные слухи о нацистском режиме. Для самой Германии он, безусловно, неплох — экономический подъем и прочее… одни дороги чего стоят… Но этот их возмутительный антисемитизм… Чарльз снова посмотрел за окно, куда был прикован взгляд Одри. Один из молодчиков в нацистской форме вдруг схватил пожилого господина за воротник. Все, кто был на платформе, остолбенели, а жена этого несчастного испуганно вскрикнула. Нацист наотмашь ударил старика по лицу, выхватил у него паспорта и рявкнул что-то в сторону женщины и другого джентльмена. Два парня поволокли старика прочь. Он, видно, еще пытался им что-то объяснить, призывая на помощь жену.

— Что он говорит? — Одри взволнованно вскочила.

То, что она увидела, ее потрясло. Она не могла без содрогания смотреть на рыдающую женщину, которую тщетно пытался утешить ее спутник.

— Успокойся, Од. — Чарльз обнял ее за плечи. — Он, наверное, крикнул жене и другому джентльмену, чтобы они не волновались, он все уладит.

Но в это время они увидели, как из вагона выносят багаж несчастного старика, жена которого все рыдала, припав к плечу твоего друга.

Вне себя от волнения, Одри выбежала из купе!

— Что случилось с этим человеком? — накинулась она на проводника. Ее немного смутило, что только она одна так всполошилась. Все остальные, кто наблюдал эту безобразную сцену, спокойно разошлись, не вступившись и не сказав ни слова.

— Ничего особенного, мадемуазель, — улыбнулся проводник, видимо, спеша успокоить Одри, и поверх ее головы бросил Чарльзу многозначительный взгляд. — Просто один мелкий преступник пытался сесть на поезд, только и всего.

«Но он совсем не похож на преступника, — подумала Одри. — Он похож на банкира, на крупного коммерсанта, на кого угодно, только не на преступника… Он прекрасно одет — дорогая шляпа, костюм от хорошего портного, толстая золотая цепочка. И жена его тоже одета весьма изысканне».

— Нет причин для тревоги, мадемуазель, — добавил проводник и попросил официанта принести им еще одну бутылку шампанского.

Немного погодя, когда в вагон вошел кто-то из пассажиров, до слуха Одри долетели сказанные шепотом слова, я она сразу все поняла.

— Juden[3]! Это ведь про них говорят, да?

— Право, не знаю. Од. — Он тоже встревожился, но не подал виду, чтобы не напугать ее еще больше.

— Они евреи. Или он один еврей. Значит, это правда — все эти слухи! Боже мой, Чарльз… Как это ужасно!

Он ласково сжал ее руку, всей душой желая отвлечь ее от горестных мыслей.

— Од, пойми, мы с тобой все равно ничего не можем поделать. Давай не будем портить нашу с тобой поездку. Выкинь все это из головы!

Однако оба были огорчены и расстроены и долго не могли прийти в себя. Но вот наконец поезд тронулся, и Чарльз подошел к Од, сел с ней рядом на бархатный диванчик и взял ее руки в свои.

— Од, пойми, тут мы с тобой совершенно бессильны.

Он обнял ее за плечи, и она горько заплакала.

— Это ужасно, Чарльз… Почему мы им не помогли?

— Это не в наших силах. Можно ли обуздать стихию?

Сейчас здесь творятся страшные вещи. И главное для нас — не вмешиваться.

— Ты в самом деле так думаешь? — возмутилась она.

— Да я не о себе, пойми! Подвергать опасности тебя — вот на это я никогда не пойду. Вмешайся я сегодня, вышла бы потасовка. Допустим, меня бы покалечили, что стало бы с тобой? Нацисты здесь пользуются большим влиянием. Мы не в состоянии воспрепятствовать им, надо признать этот прискорбный факт. Тут тебе не Лондон и не Нью-Йорк, и мы с тобой не дома.

Да, теперь она наглядно в этом убедилась. Ей стал понятен зловещий смысл того, что случилось сегодня. Она не могла не думать о судьбе этого несчастного.

— Сознавать свою полную беспомощность… Невыносимо!

Он молча кивнул. Эта мысль и ему не давала покоя. Ее упрек задел его за живое. А если бы такое случилось с Джеймсом? Или с Од?! Страшно подумать! Чарльз притянул ее к себе, они, как дети, искали утешения, обнимая друг друга. Немного спустя желание снова овладело ими… За окном мелькал мирный сельский пейзаж.

Вечером, одеваясь к обеду, они чуть-чуть успокоились. Роскошь и комфорт, царившие вокруг, заставляли забыть, что они в поезде, а не в дорогом отеле. И, когда они шли в вагон-ресторан, Чарльз, любуясь Одри в белом атласном платье с глубоким вырезом, оставляющим открытой ее загорелую спину, вновь ощутил прилив почти болезненной нежности.

За обедом они опять заговорили о том, что, произошло сегодня утром, как бы желая отвести душу и успокоить друг друга.

— — Неужели здесь, в Австрии, подобные сцены не редкость?

Они что, арестовывают, всех евреев? — тревожно Спросила она, дождавшись, когда отойдет официант, подавший им вино.

— Не думаю. Правда, в июне, когда я был в Вене, уже ходили подобные слухи. И в Берлине, с полгода тому назад, я тоже об этом слышал. Но, по-моему, это единичные случаи.

Нацисты говорят, что они хватают только врагов рейха, но я этому не верю. Враги рейха? Весьма туманное определение, правда?

Одри кивнула. Вид у нее был удрученный.

— Вот и Джеймс говорит то же самое. Гитлер хочет превратить всю страну в военный лагерь, это страшно. Это же прямой путь к войне. Почему это никого не пугает?

— Потому что мало кто об этом задумывается. А американцы, насколько мне известно, вообще считают Гитлера незаурядным политическим деятелем.

— Меня это просто убивает.

Одри снова вспомнила о человеке, которого схватили у них на глазах.

Чарльз задумчиво курил сигару.

— Какое все-таки счастье чувствовать себя свободным! — сказал он.

Одри рассеянно кивнула.

К их большому удивлению, пассажиров почти не было видно. Все сидели по своим купе, глядя в окно и потягивая шампанское в обществе своих жен или любовниц. Поезд приближался к Стамбулу, и Одри становилась все задумчивее и печальнее.

В последний вечер они вышли прогуляться.

— Не верится, что это конец, — сказала она. — Казалось, целая жизнь впереди… и вот остается всего два дня…

Чарльз только теснее прижал к себе ее руку.

Все эти дни они часами говорили о политике, о книгах, о его поездках, об отце Одри и его путешествиях, о покойном брате Чарльза, об Аннабел и Харкорте, о ее фотографиях. Но теперь им казалось, что они так ничего и не успели сказать друг другу.

А завтра они уже будут в Стамбуле, послезавтра она уедет в Лондон, и Бог знает, когда они снова увидятся.

Они вошли в вагон и сели. За окном в ранних сумерках мелькали холмы, леса, сельский пейзаж, пастухи, бредущие домой со стадами овец, — вполне библейская картина.

— У меня из головы не выходит этот несчастный. Что с ним сталось?

— Вероятно, его отпустили, и он сел на следующий поезд, — рассудительно сказал Чарльз. — Перестань себя мучить, Од. Мы не в Америке. Здесь творятся странные дела.

Нельзя давать втянуть себя в них.

Подобная точка зрения во многом объясняла профессиональный успех Чарльза. Он никогда не позволял себе вмешиваться в те события, о которых писал, ограничиваясь ролью наблюдателя. В тысяча девятьсот тридцать втором году, когда японцы вторглись в Шанхай, он смог беспрепятственно оттуда выехать, потом вновь вернуться, даже не один раз, и все потому, что держался в стороне, хотя то, о чем он писал, не оставляло его равнодушным. Все это он и пытался сейчас объяснить Одри.

— Пойми, Од, это цена, которую мы платим за то, что можем здесь находиться. Мы должны делать вид, что ничего не замечаем.

— Но это же трудно! Невозможно!

— Но иначе ты рискуешь попасть в переделку.

Он вздохнул, встал, принялся ходить из угла в угол, снова сел. Сейчас другие мысли занимали его. Наступают последние часы, которые им предстоит провести здесь, в «Восточном экспрессе». А потом, всего через день, она отправится на Запад, в Лондон, а он начнет свое бесконечное путешествие на Восток Ему страстно хотелось, чтобы она поехала с ним, но он боялся и заикнуться об этом. Он посмотрел во тьму за окнами и стал думать о том, какой сказочный день они проведут в Стамбуле.

— Тебе понравится Стамбул, Од. Это удивительный город, такого ты никогда не видела.

Какое удовольствие показать ей этот город, открыть перед ней целый мир, новую, неведомую ей жизнь, дать почувствовать все неповторимое ее очарование. За ужином он только об этом и говорил, а она зачарованно слушала, думая, что хорошо бы когда-нибудь еще поехать с ним вместе в путешествие. Вернувшись к себе, оба вновь впали в уныние — печаль предстоящей разлуки, казалось, витала в воздухе. Одри все порывалась сказать, как она счастлива, что поехала с ним, и первая решилась наконец сказать то, о чем они оба так старательно умалчивали.

— Я больше не мыслю своей жизни без тебя, Чарли, — горестно вздохнула она. Он с несчастным видом смотрел на нее. — Странно, правда? Ведь мы совсем недавно познакомились.

У них обоих было такое чувство, будто они как-то незаметно для самих себя уже поженились, будто судьба наложила на них нерасторжимые узы. Наверное, природа наделила их с Чарльзом особенным, редким даром любви… Что теперь станется с этим даром?

— Я тоже не могу себе представить, как я оставлю тебя.

Он не находил себе места, тревожась за нее. Как она одна поедет домой, что ее там ждет? Почему они не могут быть вместе? Какая несправедливость!

— Правда, такая кочевая жизнь, наверное, показалась бы тебе трудной. — Он испытующе посмотрел на нее. — Смогла бы ты жить вот так, как сейчас, без корней, и чувствовать себя счастливой?

Эта мысль давно не давала ему покоя, с тех самых пор, как он уехал с мыса Антиб, и особенно занимала его в последние несколько дней, которые они провели в поезде.

Одри, как всегда, честно отвечала ему:

— Да, смогла бы. — Она грустно улыбнулась. — Если бы у меня не было семьи, о которой я должна заботиться.

— Неужели у тебя нет права на свою собственную жизнь?

Он раздражался, когда она начинала говорить о своей семье. Скажи она, что ей не нравится все время разъезжать, он бы ее понял, но эти ее вечные рассуждения об ответственности…

— Пока у меня нет этого права, Чарльз. Может быть, потом…

— Когда? Когда тебе будет пятьдесят, когда ты воспитаешь всех своих племянников? Скажи, когда тебя отпустят? Через неделю? Через год? А может, через десять лет? Не обманывайся. Од! Они никогда не дадут тебе уйти. Им с тобой слишком удобно.

Он разозлился. Почему она должна возвращаться к семье?

Почему не может остаться с ним? Это они, ее близкие, во всем виноваты. Ему даже в голову не приходило спросить себя, в каком качестве Одри стала бы его сопровождать в путешествии — ведь формально они никак не связаны, только любовь удерживает их вместе.

— Ты ничего не желаешь понять! — горестно воскликнула Одри.

Оба чувствовали себя несчастными оттого, что их путешествие подходит к концу, и некого винить, и не на кого сердиться, кроме самих себя.

— Ты правда намерен когда-нибудь жениться, Чарльз?

Она не очень-то верила в это, ну а он разве признается?

— А почему бы и нет?

— Странный подход — «почему бы и нет».

— Ну еще бы, тебе виднее, ты ведь крупный специалист в вопросах брака. А себя записала в старые девы и страшно гордишься, что готова отказаться от всей этой семейной чепухи.

— А ты бы предпочел, чтобы я бегала за тобой? Заставляла на себе жениться, да? Ты этого хочешь? Не верю!

Он подошел к ней, рывком поднял с дивана и схватил за плечи.

— Чего я хочу? Хочу, чтобы ты осталась со мной! Чтобы не мчалась из Стамбула на свой проклятый теплоход!

Ни обещаний, ни предложения, ни заверений в вечной любви… Но Одри не осуждала его. Она ничего от него не хотела, ни на что не рассчитывала, не строила на его счет никаких планов.

Она просто его любила и желала только одного — никогда с ним не расставаться. Ей не хотелось ни ехать в Лондон, ни возвращаться домой, но она не могла поступить иначе. Она снова и снова силилась ему это объяснить.

— Но ведь тебе двадцать шесть лет, ты уже взрослея и должна делать то, что хочется.

— Ничего ты не понимаешь!

Она высвободилась из его объятий и села. Он тоже опустился на диван рядом с ней. Раздражение и досада, охватившие их, постепенно улеглись.

— Чарли, любимый, не будь ты свободен, разве ты мог бы делать то, что хочешь?

Он с грустью посмотрел на нее. Конечно, он понимал. Но все его существо противилось этому.

— Видимо, порой я забываю, что мало кто пользуется такой свободой, как я.

Он помолчал. Воспоминание о Шоне как ножом полоснуло его.

— Признаться, это не самое лучшее состояние. Не буду хвастаться. Может быть, даже к лучшему, что оно тебе незнакомо.

Порой он ловил себя на мысли, что хочет иметь детей, к которым он будет привязан… и они к нему тоже. Потом, вспоминая Шона, пугался этих мыслей.

— Од… а что, если ты поедешь со мной в Китай? — с мольбой глядя ей в глаза, сказал он.

Этот вопрос поверг ее в состояние шока.

— Чарльз, в своем ли ты уме? Что подумают мои близкие?

Я не сообщила им даже, что еду в Стамбул! Они все решат, что я лишилась рассудка!

Все, кроме дедушки, подумала она. Ему-то хорошо известно, чем она руководствуется в своих поступках… Эта непобедимая страсть к скитаниям, впитанная ею с молоком матери…

Страсть, которую он, ее дедушка, ненавидит всей душой. А тут еще Китай!

— Нет, Чарльз, ты просто сумасшедший.

— Это я-то сумасшедший? Потому что не хочу расставаться с женщиной, которую люблю?! К концу года мы бы вернулись в Америку… на теплоходе из Иокогамы.

— Как я им все это объясню? Чарли, я дала слово дедушке.

Он совсем старый. Такого удара он не перенесет…

— Да, я не могу с ним тягаться. Молодые не умирают от удара, — с горечью сказал он, вдруг испытав приступ ревности к восьмидесятилетнему старику, — или от горя. Ты так ему предана? Я завидую.

— Но я и тебе предана, — тихо сказала она. — Мое сердце принадлежит тебе.

— Ну тогда подумай, и в Стамбуле дашь мне ответ.

— Чарли… — только и сказала она.

Какой смысл мучить себя, если они все равно ничего не могут изменить. Нельзя ей ехать с ним в Китай. И уже ночью, засыпая, она все твердила себе: «Нельзя, нельзя…» У них есть еще эти два дня в Стамбуле… два дня… и одна ночь, а потом она вернется домой… должна вернуться…..должна. Ей снился Чарльз, снилось, что она его ищет повсюду и не может найти. Она проснулась ночью вся в слезах и молча приникла к нему. Скоро они расстанутся, отчаяние снова охватило ее. Но она ничего не стала ему объяснять. Скажи она слово — и он уже никогда не отпустит ее от себя. А она должна вернуться.

Глава 10

Рано утром он разбудил ее, чтобы не пропустить тот момент, когда они будут въезжать в Стамбул. Проснувшись, она увидела за окном отлогий морской берег. Вода отливала золотом, и низко над ней носились чайки. А из моря, великолепный и величественный, вставал Стамбул со своими золочеными куполами, мечетями и минаретами. А когда они обогнули Сералио-Пойнт, то их взорам, точно волшебное видение, явился дворец Топкапи. Казалось, вокруг него витают призраки султанов и обольстительных восточных красавиц.

И когда экспресс медленно подтянулся к вокзалу, этот город, порождение необузданной фантазии его бесчисленных творцов, сразу дохнул на Одри пряными ароматами Востока и заворожил ее.

Потом они ехали в отель и Чарльз показывал ей Голубую мечеть, и Айя-Софию, и минареты, которым несть числа, и Колонну Константина, вознесшуюся над садами, и Большой базар.

Печаль предстоящей разлуки на время оставила Одри, она снова схватила свою «лейку» и снимала, снимала без конца.

Чарльз привез ее в «Пара палас», который нравился ему больше всех других отелей в мире. Дюжина носильщиков подхватила их багаж, и Чарльз с Одри вошли в вестибюль.

Чарльз заблаговременно заказал номера, соединенные огромной общей гостиной. Зеркала в позолоченных рамах отражали обшивку из черного дерева, причудливую резьбу и сверкающих купидонов. Даже холл здесь был украшен столь же пышно. Странно, но в этом экзотическом городе такое убранство показалось Одри вполне уместным, хотя в любом другом месте оно повергло бы ее в изумление. Когда они с Чарльзом отправились на Большой базар, Одри не уставала восхищаться всем подряд и без конца щелкала своей «лейкой». Кривые улочки, живописные виды, пряные запахи, торговцы, у которых можно купить все что душа пожелает, совершенно очаровали ее. Чарльз радовался, глядя, как жадно она впитывает новые впечатления, блаженно погружаясь в эту столь непривычную для нее атмосферу. Он повел ее в маленький ресторанчик, где они позавтракали. Оказалось, что даже турецкая кухня не пугает Одри. Все вокруг умиляло ее.

Видно, она рождена именно для такой жизни — «бродячей», как выразилась она сама, когда они, взявшись за руки, гуляли по набережной.

Потом они вернулись в отель, и тут ее вновь охватила грусть.

И даже когда они заключили друг друга в объятия, эта грусть не рассеялась.

Куда могли они спрятаться от того, что им предстояло?

Завтра утром она уезжает, и их короткий бурный роман на этом кончится, может быть, навсегда, если провидение не сжалится над ними.

Она лежала с ним рядом и тихонько водила кончиком пальца по его груди, а он пытался справиться с отчаянием или хотя бы заглушить его остроту.

— Когда ты едешь в Китай? — спросила она.

Пора было снять табу и заговорить об этом, все равно разлуки не избежать. Час пробил.

— Завтра вечером.

Вид у него был несчастный.

— Долго ли туда ехать?

— Несколько недель. Зависит от того, какие у меня там окажутся связи.

— Связи? Звучит довольно двусмысленно, — засмеялась она.

— Знаешь, ты — необыкновенная женщина. Любую другую такая мысль, наверное бы, шокировала… На самом деле это тяжелая поездка.

Отчасти он даже был рад, что она с ним не едет.

— Представляешь, ты садишься на свою роскошную «Мавританию», пьешь там шампанское, танцуешь с каким-нибудь франтом… — При этой мысли у него что-то екнуло внутри. — А я, вцепившись в ослиную холку, карабкаюсь по горам где-нибудь в Тибете.

Она посмотрела на него, и улыбка сбежала с ее лица.

— Не буду я н" с кем танцевать.

— Будешь, будешь, — грустно сказал он.

— Ты забываешь о самом главном.

— О чем?

— Я люблю тебя, Чарльз. И у меня нет никакого желания танцевать… — Она строго посмотрела на него и добавила:

— Это все равно как если бы мы с тобой были муж и жена. Во всяком случае, для меня это так.

«Не напугали ли его мои слова, — подумала она, — но все равно, я должна была ему это сказать».

— Для меня тоже.

Он произнес это так серьезно, торжественно, что она удивилась. Потом снял с мизинца золотое кольцо-печатку со своим гербом и надел ей на палец левой руки, где обычно носят обручальное кольцо.

— Храни его, Одри. Всегда.

Невозможно передать словами, что она при этом испытывала. Слезы текли у нее по лицу, когда он обнял ее, и они снова забылись в любви. Объятия их были сладостны и вместе с тем щемяще горьки. Она крепко сжимала руку с кольцом. Теперь она никогда его не снимет. Оно было немного великовато, но на пальце держалось.

Уже смеркалось, когда они встали. Чарльз предложил пообедать, но она только покачала головой. Ей слишком многое надо было обдумать. Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на минареты, базары, мечети… Смотрела — и ничего не видела перед собой. Она вслушивалась в самое себя и обдумывала решение, столь важное для них обоих.

Она долго стояла у окна, а он терпеливо ее ждал. Потом подошел к ней, нежно коснулся ее плеча. Когда она к нему обернулась, он был поражен: на ее осунувшемся лице лежала печать страдания.

— Любимая…

Она поняла, что у нее нет выбора. Должно быть, она это знала еще в Венеции. Уже тогда она все решила. А может быть, и раньше.

— Я остаюсь, — сказала она, будто вынося себе пожизненный приговор. По сути, так оно и было. Однако никто ее к этому не принуждал. Она сама выбрала свой путь и сожалела только об одном — о той боли, которую это решение причинит ее близким.

Чарльз онемел. Он подумал, что ослышался.

— Что ты сказала?

— Я еду с тобой.

Ему вдруг показалось, что она даже как будто стала меньше ростом…

— В Китай?

Она кивнула.

— Это правда. Од?

Он был потрясен. Потом вдруг испугался, что она пожалеет о своем решении. Раз уж она с ним поедет, то пути назад не будет.

— Правда.

— А как же твой дедушка?

Одри вспыхнула. Вдруг он уже не хочет, чтобы они ехали вместе?

Чарльз, будто прочитав ее мысли, поспешно заговорил:

— Од, пойми, я испугался, что где-нибудь на полпути в Китай ты вдруг решишь вернуться домой.

— Нет, я не передумаю. А дедушке пошлю каблограмму, что вернусь к Рождеству. Он сможет куда-нибудь написать мне?

Чарльз кивнул.

— Только в Нанкин. Или в Шанхай. Я скажу тебе названия тех отелей, где мы будем останавливаться, и он будет писать на мой адрес. Скажешь ему, что я дама, с которой ты познакомилась в дороге, — засмеялся он.

— Чему ты смеешься? Мне ничего другого и не остается.

Он взял ее руки в свои, заглянул ей в глаза.

— Одри, ты правда этого хочешь? Ты не раскаиваешься?

Сейчас я думаю не о себе. Я-то ничего не теряю. А ты? Я ведь знаю, что для тебя значит твоя семья… дедушка… Аннабел…

— А если пробил наконец мой час? Может быть, они поймут и простят меня.

— А потом? После Китая? Что мы будем делать?

— Не знаю. Рано или поздно, но я должна к ним вернуться.

— У меня такое чувство, будто я люблю замужнюю женщину, — вздохнул он.

Его слова заставили ее улыбнуться, но она подумала, что он не так уж далек от истины.

— Ты ведь сам сказал, что мало кто пользуется такой свободой, как ты. И я не из числа этих счастливчиков.

— Наверное, поэтому я и полюбил тебя. Будь ты такой же свободной пташкой, как я, может быть, я не привязался бы к тебе так сильно.

Он ласково погладил ее по волосам, а она теснее прижалась к нему. Она взяла на себя новое бремя, бремя обязательств перед ним, но, как ни странно, это совсем не тяготило ее. Она чувствовала себя свободной, свободной как никогда, и дивилась тому, сколько счастья давала ей эта свобода.

Глава 11

Телефон зазвонил в ту минуту, когда Эдвард Рисколл собрался послушать Уолтера Жинчелаа. Горничная робко приблизилась к двери в библиотеку. Мистер Рисколл в последний месяц стал такой раздражительный… И потом, он не выносит, когда его беспокоят.

— Извините, сэр… — пролепетала она, чувствуя, как у нее дрожат коленки, а кружевная наколка сползает куда-то на ухо.

Мистер Рисколл этого терпеть не может, в последнее время его все так раздражает. Он бродит по дому, не зная, на ком сорвать злость. — Извините, сэр, — снова проговорила она, думая, что он не слышит.

— Ну! Что там еще?! — Он рявкнул так, что бедная девушка вздрогнула. — Что вы дергаетесь, черт побери! Вы мне на нервы действуете!

— Вас просят к телефону, сэр.

— Ну так узнайте, в чем дело. Говорить ни с кем не буду.

И вообще уже пора обедать. Что за звонки в такое время! Кто мне может звонить!

— Телефонистка говорит, что это междугородная линия.

Лицо у мистера Рисколла нахмурилось. «А вдруг что-нибудь с ней…» — пронеслось у него в голове. Он бросил на девушку быстрый взгляд.

— Откуда звонят?

— Из Стамбула, из Турции, сэр.

— Из Турции? Нет у меня никого в Турции! Ошибка…

Или болван какой-нибудь хочет меня разыграть. Повесьте трубку. Мне не до шуток.

Если бы звонок был из Франции, он бы, конечно, ринулся к телефону. Или из Италии… Или из Англии. Открытку от нее он получил из Рима. Но Турция… Внезапно, повинуясь чувству неясной тревоги, он медленно поднялся на ноги.

— Узнайте, кто звонит, прежде чем повесить трубку!

— Слушаюсь, сэр.

Не прошло и минуты, как она вернулась — глаза вытаращены, наколка чудом держится на одном ухе, — но на этот раз он ничего не заметил.

— Это мисс Рисколл, сэр. Из Турции.

Забыв о своей палке, он чуть ли не бегом бросился в маленькую комнату, где у них стоял столик с телефоном и возле него жесткий, неудобный стул. Мистер Рисколл считал, что поговорить по телефону можно и без особых удобств. По его представлениям, телефон существует не для болтовни, а для того, чтобы сказать несколько слов по делу, он все время твердил это Аннабел, но та пропускала его слова мимо ушей.

— Да?! — крикнул он в трубку. — Да?!

В аппарате так хрипело и трещало, что он почти ничего не слышал. От волнения он даже забыл сесть. Горничная стояла рядом, замирая от страха и не решаясь уйти.

— Мистер Рисколл?

— Да! Да!

— Вас вызывают из Турции.

— Да знаю я! Какого черта вы тянете?! Соединяйте! — прокричал он и почти тотчас же, услышав ее голос, ощутил мгновенную слабость в коленях.

— Дедушка? Ты слышишь меня?

— С трудом. Одри, куда тебя занесло, черт побери?!

— В Стамбул. Приехала сюда с друзьями на «Восточном экспрессе».

— Проклятие! Нечего тебе там делать! Когда вернешься?

Услышав его голос, такой слабый и далекий, Одри чуть было не отказалась от своей затеи. Ее охватили сомнения. Но нет, надо с ним поговорить?

— Наверное, только к Рождеству.

Ответом ей было гробовое молчание, и она испугалась, что их разъединили.

— Дедушка! Дедушка!

Он тяжело опустился на стул. Горничная бросилась вон, чтобы принести ему стакан воды. Лицо у него стало совсем серое. Верно, какие-то дурные вести, мелькнуло в голове у перепуганной насмерть девушки, а он такой старый, как он их перенесет!

— Какого черта ты там делаешь? И с кем ты там?

— На пароходе я познакомилась с очаровательной парой.

Они англичане. Мы с ними были на Антибе.

«Пусть считает, что и в Турции л с ними», — думала Одри.

— Проклятие! Почему ты не возвращаешься в Англию?

— Вернусь… только позднее. Сначала собираюсь в Китай.

— Что-что?

Горничная протянула ему стакан, но он оттолкнул ее руку.

— Ты в своем уме? Там же война! Немедленно возвращайся домой!

— Дедушка, ничего со мной не случится. Обещаю тебе. Я еду в Шанхай и Пекин. — Она сочла, что лучше не говорить ему ни про Нанкин, ни про Чан Кайши, не то он еще больше перепугается. — А оттуда прямо домой.

— Но ты же можешь снова сесть в «Восточный экспресс», доехать до Парижа, потом — на теплоход, и через две недели будешь дома. По-моему, это гораздо разумнее.

«Проклятие, — бормотал он себе под нос. — Совсем как ее драгоценный папочка!»

— Дедушка, голубчик, ну пожалуйста… Мне так в Китай хочется! А потом домой. Клянусь!

У него на глаза навернулись слезы.

— Проклятие! Ты — как твой отец! Ни капли здравого смысла! Китай — не место для женщины! Никому там сейчас не место, кроме самих китайцев. Как ты доберешься?

«Что она делает? — думал он. — Это же безумие! Вот Роланд, черт его подери, вытворял такие же штучки!»

— Мы едем поездам.

— Из Стамбула в Китай? Ты хоть представляешь, какой это путь?

— Да! Все будет хорошо!

— Что там у тебя за компания? Хотя бы приличные люди?

На них можно положиться?

— О да, вполне, уверяю тебя.

— Брось ты эти свои дурацкие уверения!

Он вне себя от гнева. Одри это понимала. Но попробуй тут что-нибудь объяснить — такое расстояние и сплошные помехи!

У нее ушло восемь часов, чтобы дождаться разговора.

— Как ты, дедушка, здоров ли?

— Здоров… Разве тебе есть дело до моего здоровья?

— Как Анни?

— Ждет ребенка. В марте.

— Знаю. Я буду дома гораздо раньше.

— Надеюсь. В противном случае можешь вообще не трудиться.

— Дедушка… Мне так жаль…

— Нет, никого тебе не жаль. Ты — как твой отец. Уж если делаешь глупости, то хоть не лги, пожалуйста. Никого тебе не жаль!

— Дедушка, голубчик, я люблю тебя…

Она заплакала. Он не мог говорить, он тоже плакал. Беззвучно.

— Что?

— Я люблю тебя!

— Не слышу!

Она слишком хорошо знала его уловки.

— Слышишь! Я говорю, я люблю тебя! И скоро буду дома…

Мне уже пора идти, дедушка. Я сообщу тебе мой адрес в Китае.

— Писать не буду, не жди.

— Просто хочу, чтобы ты знал, где я.

Он буркнул в ответ что-то неразборчивое, потом она услышала:

— Ладно.

— Передай поклон Анни.

— Будь осторожна, Одри! И друзьям своим скажи.

— Хорошо. Береги себя, дедушка.

— Придется. Кто еще обо мне позаботится?

Улыбнувшись сквозь слезы при этих словах, она простилась с ним. Чарльз, который все время, пока она говорила, стоял рядом, обнял ее. А она плакала, чувствуя себя бесконечно виноватой перед дедом за те страдания, которые ему причиняла. Хорошо, что она не видела его лица, после того как он повесил трубку. Он посидел, уставившись в стенку, потом с усилием поднялся на ноги. Казалось, он постарел лет на двадцать.

Только он снова уселся в своем кресле в библиотеке, стараясь унять дрожь во всем теле, зазвонили у парадной двери.

Мгновенно выйдя из себя, он крикнул горничной:

— Кого там черт принес?

Вид у него был ужасный, лицо совсем побелело. Дворецкий поспешил к двери. Пришли Аннабел с Харкортом. Они были приглашены к обеду.

— Какая нелегкая вас принесла? — гаркнул мистер Рисколл.

Аннабел съежилась. Она и так себя ужасно чувствует, а тут еще дед ни с того ни с сего набросился на них.

— Дедушка, пожалуйста, не кричи. Ты ведь пригласил нас к обеду. Ты что, не помнишь?

— Не помню! По-моему, вы это сами сочинили, чтобы пообедать у меня на дармовщину! — бросил он язвительно, глядя на внучку.

Аннабел вспыхнула, казалось, сейчас она хлопнет дверью и уйдет. Харкорт поспешил успокоить ее и зашептал:

— Не обращай внимания… Ты ведь его знаешь… В его возрасте…

— Что вы там бормочете у меня за спиной! Что за невоспитанность, черт побери! — рявкнул мистер Рисколл. — Звонила твоя сестра. Вернется к Рождеству.

Пока они не вошли в столовую и не заняли свои места, он не проронил больше ни слова.

— Но ведь она хотела вернуться через несколько недель…

Что случилось?

Аннабел, разумеется, сразу переполошилась. Что, если Одри влюбилась там в кого-нибудь и вышла замуж? Аннабел рассчитывала, что сестра скоро вернется. Дома ужас что творится, а они с Харкортом хотели бы поехать отдохнуть. Нет, Од должна вернуться и пожить у них с Уинстоном… Не говоря уже о том, что надо нанять новую няню, и кухарку, и шофера. Анни сама никогда не могла с этим справиться, а если даже ей удавалось найти приличную прислугу, то она у нее в доме долго не задерживалась. Нет, решительно Од должна вернуться.

— Что она там делает? И вообще, где она? В Париже? В Лондоне?

Мистер Рисколл придал своему лицу осуждающее выражение, хотя на самом деле был очень доволен, что может досадить Аннабел.

— Нет, она в Турции.

— Ради всего святого, каким ветром ее туда занесло? — удивился Харкорт.

— Села с друзьями на «Восточный экспресс» и махнула в Стамбул. А теперь едет в Китай.

— Что-что? — взвизгнула Аннабел, а Харкорт только что рот не разинул от изумления и тотчас принялся осыпать Одри упреками:

— Слишком уж она у вас независима. Следовало бы ограничить ее свободу, в ее же интересах. Что подумают люди? Молодая девушка едет в Китай одна! Это же просто неприлично!

«Ишь разошелся, — думал мистер Рисколл. — Сейчас я тебе покажу!»

Его сжатая в кулак рука тяжело опустилась на стол.

— Гораздо более неприлично говорить в таком тоне о моей внучке в моем доме! И вообще, я был бы вам весьма признателен, если бы в дальнейшем вы потрудились держать свое мнение при себе. У Одри столько силы духа, воли и мужества, что вам и не снилось. По сравнению с ней Аннабел просто мокрая курица, хоть она мне и внучка. Поэтому вам лучше просто помолчать. И не обременяйте себя этими семейными обедами в моем доме. Ваши постные лица и ее хныканье, — он пренебрежительно ткнул пальцем в сторону Аннабел, которая открыла рот и во все глаза глядела на деда, — вызывают у меня несварение желудка.

Он тяжело поднялся на ноги, нашел свою палку и прошествовал в библиотеку, с размаху хлопнув дверью. Аннабел, вся в слезах, выскочила из-за стола, схватила сумочку и бросилась вон. Харкорт едва успел ее догнать. Пока они ехали домой, в Берлингем, она все время плакала, обвиняя мужа, который по своей слабохарактерности не мог защитить ее от нападок деда, и бранила Одри.

Харкорт счел за лучшее не возражать ей и, как только они вернулись домой, под благовидным предлогом улизнул. Втайне от всех он навещал некую хорошенькую и весьма темпераментную молодую особу. Аннабел, естественно, и понятия об этом не имела. Как и Эдвард Рисколл. Впрочем, старику все это было глубоко безразлично. С тех пор как ушли Аннабел с Харкортом, прошло уже несколько часов, а он все сидел в библиотеке, думая об Одри. И в его сознании образ внучки соединялся с образом Роланда, ее отца. Она сейчас в Китае… Он помнит… Да, Китай.

Одна ли она там или с Роландом?.. Запамятовал… Как ему ее не хватает!

Глава 12

От Стамбула до Шанхая более пяти тысяч миль, и при благоприятных обстоятельствах это путешествие могло занять около двух недель. Публикации, которые Чарльз собирается подготовить для «Таймс», касаются в основном правительства Чан Кайши, находящегося в Нанкине. Кроме того, он хотел бы написать о Шанхае, о демилитаризованной зоне и о Пекине. Может быть, удастся разузнать что-то новое о революционерах-коммунистах, которых в тысяча девятьсот двадцать восьмом году загнали в сопки. У Чарльза уже был накоплен обширный материал, он предусмотрительно запасся документами, необходимыми для аккредитации, и рекомендательными письмами. Тем не менее он отлично понимал, как трудно будет собрать необходимую информацию. До этих головорезов-коммунистов, конечно, не доберешься, нечего и надеяться взять у них интервью, но Чан Кайши, вероятно, не откажет ему во встрече.

Разумеется, все сведения, которые ему удастся получить дорогой, тоже потом войдут в его статьи.

Портфель с записными книжками и бумагой всегда был у него под рукой. Когда они вечером ехали в Анкару, он объяснил Одри, как ведет свои записи. Она почувствовала, что вступает в новую, доселе неведомую ей жизнь. И окончательно в этом уверилась, когда в Анкаре они пересели в другой поезд. Вспомнив «Восточный экспресс», она рассмеялась — до того здесь все было иначе. Впереди нее в вагон садились две турчанки с курами и козленком.

Этим поездом они доехали до Анкары, минуя озера Ван и Урмия[4], добрались до границы с Ираном, пересекли горный массив и достигли Тегерана. На вокзале кишмя кишел народ, было необычайно оживленно, повсюду слышался громкий говор. Одри зачарованно смотрела вокруг, то и дело щелкая «лейкой», пока Чарльз покупал билеты на ночной почтовый поезд в Мешхед, находящийся на самой северной границе с Афганистаном.

Мешхед считается святым городом, и почти все пассажиры в поезде стояли на коленях в молитвенной позе.

Женщины на вокзале в Тегеране выглядели весьма живописно, некоторые из них поразительно хороши собой. Одри в своем простеньком платье вызывала у них восхищение. Они, не скрывая любопытства, разглядывали ее, а две юные девушки даже подошли, потрогали ее медно-золотистые волосы и бросились бежать, хихикая и укрываясь чадрой.

Для Одри все было ново и удивительно в этом мире. И сама она привлекала всеобщее внимание, смешанное, правда, с легким неодобрением — ведь на ней не было обязательной для восточной женщины чадры.

К утру они приехали в Мешхед и вскоре пересекли границу с Афганистаном. Потом прошла, казалось, целая вечность, прежде чем они достигли Кабула. Две тысячи миль остались позади, уже неделю они были в дороге, и Одри казалось, что теперь одно упоминание о поезде будет вызывать у нее отвращение. Но когда она увидела величественную и мирную красоту заката, увидела, как выходят из поезда местные жители, несущие кожаные котомки со своими скромными пожитками, то поймала себя на мысли, что никогда в жизни не была так счастлива.

Она еще помедлила, глядя, как заходит солнце, потом обратила свой взор к Чарльзу и встретила его ласковую улыбку.

Усталость, дорожные неудобства, грязь — четыре дня им негде было помыться — похоже, все это было им нипочем. Он одной рукой обнял ее за плечи, другой — подхватил один из чемоданов и засмеялся, видя, как она размахивает своей изящной сумочкой с косметикой, которую, кажется, ни разу не открыла за последнюю неделю.

— По-моему, ты совсем забросила свою косметику, любовь моя!

Его не покидала тревога, что их путешествие окажется слишком тяжелым для нее, но ничуть не бывало! Все трудности и лишения Одри переносила с завидной легкостью, и, когда в Нангапарбате поезд сошел с рельсов и им пришлось пройти пешком миль десять, он не услышал от нее ни одной жалобы. Разве какая-нибудь другая женщина выдержала бы это?

— Ну что, не жалеешь, что приехала?

— Нисколечко! — отвечала она.

Сбывалось все, о чем она мечтала, — неизведанный и прекрасный мир, лишенный всяких примет цивилизации, такой, каким задумал его Бог: ни небоскребов, застилающих горизонт, ни асфальта под ногами, ни назойливых автомобильных гудков. Однажды ночью они лежали на продавленной узкой кровати в одной из тех гостиниц, где Чарльз обычно останавливался. Одри нежно провела ладонью по его спине, он счастливо вздохнул, повернулся и обнял ее.

— И как тебя сюда занесло, сумасшедшая ты девчонка, — сонно пробормотал он.

И мыс Антиб, и Готорны, и их друзья, и аляповатая роскошь отеля «Пара палас» в Стамбуле — все осталось в другой жизни, но Одри ничего и не надо было. Только эта узкая кровать в пустой комнате, этот неизведанный и чудный мир, этот человек, который лежит сейчас рядом с ней и в объятиях которого она засыпает каждую ночь…

— Чарльз?..

Уже засыпая, она снова прижалась к нему привычным движением, будто никогда в жизни иначе и не засыпала.

— Мм?

— Я никогда не была так счастлива.

Она уже тысячу раз говорила ему об этом. Он улыбнулся и, погружаясь в блаженный сон, прошептал:

— Сумасшедшая девчонка… давай спать…

Наутро им предстояло встать в шесть часов. Позавтракав козьим молоком и сыром, они поспешили выйти, чтобы поспеть к поезду.

Миновав Исламабад, они к полудню достигли Кашмира. На этот раз их путешествие было менее тяжелым, хотя поезд выглядел совершенно допотопно. В четыре часа поутру они прибыли в Ладакх. Чарльз взглянул на звездное небо. На душе у него было спокойно, и Одри мирно спала в его объятиях.

Поезд несколько раз останавливался, с великими усилиями преодолевая подъем. Наконец он втащился на высоту около восьми тысяч футов, и теперь начался плавный спуск. Прежде чем они достигнут Лхасы и смогут отдохнуть, им предстоит проехать еще восемьсот миль. Чарльзу этот маршрут был хорошо знаком. По его расчетам, от Ладакха до Лхасы они должны были добраться дня за два, однако на самом деле на это у них ушло трое суток.

В Лхасу они приехали совершенно измученные. Уже было проделано две трети пути до Шанхая, но именно на этом этапе у всякого путешественника возникает чувство, будто он никогда не достигнет цели. Гостиница, где всегда останавливался Чарльз и куда он привез сейчас Одри, прилепилась на вершине горы.

Куда ни кинешь взгляд, везде бродят в оранжевых одеяниях монахи, некоторые из них поют. Здесь чувствуешь себя ближе к Богу, и трудно представить, что где-то бесконечно далеко существует совсем другой мир. Душа невольно обретает здесь некий мистический опыт. Одри долго-долго стояла у окна и думала об отце. Интересно, бывал ли он в этих краях… Потом они с Чарльзом пообедали при свечах рисом и бобовой похлебкой с мясом. Одри вполне утолила голод, однако ее мучило любопытство — и, как оказалось, не напрасно! Чем же их все-таки накормили? Когда выяснилось, что маленькие кусочки, которые плавали в супе, были на самом деле мясом змеи, Одри скорчила гримасу и рухнула на постель, чем ужасно насмешила Чарльза.

— А знаешь, — задумчиво проговорила она немного спустя, — иногда мне кажется, что я видела фотографии этих мест в альбомах моего отца…

Накануне она написала деду н постаралась объяснить, почему пустилась в это путешествие. Но что она могла ему сказать?

Ее прежняя жизнь так далеко ушла в прошлое, что казалась почти нереальной. Конечно, она ни на минуту не забывала о том, что оставила своих близких… впервые в жизни. Но Чарльз прав: они подуются на нее немного, а потом снова привычно сядут ей на шею…

Из Лхасы они сначала ехали па мулах, затем сели на поезд.

Им предстоял теперь долгий путь до Чунцина.

Больше тридцати часов они тряслись в старинном маленьком поезде, затем их ожидало несколько пересадок, причем каждый раз времени было в обрез. Одри неожиданно для себя обнаружила, что погода здесь стоит довольно холодная и люди одеты чуть ли не по-зимнему. Ее удивило множество курящих, не только мужчин, но и женщин. Они появлялись всегда как-то неожиданно, низкорослые, грубоватые на вид; дымили сигаретами и украдкой разглядывали их с Чарльзом, однако совсем не так дружелюбно, как, скажем, турки. Особенно им не нравилось, когда Одри их фотографировала. На железнодорожной станции, где они садились в поезд, направляющийся в Ухань[5], к Одри подбежали дети и принялись дергать ее за рукав, как раз когда она наводила объектив на резкость. Одри, улыбаясь, обернулась к ним, но они с пронзительными криками кинулись наутек. Чарльз подхватил чемоданы, и они с Одри, полумертвые от усталости после бессонной ночи, пересели в очередной поезд.

Чарльз сразу же задремал, положив голову на плечо Одри. Пятеро пассажиров, ехавших с ними в одном купе, бесцеремонно уставились на Одри.

В этом переполненном поезде она чувствовала себя не в своей тарелке. В Турции и Тибете люди держались куда дружелюбнее и проще. В купе было так тесно, что Чарльз не мог даже вытянуть ноги. Слава Богу, что хоть на остановках можно было выйти на несколько минут и немного размяться.

От Чунцина до Уханя они ехали целый день.

Одри спала, а Чарльз делал заметки в своих записных книжках. Послезавтра они доберутся наконец до Нанкина, где он надеялся встретиться с Чан Кайши.

Ему еще многое предстояло обдумать, главное — приготовить вопросы, которые он будет задавать.

«Конечно, здорово повезет, если удастся повидаться с Чан Кайши», — думал Чарльз.

Ведь может случиться, что он зря прождет этой встречи.

Неделю-другую он готов подождать, его это вполне устроит.

Дел у него там по горло… И вообще ему нравится Китай.

В Учане они остановились в крохотной гостинице, где Чарльзу уже приходилось бывать однажды и где было всего три комнаты.

Постояльцам здесь не могли предложить ничего, кроме риса и зеленого чая. Одри уныло посмотрела в свою пиалу. Пожалуй, впервые она почувствовала, как соскучилась по привычной пище.

Чего бы не отдала она сейчас за ростбиф или гамбургер! С каким удовольствием выпила бы шоколадный коктейль…

— Не завалялось ли у тебя конфетки? — Одри с надеждой посмотрела на Чарльза.

— К сожалению, нет, любимая. Не хочешь ли еще рису? Я бы тебе принес. Сказал бы, например, что ты ждешь ребенка или придумал бы что-нибудь другое.

Она воздела руки.

— О Боже! Я вижу, ради меня вы готовы на все, мистер Паркер-Скотт! Благодарю вас, я как-нибудь перебьюсь. Но, если честно, хочется есть, — жалобно добавила она.

Чарльз кончиками пальцев, едва касаясь, провел по ее шее, по груди, и она забыла обо всем на свете… А потом, лежа в темноте, они долго-долго шептались. Он рассказывал ей о тех городах, где они побывают. Нанкин ему нравился меньше, чем Шанхай и Пекин.

На следующий день, когда Чарльз и Одри сели на поезд, идущий в Нанкин, она вдруг почувствовала, как ее захлестывает волна возбуждения. Всего несколько часов пути отделяют их от Нанкина.

Они почти у цели. А потом Шанхай, Пекин. Эту ночь они провели уже в гостинице в Нанкине, а рано утром Чарльз отправился в резиденцию Чан Кайши, где оставил свою визитную карточку и письмо, составленное в самых учтивых выражениях, в нем он настоятельно просил принять его. Когда они узнали, что весной в этом отеле проездом в Шанхай останавливался Джордж Бернард Шоу, Одри снова охватило волнение.

Они по-королевски пообедали в гостинице — отнюдь не рисом и зеленым чаем, — а вечером пошли прогуляться.

Мимо сновали рикши, проносились случайные автомобили.

«Ну вот, — думала Одри, — больше двух недель мы были в дороге, проехали пять тысяч миль и ни на минуту не разлучались. Такого у меня никогда в жизни не было и, наверное, уже не будет».

На одной из улочек они набрели на небольшой, тускло освещенный дом, от которого исходил какой-то странный запах. Одри остановилась, привлеченная необычным ароматом, разлитым в воздухе, и спросила Чарльза, нельзя ли туда войти.

— Ну уж нет, старушка, — засмеялся он.

— Почему? — Она была в недоумении.

— Это же притон. Здесь курят опиум, — сказал он, улыбаясь ее наивности.

— Правда? — Глаза у нее округлились. Любопытно было бы увидеть, что происходит там, внутри этого таинственного дома! Она пыталась уговорить Чарльза зайти туда, но он был категорически против:

— Од, пойми, тебе туда нельзя. Нас с тобой сразу же выставят вон, тебя-то уж наверняка.

— Но, Боже мой, почему? Нельзя ли просто посмотреть?

Ей казалось, что это заведение — нечто вроде бара. Чарльз в конце концов вынужден был объяснить, что в такие дома ходят исключительно мужчины.

— Какая глупость! — рассердилась она.

Прошла целая неделя, прежде чем Чарльза допустили к Чан Кайши. За это время они сумели неплохо отдохнуть: совершали длинные прогулки, объездили все окрестности. В назначенный срок Чарльз был удостоен аудиенции, и ему удалось взять интервью, ради которого он и ехал сюда. Теперь успех его статьи гарантирован. Он разыскал в гостинице пишущую машинку и в тот же день взялся за работу. Он был так поглощен своим занятием, что, кажется, совсем забыл об Одри. А она тихонько пристроилась в уголке, намереваясь написать подробное письмо Аннабел. Но, странное дело, у нее возникло такое чувство, будто Аннабел это вовсе не нужно, что ей и дела нет до сестры. «И вообще, есть ли кому-нибудь до меня дело?» — подумала Одри и вместо Аннабел написала деду, хотя у нее и тут не было уверенности, что она старается не зря.

Прошел целый час, " пока Чарльз наконец поднял взгляд и заметил Одри. Он улыбнулся и поманил ее к себе.

— А я и не слышал, как ты вошла.

Она подошла к нему, нагнулась и поцеловала, в шею, — а он притянул ее к себе за талию.

— Ты был так увлечен! Как интервью с Чан Кайши?

— Прекрасно. Знаешь, по-моему, у него дела плохи. Хотя он сам, кажется, этого не понимает. Советы поддерживают Мао и его Красную Армию. Чан Кайши думает, что он еще сможет продержаться, но я в это не верю. Сейчас он собирает силы для главного удара по сторонникам Мао Цзэдуна.

— И ты собираешься об этом писать? О том, что это — безнадежное дело?

— В общем, да, хотя и не столь откровенно. В конце концов, это мое личное мнение, а я хочу честно и беспристрастно донести до читателя точку зрения Чан Кайши. Он — яркая личность, хотя, конечно, жесток и безжалостен. Хорошо бы тебе познакомиться с его женой. Она красавица и очаровательна в обхождении.

Однако вместо этого Одри представился случай встретиться с вдовой Сунь Ятсена, которую Чарльз интервьюировал. Он попросил Одри сделать несколько фотографий и сказал, что предложит их в «Таймс».

— Неужели правда? — Сердце у Одри затрепетало от радости.

— Конечно. У тебя прекрасные фотографии. Не хуже, чем у любого профессионала, с которыми я работал. Пожалуй, даже лучше.

Одри задумалась:

— Мы действительно когда-нибудь будем работать вместе?

Он засмеялся:

— По-моему, уже работаем.

Одри была на седьмом небе. Наверное, в Шанхае ей тоже представится такая возможность.

Они собирались ехать на следующий день. Одри не терпелось своими глазами увидеть Шанхай, о котором Чарльз так много ей рассказывал. Этот многолюдный, многонациональный, охваченный лихорадочным возбуждением город, где торгуют, играют в азартные игры, где на каждом шагу продажные женщины и пряные запахи кружат голову, неодолимо влек к себе Одри.

Когда она упаковывала свои вещи. Чарльз, заметив ее сумочку с косметикой, состроил забавную гримасу и засмеялся.

— Знаешь, — сказала Одри, — по-моему, мне надо выбросить эту дурацкую сумочку… или кому-нибудь подарить. А может, выменяем ее на козу или свинью, а?

— Превосходная мысль! — Чарльз расхохотался. — Ну а что ты без нее станешь делать на теплоходе?

Одри задумалась, слегка прикрыв глаза. Теплоход… Возвращение домой… Как все это далеко… Просто страшно подумать…

— Нет уж, старушка, держись-ка ты за свою сумочку.

— Не знаю, стоит ли. Я уже сто лет не крашусь и сомневаюсь, что она мне когда-нибудь понадобится.

Сама мысль о том, что можно подкрасить ресницы, напудриться, сейчас казалась ей смешной. С тех пор как они уехали из Стамбула, она перестала красить ногти, а ее изящные босоножки валялись на дне чемодана. Теперь она носила только туфли на низком каблуке, блузку, юбку и жакет. Порой она сокрушалась, что взяла с собой мало удобных, практичных вещей. Оказалось, что почти все ее наряды здесь непригодны: шелковые и полотняные костюмы, модные дорогие платья, которые она носила на Ривьере, купальники, вечерние туалеты, в которых появлялась на теплоходе. Ужасно нелепо, что приходится таскать с собой еще и меха. Здесь, в Нанкине, толпа одета серо и безвкусно. И хотя наряды мадам Чан Кайши поражают своим великолепием, основная масса горожан носит унылую тускло-коричневую, чуть ли не форменную одежду. Впрочем, Чарльз уверяет, что в Шанхае продают превосходные вещи и, более того, Одри может там сшить себе что-нибудь на заказ. Ей ведь нужна теплая одежда.

В воздухе уже чувствуется дыхание осени, и, очевидно, с каждым днем будет все холоднее.

Плотно и вкусно пообедав в ресторане, который им порекомендовал портье, они вернулись к себе в номер, и на узкой расшатанной кровати Одри тесно прижалась к Чарльзу. Здесь ее все называли миссис Паркер-Скотт. Клерк, сидящий за конторкой в гостинице, сам того не ведая, спас ее репутацию — он почему-то сразу принял их за молодоженов, проводящих тут свой медовый месяц. А мадам, предположил он, просто не успела поменять паспорт. Одри такой поворот показался весьма забавным, и она ничего не стала ему объяснять.

— Чарльз, меня принимают за твою жену. Не возражаешь?

— Нисколько.

Вид у него был предовольный, будто он и в самом деле обрел права на нее. И Одри, глядя на него, тоже развеселилась.

Значит, все считают, что они муж и жена. Они и в самом деле начинали чувствовать себя супругами. Чарльз даже в разговоре с Чан Кайши упомянул о ней как о своей жене. По существу, так оно и было.

Глава 13

Из Нанкина в Шанхай они ехали семь часов в переполненном поезде, и Одри казалось, что этому испытанию не будет конца. Чарльз что-то обдумывал, делая пометки в своих записных книжках, Одри пыталась читать, но никак не могла сосредоточиться. Когда поезд медленно подкатил к платформе шанхайского вокзала, она поняла, что, хоть Чарльз и рассказывал ей взахлеб об этом городе, зрелище, которое предстало ее взору, превзошло все ожидания. Толпы народа наводняли вокзал: пассажиры, нищие, уличные мальчишки, продажные женщины, множество иностранцев. Все толкают друг друга, кричат, перекрывая вокзальный шум. Дети-попрошайки хватали Одри за юбку, у одного из них вместо рук были пораженные проказой обрубки; проститутки, лопоча по-французски, приставали к Чарльзу. Одри; прижимая к себе сумочку и портфель, который доверил ей Чарльз, с трудом пробивалась сквозь плотную толпу. Чарльз, несший багаж, что-то говорил ей, но она ничего не слышала.

— Что ты говоришь, Чарльз?

— Я сказал: «Добро пожаловать в Шанхай», — крикнул он.

К счастью, им повезло — удалось найти носильщика, который подхватил их чемоданы и помог благополучно добраться до автомобильной стоянки. Шофер привез их в отель «Шанхай», где всегда останавливался Чарльз. Жили здесь в основном англичане и американцы, и обслуживание было отменное. Они зарегистрировались как мистер и миссис Паркер-Скотт. Одри уже привыкла к тому, что ее называют этим именем.

— Представляешь, как странно мне будет снова стать просто Одри Рисколл, — с улыбкой сказала она.

Казалось, с тех пор как ее звали этим именем, минула целая вечность. Одри Рисколл жила совсем в ином мире, в том мире, где остались Аннабел, дедушка, их дом в Сан-Франциско, в тем мире, который теперь казался ей призрачным. А реальным был Шанхай, полный таинственного очарования, эти людские водовороты на улицах, что виднелись за окном. Одри обернулась к Чарльзу — он неотрывно следил за ней взглядом. Он уже не мыслил себе жизни без нее. Ведь настанет день, когда им придется вернуться. И что тогда? Он не мог себе этого представить.

Так же как не мог представить, что он — семейный человек.

Но мысль, что Одри его покинет, была невыносима. К счастью, пока еще можно не спешить с решением.

Ему хотелось сразу же отправиться в город и хоть немного показать ей Шанхай. Одри приняла ванну, переоделась. Они спустились вниз, взяли такси и поехали сначала в Банд, застроенный многоэтажными домами, где располагались европейские магазины и лавочки. Одри во все глаза смотрела на толпы проституток, на детей, снующих по улицам, несмотря на поздний час, на нищих, на иностранцев. Европейцы встречались здесь на каждом шагу: итальянцы, французы, англичане и, конечно же, японцы… Ярко горели вывески, светились окна ресторанов, игорных домов, притонов, где курили опиум. Здесь не было запретных тайн, все, казалось, обнажено и доступно, только плати деньги. Где полные спокойного достоинства традиции древнего Китая?! Признаться, такого Одри не ожидала. Но что-то же все-таки есть в этом городе… что-то, от Чего кружится голова и кровь быстрее бежит в жилах. Ужинали они в ресторане, который содержал китаец и где была превосходная китайская кухня.

Завсегдатаи — состоятельные дельцы всех национальностей — приходили сюда чаще всего в сопровождении китайских девушек. Одри, широко раскрыв глаза и не переставая изумляться, глядела вокруг, когда они по оживленным улицам возвращались к себе в отель, Чарльз все время подтрунивал над ее наивностью, столь редкой в этом циничном городе, где каждый может делать все что угодно, были бы только деньги, где все продается и все покупается.

— Сногсшибательный город, правда?

— Да, просто фантастический. Неужели здесь всегда так?

«Неужели здесь постоянно царит это лихорадочное оживление? — думала Одри. — Просто трудно поверить! И так много народу! И днем, и ночью улицы наводнены людьми».

— Да, Од, здесь всегда так. Каждый раз, когда я сюда попадаю, здешняя обстановка поражает меня. Но проходит день-другой, и все встает на свои места, становится как бы привычным.

Как разительно этот город отличается от череды сонных деревушек, которые были видны из окна поезда. И путешественник оказывается не готовым к тому, с чем ему предстоит столкнуться в Шанхае.

— Интересно, как здесь было в те времена, когда сюда приезжал мой отец? Так же, как теперь?

— Наверное. По-моему, здесь всегда так. Правда, когда вторглись японцы, стало как будто немного поспокойнее. А вообще мало что изменилось.

Чарльз и Одри, держась за руки и беззаботно болтая, вошли в вестибюль своей гостиницы. Одри не обратила никакого внимания на чету американцев, стоящую у лестницы. Увидев Одри, они замолчали и уставились на нее.

Мужчине было, вероятно, за семьдесят, женщине — лет пятьдесят — пятьдесят пять. Одета изысканно, украшений немного, но все чрезвычайно дорогие, безукоризненный гладкий шиньон, в ушах бриллиантовые серьги. Дама что-то шепотом сказала своему спутнику. На нем был английский костюм, очки в роговой оправе. Он проводил Одри взглядом — она уже поднималась по лестнице, — кивнул жене и, кажется, собрался ей что-то сказать, как дама вдруг громко произнесла:

— Мисс Рисколл?

Одри машинально обернулась и удивленно посмотрела вниз.

Американская чета переводила взгляд с нее на Чарльза и снова на нее.

— Ах, это вы! Никак не ожидала…

Одри вспыхнула и, стараясь казаться непринужденной, спустилась на несколько ступенек, все еще держа Чарльза за руку.

Спохватившись, она представила его им как своего друга.

— О, я читала ваши книги, — воскликнула дама, на которую имя Чарльза, видимо, произвело сильное впечатление.

— Паркер-Скотт, вы сказали? — Мужчина смотрел на Чарльза с нескрываемым интересом. — Ваша книга о Непале просто великолепна. Вы ведь там бывали, правда?

— Конечно. Провел там более трех лет. Это моя первая книга.

— Превосходная вещь.

Его жена воззрилась на Одри, потом снова на Чарльза. В глазах ее застыл вопрос. Эти американцы, Филипп и Мюриел Браун, были друзьями мистера Рисколла. Миссис Браун возглавляла Общество содействия Красному Кресту, отличалась деятельным характером и обожала совать нос в чужие; дела.

Почтенная дама даже удостоилась французских правительственных наград за свой труд во время первой мировой войны. Она была замужем, уже овдовела. Говорят, Филипп Браун женился на ней ради ее огромного состояния. Впрочем, Брауны не давали повода судачить о себе. Они по праву считались людьми в высшей степени респектабельными. Как и дедушка Одри, мистер Браун был членом клуба «Пасифик юнион» и президентом Бостонского банка. Почти каждый год Брауны совершали путешествие на Восток. Для Одри встреча с ними была сущим несчастьем.

Она ничуть не сомневалась, что теперь-то уж ее дед наверняка узнает о Чарльзе, и ей ничего не оставалось, как попробовать замести следы.

— Дедушка не говорил мне, что вы здесь.

— Мы полтора месяца провели в Японии, и разве можно упустить случай побывать в Шанхае и Гонконге!

Миссис Браун перевела цепкий взгляд с Одри на Чарльза и невольно отметила про себя, до чего он хорош. «Интересно, что же у них? Старая любовь, — думала она. — Может быть, Одри потому и замуж не вышла». Последнее обстоятельство всегда удивляло миссис Браун, хотя она никогда не считала Одри особенно привлекательной. «Правда, теперь девушка удивительно похорошела, — подумала она, — стала мягче, женственнее… И эти золотисто-медные волосы, свободными волнами обрамляющие лицо… А глаза, как они светятся! Нет, Одри еще никогда не была такой эффектной. Вот младшая, Аннабел, всегда отличалась красотой… Она ведь вышла за Уэстербрука».

— Так вы здесь с друзьями? — Мюриел Браун впилась взглядом в Одри.

— Да. Они из Лондона. — Одри молила Бога, чтобы не покраснеть. — Но сегодня они заняты, и мистер Паркер-Скотт был так любезен, что вызвался показать мне город. Сказочное место, не правда ли? — беззаботно говорила Одри, хотя, признаться, не слишком надеялась, что ей удастся провести Мюриел Браун. И оказалась права.

— Где же вы остановились, мистер Паркер-Скотт?

Вопрос застал Чарльза врасплох, до него не дошло, что Одри всей душой жаждет как можно скорее избавиться от Браунов.

— Здесь. Я всегда здесь останавливаюсь. Это мое любимое место.

— — Вот и я тоже, — подхватил Филипп Браун, довольный, что нашел поддержку в лице такой известной персоны. Он хотел, чтобы Мюриел, которой здесь не нравилось, убедилась, что это лучший отель в городе. И если уж такой человек, как Паркер-Скотт, останавливается здесь…

— Я только сегодня говорил жене…

Но Мюриел его перебила:

— Мы непременно должны повидаться до отъезда. Может быть, пообедаем вместе, Одри? И конечно же, будем счастливы видеть мистера Паркера-Скотта.

— Ах, боюсь, у, нас нет времени. Завтра-послезавтра мы едем в Пекин. И я думаю… — Одри лучезарно улыбнулась, стараясь взглядом показать Чарльзу, чего она от него хочет, — видите ли, мистер Паркер-Скотт работает сейчас над статьей…

— Но может быть, вы найдете время до отъезда… — Мюриел Замялась, глядя на Чарльза. — Вы тоже едете в Пекин?

Да, теперь она вернется домой не с пустыми руками, теперь у нее есть в запасе пикантная новость. Эта чванливая девчонка, внучка Эдварда Рисколла, эта пуританка, оказывается, состоит в недозволенной связи с известным журналистом. Мюриел просто не терпелось поведать об этом дома своим друзьям. Чарльз угодил прямо в ловушку, которую она ему расставила.

— Да, еду. Надо написать статью в «Таймс».

Одри охнула про себя.

— Как интересно! — проворковала Мюриел, всплеснув руками.

Одри готова была задушить ее. Она слишком хорошо понимала, что миссис Браун никакого дела нет до статьи. Ее возбуждение объясняется только тем, что она застигла их с Чарльзом в тот момент, когда они поднимались к себе в номер. Разумеется, она все расскажет деду, и не только ему, а каждому встречному в Сан-Франциско. Нет, надо немедленно что-то придумать.

— Мистер Паркер-Скотт на днях взял интервью у Чан Кайши в Нанкине.

Возможно, ее откровенность вызовет досаду у Чарльза, но делать нечего, необходимо как-то отвлечь внимание этой старой сплетницы, хотя бы ненадолго. На Филиппа Брауна это сообщение произведет, конечно, очень сильное впечатление.

Одри с вежливой улыбкой обернулась к Чарльзу: :

— Знаете, пожалуй, не стоит провожать меня наверх… — И, сохраняя на лице выражение безмятежного спокойствия, добавила, обращаясь к Мюриел:

— Здесь все просто помешаны на бандитах. Друзья поручили Чарльзу присматривать за мной, точно я ребенок. Не беспокойтесь обо мне. — Одри снова улыбнулась Чарльзу. — Теперь я с Браунами, и все будет прекрасно. А вы ведь, кажется, собирались с кем-то повидаться?

Она говорила с таким видом, будто Чарльза за углом ждет развеселая компания. Он сначала растерялся, но потом сообразил, чего хочет от него Одри, и стал ей подыгрывать, проклиная свою тупость. Распрощавшись с Одри и Браунами, он подошел к конторке администратора и устроил целое представление под названием «Известный журналист Чарльз Паркер-Скотт получает корреспонденцию». Потом направился к выходу, помахав им всем рукой. Мюриел проводила его внимательным взглядом.

Вид у нее был разочарованный. В конце концов, она могла и ошибиться в своих предположениях. Она снова стрельнула глазами в сторону Одри, которая беззаботно болтала с мистером Брауном. Номера у них были на разных этажах. Брауны проводили Одри до ее двери. Она попрощалась с ними, вошла к себе и облегченно вздохнула, услышав, как Брауны поднимаются наверх. Неизвестно, поверили они ей или нет, но по крайней мере она сделала все возможное, чтобы спасти свою репутацию. Если бы Одри знала, что тихонько говорит Мюриел, поднимаясь по лестнице!

— Не верю ни одному ее слову…

— Чему не веришь? Что он встречался с Чан Кайши? Напрасно! Он ведь известнейший журналист, — небрежно заметил мистер Браун.

— Да нет же, — привычно раздражаясь его непонятливости, возразила она, — не верю тому, что он ушел к друзьям. Тому, что он водил ее обедать. Тому, что ее друзья сегодня заняты. Она его любовница, Филипп, неужели ты не понимаешь!

Ее маленькие, как буравчики, глаза сузились. Филипп Браун отворил перед ней двери их номера. На лице у него застыло брезгливое выражение. Вечно она что-то разнюхивает, что-то выведывает обо всех. Даже здесь, на краю света, и то нашла повод посплетничать.

— Не хочу ничего слушать. Одри очень достойная девушка.

Она не способна на такое.

Он считал своим долгом вступиться за Одри, хотя бы ради своего старинного друга Эдварда Рисколла.

— Чепуха! Она старая дева. Мечтала выйти за Харкорта Уэстербрука, но сестрица ее обставила. И бедняга осталась сиделкой при старике Рисколле. Ну а уж когда вырвалась на свободу, то пустилась во все тяжкие, благо здесь никто ее не знает.

Глазки миссис Браун сверкали — она была в восторге от собственной проницательности. Филипп Браун безнадежно махнул рукой.

— Довольно выдумывать. Ты же ничего не знаешь. А может, они помолвлены, может, они старые друзья или даже просто знакомые. И почему тебе всегда и везде мерещится нечто непристойное?!

Он всегда удивлялся этой ее способности. Самое огорчительное, что она редко ошибалась.

— Филипп, ты поразительно наивен. Убеждена, что они живут в одном номере, это можно проверить по регистрации.

Эта парочка уверена, что здесь они в полной безопасности.

Конечно же, миссис Браун была права. Одри в отчаянии металась по комнате, потом бросилась вниз, чтобы снять еще один номер на другом этаже — для Чарльза. Он вернулся через полчаса.

— Этот малый внизу говорит, что ты меня выставила, — смеясь, сказал он. — Вижу, ты времени даром не теряешь. Стоило мне зайти в бар пропустить глоточек, как ты уже все провернула.

Одри села на постель. Вид у нее был удрученный.

— Чарльз, мне не до смеха. Ужасно, что мы их здесь встретили. Хуже не придумаешь…

— Од, не огорчайся, по-моему, все не так страшно, хотя, признаться, я вел себя как тупица. У этой милой миссис Браун, похоже, длинный язык.

— В том-то и дело. К тому же она еще и злющая. Теперь о нас с тобой узнает весь Сан-Франциско.

Чарльз сел рядом с ней. Лицо у него помрачнело.

— Ты в самом деле хочешь, чтобы я перешел в другой номер?

Ради нее он готов был на все. Молодые люди часто забывали, что у каждого из них своя жизнь, от которой они не вправе отказываться. Но теперь они слишком много значили друг для друга. И все же он ни за что не хотел бы навлечь на нее беду, тем более что не сможет быть рядом и защитить ее.

— Од, я правда ужасно огорчен. Мне и в голову не приходило, что мы можем здесь встретить твоих знакомых…

— Как выясняется, мир тесен… Послушай, я вовсе не хочу, чтобы ты переходил в другой номер. Просто надо сбить эту ведьму с толку. Не могу же я допустить, чтобы она нанесла деду такой удар. Но я вовсе не собираюсь менять нашу с тобой жизнь в угоду кому бы то ни было. Не так уж много они все для меня значат.

— Да, но в один прекрасный день может оказаться, что очень даже значат. В тот день, когда ты вернешься домой.

Голос у него упал. Сама мысль о том, что ей придется вернуться домой, была ему ненавистна. Ее дом здесь, рядом с ним.

— Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня!

— Но я ведь знала, на что иду, и все же связала свою судьбу с твоей. Если бы я чего-то боялась, то сразу убежала бы домой. Я поступила так, как считала нужным. Я тебя люблю, и мне дела нет, что кому-то это не нравится. Мы ведь позаботились о том, чтобы не нарушать приличий. Для этого я и сняла еще один номер. А в остальном все, что мы делаем, касается только нас.

Чарльз улыбнулся и обнял ее. Он испытывал к ней любовь и благодарность. Ему нравились ее твердость, ее благородство и искренность. Она внушала ему уважение, какое он редко к кому испытывал. Почти всю ночь они посвятили любви.

— Интересно, что сказала бы миссис Браун, если бы вот так застала нас вдвоем?

Они живо представили себе эту картину и от души расхохотались.

— А мистер Браун, наверное, пришел бы в восторг.

Они уснули, как всегда, обняв друг друга. Одри всю ночь видела во сне деда, но к утру мысль о нем перестала ее тревожить. Она все ему объяснит, когда вернется домой. Скажет, что Чарльз — друг Джеймса и Ви и что у нее с ним просто дружеские отношения. Он случайно оказался в Шанхае в то же время, что и они. Она пойдет на эту ложь ради деда. Ему вовсе не обязательно знать, что они с Чарльзом любят друг друга. Дед, чего доброго, испугается, что потеряет ее, а она давно уже для себя решила, что никогда не заставит его страдать.

Одри вновь целиком отдалась неповторимому очарованию Шанхая. И сам этот город, и его обитатели поражали ее воображение. Китайцы, японцы, французы, русские, англичане, привносящие в атмосферу города свой чисто британский дух…

— Европейцы, как правило, держатся тут особняком, — заметил Чарльз.

— По-моему, это глупо, правда? Коль скоро они обосновались здесь…

Он кивнул, хотя понимал, что здешних порядков не изменишь.

— Видишь ли, в известном смысле они здесь колонисты.

Ведут себя так, будто они у себя дома. Никто из них не говорит по-китайски, я по крайней мере таких не встречал… Нет, пожалуй, одного могу припомнить, да и то все считали, что он не от мира сего. Китайцы говорят с ними по-английски или по-французски. Европейцы полагают, что это в порядке вещей, — И что за спесь такая? — возмутилась Одри. По ее мнению, было бы куда достойнее изучать китайский. — А ты, Чарльз? Ты ведь немного говоришь и понимаешь по-китайски, да?

— Дело в том, что здесь в каждой провинции говорят на своем диалекте, но я кое-как обхожусь, — улыбнулся он, швыряя свои брюки на кресло, — особенно когда немного выпью, — добавил он, в два прыжка пересек комнату и схватил Одри в объятия, — вот как сейчас, например.

Он пробормотал что-то по-китайски, сделал вид, что хочет укусить ее, и они с хохотом повалились на кровать.

— Понимаешь, здешняя атмосфера действует на меня разлагающе — я бы вообще не выпускал тебя из объятий. Просто невозможно удержаться! — шептал он, зарываясь носом в ее волосы.

Они оба так утомились за время своего долгого путешествия — все-таки пять тысяч миль! — что только теперь начали приходить в себя. Одри страстно потянулась к нему, и он обнял ее.

Его длинные чуткие пальцы нежно перебегали по ее бедрам, и она застонала в его объятиях. Когда он овладел ею, она едва слышно прошептала его имя…

Проходили часы, а они все не могли оторваться друг от друга. Потом они лежали, усталые, и она снова, уже погружаясь в сон, повторяла про себя его имя. Она отдала ему свое сердце.

Теперь и навечно. И нет на земле уголка, куда бы она не поехала, только чтобы быть с ним вместе… Он теснее прижал ее к себе и закрыл глаза, слушая немолчный гул Шанхая.

Глава 14

Они провели неделю в Шанхае, а затем отправились в Пекин. Из Шанхая плыли на пароходе до порта Циндао и провели романтическую ночь в каюте, предаваясь любви и долго еще потом шепчась под тихий рокот волн, ударяющих о бортовую обшивку. Одри даже грустно было оставлять Шанхай, где ее окружало столько чудес. Чарли тоже с успехом провел там запланированные интервью. Теперь ему осталось только несколько дней работы в Пекине, и можно будет начинать долгое путешествие обратно — через Стамбул в Париж и оттуда в Лондон, а там садись за работу, и к концу года, как предусмотрено в контракте, все статьи будут готовы. Его уже тянуло домой, к письменному столу, однако на пути в Циндао, лежа на пароходной койке, он думал не о предстоящей работе, а только о женщине, внушавшей ему такую страсть, какой он не испытывал до сих пор никогда в жизни. Он не мог на нее наглядеться, все в ней было ему по сердцу: и нежная шелковистая кожа, и медно-рыжие густые волосы, хотелось не отрывать взора от ее глаз и губ, от ее щедрых губ… весь ее облик возбуждал в нем восторг, и не было, кажется, ничего, чего бы он для нее не сделал.

— Ты правда поедешь со мной в Сан-Франциско познакомиться с дедом? — шепотом спросила она его в ту ночь. Он высказывал раньше такое намерение. А она уже со страхом думала о возвращении домой. Мысль о предстоящей разлуке была ей невыносима.

— Я приеду, если можно, потом… когда кончу работу.

Пекин поразил Одри. Он оказался совсем не похожим на развратный, пресыщенный Шанхай. Пекин — это воплощенная история. Восемьсот лет он был столицей Китая — здесь когда-то правил прославленный хан Кублай; стоя на огромной площади Тяньаньмынь, потрясенная Одри смотрела сквозь слезы восторга на изогнутые золоченые крыши Запретного города, где в течение многих лет находился императорский дворец Миньской и Чаньской династий. Часами бродила она и вокруг храма Неба, целиком выстроенного из дерева без единого гвоздя. Он произвел на нее самое большое впечатление. От площади Тяньаньмынь до храма Неба было всего пять кварталов, и Одри без устали расхаживала там, стараясь не выставлять напоказ фотоаппарат, который пугливые детишки по-прежнему считали «чертовой коробочкой», и незаметно снимала, снимала, снимала…

После Летнего дворца они посетили Миньские усыпальницы в долине Мин. Вдоль центральной аллеи, ведущей к гробницам, тянулись в два ряда массивные скульптуры животных — коленопреклоненные верблюды, ревущие львы, леопарды, приготовившиеся к прыжку, — и двенадцать человеческих фигур, среди них полководцы Миньской династии. И снова от грандиозности всего ансамбля, фантастической красоты и продуманности мельчайших деталей у Одри перехватывало дыхание и на глаза то и дело навертывались слезы. Но самое сильное впечатление произвела на нее Великая Китайская стена. Одри стояла и смотрела как зачарованная. Неохотно сели они вечером в поезд и поехали обратно в Пекин. Одри всю дорогу, всего какой-то час с небольшим, молчала, и только на вокзале, заглянув ему в глаза, произнесла:

— Этот день я никогда не забуду. Запомню на всю жизнь Великую Китайскую стену.

Она так и не уснула в ту ночь, и под утро, когда услышала, как Чарльз зашевелился, перебралась на его койку. Он принял ее нетерпеливо и жадно, но лишь только он разжал объятия, она снова погрузилась в задумчивость. Мысли Одри витали где-то далеко. Ей непременно надо было побывать еще в одном китайском городе — Харбине. Она читала о тех местах в книге, — в отцовской книге, само собой.

— Мы сможем съездить в Харбин? — шепотом, спросила она у Чарльза.

Ей вспомнились фотоальбомы отца. В молодости он бывал в этом городе. И говорил, что Харбин ему понравился больше Шанхая, но почему, Одри забыла, она ведь тогда была маленькой, и теперь ее тянуло съездить и посмотреть все своими глазами. Еще одна мечта, доставшаяся дочери в наследство, от отца.

— Ты в самом, деле хочешь там побывать. Од? — Чарльз задал вопрос без особого воодушевления. — Нам ведь уже пора в обратный путь.

— Чарльз, но я, может быть, больше никогда не попаду в эти места! Харбин так много для меня значит.

— Почему? Просто потому, что там побывал твой отец?

Одри… любимая, ну будь же благоразумна.

Неожиданно ее глаза наполнились слезами. Причинять ей боль — этого Чарльз никак не хотел. Он сделал еще одну попытку убедить Одри:

— Это далеко на севере, там сейчас должны быть ужасные холода. Я заезжал туда в ноябре три года назад, и температура воздуха была ниже нуля, а у нас с тобой нет теплых вещей на случай мороза.

Это звучало не слишком убедительно. Одри не сдавалась.

— Все, что нужно, можно купить здесь, — возразила она. — Да там и не должно быть так уж холодно. Чарли, пойми, я должна взглянуть на Харбин.

Подобрать в Пекине теплые вещи по размеру европейцам оказалось не так-то легко. В Шанхае это было бы проще. Но у них не осталось выбора. Брюки, купленные Одри, едва доставали ей до щиколоток. Зато меховой жакет и шерстяные чулки пришлись вполне впору. И удалось подобрать мужские ботинки по ноге. Чарльзу повезло меньше. Но он сказал, что за одни сутки не замерзнет и в том, что удалось приобрести.

Утром они сели в поезд и отправились по Китайско-Восточной (принадлежащей Японии) железной дороге за семьсот миль к северу через Маньчжурскую равнину. По расписанию они должны были прибыть в Харбин через восемнадцать часов, но поездка отняла больше двадцати шести часов из-за бесконечных остановок, задержек — на каждой остановке японцы обыскивали все вагоны. Наконец, ближе к полудню второго дня, поезд прибыл на Харбинский вокзал. Первое, что они увидели на перроне, были трое пухлых румяных детишек под призором русских нянек, несколько роющихся в снегу собак и костер, над которым грели руки мужчины в маньчжурской одежде. Они курили трубки и о чем-то неспешно беседовали. Поблизости стояла конная пожарная телега. В воздухе чувствовался запах дыма, и лошади были взмыленные, с пеной на мордах, очевидно, утром где-то поблизости был пожар.

Чарльз и Одри взяли такси и подъехали к отелю «Модерн», но там не оказалось свободных мест, и им порекомендовали гостиницу по соседству. Постояльцев здесь не видели уже несколько месяцев, и старичок за стойкой им очень обрадовался.

Радушный и на редкость словоохотливый, он взахлеб рассказывал про наводнение 1932 года и поместил молодых людей в одну из двух комнатушек, предназначенных для приезжих. Одри вся лучилась от счастья, Чарльз сказал:

— Согласись, что многое в Харбине скорее похоже на Россию, чем на Китай.

И действительно, повсюду на улицах слышалась русская речь Среди жителей города было много русских. Да и до русской границы отсюда совсем недалеко, всего каких-то двести миль Чарльз, невесело усмехнувшись, спросил:

— Может быть, отсюда ты теперь захочешь в Москву?

— Нет, не захочу. И пожалуйста, не дуйся, Чарльз. Я очень рада, что мы выбрались сюда и теперь я увижу Харбин.

И в самом деле, виды зимнего города напоминали рождественские открытки. Однако у Чарльза, увы, настроение было совсем не праздничное. Он погрозил ей пальцем и решительно сказал:

— Завтра мы едем обратно в Пекин. Договорились?

— Договорились. Но в таком случае я хочу за сегодняшний день получше осмотреть город. Мой фотоаппарат у тебя?

Он протянул ей аппарат, заряженный новой пленкой. Одри сняла с крючка свой толстый стеганый жакет. К сожалению, для такого мороза и он был недостаточно теплым.

— Куда теперь? — спросил Чарльз со страдальческой миной. — Как я понимаю, расписание пыток уже составлено на весь день?

Одри всегда четко знала, чего хочет. В разговорах старичка за стойкой прозвучало название Хулань — по его словам, туда стоило съездить. До Хуланя от Харбина миль двадцать, но можно нанять шофера, доставившего их на своем стареньком авто с вокзала в гостиницу. Одри рассказала об этом Чарльзу. Он простонал;

— Неужели нельзя посидеть в гостинице? Кажется, для одного дня мы уже достаточно наездились.

Одри досадливо поморщилась.

— Хорошо, можешь оставаться. Я приеду к ужину.

— А как насчет обеда?

С видом обиженного ребенка он потащился вслед за Одри в прихожую. Но в дверях кухни немедленно возникла жена старичка — хозяина гостиницы — и зазывно помахала им рукой.

Она накормила их горячим супом, который назывался «борщ», к нему были поданы пирожки с мясом. После такого обеда Чарльз окончательно смягчился. Они шли, по улицам, разыскивая такси, на котором приехали в гостиницу. Одри смотрела по сторонам и улыбалась от удовольствия. На домах висели вывески, китайские вперемежку с русскими, но в целом Харбин больше походил на европейский город, чем на азиатский. Здесь, как в Шанхае, повсюду слышалась многоязыкая речь французская, русская, меньше английской, китайская — и маньчжурский диалект, и кантонский. А как забавно были одеты жители Харбина! Все в меховых шапках и кургузых пальтишках. И, казалось, у всех идет дым изо рта.

Наконец они нашли то, что искали. Однако владелец такси предупредил, что шоссе возле города перекрыто и по прямой до самого Хуланя не проедешь. Поэтому она свернули и поехали по извилистым заснеженным проселкам, мимо живописных деревенских домиков и многочисленных хозяйственных пристроек.

Шофер объяснял, как здесь выращивают сою. Через полчаса показалась маленькая каменная церковь. Одри поинтересовалась, чья она. Шофер ответил, что французская, и как раз когда он это говорил, на дорогу выбежала девочка-подросток в тонком шелковом платье и стала махать, чтобы они остановились. Одри сначала почудилось, что она босиком, но вблизи оказалось, что на ногах у нее синие полотняные тапочки без задников, стопы ее, хоть, по-видимому, никогда не были спеленуты, все-таки выглядели крошечными. Возбужденно вскидывая руки и указывая на деревянное строение рядом с церковью, девочка что-то взволнованно втолковывала шоферу на незнакомом для Одри и Чарльза диалекте.

— О чем она просит? — спросила Одри, наклонившись вперед к шоферу; она чувствовала, что это юное существо охвачено страхом. Шофер обернулся и, пожав плечами, ответил:

— Она говорит, бандиты убили двух монахинь, которые заведовали детским приютом. Монахини не позволили бандитам спрятаться в церкви. — Он говорил по-английски, с трудом подбирая слова, а девчушка отчаянно причитала и все время указывала себе за спину на церковь и пристройку. — Женщин надо похоронить, но чересчур холодно. И нужно, чтобы кто-то позаботился о детях.

— А где все остальные? Сколько здесь жило монахинь? — спросила Одри.

Шофер снова нараспев заговорил с девочкой, она торопливо ответила. Выслушав ее, он объяснил своим пассажирам, обращаясь и к Одри, и к Чарльзу (хотя Чарльз не выразил никакого интереса и только сокрушался в мыслях, что согласился на эту злосчастную поездку):

— Она говорит, только две, которых убили. Были еще две, но они месяц как уехали в Шанхай и оттуда в Японию. Еще через месяц приедут две другие им на смену. А сейчас нет никого взрослых. Все дети — сироты.

— Сколько их тут?

Шофер перевел вопрос Одри девочке и, выслушав ее горестный плач-ответ, сообщил:

— Двадцать одна душа. Почти все малютки. Она и ее сестра — самые старшие. Ей четырнадцать, сестре одиннадцать.

И две мертвые монахини в церкви.

Он говорил это спокойно, как ни в чем не бывало. Потрясенная, Одри открыла дверцу и спустила ноги на землю. Но тут Чарльз поймал ее за локоть.

— Куда ты?

— А ты что, думаешь оставить детей на произвол судьбы с двумя мертвыми монахинями? Ради Бога, Чарльз, мы можем хотя бы помочь им навести какой-то порядок, пока кто-нибудь съездит и свяжется с властями.

— Одри, ты не в Сан-Франциско и не в Нью-Йорке. Здесь Китай, вернее — Маньчжурия, Маньчжоу-го, как называют эти земли японцы. Они оккупированы японцами. К тому же тут идет гражданская война, повсюду рыскают бандиты, в стране масса голодных детей, оставшихся без родителей. Они гибнут каждый день.

Как и монахини. И с этим абсолютно ничего нельзя сделать.

Одри посмотрела на него злыми глазами, вырвала локоть и наступила прямо в глубокий снег.

— Ты говоришь по-английски? — медленно и внятно спросила она дрожащую от холода девочку. Та сначала непонимающе вздернула брови, а потом снова забормотала свое, указывая на церковь.

— Да, я поняла. Я знаю, что у вас произошло… — Господи, как ей объясниться с этой девочкой? И вдруг ей вспомнилось, что говорил шофер. Монахини были француженки. — Vous parlez francais?[6].

Одри учила французский в школе, кое-что подзабыла, однако школьных знаний ей, хоть и с грехом пополам, но все же хватило минувшим летом на Ривьере. Девочка, запинаясь, ответила, и Одри пошла за ней к церкви, на ходу пытаясь растолковать, что обязательно постарается помочь. Но к тому, что ей открылось в церкви, Одри оказалась не готова.

Мертвые монахини лежали на полу в полузасохшей луже крови. Одежда с них была сорвана. Их сначала изнасиловали, а затем обезглавили. Дурнота подкатила к "горлу Одри, но тут она с благодарностью ощутила поддержку сильной руки, обхватившей ее сзади. Она обернулась и увидела за собой бледное лицо, сжатые губы Чарльза. Он стал подталкивать Одри и маленькую китаянку к выходу из церкви, прочь от этого страшного зрелища.

— Выходите, выходите скорее, — бормотал он. — Я приведу помощь.

Они вышли из церкви на воздух, но девочка сразу же потянула Одри к деревянной пристройке. Едва переступив через порог, она оказалась в окружении детей четырех-пяти лет. Малыши смотрели на нее снизу вверх, серьезно, вопросительно, некоторые тихо плакали. Двое или трое выглядели чуть постарше, а было несколько совершенных крох, только-только научившихся ходить. Одри смотрела на них, потрясенная. Что теперь с ними будет? Четырнадцатилетняя девочка с младшей сестренкой не управится с такой оравой, а ведь они остались совсем без взрослых, если не считать единственного методистского пастора в городе, да и тот, как выяснилось, находился сейчас в поездке по дальним деревням, и его ожидали обратно не раньше чем через несколько недель. Одри повернулась к старшей девочке испросила, к кому они могут обратиться за помощью. Но в ответ та лишь посмотрела испуганными, расширенными глазами и покачала головой. И, запинаясь, объяснила по-французски, что никого нет, помощи просить не у кого.

— Но должен же кто-то быть? — не отступалась Одри, повторяя вопрос таким тоном, каким почти пятнадцать лет отдавала распоряжения по хозяйству в доме деда.

Девочка покачала головой и сказала, что приедут две монахини, но только в следующем месяце.

— Novembre[7], — повторила она несколько раз. — Novembre.

— А пока как же?

Та развела руками и оглянулась на столпившихся вокруг них малышей. Девятнадцать детей, не считая ее самой и ее сестры.

«Накормлены ли они?» — поневоле подумалось Одри. Трудно сказать, как давно убиты монахини, а дети, кроме двух сестер, еще совсем маленькие и беспомощные. Одри спросила, давно ли они ели. Оказалось, что вчера.

— Где у вас кухня?

Одри пошла за старшей девочкой и очутилась в маленькой опрятной кухоньке. Там имелась простая, но удобная плита, необходимая утварь и даже холодная кладовка. В приютском хозяйстве оказались две молочные коровы, коза, куры, большой запас риса и сушеные фрукты с прошлого лета. Нашлось немного вяленого мяса в хорошем состоянии и целая шеренга банок с консервами, которые успели заготовить осенью монахини. Одри сразу же энергично взялась за дело, приготовила на всех яичницу, дала каждому по тонкому ломтику хлеба, кусочку козьего сыра и по горстке сухого урюка. Малышам давно не доставалось такого угощения, и они глядели на Одри с немым восторгом.

Она уже прибиралась в кухне, когда вошел Чарльз. Лицо его было мрачным, ладони и брюки перепачканы кровью.

— Мы завернули тела в мешковину и вынесли в сарай Шофер привезет из города кого-нибудь из официальных лиц, они заберут трупы. А мы на обратном пути свяжемся с французским консулом.

Вид у него был измученный и подавленный. То, с чем пришлось ему здесь иметь дело, потрясло его. Одри тихо протянула ему тарелку с хлебом и сыром, заварила чай и поставила настаиваться на плите. Чарльз пожалел, что не нашлось чего-нибудь покрепче, хотя бы рюмки коньяку. Ему сейчас очень кстати пришелся бы глоток спиртного.

— Кто-то должен сюда приехать смотреть за детьми, Чарльз, — сказала ему Одри. — Две другие монахини, как я поняла, уехали в Японию, а в ноябре приедут другие им на смену. Но сейчас нет никого, кто бы взял на себя заботу о детях Чарльз кивнул на двух старших девочек.

— Какое-то время они смогут о них заботиться.

— Ты смеешься? Одной четырнадцать, другой одиннадцать. Им не под силу ухаживать за девятнадцатью малыми детьми. Они тут со вчерашнего дня не кормлены.

Чарльз взглянул на нее с тревогой.

— К чему ты это говоришь?

Она твердо встретила его взгляд.

— К тому, что кто-то должен приехать, чтобы заботиться о детях.

— Это я понял. Тут все ясно. Ну а пока?..

— Поезжай в город и свяжись с консулом, пусть пришлет кого-нибудь.

Она проговорила это ровным, решительным тоном, который Чарльзу очень не понравился. Он опасался, что ее намерения, когда он их узнает, понравятся ему еще меньше. И он не ошибся.

— А где будешь ты, пока я стану связываться с консулом?

— Здесь, с детьми. Чарли, нельзя же их бросить одних.

Это просто невозможно. Ты погляди, они ведь совсем малютки.

— О Господи! — Чарльз со стуком поставил тарелку на стол и зашагал по комнате. — Я так и знал, что ты к этому клонишь! Послушай, тут, или где-то совсем поблизости, идет война, черт возьми! Японцы ввели оккупационные силы, коммунисты подняли бучу. Ты американка, я британский подданный, все, что здесь творится, не имеет к нам никакого отношения, и если местные бандиты убили каких-то двух француженок, это, черт подери, абсолютно нас не касается. Мы вообще сюда не должны были соваться. Если бы не твое упрямство, мы бы сейчас уже были в Шанхае и завтра поутру выехали бы на Запад.

— Но мы, черт подери, не в Шанхае, нравится тебе это или нет. Мы в Харбине, и здесь находятся два десятка детей, все сироты, брошенные на произвол судьбы, и ни живой души, черт возьми, чтобы о них позаботиться! И я от них не уеду, пока здесь не появится кто-нибудь еще. Чарли, ведь они погибнут!

Они даже прокормиться сами не смогут.

— Да тебя-то кто над ними поставил?

— Кто? Не знаю. Бог! А что, по-твоему, мне надо делать?

Сесть в машину и уехать? А про них забыть? Я останусь, пока не придет помощь. И хватит тебе тут рассиживаться, поезжай скорее в Харбин, возьми консула за бока.

Пока он отсутствовал, Одри уложила маленьких спать, некоторых покормила с ложечки, получше убралась в кухне и сходила с двумя старшими посмотреть, как они будут доить коров.

Приютское хозяйство, как видно, поддерживалось надлежащим образом. У Одри немного отлегло от сердца. А тут и Чарльз возвратился. Но, как только он вылез из машины, Одри сразу поняла, что настроение у него мрачное. Что такого мог сказать ему консул? Долго гадать не пришлось. Хлопнув автомобильной дверцей, Чарльз прошел в дом и предстал перед Одри. Губы у него были сжаты.

— Ну что?

Одного этого короткого вопроса ему было довольно, чтобы понять, что она все так же твердо будет стоять на своем.

— Он сказал, что деятельность католической церкви не входит в его юрисдикцию и ответственности за монахинь он не несет. У него с ними все время одни неприятности. Он еще два года назад направил им предписание покинуть страну. Завтра или послезавтра от него приедут забрать трупы, но ответственность за сирот он брать на себя отказывается. По его мнению, приют следует, как он выразился, распустить.

— Распустить? Как он это себе представляет? Вытолкать детей на снег и пусть умирают?

Одри никогда еще не разговаривала с ним так враждебно.

— Не знаю. Может быть. Или раздать их местным жителям. А Ты что собираешься делать? Усыновить их?

— Да не будь ты таким тупицей, Чарли! Уехать от детей я не могу.

— Как это — не можешь?! — Он уже кричал, потеряв всякое самообладание. — У тебя нет другого выбора, черт возьми!

Тебе все равно придется уехать! Придется! Нам надо возвращаться. Я должен закончить свою работу, тебя ждут в Штатах… Что ты будешь делать в Харбине с кучей сирот?

— А ты что предлагаешь?

— Я полагаю, надо отыскать в городе другую церковь и перевезти детей туда. Не может же во всем Харбине быть только одна церковь!

Лишь бы как-нибудь увести Одри отсюда и вернуться в Шанхай! Чуяло его сердце, что не надо было сюда приезжать.

Одри, окруженная детьми, отнеслась к его предложению одобрительно:

— Прекрасно! Ты поезжай в город, а я останусь с ними здесь. Если ты привезешь кого-нибудь, кто возьмет их, мы сможем уехать. Или сами перевезем их партиями на такси.

Чарльз чуть в голос не застонал. Дело стало за малым: он должен отыскать в городе церковь, где согласятся приютить сирот. Это и в центре Филадельфии непросто было бы сделать, а уж на окраине Харбина и подавно. Будь проклят тот час, когда он согласился поехать в Харбин! Чарли проглотил чашку зеленого чая и пошел за шофером. Он приступил к поискам церкви, где примут под опеку два десятка подкидышей.

Во время его отсутствия Одри не тратила время впустую — она поменяла маленьким подгузники, приготовила на ужин рис с сушеным мясом, суп и постаралась восстановить прежний порядок в этом хорошо организованном сиротском приюте, служившем детям домом. Старшая девочка попыталась объяснить Одри по-французски, что произошло: коммунисты время от времени спускаются с гор и приходят в церковь, кое-кто из местных маньчжуров тоже прятался здесь, с тех пор как два года назад сюда пришли японцы и повсюду рыщут бандиты, убивают людей. Лин Вей, так звали девочку-подростка, рассказала Одри на ломаном французском языке, что ее родителей и троих братьев убили японцы. Из всей их семьи в живых остались только она и ее младшая сестра Синь Ю, и монахини взяли их в приют, хотя остальные дети здесь гораздо моложе. Девочки оказались прилежными помощницами, покойные монахини позволили им остаться здесь.

— А есть в Харбине еще церкви, где ваши монахини имели друзей? — по-французски спросила Одри.

Девочка покачала головой и объяснила, что больше монахинь в Харбине нет.

Она не ошиблась. Чарльз вернулся ночью, дети спали, только две старшие девочки тихонько шушукались в уголке. Вид у него был измученный и взгляд безнадежный.

— Никого не нашлось, Од. Я заехал в каждую городскую церковь, справлялся у хозяев нашей гостиницы. Эти монахини здесь держались особняком, ни с кем не общались, и во всем городе нет никого, кто готов был бы взять теперь на себя заботу об их подопечных.

Одри и Чарльз видели на улицах Шанхая голодных побирушек трех и четырех лет от роду, но Чарли тоже переживал, как бы здешние малыши не оказались на улице. Он просто не знал, как выйти из этого ужасного положения, в которое они с Одри лопали здесь, в далекой, чужой стране. — Он с тоской смотрел на Одри, уставший, промерзший, целый день не евший.

— Не знаю, что и сказать, Од.

В полном унынии он присел на деревянную скамью. Взгляд Одри смягчился. Она ласково взяла его за руку.

— Спасибо, что ты приложил столько стараний, Чарльз. — Ситуация действительно складывалась отчаянная, все их попытки найти выход ни к чему не привели. — Может быть, захватим их в Шанхай и попробуем пристроить там?

— А если никто не согласится их взять? На улицах полно брошенных детей. Ты же сама видела. А оставить их одних в Шанхае ничуть не лучше, чем здесь, разве что там не так холодно. Но зато здесь у них по крайней мере есть крыша над головой и запас продуктов на какое-то время, к тому же обстановка привычная. Сомневаюсь, что японские оккупационные власти отпустили бы их с нами. Японцы очень щепетильны в таких делах: кто едет, куда, с кем? Особенно если такая большая группа.

У Одри снова гневно сверкнули глаза. Она ходила взад-вперед по чистой кухоньке.

— Ах, щепетильны? Почему же они тогда не берут на себя заботу о сиротах? Постой, а если послать телеграмму в главный монастырь этого ордена? Может быть, оттуда пришлют кого-нибудь на помощь.

— Да, это мысль. Вот только… как скоро можно ждать ответа? Пусть что-нибудь устроят тут, пока прибудет подмога.

Или временно направят сюда кого-то из своих, кто живет поблизости. — Чарльз воодушевился. — Поедем утром на вокзал и отправим телеграмму.

Телеграмма, которую Чарльз утром отправил — Одри и Лин Вей старательно перевели ее на французский, отчего она хотя и утратила изящество английского оригинала, все же вполне вразумительно доводила суть дела до сведения монахинь во Франции, — имела такой вид: «Прискорбием сообщаем, что монахини, заведовавшие приютом Святого Михаила Харбине, Китай, убиты бандитами, приюте остался двадцать один ребенок, нужна немедленная помощь; сообщите, как быть». Чарльз подписался своей фамилией и без всяких сведений о себе указал только в качестве обратного адреса Харбинский городской телеграф.

Два дня они ждали ответа из Лиана. Одри ухаживала за детьми, а Чарли мерил шагами кухню. Он уже объявил, что, будет ответ или нет, все равно — через сутки они уезжают из Харбина, даже если ему придется силком тащить Одри на вокзал.

Но ответ в конце концов все же прибыл. Однако не принес никакого решения. Чарльз вернулся со станции чернее тучи и протянул Одри телеграмму. Он понимал, что ему предстоит выдержать, но был готов на все. Так или иначе, они уезжают.

В телеграмме значилось: «Сожалеем. Никакой возможности оказать помощь ранее конца ноября. Наши сестры в Японии борются с эпидемией среди своих подопечных. Приют в Линцзине с сентября закрыт. Мы вам направим подмогу в конце ноября. Благослови вас Бог». И подпись: «Мать Андреа».

Прочитав это сообщение, Чарльз от злости чуть не бухнул кулаком об стену. Если солгать Одри и сказать, что подмога обещана в ближайшие дни, она, наверное, захочет остаться и передать детей из рук в руки. Да и не дурочка она, ее не обманешь — попросит показать телеграмму. Так что ближе к полудню телеграмма уже была у нее в руках. Серьезная, озабоченная, она прочитала французские строчки.

— Что же нам делать, Чарли? — взволнованно спросила Одри, заглядывая ему в глаза.

Что на это ответить? Он глубоко вздохнул, отлично понимая, какой трудный бой предстоит ему выдержать.

— Я думаю, тебе надо смириться с необходимостью поступить не так, как тебе хочется.

;. Она нахмурилась, но Чарльз предвидел, что она будет возражать, и приготовился опровергнуть ее доводы.

— Как я должна тебя понимать?

— А так, что нравится тебе это или нет, а придется уехать, Одри. У них есть крыша над головой. Есть запас продуктов на какое-то время. И кто-нибудь найдется, кто пожалеет сирот.

Ведь это только на месяц. В ноябре приедут монахини.

— — А если их что-то задержит? Если они вообще не приедут? Если их тоже убьют по дороге?

— Это маловероятно.

— И мой отъезд тоже.

— Старшие смогут присмотреть за маленькими; — с отчаянным упорством произнес Чарльз. Одри смотрела ему прямо в глаза так твердо и решительно, что ему стало страшно. Не мог же он, в самом деле, оставить ее в оккупированной японцами Маньчжурии. Достаточно вспомнить судьбу французских монахинь. При одной мысли об этом он весь похолодел. И, не выбирая слов, Чарльз напомнил о них Одри.

— Я могу сама за себя постоять.

— Вот как? Давно ли?

— Всю жизнь, Чарли. Я с одиннадцати лет живу без родителей.

— Ты с ума сошла? Ты живешь в цивилизованном американском городе, в доме деда, со слугами и в полном комфорте. И ты вообразила, что приспособлена к борьбе за существование в Маньчжурии, где вокруг затаились коммунисты, где повсюду японцы и всякие бандиты и никому нет никакого дела до того, останешься ты жива или умрешь?

— А маленькие дети, по-твоему, приспособлены к жизни без взрослых?

Голос ее задрожал. За прошедшие дни она уже успела привязаться к этим малышам, двое постоянно состязались за право сидеть у нее на коленях, а один всю минувшую ночь проспал, прижавшись к ней, у нее в кровати — к большому огорчению Чарльза. И старшие девочки, Лин Вей и Синь Ю, такие милые, заботливые, доверчивые. Разве Одри может их бросить на произвол судьбы? Она снова обратила взгляд на Чарлкаа, теперь исполненный муки.

— Знаю, дорогая… Знаю… Ужасно, что мы вынуждены их оставить. Но ничего нельзя сделать. Страна вся переполнена людскими страданиями, голодом, беспризорными детьми. Мы бессильны что-либо изменить. То же самое и здесь.

— Я не могу их оставить, Чарли. Это совершенно невозможно. Пусть даже придется пробыть здесь целый месяц, пока не приедут монахини.

У Чарльза сжалось сердце. Он понял, что она не отступит.

И он ничего не может с ней сделать. Она не ребенок. И не восемнадцатилетняя барышня, чтобы распоряжаться ею и приказывать. Она живет своим умом. Чарльзу опять стало страшно.

Как ему быть, если она откажется сейчас уехать из Китая?

— Ну а что, если их придется ждать полгода, Од? Ведь и так может статься. Политическая ситуация может настолько ухудшиться, что французы решат совсем отказаться от этого приюта, и тогда ты застрянешь здесь на годы.

Это была страшная мысль даже для Одри. Но все равно, раз она решила, значит, так и будет. Она не бросит сирот на произвол судьбы.

— Наверно, придется рискнуть, — пожала она плечами, отвечая на его вопрос и пряча свои страхи под маской шутливого безразличия.

Чарльз смотрел на нее с ужасом. Он чувствовал, что в их отношениях происходит нечто непоправимое.

— Одри, прошу тебя… — Он обнял ее, прижал к себе и ощутил, что она вся дрожит. Ну конечно же, ей страшно остаться здесь одной. Но он не согласен сидеть и ждать еще целый месяц, а может быть, два месяца, а может быть, год. Ему необходимо через несколько недель быть в Лондоне.

— А как же мы? Наши отношения? Или они тебе безразличны?

— Конечно, нет. — Она словно бы даже обиделась. — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю.

Они действительно по-настоящему любили друг друга. И до сих пор между ними не возникало непреодолимых разногласий.

Но теперь оба оказались бессильны.

— Простишь ли ты меня когда-нибудь, если я останусь здесь? — спросила Одри. Голос ее дрогнул.

— Правильнее было бы спросить, прощу ли я себя. Я не могу оставить тебя в Маньчжурии одну, Од. Не могу! — В порыве отчаяния он ударил кулаком в ладонь. — Неужели ты не понимаешь? Я тебя люблю. Я тебя здесь не брошу. Но задерживаться надолго для меня невозможно. У меня подписан договор. И подходит срок сдачи трех работ. Для меня это дело очень серьезное.

— И для этих детей, Чарли, дело тоже очень серьезное.

Речь идет об их жизни. Бандиты могут прийти и убить их — Бандиты сирот не убивают.

Чарли сказал и осекся. И он и она знали, что это правило не повсеместно. В Китае оно не действует.

— И японцы могут с ними расправиться. И вообще, мало ли что может случиться. Ничего не поделаешь, обстоятельства сложились так, что раз ты не можешь здесь задержаться, значит, тебе придется, по-видимому, разлучиться со мной. Но ты должен понять, Чарли, что в этой ситуации мне принадлежит право свободного выбора, Я взрослый человек и решения принимаю сама, как в Венеции, когда я села в твой поезд, и в Стамбуле, когда я решила отправиться с тобой в Китай. Вот и здесь я решаю сама… И что со временем я вернусь к деду, это тоже мое решение. Значит, такая у меня судьба… — На минуту Одри отвернулась. — Я только мечтаю об одном.

— она уже не сдерживала рыданий, — ..мечтаю, чтобы наши судьбы оказались общими. Но сейчас это неосуществимо. — Она обратила к Чарльзу полные слез глаза. — Тебе придется оставить меня здесь, Чарли. Ради детей. — И добавила фразу, до глубины души потрясшую Чарльза:

— Что, если бы кто-нибудь из этих детей был наш, твой и мой? И кто-то Мог его спасти, но не спае?

— Если бы у нас был ребенок, я бы ни на шаг не отпустил тебя от себя, — сказал Чарли с такой горячностью, что Одри улыбнулась. Он вдруг озабоченно спросил:

— А что, есть такая вероятность?

После Стамбула он об этом не беспокоился: Одри научилась вычислять опасные дни и предупреждала его, когда им следовало воздержаться от близости. Ни он, ни она не хотели ребенка, пока еще не все улажено, но сейчас, когда Одри так сказала, он подумал, и уже не в первый раз, а вдруг?

— Нет. — Она покачала головой. — Вряд ли. Но ты представь себе… представь себе, что это твои дети. Как бы ты отнесся ко мне, если бы я их бросила?

Он усмехнулся ее наивности. Она совсем не понимала Востока. И хорошо, что не понимала.

— Ты в Китае, Одри. Почти все эти дети брошены или проданы за мешок риса родителями, которые не в состоянии прокормить их и поэтому вынуждены их продать или просто оставить умирать с голоду.

Одри чуть не стало дурно от этих слов. Она покачала голодной, не допуская такой мысли.

— Я не могу обречь детей на гибель.

— А я не могу здесь дольше оставаться. Что будем делать?

— Ты поезжай, Чарльз, возвращайся в Лондон, как было запланировано. А я еще немножко здесь побуду, пока не приедут монахини. И поеду домой через Шанхай и Иокогаму. Может быть даже, к тому времени, когда я доберусь до дому, ты уже освободишься и сможешь приехать в гости в Сан-Франциско.

— Ты так говоришь, как будто это пустячное дело. Но, черт возьми, вдруг с тобой что-нибудь случится? — Он содрогнулся от этой невыносимой мысли.

— Ничего со мной не случится. Все а руках Божьих. — " Впервые До дня их знакомства Чарльз услышал от нее такие слова и был очень растроган. До сих пор нечто подобное он слышал только от Шона, а Шон…

— Я, по-видимому, не так полагаюсь на Бога.

— Надо полагаться, — спокойно ответила Одри. — Я еще, может быть, успею вернуться к Рождеству. Монахини должны приехать в конце ноября, и за месяц, если повезет, я доберусь до дома.

— Ты не в своем уме, Одри! Ты рассуждаешь совершенно нереалистично. Тут тебе не Нью-Йорк, тут Китай. Планировать заранее ничего невозможно. Я же тебе сказал, пока приедут монахини, может миновать не один месяц.

— Ничего не поделаешь, Чарли. — Глаза ее снова наполнились слезами. Она устала препираться с ним. — Иначе поступить я не могу.

И вдруг она разрыдалась. Он обнимал ее, пытался утешить.

— Одри, ну не надо… милая… я тебя люблю… Ну пожалуйста, любимая, опомнись, поедем со мной.

— Не могу.

Влажными от слез глазами она посмотрела ему в лицо, и он прочел в ее взгляде такую непреклонность, что понял: уговоры бесполезны.

— Это твое окончательное решение? — со вздохом спросил Чарли. Сердце у него горестно сжалось.

Да, она решила. Разубедить ее невозможно. Она остается.

Последнюю ночь, что они провели вместе, ни ему, ни ей не дано будет забыть никогда. Одри тихонько задвинула дверь стулом, и до самого утра они в холоде ночи предавались любви, а под конец уже просто лежали, крепко обнявшись, и оба плакали.

Он так не хотел с ней расставаться, и она так не хотела отпускать его одного! Но каждый должен был исполнить свой долг.

Утром, оставив за старшую Лин Вей, она отправилась провожать Чарльза на вокзал. Они стояли на перроне бок о бок, в купленных в Пекине странных одеждах, и когда поезд, с одышкой попыхивая, втянулся под крышу вокзала и встал, Чарльз в последний раз обратил к ней взгляд, полный слез, не в силах выговорить ни слова.

— Я люблю тебя, Чарли, и всегда буду любить, — сквозь плач с трудом выговорила она. — До скорой встречи.

Но даже на ее собственный слух это прозвучало как пустые слова.

— Поклонись от меня Вайолет и Джеймсу.

Он не смог ответить, у него стоял комок в горле. Он просто обхватил ее и не отпускал до самой последней минуты, когда уже послышался певучий голос дежурного по вокзалу, слова которого были им непонятны, но смысл совершенно ясен. Чарльз вскочил на подножку, вагон покатился, а она только видела, что он стоит, держась за поручень, и протягивает к ней руку. Как бы он хотел втянуть Одри на подножку и увезти с собой! Но Одри не Сдвинулась с места, она не утирала слез, градом катившихся по ее лицу, только махала ему, и он тоже на прощание махал ей свободной рукой, и по его лицу тоже текли слезы.

Глава 15

В Харбине с каждым днем становилось все холоднее, уже нельзя было оставить снаружи ни воду, ни молоко — все сразу замерзало. Для любых домашних нужд и воду, и молоко приходилось оттаивать. Дети почти не выходили из дому, и Одри, казалось, никогда не испытывала такого холода. Ноябрь уступил место декабрю, а монахини все не появлялись. Чарли оказался прав. Здешняя жизнь была совсем не то что привычная для Одри упорядоченная жизнь в Штатах. Ничего не происходило вовремя, по заранее задуманному плану.

Все это время Лин Вей носила широкую просторную одежду, но в один прекрасный день Одри вдруг заметила, что живот ее главной помощницы стал округляться. В середине декабря Лин Вей, со слезами на глазах, понурив от стыда голову, призналась Одри, что «ложилась с японским солдатом». Она просила Одри не говорить сестре, хотя долго ее секрет сохранить было уже невозможно. По словам Лин Вей, это произошло не то в июне, не то в мае, и, следовательно, родов можно было ожидать в феврале или марте. Одри, прикинув сроки, глубоко вздохнула. Хорошо бы к этому времени уже приехали монахини, а она была бы на пути к дому. За эти два месяца Одри написала пять или шесть писем Чарльзу и одно длинное, красочное повествование о своих приключениях деду, где просила у него прощения за такое долгое отсутствие, обещала, что это никогда больше не повторится, и благодарила за то, что он ее все-таки отпустил.

Но, давая обещание не уезжать больше из дому, Одри думала о Чарльзе и гадала, когда же они снова окажутся вместе. Она ни на минуту не раскаивалась в том, что между ними установились такие близкие отношения. Он для нее единственный. Никого другого она любить не могла бы и никогда не полюбит. В глубине души она твердо верила, что они в конце концов окажутся вместе, какие бы ни возникали трудности и препятствия к этому.

Одри думала о Чарльзе, и сердце ее пело, на губах начинала играть улыбка. Она по-прежнему носила, не снимая с пальца, его кольцо.

Потом в один прекрасный день Одри вдруг спохватилась, что скоро Рождество. В сочельник она пела детям рождественские песни, а они сидели вокруг и удивленно таращили на нее раскосые глазки. Только Лин Вей и Синь Ю знали «Тихую ночь», но пели все по-французски. Правда, малышам было безразлично, на каком языке поют старшие, они восторженно слушали. В тот вечер Одри, укладывая малышей спать, особенно нежно укрывала их одеяльцами и каждого, прощаясь, наградила материнским поцелуем. Трое из них последние недели сильно кашляли, и Одри очень беспокоилась за них, ведь у нее не было никаких лекарств, а в доме стоял холод. Она взяла на ночь двоих к себе в постель, они беспрестанно кашляли у нее под боком, но она старалась согреть их теплом своего тела, и к утру одному из них стало заметно лучше. Зато другой проснулся совсем вялый, с покрасневшими глазами. Когда Лин Вей с ним заговорила, он никак не отозвался. Лин Вей со всех ног бросилась к Одри:

— Я думаю… Ши Ва очень плохо. Нужен врач, да?

— Да, да.

Малыш лежал совсем бледный, без кровинки в лице и ловил ртом воздух. Она позвала его по имени — он даже не услышал.

Прикладывая к его лобику полотенце со снегом, Одри ждала, когда вернется Синь Ю с врачом.

Посылать Лин Вей она не решилась — та ведь могла упасть, а в ее положении это было нежелательно.

Ей показалось, что прошли часы, прежде чем возвратилась Синь Ю. С ней пришел маленький длиннобородый старичок в странной высокой шапке. Он говорил на диалекте, совершенно не знакомом Одри, а обе старшие девочки, Синь Ю и Лин Вей, не смел поднять на него глава, они только кивали, слушая, а когда он ушел, в ответ на расспросы Одри заплакали.

— Он говорит… Ши Ва не доживет до утра.

Одри и сама это видела. А еще называется врач! Она надела свою стеганую куртку и меховые боты и вышла на холод с твердым намерением разыскать лучшего в городе русского врача. В конце концов она нашла его дом, но там Сказали, что доктор уехал. Ведь сегодня праздник Рождества, напомнила ей прислуга. Одри умоляла эту женщину передать доктору, когда он возвратится, что его очень просят немедленно приехать к больному в сиротский приют. Передала та или нет, но доктор так и не приехал. В то время в Харбине до умирающего китайского ребенка не было дела никому, кроме родителей, да еще в данном случае — кроме Лин Вей, Синь Ю, Одри и тех детишек, которые доросли уже до того, чтобы понимать, что происходит, когда ночью маленький Ши Ва умирал у Одри на руках и она плакала над ним, как над своим сыном.

В последующие две недели умерло еще четверо детей — от крупа, как считала Одри. Она была бессильна помочь им. Просто с ума сойти! Даже сделать ингаляцию горячим паром, чтобы размягчить душившую больных пленку в горле, и то не было возможности.

Теперь в приюте оставалось только шестнадцать детей, включая Синь Ю и Лин Вей, то есть на самом деле четырнадцать, так как две старшие девочки были скорее помощницы, чем подопечные. У всех было тяжело на душе из-за смерти двух мальчиков и трех девочек, не доживших и до пяти лет. А самому младшему едва исполнился годик, и, держа умирающего малютку на руках, Одри возроптала на Бога. Она поневоле задумалась о том, какая судьба ожидает ребенка Лин Вей, когда ему настанет срок появиться на свет. Что ей, Одри, делать с полукитайским, полуяпонским младенцем? И вообще, как надо поступать с новорожденным? Их тут нередко продают за какой-нибудь мет шок муки. Лин Вей и сама еще почти ребенок, а на вид так ей, пожалуй, можно дать лет девять-десять. Худенькая, слабая, с узкими бедрами, маленькими изящными ручками и милой, приветливой улыбкой. Она рассказала Одри, что познакомилась с отцом ребенка весной, они встречались в церкви, и он часто приходил к ней в приют. Монахиням он понравился. Приносил детям цыплят, даже коза, которая у них есть сейчас, — это его подарок. Ему было девятнадцать лет, и Лин Вей знала, что он по-настоящему ее любит. А потом, в июле, его куда-то перевели.

Она тогда еще не предполагала, что у нее будет ребенок. Где он теперь, она не знает, никаких известий от него не получала.

Совсем как Одри, которая тоже ничего не получала от Чарльза с тех пор, как рассталась с ним в октябре. А ведь прошло уже несколько месяцев, как ни долго идет сюда почта, все-таки хоть одно письмо могло бы, кажется, прийти От деда она несколько дней назад все-таки получила письмо. Он ругал ее за такую эскападу, метал громы и молнии, и если не высказался в том смысле, что домой она может больше не возвращаться, то лишь из опасения, как бы она не поймала его на слове. Читая его гневные строки, Одри так и слышала срывающийся от негодования старческий голос и словно воочию видела, как дрожит водящая пером рука. Она не сомневалась, что эта дрожь, заметная на письме, — от ярости, а не от нездоровья, дед так бушевал, что ей было даже смешно Знакомые ругательства и проклятия были как привет из дома Она села и написала деду длинное покаянное письмо, обещая вернуться скоро, очень скоро, как только приедут монахини, чье прибытие ожидается теперь со дня на день. Она никогда не испытывала таких холодов, как в ту маньчжурскую зиму. Лин Вей она вообще не выпускала из дому, боясь, что холод может вредно сказаться на младенце. Тайна ее положения сама собой раскрылась — большой живот уже невозможно стало скрывать. Младшая сестра, недоуменно таращась на Лин Вей, стала задавать вопросы. И Лин Вей объяснила, что младенец — дар от Бога, как маленький Иисус, о котором рассказывали монахини. На Синь Ю это произвело сильное впечатление. А Лин Вей украдкой спросила у Одри, очень ли это дурно с ее стороны так ответить сестренке? Одри улыбнулась:

— Когда она подрастет, такой ответ ее уже не удовлетворит. Но пока что он, по-моему, годится.

Они обменялись понимающими взглядами, и Одри ощутила легкую зависть.

Глава 16

Письмо, которое Одри отправила на Рождество, Чарльз получил через четыре недели. Он прочитал его, сидя поздно вечером в Лондоне у себя в гостиной. В камине потрескивали горящие поленья, под рукой стояла рюмка с коньяком, и он снова и снова перечитывал грустный рассказ о смерти маленького Ши Ва, сообщение о беременности Лин Вей и дальше слова Одри: «Как бы я хотела, любимый, чтобы это был наш с тобой ребенок… Мне очень жаль, что мы были так осторожны». На свой лад он вполне разделял эти чувства. Он тысячу раз упрекал себя за все: что покинул ее одну в Харбине, не заставил поехать с ним вместе домой, не женился на ней… что оставил ее под властью японцев… оставил ее… оставил… С тех пор он не знал ни минуты покоя. И в конце концов рассказал все Джеймсу. Тот был потрясен.

— И знаешь, что удивительно?.. Ведь Вайолет так и считала тогда летом, что между вами что-то серьезное, а я ей говорил:

«Ты с ума сошла». Моя жена иногда поражает меня, — с улыбкой продолжал Джеймс. — Она почти всегда оказывается права.

Но только ты лучше ей этого не передавай, ., а то с ней никакого сладу не будет.

Чарльз тоже постарался улыбнуться в ответ. Мысль о проницательности леди Вайолет не казалась ему такой забавной.

— Ну и болван же я был, что уехал без нее, — продолжал он убиваться. — Мало ли что там с ней могло случиться! Страшно подумать. Перед отъездом из Шанхая я это уже отчетливо понял. Нет, я был просто не в своем уме.

— У тебя есть свое дело в жизни, Чарльз. — Джеймс был сердечным человеком и всегда умел посочувствовать собеседнику, тем более сейчас, когда они с Чарльзом уютно попивали портвейн у него в клубе, устроившись в тихом углу. — Разве ты можешь позволить себе забраться на целый год в недра Маньчжурии, чтобы ходить за сиротками? Но, признаюсь, Одри меня удивила. Мне казалось, что и она не из таких. Если бы ты мне сказал, что она задержалась для того, чтобы сделать еще серию фотографий, я бы легко поверил. Но ради этого… — Он развел руками и улыбнулся старому приятелю. — С ее стороны это очень благородно — взять на себя ответственность за детишек, разве нет?

— С ее стороны это очень глупо, — хмуро возразил Чарли.

Вайолет, когда вечером муж пересказал ей эту историю, отозвалась о поступке Чарльза не менее резко.

— Что-о? — переспросила она, чуть не сорвавшись на крик.

Джеймс удивленно вздернул брови. — Что он сделал? Бросил ее в оккупированной Маньчжурии? Он что, не в своем уме?

— Но, дорогая, она же, в конце концов, взрослый человек.

И вправе самостоятельно распоряжаться собою. Она вполне сознательно приняла решение.

— Тогда как же он мог уехать? Это ведь он ее туда завез.

Ему следовало задержаться и вернуться вместе с ней.

— Поездка в Харбин — ее затея. А потом она решительно отказалась уехать и оставить детей.

— Еще бы, — сказала Вайолет. Она вполне одобряла поступок Одри. И даже восхищалась ею.

— Он не мог нарушить контракт и пренебречь своими обязательствами! — Джеймс готов был простить Чарльзу что угодно, даже то, чего сам Чарльз себе не прощал.

Чарльз разделял мнение леди Ви и считал себя последним негодяем из-за того, что бросил Одри одну в Китае. Он, писатель, терял власть над словами, как только оказывался перед чистым листом бумаги, вверху которого выводил ее имя: «Моя любимая Одри…» И на этом — все. О чем писать? Что он отчаянно, мучительно раскаивается? Что его новая книга имеет огромный успех? Что весной он приглашен в Индию, а осенью — в Египет? Что леди Ви и Джеймс снова зовут его к себе на будущее лето? Все это такие глупости, такие пустяки. И ему так не хватает Одри. Он уже, кажется, ненавидит эту ее сестрицу Аннабел за то, что та ждет, чтобы Одри растила ее детей, вела ее дом и все за нее делала. Когда же Одри устраивать собственную жизнь? И когда Чарльз сможет снова ее увидеть?

Этот вопрос угнетал его больше всего, и именно это ежедневно перед наступлением ночи толкало его к бутылке с коньяком. Ему отвратительна была собственная пустая постель, когда еще так живы были в памяти ночи с Одри в Венеции, в Нанкине, в Шанхае и бесконечные часы вдвоем на маленьких местных поездах… Он ничего не делал, только работал и думал об Одри, почти нигде не бывал. Леди Ви в конце концов даже перестала упрекать его за отъезд из Харбина, так как видела, что он достаточно терзается и без ее помощи. Он похудел, и в глазах его появилось страдальческое выражение, что всерьез обеспокоило Джеймса.

Вайолет пригласила к обеду Чарльза и его знаменитого издателя Генри Бирдзли. С ним она познакомилась недавно, и он произвел на нее приятное впечатление. Крупный энергичный мужчина с громким голосом и не слишком изысканными манерами, он умел много и занимательно говорить, и супруги Готорн решили, что неплохо будет добавить «свежую струю» в застольную беседу их аристократических знакомых. Бирдзли удивил их тем, что попросил позволения привезти с собой дочь Шарлотту.

Это была привлекательная молодая особа, ухоженная, одетая по последней моде, хотя и не красавица в классическом смысле.

Очень толковая, получившая образование в Америке, в «Вассаре», где специализировалась по американской литературе, она была незаменимой помощницей отца в его делах. Бирдзли явно гордился дочерью. Он был вдов, и Шарлотта, несмотря на то что ей уже было двадцать девять лет, из чего она вовсе не делала секрета, как ни странно, по-прежнему жила в доме отца.

— На самом-то деле мне больше хотелось поступить в юридический институт, — объяснила Шарлотта, отвечая Ви на вопрос, как ей понравилось учиться в «Вассаре», и улыбаясь при этом через стол Чарльзу.

— Но папа был против. Он сказал, что второго юриста ему не надо, но со временем понадобится новый директор издательства.

Отец и дочь понимающе переглянулись. В издательских кругах было известно, что Бирдзли готовит дочь на эту должность, и Чарльзу уже случалось с ней встречаться по делу. Но в основном дела с ним вел сам Бирдзли, и в тот вечер Чарльз впервые имел возможность наблюдать Шарлотту в нерабочей обстановке. Умная, толковая, приятная в общении, и от проницательного взгляда леди Ви не укрылось, что Шарлотта питает к Чарльзу определенный интерес.

— Ради Бога, Ви! — неодобрительно покачал головой Джеймс, когда вечером перед сном жена поделилась с ним своими наблюдениями. — Тебе вечно мерещится всякая романтика.

— А разве я когда-нибудь ошибалась? К тому же на этот раз ни о какой романтике речи нет.

— Объясни.

Джеймсу всегда было очень интересно разговаривать с Ви.

Они уже давно были не просто муж и жена, но и самые близкие друзья.

— По правде говоря, милый, мне тут не все понятно. Если хочешь знать мое мнение, то, по-моему, Шарлотта холодна как ледышка, ей просто нравится, какое положение Чарльз занимает в обществе. Ей двадцать девять лет, она чертовски умна, денег куры не клюют, не хватает только подходящего мужа. Чарли для нее — как раз то, что надо.

— Удивительно, как ты быстро все разложила по полочкам.

Надеюсь, Шарлотта не столь аналитично мыслит.

— Это еще мы посмотрим, — отозвалась его жена, бросила на него искоса таинственный взгляд и в своем розовом атласном пеньюаре скрылась за дверью ванной, окутанная ароматом французских духов.

Две недели спустя Джеймс вынужден был задуматься о том, не оказалась ли все же Вайолет более проницательной, чем он думал. Он встретил в клубе Чарльза, обедающего вдвоем с Шарлоттой Бирдзли.

— Рад вас видеть, мисс Бирдзли… Чарли, старина, надеюсь, ты хорошо себя ведешь?

Они поболтали минуту-другую, и Джеймс ушел в другой конец зала к людям, с которыми у него была условлена встреча, но он заметил, что Чарли раскован и в хорошем настроении.

Когда он назавтра сказал о своих впечатлениях Чарли, тот объяснил все успехами в делах.

— Она недурна, — с тайным подвохом заметил Джеймс, когда друзья вечером сидели в клубе, вытянув ноги у камина.

Чарли рассмеялся.

— Не будь дураком, — сказал он Джеймсу. — И можешь также передать леди Ви, чтобы трубила отбой и отменяла охоту. Просто Шарлотта будет ведать в издательстве моими контрактами. Говорит, что отец перегружен, а со мной все гладко и без особых проблем. Я не вижу худа в сотрудничестве с ней, да и с моим агентом она ладит, они даже, кажется, состоят в каком-то родстве…

Шел март, и Готорны уже начинали подумывать, что Одри вообще никогда не сможет вырваться из Харбина. Подобные мысли часто возникали и у нее самой. А морозы на дворе все держались, и срок родов Лин Вей приближался.

Глава 17

Была середина марта. В Харбине Одри лежала под одеялом и думала о Чарли, об их прошлых ночах, как вдруг снизу, из кухни, расположенной прямо под ее комнатой, донесся негромкий стук. Что-то опрокинулось. Одри села в постели и, насторожившись, прислушалась. Может быть, к ним в кухню забрались скрывающиеся от властей коммунисты? Или еще того хуже — там вздумали укрыться бандиты, как в тот раз, когда они спрятались в церкви и убили монахинь? Одри вся напряглась и крепко сжала рукоятку револьвера, который ей еще в первые недели передала Лин Вей. Откуда он у девочки, Одри понятия не имела, но расспрашивать не стала. Есть револьвер, и слава Богу.

Снова глухой удар, а затем шорох, словно что-то тяжелое волокут по полу. В доме кто-то чужой, это ясно. Одри прямо в шерстяной рубашке, доставшейся ей в наследство от монахинь, осторожно, на цыпочках вышла из комнаты, а в это время из детской спальни напротив также крадучись вышла Лин Вей.

Она уже с трудом носила свой огромный живот, и Одри, строго нахмурив брови, жестом велела ей возвратиться назад. Лин Вей нельзя подвергаться опасности. Одри слишком хорошо помнила замученных хозяек этого приюта. Но кто же там внизу? За все время, что она здесь, мало-мальски крупных вылазок коммунистов в этих местах не было, хотя японцы все равно понемногу ужесточали порядки. Одно бесспорно: в доме посторонний. Одри на цыпочках спустилась по лестнице, держа перед собой заряженный револьвер со взведенным курком и пристально вглядываясь в темноту под лестницей. Послышалось чье-то трудное дыхание, и на фоне окна обозначился силуэт человека. Держа палец на спусковом крючке, Одри промедлила в нерешительности всего одно мгновение. Для нерешительности сейчас места не было. Ей придется этого человека убить. Но в темноте неожиданно раздался его голос. Незнакомец понял, что его заметили.

Однако странно то, что он обратился к Одри по-французски, очевидно, приняв ее за одну из монахинь.

— Я не причиню вам зла. — Голос у него был хриплый, словно сдавленный болью, и с каким-то странным акцентом. Но как проверить, действительно ли он пришел с миром? А если нет?!

— Кто вы? — шепотом проговорила Одри куда-то в темноту. Сердце у нее стучало, как барабаны в джунглях.

— Генерал Чанг, — отозвался человек уже не шепотом, а в голос, хотя и тихо.

— Что вы здесь делаете? — спросила Одри, продолжая держать револьвер наготове и выжидательно замолчав.

— Я ранен…

Услышав эти слова, Одри на миг растерялась, но потом сбежала по последним ступенькам, взяла свечу и засветила ее кое-как одной рукой: другой она по-прежнему держала нацеленный на него револьвер. Она приказала, чтобы он не двигался, высоко подняла свечу и в ее свете увидела широкоплечего невысокого мужчину в каком-то странном одеянии, похожем на монгольский национальный костюм. Одри разглядела, что одежда на одном плече у незнакомца сильно разодрана, прореха заложена ветошью и пропитана кровью. Он и стоял-то не прямо, а неловко скособочившись. За поясом у него торчал большой пистолет, на боку висел тяжелый меч, и наискось через грудь тянулась лента с патронами, но в руках он никакого оружия не держал.

Устремив на Одри настороженный взгляд, он спросил, кто она, не монахиня ли из ордена Святого Михаила? Она замялась, не зная, как лучше ответить, но потом решила сказать правду. Не сводя с него опасливого взгляда, она отрицательно покачала головой. Слышно было, как наверху ходит Лин Вей, а Одри не хотела, чтобы он ее увидел, — опасаясь, что незнакомец может причинить девушке вред.

— Можно мне остаться здесь до ночи? — спросил он по-французски. Одри показалось по его тону, что он здесь уже не впервые. Последовавшие затем слова подтвердили ее догадку. — Я спрячусь в мясном погребе, как раньше, — просительно добавил он.

Его меховая шапка поблескивала золотым шитьем, одежда, хоть измятая и окровавленная, выглядела очень богато. Одри решила переспросить, прежде чем давать согласие, нельзя же просто так подвергать опасности детей.

— Вы сказали, что вы генерал?

— Я генерал-губернатор моей провинции и верен Националистической армии.

Значит, он сторонник Чан Кайши и сражается против коммунистов. Интересно, о какой провинции он говорил? Гость, предваряя ее вопрос, пояснил:

— Я из Барун-Урта, по ту сторону Большого Хингана. Мы прибыли сюда для встречи с представителями генерала Чан Кайши, но наткнулись на японские части. В церкви ждут трое моих людей, они помогут, если вы не позволите мне переночевать здесь. У вас нет никаких причин бояться. — Он выражался с подчеркнутой вежливостью и по-французски говорил гораздо свободнее, чем Одри, что было несколько неожиданно для монгольского военачальника. — Сестры-монахини уже два раза принимали меня, когда мы приходили в эти края, но я не хочу подвергать опасности вас и детей. Если вы сочтете, что мне лучше удалиться, я немедленно уйду.

Он попытался расправить плечи, но тут же скорчился от боли, и Одри поняла, что он едва держится на ногах.

— Кто-нибудь видел, как вы сюда входили?

Одри лихорадочно искала решение, не зная, как ей поступить. Вдруг она заметила на лестнице Синь Ю. Одри этому очень удивилась. Девочка как будто хотела ей что-то сказать, но Одри сделала знак рукой, чтобы та поднялась наверх, ей некогда было отвлекаться от разговора с монгольским генералом.

— По-моему, нас никто не заметил, мадемуазель, — ответил он. Видно было, что он очень ослабел, рана на плече сильно кровоточила. — Мы вас не затрудним. Нам нужно только спрятаться и отсидеться до наступления темноты. Мы передвигаемся пешком и спешим вернуться к нашему народу. Дело, ради которого мы здесь, уже выполнено.

— Положите оружие!

— Пардон?

Он будто не понял, о чем она говорит. За спиной у Одри снова появилась Синь Ю, но Одри опять от нее отмахнулась.

— Я сказала, положите оружие: пистолет, патроны и меч.

Иначе я не позволю вам войти.

Он внимательно посмотрел ей в лицо:

— А кто будет меня охранять, вы?

— Но я вас не знаю. Я не могу подвергать опасности детей;

— Мы не причиним им вреда. Мои люди будут прятаться в сарае на дворе, а я, если вы позволите мне остаться, Скроюсь в мясном погребе. Я генерал-губернатор моей провинции, мадемуазель. Я человек чести.

Это было сказано с таким достоинством и так не вязалось с его видом и теперешним положением, что на мгновение ей стало даже смешно. Однако нельзя было терять бдительность. Могла ли Одри верить этому человеку? А вдруг он и его люди окажутся бандитами, и нападут на нее и детей?

— Я даю слово. И вам, и детям ничто не будет угрожать. Я только нуждаюсь в нескольких часах отдыха, чтобы набраться свежих сил и привести себя в порядок.

Он еще раз взглянул на Одри и понял, что ему ее не убедить, эта битва им проиграна. Он достал из-за пояса пистолет, вытащил из ножен меч и с трудом снял с плеча патронную ленту.

Правда, Одри не знала, что у него под мундиром спрятан еще один пистолет, а в рукаве — острый как бритва нож. Он не имел намерения пускать это оружие в ход против обитателей приюта, однако остаться безоружным он тоже, конечно, не мог.

Человек его жизненного опыта не мог себе такого позволить. И если бы Одри хорошенько подумала, то, наверное, догадалась бы, что при нем есть еще оружие.

— Откуда мне знать, что вы не причините детям зла?

— Я дал вам слово, мадемуазель. Здесь никто не пострадает.

— Но ваши люди?

— Моим людям я прикажу, и они немедленно спрячутся.

Их никто не увидит. Уверяю вас. — Тут он неожиданно улыбнулся. Его лицо с сильно выступающими скулами и глазами-щелочками очень отличалось от лиц китайцев. — В этом деле мы специалисты.

«Не такие уж и специалисты, — подумала Одри, — иначе бы тебя не ранили…»

— Вам нужны чистые перевязочные материалы? — Стоя у Лестницы, она приказала ему отойти подальше от сложенного оружия. Когда он, пятясь вдоль стены, наконец оказался в дальнем конце кухни, она пошла и подобрала свободной рукой его пистолет, меч и ленту с патронами, не спуская с него глаз и не Переставая целиться ему прямо в грудь, а затем снова отступила к лестнице. Сверху ее опять позвала Синь Ю. Как видно, девочку встревожил шум в кухне. Одри крикнула через плечо, что сейчас придет, и снова обернулась к монгольскому генералу, чтобы услышать ответ на свой вопрос.

— Если у вас найдутся чистые тряпицы… — неуверенно произнес он. — Но, впрочем, мне довольно будет и этих.

И генерал прикоснулся здоровой рукой к пропитанным кровью длинным кускам солдатского одеяла, которыми было замотано его плечо. Одри подняла свечу повыше. Теперь она увидела, что у него довольно приятная наружность, взгляд прямой и честный. Но все-таки можно ли на него положиться?

— У меня есть свои дети, мадемуазель. И, как я говорил вам, я уже бывал здесь раньше. Святые сестры хорошо меня знали. Я получил образование в Гренобле.

Трудно было себе представить, как это человек, обучавшийся в Европе, решился возвратиться в эту дикую, неустроенную часть света. Но что-то подсказывало Одри, что он говорит правду.

— Я дам вам чистые лоскутья для перевязки и еду. Но сегодня же ночью вы должны уйти.

Она говорила с ним строго, как с ребенком.

— Даю вам слово. Сейчас я должен поговорить с моими людьми.

Не успела она и рта раскрыть, как он исчез, правда, она успела заметить, как через двор к сараю, стоявшему между приютом и церковью, метнулась тень.

За время отсутствия генерала Одри успела разорвать на полосы два полотенца, наполнила водой миску, нарезала сыра, хлеба и вяленого мяса и поставила еду на середину кухонного стола. Когда он вернулся, у нее уже закипала вода, чтобы заварить зеленый чай.

Генерал, заметно ослабевший, опустился на табурет и благодарно взглянул на Одри: «Мерси, мадемуазель». Он торопливо съел мясо и сыр и взялся за перевязку. Одри видела, что одному ему не справиться, он был совсем без сил, но предложить ему помощь она решилась, только когда он размотал кровавые лоскутья и обнажил глубокую рану. Рана явно была нанесена ударом меча, она кровоточила и уже воспалилась. Одри намочила лоскуты полотенца в теплой воде, дала ему, он промыл рану и засыпал каким-то порошком из коробочки, которую достал из кармана, и тогда Одри, успокоившись, осторожно забинтовала ему плечо. Следя за движениями ее рук, генерал произнес:

— Вы храбрая женщина, раз не побоялись довериться мне.

Как вы сюда попали, если вы не монахиня?

Она рассказала ему про убитых монахинь, объяснила, что заехала посмотреть Харбин. О том, что с ней был Чарльз, она почему-то умолчала. И, делая перевязку, не поднимала на него глаз, так как ее поразила его своеобразная суровая красота и, богатырское телосложение. Таких мужчин она никогда еще не встречала, он внушал одновременно и ужас, и восхищение. Это, безусловно, был страшный человек, чувствовалось, что он способен, словно тигр, молниеносно наброситься и убить, и в то же время он разговаривал с ней мягко, даже нежно. Только когда он повернулся и торопливо направился к двери в мясной погреб, Одри собралась с духом и проводила взглядом его широкоплечую фигуру. Одри осталась стоять посреди кухни, держа в руках таз, наполненный бурыми лоскутами, плавающими в кровавой воде, — единственный след того, что генерал только что был здесь. Она выплеснула воду из таза на снег за домом, присыпала красное пятно чистым снегом, закопала лоскутья. Теперь кровавые бинты смогут обнаружить не скоро, когда растает снег, — к тому времени этот человек уже будет за тридевять земель.

Одри возвратилась в дом. Здесь ее дожидалась, Синь Ю, охваченная безумным волнением, с вытаращенными от страха глазами.

— Лин Вей плохо… — залепетала она, бросившись к Одри. — Подошло ее время… Младенчик, который у нее от Бога, он уже начал рождаться. Ей очень, очень плохо… так, плохо, мисс Одри…

Одри, в ночной рубашке, прыгая через ступеньки и подхватив в охапку оружие генерала и свой револьвер, бросилась в свою комнату, сунула весь ворох под кровать прикрыла свободным одеялом и влетела в комнату, где стояла кровать Лин Вей.

Дети вокруг мирно спали, а бедная Лин Вей, испуганная, измученная все усиливавшимися болями, извивалась на кровати, крепко сжав зубы и судорожно вцепившись в край одеяла. Одри ласково положила ладонь ей на лоб, и Лин Вей при очередном приступе боли изо всех сил сдавила ей пальцы.

— Тихонько, тихонько… все будет хорошо… — проговорила Одри. — Сейчас я перенесу тебя к себе в комнату.

Она подняла роженицу на руки и внесла в дверь напротив, попросив Синь Ю остаться при малышах. Синь Ю, волнуясь за сестру, тоже хотела войти в комнату, но Одри запретила, понимая, что ей еще рано наблюдать родовые муки, сама поглядывая на узкобедрую Лин Вей, предвидела, что роды дадутся той нелегко. Она думала, когда подойдет время, послать за русским доктором, но понимала в то же время, исходя из предыдущего опыта, что никому тут нет никакого дела до молодой роженицы-китаянки. Китаянки всегда рожают дома, и помогают им матери, сестры, тетки. Лин Вей ничуть не лучше других. И какая кому разница, что Лин Вей во всем белом свете может положиться на одну Одри, а у нее — никакого опыта в этих делах. Одри никогда не видела, как рождаются дети. И теперь сидела и держала за руку молча бьющуюся в потугах Лин Вей. Ни единого звука не срывалось с губ бедняжки. Уж лучше бы она кричала!

Стали просыпаться маленькие — Одри велела Синь Ю присмотреть за ними и накормить завтраком.

Вечером Одри, удивленная тем, что роды продолжаются так долго, заставила все-таки Лин Вей выпустить из рук одеяло, чтобы она могла посмотреть, не показывается ли головка ребенка. Лин Вей плакала, как дитя, напомнив Одри умиравшего от крупа Ши Ва. Но ведь она не умирала, а, наоборот, производила на свет ребенка, которого зачала от молодого японского солдатика, хотя сейчас наверняка раскаивается в этом, да только поздно. Одри посмотрела — головка до сих пор не показалась…

Уже несколько часов Лин Вей не переставая плакала. Одри пребывала в совершенном отчаянии и сама уже ничего не соображала, так что даже не услышала шагов у себя за спиной, когда глубокой ночью в комнату, неслышно ступая, вошел генерал.

Только увидев его тень на стене, она вскрикнула и обернулась.

Лезть под кровать за револьвером было уже поздно. Она вскочила со стула, устремила на него гневный взгляд. Но его лицо было мирным и участливым.

— Не бойтесь. — Он посмотрел на бьющуюся в постели девочку. — Ваша подопечная — сиротка?

Одри кивнула. Лин Вей взвизгнула. Прошло уже девятнадцать часов, и никакого продвижения.

— Ее изнасиловали японцы.

Она не решилась сказать правду, что Лин Вей по своей доброй воле спала с японским солдатом. Одри опасалась, что за это генерал отнесется к девочке враждебно.

— Скоты.

Он произнес это слово тихо, но оно наполнило замкнутое пространство маленькой комнаты. Здесь терпко пахло горьким потом измученной роженицы. Бедняжка смотрела на него, но ничего не видела. За последний час боль не отпускала ее ни на миг. Одри находилась подле и плакала вместе с ней. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной. Она покосилась на генерала. Он склонился над Лин Вей и сказал:

— Потуги хорошие.

Похоже было, что он в таких делах разбирается. Одри просительно взглянула на него. Она все еще была не вполне уверена, что ему можно довериться, но он сдержал данное слово и целый день и полночи просидел, не показываясь, в погребе. А вдруг он и вправду честный человек и, может быть, знает, как помочь Лин Вей.

— Роды длятся со вчерашней ночи, со времени вашего прихода. Почти сутки уже, — неожиданно жалобно произнесла Одри.

— Головка уже видна? — спросил генерал. Одри покачала головой. Генерал кивнул:

— Ну, значит, она умрет.

Он сказал это печально, но без надрыва. За сорок лет жизни он многое повидал: рождения и смерти, войну, отчаяние, голод. Плечо у него болело, похоже, уже не так сильно, вид был отдохнувший. Одри его слова потрясли.

— Откуда вы знаете? — хриплым шепотом спросила она.

— У нее на лице написано. Мой первенец рождался на свет трое суток. — Ни губы, ни веки у него не дрогнули. — Но она слабеет, она еще очень молода. Я это вижу.

Сузив глаза, он посмотрел на женщину.

— Надо доктора, — сказала она.

Он покачал головой.

— Никто не придет. Да они и не смогут ей помочь. Ребенка спасти они могли бы, но кому нужен японский ублюдок?

— То есть как это?

Неужели генерал Чанг готов допустить, чтобы Лин Вей умерла?

— Можно ли что-то сделать? — Одри плохо знала, как протекают роды. Надо было внимательнее слушать, когда рассказывала сестра. Впрочем, Аннабел рожала далеко не так тяжело, и в самый трудный момент ей дали хлороформ. Здесь совсем другое. И Одри поневоле обратилась за помощью к монгольскому генералу, местному военачальнику. Он, казалось, задумался, словно взвешивал что-то, скрытое от Одри. И наконец, посмотрев ей в глаза, ответил:

— Можно ее разрезать. — Это прозвучало так страшно, Одри подумала, что, должно быть, неверно поняла. Но генерал продолжал:

— Чистым клинком. Это полагается делать женщине. Или святому старцу. Но вы, я вижу, не умеете, — А вы?

— Я видел, как это делали моей жене, когда рождался наш второй сын.

— И она осталась жива?

Одри сейчас заботило только одно: надо спасти Лин Вей и освободить ее от ребенка, причиняющего ей столько страданий.

— Да, — кивнул генерал в ответ на ее вопрос. — Она осталась жива. И ребенок остался жив. Может быть, и эту молодую мать тоже удастся спасти от смерти, если поспешить. Прежде всего надо надавить на живот, чтобы ребенок сдвинулся вниз.

Он без всякого стеснения наклонился над Лин Вей, спокойно и ласково сказал ей несколько слов по-китайски, оглядел ее вспученный холмиком живот, нащупал ребенка и неожиданно, без предупреждения, как только начались новые схватки, навалился всей тяжестью, отжимая ребенка книзу. Несчастная кричала и пыталась отбиваться, но он проделал так еще два раза.

Одри было страшно, как бы он не раздавил Лин Вей своим могучим торсом, но на этот раз, когда он велел ей посмотреть, не показался ли черный пятачок детской головки, она с улыбкой облегчения сообщила генералу:

— Вижу ребенка.

Он ничего не ответил и еще дважды навалился на живот роженицы. Черный кружочек головки увеличился. Генерал отошел и опять обратился к Одри:

— Теперь понадобятся чистые полотенца, простыни, тряпки.

Она решила, что ребенок на подходе, и бросилась выполнять его распоряжения. Но, возвратившись с целым полотняным ворохом, в ужасе отпрянула: у нее на глазах генерал одним гибким поворотом кисти извлек из рукава длинный узкий нож и стал водить лезвием в пламени свечи. Одри поняла, что он сдал ей ночью не все имевшееся при нем оружие. Но ничего не сказала. Сейчас было не до того. Слова своего он не нарушил, и, если теперь еще спасет Лин Вей, Одри будет перед ним в неоплатном долгу.

Генерал поднял прокаленное лезвие над головой. Где он собирается резать, Одри ясного представления не имела.

— Посмотрите, не продвинулась ли головка ребенка? — распорядился он. Но черный кружок перестал расти, ведь генерал больше не давил на живот Лин Вей, и бедняжка плакала еще отчаяннее прежнего, так как ребенок рвался наружу и не мог вырваться.

— Подержите ей ноги, — приказал генерал твердым, властным тоном. И Одри на минуту опять стало страшно. Она доверилась этому человеку, хотя у нее не было для этого никаких оснований, кроме одного: больше ждать помощи ей не от кого.

— Что вы будете с ней делать?

Взгляд генерала успокоил Одри.

— Попробую расширить проход по размерам головки ребенка. Поторопитесь, нельзя, чтобы нож остыл.

Одри колебалась только одно мгновение. А затем, пробормотав что-то успокаивающее, присела с краю на кровать, спиной к Лин Вей, и что было силы прижала ее колени. Роженица почти не сопротивлялась, у нее уже не оставалось сил. Рука генерала сработала быстро и четко. Нож проделал надрез. Сначала крови не было, потом она струей хлынула на полотенца, которые Одри заранее подстелила по его приказу. Генерал хриплым голосом приказал ей давить на живот, как это делал раньше сам, и, увидев, что она недостаточно сильно нажимает, даже прикрикнул на нее, заразившись волнением решающих минут…

Он, отправивший на тот свет бог знает сколько людей, сейчас вместе с Одри сражался за эту одну жизнь. Одри набрала побольше воздуха и навалилась всей тяжестью на живот Лин Вей, а он, снова раскалив лезвие, еще расширил надрез, и вдруг под стоны Лин Вей показалась черная макушка, следом лобик, ушки, нос и рот, и вот уже изумленная Одри увидела всю головку младенца и продолжала давить, давить… Лин Вей теперь молчала, она потеряла много крови, и боль была слишком сильной — бедняжка не выдержала и впала в беспамятство. Она не слышала и не сознавала, как появилась на свет ее крошечная дочь и как генерал поднял новорожденную высоко в воздух, улыбаясь своей помощнице во весь рот и торжествуя, словно это был его родной ребенок. Девочка закричала. Они в четыре руки поспешили обтереть и завернуть ее. Одри не обращала внимания на то, что по щекам у нее струятся слезы. Потом она с удивлением увидела, что сквозь окно уже просочился утренний свет.

Генерал Чанг спас Лин Вей и ее ребенка. Однако теперь он с озабоченным видом смотрел на роженицу. Рана, проделанная его ножом, была в порядке. Но молодая мать потеряла слишком много крови, и было похоже, что она, в отличие от ребенка, не выживет — надежды на это очень, очень мало. Он не поделился с Одри своими мыслями.

— Теперь вам надо ее зашить, — тихо сказал он ей. Одри, торопясь, достала единственную имевшуюся в приюте иголку и прочную белую нитку, провела иголку через пламя, как раньше делал с ножом генерал, и дрожащей рукой принялась зашивать разрез. Ничего труднее этого ей не приходилось делать в жизни.

Слезы жгли Одри глаза и затрудняли работу. Наконец дело было сделано. Одри осторожно обмыла Лин Вей чистой тряпицей, намоченной в прохладной воде, обтерла ее всю с ног до головы и хорошенько укутала в теплые одеяла. А генерал стоял и, как родную, держал на руках заснувшую девочку. Они и не вспомнили, что она наполовину японка. Какая разница? Это было их общее дитя, новая жизнь, которую они спасли общими отчаянными усилиями.

— Вы молодец, — похвалил генерал Одри, склонившуюся над Лин Вей, которая не приходила в сознание.

Лицо роженицы приняло сероватый, землистый оттенок.

— Она такая бледная. — Одри вопросительно, встревоженно заглянула ему в глаза.

— Она потеряла очень много крови.

И он, раненный в плечо, тоже потерял немало крови. Но он мужчина и привык проливать свою и чужую кровь. Женщина в родах — совсем другое. Его брат, поведал генерал Одри, потерял таким образом двух жен, но зато у него два сына.

— Она поправится? — чуть слышно спросила Одри. Свеча зачадила и погасла. В окно уже просочился свет утра и обозначил лицо роженицы.

— Не знаю. — Он перевел взгляд на малютку. — Ей нужно молоко, раз она не может получить грудь матери.

В дверь опять заглянула Синь Ю, Одри велела, чтобы она отправила кого-нибудь из детей постарше подоить корову. Но генерал Чанг сказал, что лучше подойдет козье молоко. Одри распорядилась, чтобы принесли и того и другого, потом растерянно оглянулась на генерала: как кормить младенца? откуда взять соску? Помог счастливый случай, вернее, просто настоящее чудо — отыскалась кожаная перчатка, принадлежавшая одной из монахинь, перчатку отнесли на кухню, прокипятили хорошенько, а потом налили в нее козье молоко, иглой проткнули палец, девочка с удовольствием насосалась и сладко уснула.

Лин Вей все не приходила в себя. Теперь, глядя на нее в дневном свете, Одри вдруг поняла, что бедняжка не переживет мучений, выпавших на ее долю при рождении ребенка. Генерал с наступлением дня спустился обратно в погреб. Уходить ему сегодня было уже поздно, и все равно о его присутствии знала одна только Синь Ю. Вечером он поднялся к ним снова. Одри была по-прежнему на посту, каждые два-три часа кормила девочку и ухаживала за Лин Вей, которая по-прежнему лежала неподвижно и едва дышала. В эту ночь младенца держал на руках и кормил из перчатки-соски генерал Чанг, а Одри сидела, обняв Лин Вей, и не сводила глаз с ее лица, покуда та не испустила слабый вздох и тихо не скончалась прямо у нее на руках.

Одри еще долго не опускала ее на подушку, а сидела, прижимая умершую к себе, и думала о том, какая это была славная, добрая девочка, думала и о малютке, что лишилась матери, едва, в муках, появившись на свет. И о себе, о своем сиротстве, и о горьком одиночестве, ожидающем дочурку Лин Вей, которой предстояло теперь расти одной, презираемой и китайцами, и японцами, в мире, где некому будет ее любить, где девочек продают за мешок риса или фасоли. Потом, вся в слезах, Одри накрыла лицо Лин Вей и взяла на руки ее крохотное дитя, а генерал Чанг спустился в кухню и приготовил чай. Наступил еще один рассвет. Одри разбудила Синь Ю и сообщила ей печальную весть.

Девочка расплакалась, заслонив глаза ладонью. Она держалась за юбку Одри, а у той сжималось от жалости сердце — она вспомнила, как рыдала ее сестренка, Аннабел, когда погибли их родители. Генерал Чанг сказал:

— Сегодня с наступлением темноты я уйду. Мои люди тяготятся задержкой.

— Спасибо за помощь.

Одри смотрела ему прямо в глаза, ее взгляд выражал глубокую признательность и еще нечто большее.

— Как вы поступите с ребенком? — спросил он. Удивительная, непостижимая женщина! Приехала из немыслимого далека и так потрясающе серьезно и ответственно относится к этим детям-сиротам. — Оставите ее здесь?

Одри недоуменно вскинула брови. Вопрос показался ей довольно странным:

— Я думаю, она будет расти в приюте. Ведь она такая же сирота, как и все остальные тут.

— А вы? Вы тоже такая же? Такая же, как раньше? Разве она немножко не ваша? Ведь она родилась у вас на глазах.

Он вопросительно заглянул ей в лицо, и она, подумав, кивнула. Конечно, он прав. С рождением этого ребенка ее самоощущение изменилось, словно с ней произошло что-то очень важное.

Только гибель бедняжки Лин Вей мешала ей ликовать и радоваться появлению нового человечка.

— Может быть, когда-нибудь, отправляясь на родину, вы возьмете ее с собой, чтобы ей лучше жилось, — сказал генерал Чанг с надеждой.

Одри вздохнула, понимая, что это невозможно.

— Я бы рада их всех захватить с собой, когда буду уезжать. Но нельзя. Приедут монахини, и я прощусь со всеми.

Она просила его взглядом о понимании, но сама чувствовала себя предательницей перед ним и перед детьми.

— Вы согласны обречь девочку на голод и невежество, мадемуазель? Для нее было бы счастьем уехать вместе с вами. — Умный взгляд его был таким настойчивым и таким родным, что Одри почудилось, будто она знает его давным-давно, что он свой, близкий человек, а вовсе не грозный воин из далекой Монголии. А может быть, наоборот, эти экзотические края стали теперь для нее родными? — Мне посчастливилось получить образование в Гренобле, — продолжал он с грустной улыбкой. — И я желаю малютке такой же судьбы.

— И однако же вы возвратились.

— Это был мой долг. А у малютки здесь нет никого, и никому она, полуяпонка, здесь не нужна. — Он видел в ней чужие черты сразу при рождении — на чистокровную китаянку она никак не походила. — К тому же рано или поздно ее могут убить за это. Спасите ее, мадемуазель, возьмите с собой.

— А как же остальные?

— Они останутся здесь, где жили до вашего появления. Но ее до вас здесь не было. Так что она — ваша.

Он словно бы вел сражение за судьбу этого крохотного существа, чья жизнь его поначалу совсем не заботила, и вот теперь стала для них обоих такой важной. Весь день, держа малютку у груди, Одри вспоминала его слова и с нежностью прижимала к себе крохотное тельце.

О смерти Лин Вей надо было заявить местным властям, но в присутствии генерала Чанга и его людей Одри опасалась туда обращаться. Она просто завернула умершую в одеяло и положила пока в одном из сараев, с тем чтобы зарегистрировать смерть на следующий день, когда чужих здесь уже не будет. А тем временем забот у нее прибавилось: надо было как-то успокоить безутешную Синь Ю и ухаживать за остальными детьми, да еще нянчить новорожденную. Некогда было даже беспокоиться о генерале и его людях, и за весь день она о нем не вспомнила.

Так оно и к лучшему, потому что мысли о нем лишь сбивали ее с толку. Но ближе к ночи, когда дети уже все спали, генерал Чанг поднялся по лестнице и тихо постучал в ее дверь. Он получил из рук Одри меч и пистолет и долго молча смотрел ей в глаза. Доведется ли им еще когда-нибудь встретиться? Эта женщина внушала ему глубокое уважение. Она красивее, чем те, которых он знал в Гренобле. Но тогда, в молодые годы, он тосковал по себе подобным. Зато теперь, глядя на Одри, он вспоминал далекую молодость. Протянув руку, он прикоснулся к ее щеке — никогда не ощущала она прикосновения нежнее и не видела более добрых глаз. Только теперь она окончательно поняла, что ей нечего было его бояться с первой минуты, и осознала, как сильно ее к нему влекло. Но оба понимали, что никаких последствий это иметь не будет.

— Au revoir, мадемуазель. Может быть, мы еще когда-нибудь повстречаемся.

Он бы ничего так не желал, но у него своя жизнь, к которой надо вернуться, жизнь, где для нее места нет и никогда не будет.

— Куда вы теперь направитесь?

В ее взгляде можно было прочитать тревогу и заботу, восхищение и теплоту.

— Обратно через горы в Барун-Урт. Мы еще вернемся сюда когда-нибудь, но вас тут уже не будет, вы к этому времени уедете к себе на родину.

— Берегите ваше плечо, генерал, — проговорила Одри, провожая его с младенцем на руках. Он ответил улыбкой. Малютка блаженно спала, пригребшись у ее груди.

— Берегите наше дитя, — шепотом сказал он, ласково коснулся пальцами ее щеки, взглянул с нежностью — ив следующее мгновение его уже не было в комнате, только проскрипели под окном шаги по снегу.

Глава 18

Мей Ли исполнилось два месяца, когда у ворот приюта остановился тот самый автомобиль, который минувшей осенью привез сюда со станции Одри и Чарльза. Из него вышли две монахини в суконных синих рясах и белых крахмальных наголовниках, закутанные в теплые черные плащи. Телеграмма, возвещавшая об их ожидаемом приезде, пришла еще месяц назад, но срок прибытия не указывался. Когда же они наконец появились, выяснилось, что их ни о чем не предупредили, и они были очень удивлены, застав во главе приюта не кого-то из сестер, а молодую американку Одри. Одри тоже чувствовала себя неловко, показывая и объясняя им, как устроена жизнь в приюте. По отношению к шестнадцати оставшимся в живых ребятишкам она испытывала «собственнические» чувства: это были ее дети, особенно младшие, кроме них была еще Синь Ю, которая после всего случившегося во всем полагалась на Одри, и Мей Ли, улыбавшаяся всякий раз, когда та звала ее по имени. Такой ухоженный, приветливый ребенок, с хорошим аппетитом и любимый всеми остальными детьми.

Синь Ю лишилась всех, кого любила: родителей, братьев, сестер и вот теперь — Одри, которая стала для нее своего рода ангелом — хранителем.

— С тобой здесь останется Мей Ли, дорогая.

Но Синь Ю сердито затрясла головой. Ей уже исполнилось двенадцать лет, она заметно выросла и развилась за те месяцы, что Одри провела в приюте.

— Мей Ли — плохое… совсем плохое!

— Как ты можешь говорить такие вещи?

— Она не китаянка и не Божье дитя. Она японское дитя.

Лин Вей потому и умерла, что родила японского младенца.

— Кто тебе сказал?

Одри была потрясена ее рассуждениями. Откуда Синь Ю это взяла? Казалось бы, рядом нет никого, кто мог бы внушить ей подобные мысли. Но Синь Ю просто указала на свои глаза.

— Я вижу. Мей Ли — японка. И я помню того японского парня, который нравился Лин Вей… — Она сокрушалась при мысли о сестринском позоре. — Лин Вей меня обманула, Это не Божье дитя.

— Все дети — Божьи дети. Твоя сестра тебя очень любила, Синь Ю.

Больно думать, что малышка, которую Одри так полюбила, будет отвергнута своим народом. Не прерывая сборов в дорогу, Одри все чаще и чаще задумывалась. А после обеда сходила на почту и отправила две телеграммы. Одну — Чарльзу, с известием о том, что она наконец свободна и скоро вернется домой. И почти такую же — деду, она лишь обещала позднее уточнить дату приезда.

Каково же было ее удивление, когда два дня спустя с почты примчался мальчишка с ответной телеграммой в кулаке. С замиранием сердца развернула Одри тонкую бумажку. Неужели что-то с дедом? Она прочитала текст и, пряча вдруг навернувшиеся слезы, повернулась спиной к столпившимся у крыльца обитателям приюта. Монахини тактично увели детей, а потом одна из них возвратилась и спросила у Одри:

— Вы получили дурные вести, мадемуазель?

Одри покачала головой и улыбнулась сквозь слезы.

— Нет-нет… просто я… я боялась, что случилась беда с моим дедушкой, но телеграмма не о нем… Это совсем, совсем про другое, она меня удивила и… — она снова сглотнула слезы, — и растрогала.

Телеграмма была от Чарльза:

"Слава Богу. Поезжай через Лондон. Есть серьезное дело.

Прошу тебя быть моей женой. Люблю. Чарльз".

Здесь было сказано все, о чем Одри могла только мечтать.

И тем не менее принять его предложение для нее было невозможно. Во всяком случае, сейчас. В письмах от деда она читала между строк, что он тоскует, что он слаб и уже теряет надежду когда-нибудь свидеться с ней. И именно это она попыталась объяснить Чарльзу во взволнованной ответной телеграмме, которую отправила ему на следующее утро:

"Любимый, рада бы ехать через Лондон, но не могу. Я очень нужна дедушке, и как можно скорее. Спешу вернуться в Сан-Франциско. Простишь ли меня? Из дому сразу же позвоню. Обсудим твое предложение. По-моему, оно замечательное.

А может быть, ты приедешь в Сан-Франциско? От всего сердца — Одри".

Получилось, на ее собственный взгляд, как-то не слишком убедительно. Поймет ли Чарльз, не обидится ли? Однако другого решения она принять не могла. И это был не единственный выбор, который ей предстояло сделать, были и другие, не менее — если не более — мучительные.

В памяти у нее неотступно звучали слова генерала Чанга, сказанные о новорожденной девочке: «Возьмите ее с собой, мадемуазель…» Но как это осуществить? Кроме того, Одри подумывала и о том, чтобы увезти с собой Синь Ю, однако, когда она об этом заговорила, Синь Ю страшно испугалась. Девочка знала только Харбин и его окрестности и ни за что не хотела уезжать из Китая, расставаться со своими соплеменниками. Как и другие дети, она была очень привязана к приюту. Им жилось здесь неплохо. Единственное, чего не хватало, это матери с отцом, но мать и отца не смогла бы заменить и Одри, как бы самоотверженно она ни заботилась о сиротах все эти долгие месяцы. Святые сестры заверили ее, что за все ее добрые дела ей уготовано место на небесах.

Одри по телеграфу заказала номер в отеле «Шанхай» и зарезервировала каюту на лайнере «Президент Кулидж», отплывающем из Иокогамы. Теперь надо было собираться не теряя времени. Через две недели после прибытия бельгийских монахинь все сборы были закончены. Оставалось провести в приюте с детьми последнюю ночь.

Был устроен прощальный ужин, дети хором пели ей песни.

.Они уже успели полюбить и привязаться к младшей из монахинь, более настороженно относились к старшей, которая была к ним более строга. А Одри малыши просто обожали. Завтра на вокзале предстояло слезное прощание, потому что все дети собирались во что бы то ни стало поехать проводить ее.

Перед сном Одри рассказала монахиням о генерале Чанге, чтобы они не пугались, если он появится опять. И впервые поставила корзинку с двухмесячной Мей Ли в спальню к остальным детям. Если она проснется ночью, ее услышит одна из монахинь и сможет подойти и накормить ее любимым козьим молочком. А для Одри настало время отлучения от ребенка. Всю ночь она боролась с собой, заставляя себя не бежать на младенческий плач. Она знала, что Мей Ли зовет ее. Два месяца Одри дни и ночи напролет держала малютку на руках, была ей заботливой матерью, и вот теперь должна с ней расстаться. Одри лежала без сна, и сердце ее разрывалось. Она словно воочию видела перед собой черные шелковистые волосики, черненькие глазки и радостную беззубую улыбку, всякий раз появлявшуюся на нежном младенческом личике при ее приближении. На рассвете Одри, собравшись с духом, вошла на цыпочках в детскую спальню, чтобы в последний раз взглянуть на Мей Ли. Но малышка в корзине проснулась и вопросительно смотрела на нее во все глаза. Это было уже выше ее сил! Обливаясь слезами, Одри выхватила девочку из корзины и крепко прижала к груди. Она думала про славную, добрую Лин Вей, отдавшую жизнь за это крохотное существо, которое Одри было сейчас дороже всех на свете. Она не слышала, как открылась дверь и вошла монахиня.

Увидев заливающуюся слезами Одри, она приблизилась и ласково обняла ее за плечи.

— Возьмите ее с собой, мадемуазель, возьмите… вы не сможете ее оставить.

— Да. Не смогу, — мучительно переживая, повторила Одри, обернувшись, посмотрела в глаза старшей монахини. Они были влажными.

— Нельзя покидать ту, которая тебе так дорога. Да и ей здесь жизни не будет. Подрастет, и все станут от нее шарахаться. Ведь она наполовину японка. Она — ваша, и только ваша, и это единственное, что имеет значение.

— А в Сан-Франциско? — Одри спросила больше себя самое, чем святую сестру. В памяти у нее неотступно звучали слова генерала Чанга: «Возьмите ее с собой, когда будете уезжать… Возьмите ее с собой…» — Как к ней там будут относиться?

— Там с ней будете вы и не дадите ее в обиду.

А дедушка? Аннабел?.. А Харкорт… А как ее воспримет Чарльз?.. Сумеет ли понять? Но все отступало на задний план перед ее любовью к этому маленькому существу. Правы и генерал, и монахиня. Одри не может оставить девочку. Просто не может, и все. Прижимая к груди малютку, она спросила:

— Что я должна для этого сделать? Как мне ее увезти?

Святая сестра улыбнулась, тоже смахивая слезы. Вот уж воистину необыкновенная женщина эта мадемуазель Одри.

— Мы упакуем вещички и положим дитя в корзинку, у вас будет запас козьего молока на дорогу и ваша любовь.

— А разве не понадобятся никакие бумаги? Паспорт на ребенка?

Монахиня объяснила:

— Мы дадим вам справку, что она сирота из приюта, вы предъявите ее, когда будете выезжать из Шанхая. Вас не задержат, малютка никому тут не нужна. И у себя на родине, если она будет под вашим покровительством и вы обязуетесь удочерить ее, вы не встретите препятствий. Через Иокогаму вам возвращаться будет гораздо проще, не то что через Европу, где Пришлось бы пересечь много границ.

Действительно, как все просто. Одри вдруг воодушевилась, заспешила, принялась быстро укладывать вещи для девочки. Час спустя они все прибыли на железнодорожную станцию. Одри со слезами на глазах перецеловала всех приютских ребятишек, напоследок поцеловалась и с Синь Ю. Поезд тронулся, а Одри стояла у окна с малюткой на руках, и ее еще долго душили рыдания.

Она знала, что никогда не вернется в эти места, во всяком случае, едва ли, но здесь оставались эти дети, о которых она заботилась на протяжении восьми месяцев и которые были ей так дороги, память о Лин Вей… и о генерале Чанге… Начиная долгий путь домой, Одри думала о тех, кого оставила, и о тех, к кому возвращалась. На руках у нее мирно спала Мей Ли.

Глава 19

Перед тем как сесть на пароход «Президент Кулидж», Одри провела одну ночь в Шанхае в отеле «Шанхай». Теперь все ее мысли были о Чарльзе. Здесь она была с ним вместе, здесь все говорило ей о нем. Однако с облегчением Одри вздохнула только тогда, когда очутилась наконец на борту «Президента Кулиджа».

Первый раз они бросили якорь в Кобе, потом была Иокогама, а оттуда через океан направились в Гонолулу. Одри чувствовала себя на пароходе почти как дома. Она редко выходила из каюты, почти не оставляя Мей Ли одну, без присмотра. Она лишь наведывалась в корабельную библиотеку и успела прочитать несколько книг, появившихся за последний год: «Божий уголок» Эрскина Колдуэлла, «Потерянный горизонт» Джеймса Хилтопа и «Ночь нежна» Скотта Фицджеральда. Ровно через двенадцать суток прибыли в Гонолулу, простояли одну ночь, и снова в путь, а еще через неделю вошли в бухту Сан-Франциско и пришвартовались у пристани Эмбаркадеро. Для Одри это было как сон наяву. С замирающим сердцем она оглядывала причал: не встречает ли ее кто-нибудь? Она отправила деду из Гонолулу телеграмму с извещением о своем приезде. И вот теперь сквозь туман неожиданных для нее самой слез вдруг разглядела в стороне от толпы высокого, худощавого, седовласого старика, опирающегося на трость с серебряным набалдашником. Окажись Одри в эту минуту поближе, она бы увидела, что по старческому лицу струятся слезы. Но к тому времени, когда она наконец с ним встретилась, глаза его были сухи.

Медленно, кажется, вот-вот подкосятся ноги, спускалась Одри по сходням. К груди она прижимала продолговатый сверток — запеленутую Мей Ли. Дед выглядел более немощным, чем год назад, и все-таки он был тот же, ее дедушка, которого она любила с детства — важный, прямой, недоступный. Ей так хотелось побежать, броситься с плачем ему на шею. Но она не решалась. Она понимала, какую боль причинила ему своим долгим отсутствием. Простит ли он ее? Ведь она все-таки вернулась, в отличие от своего отца, вернулась, чувствуя себя обязанной ему, и пожертвовала ради этого тем, что было ей дорого безмерно. Нетрудно вообразить, как отнесся Чарльз к ее телеграмме с отказом приехать в Лондон. Однако теперь, глядя на деда, Одри удостоверилась, что поступила правильно. Он не произнес ни слова, когда она подошла, взгляд его был суров. Дед и внучка постояли минуту молча лицом к лицу, но потом Одри не выдержала, губы ее дрогнули, и, обвив руками его шею, она беспомощно разрыдалась, а он медленно поднял руку и обнял ее, и глаза его, когда она наконец отстранилась, были влажны. Дед, с усилием овладев собой и сохраняя достоинство, проговорил:

— Я думал, что уже не увижу тебя, Одри.

— Мне очень жаль, что пришлось так задержаться, дедушка, голубчик.

Он кивнул и постарался принять прежний недоступный, величественный вид, но Одри заметила, как он тяжело опирается на трость. Взгляд его упал на сверток у нее в руках.

— А это что?

Одри робко улыбнулась и повернулась так, чтобы ему было видно младенческое личико в шелковых лентах.

— Это Мей Ли, дедушка.

Он с ужасом отшатнулся.

— Вот почему ты не приезжала домой! — еле слышно прохрипел он, и Одри стало страшно, как бы его прямо на месте не хватил удар. — Ты опозорила нашу семью. Мюриел Браун была права… а я ей не верил… Какой-то вздор про зарезанных монахинь и брошенных сирот…

Дед был вне себя от ярости, Одри никогда не видела его таким, ей и в голову не приходило, что он может счесть Мей Ли ее ребенком. Кроме того, она услышала имя Мюриел Браун и тоже обозлилась.

— И что же тебе сообщила миссис Браун?

— Что ты путешествуешь с мужчиной! — возмущенно ответил он. — Я ей сказал, что она ошиблась. У тебя нет ни стыда ни совести, Одри… Привезти домой прижитого с кем-то ребенка… — Он брызгал слюной. — Как ты смеешь?!

— Смею — что, дедушка? Любить это дитя? Разве это грех?

Нет, она мне не родная. Она сиротка из приюта. Если бы я ее оставила в Китае, ее бы, вернее всего, убили, или бы дали ей умереть от болезни и голода, или продали бы ее какому-нибудь мужчине, доживи она до подходящего возраста. Она — полуяпонка, полукитаянка, и я привезла ее к себе домой, потому что люблю ee! — Одри говорила и плакала, пятясь от злых слов деда.

— Извини, я не знал… Я подумал, что… — Его глаза тоже наполнились слезами. С души у него упала огромная тяжесть.

Как хорошо, что Одри возвратилась!.. Он взглянул на нее совсем другими глазами. Молодая и гордая, она стояла перед ним с ребенком на руках, и в его сердце вспыхнула и разлилась, как и раньше бывало, любовь к ней.

— — Я рад, что ты вернулась домой, Одри. В Она улыбнулась сквозь слезы и снова шагнула к нему.

— И я тоже, дедушка… я тоже бесконечно рада…

Обняв ее за плечи, он повел ее к своей машине. Со вздохом облегчения Одри откинулась на мягкую кожаную спинку и оглянулась на деда.

— Как она? — спросил дед, кивнув на спящую малютку.

— Она в полном порядке, — растроганно отозвалась Одри и, наклонившись, поцеловала старческую щеку, от которой так знакомо пахло дорогим лосьоном. Он ощутил прикосновение ее молодой шелковистой кожи и умиротворенно на мгновение закрыл глаза.

— Ты уверена, что это не твой ребенок, Одри? — растерянно переспросил он, присматриваясь к личику Мей Ли. Одри отсутствовала целый год, а Мюриел Браун рассказывала, что…

— Уверена, дед, — с улыбкой ответила Одри. — И очень жаль.

И, забавляясь его смущением, весело пояснила:

— Чтобы миссис Браун было о чем сплетничать.

— Я уже готов был ей поверить. Она говорила, известный писатель.

Он вопросительно заглянул ей а глаза, и что-то в них его слегка насторожило.

— Это она видела друга моих английских знакомых Чарльза Паркера-Скотта.

У Одри захолонуло сердце, когда она произносила это имя, но она ничем не выдала своего волнения. Еще не время. А дед снова стал разглядывать спящую девочку.

— Как, ты сказала, ее зовут?

Она нравилась ему гораздо больше, чем дочка Аннабел — ее ровесница. Та — вылитый Харкорт и все время пищит.

— Ее зовут Мей Ли, дедушка, — улыбаясь, ответила Одри.

Неужели она действительно снова сидит рядом с дедом, да еще держит на руках маленькую дочку Лин Вей?

— Молли? — переспросил дед. — Молли.

— Можно и так.

Он потянулся и сжал молодую сильную руку Одри в своих сухих старческих пальцах.

— Никогда больше не уезжай от меня, Одри.

Он хотел сказать это сердито и властно, а получился жалобный стон тоскующего сердца.

Одри растроганно чмокнула его в щеку и пообещала, что больше не уедет. При этом она заставила себя не думать о Чарльзе.

Глава 20

— Что, что, ты говоришь, она ответила? — недоуменно переспросила леди Ви Джеймса.

— Что? Отказала ему, вот что! Он телеграфировал, что просит ее выйти за него замуж и чтобы она возвращалась на родину через Лондон, а она ответила, что это невозможно.

— Невозможно ехать через Лондон или невозможно выйти за него замуж?

— И то и другое, надо понимать. Я у него не уточнял. К тому же он был пьян вдрызг, когда рассказывал мне об этом.

По-моему, Чарли воспринял это как отказ и пощечину. Он считает, что их роман окончен.

— О Боже мой, — вздохнула Вайолет, хорошо представлявшая себе, как отнесется к этому Одри. — Так он не поедет в Америку увидеться с ней?

— Не знаю. Думаю, что нет. У него подписан договор на книгу об Индии, ему уже пора уезжать.

— Нетрудно догадаться, кто будет теперь сопровождать его в поездках.

Но Джеймс погрозил ей пальцем.

— Это ты напрасно, Ви. Шарлотта, возможно, не в твоем вкусе, но она толковая и интересная женщина, может быть, как раз то, что сейчас нужно Чарльзу.

Шарлотта и сама была такого же мнения — в отличие от леди Ви. В конце концов Шарлотта решила действовать и явилась утром на квартиру к Чарльзу, прихватив с собой булочки к завтраку и большую корзину с фруктами. Она выжала ему апельсиновый сок, поджарила яичницу с гренками, напоила его горячим кофе и сочувственно выслушала его излияния. Совместная работа над книгами сблизила их — Чарли относился к Шарлотте почти как к мужчине. Она была умная, уравновешенная, обладала удивительным деловым чутьем и умела отлично слушать.

Не то что Одри.

— Я у нее на последнем месте, — жаловался Чарльз. — Она поставила меня на последнее место…

Чарльз впервые заставил себя говорить об Одри в прошедшем времени. В конце концов, он не виделся с ней почти год, и нечего обманывать себя надеждой, что они еще встретятся. Никогда они не встретятся, если только он не поедет в Сан-Франциско, а он не поедет, и все. Да и времени уже нет, Шарлотта и ее папаша полагают, что ему следует отправиться в Индию, он уже изучил все печатные источники, собрал материал, теперь в путь. Тем более что книгу надо закончить к осени, когда предстоит другая поездка — в Египет. В свою очередь, у Шарлотты на его счет были большие планы, и посещение Одри в них не предусматривалось.

— Уедешь — и сразу почувствуешь себя гораздо лучше, вот посмотришь, — убежденно сказала о:15", наливая ему вторую чашку кофе. Чарльз взглянул на свою собеседницу с благодарностью. Она предлагала как раз то, что ему сейчас было нужно; нежное участие и горячий, живой интерес. Она готова обо всем позаботиться, все организовать и отлично понимает, что нужно писателю. От него требуется только писать, а она создаст все условия, обеспечит необходимую тишину и покой. Может даже предоставить в его распоряжение их загородный дом.

— Чем я заслужил все это? — спросил Чарльз, откидываясь в кресле. Он считал, что Одри просто-напросто его предала, а тут — такое отношение…

— Ты — один из наших самых ценных авторов, естественно, мы должны тебя лелеять, разве нет?

Она прислала за ним для загородной поездки семейный «роллс-ройс» с шофером. Расположившись на заднем сиденье, Чарльз ехал, как магнат, попивая виски, и должен был признаться, что испытывает удовольствие. Но, едва очутившись на месте, он снова погрузился в уныние, тоска по Одри нахлынула с новой силой, и на закате он отправился один на далекую прогулку — его одолевали воспоминания и мучили сожаления: зачем, зачем он не остался в Харбине? Почему она не с ним?

Стемнело. Чарльз медленно брел обратно. Для чего только он сюда приехал? Какой смысл сидеть тут два дня в одиночестве, да еще не имея своей машины, так что и уехать нельзя? Он решил позвонить леди Вайолет и Джеймсу и пригласить их сюда.

Но, войдя в дом, Чарльз с удивлением увидел, что в гостиной жарко полыхает растопленный кем-то камин. Недоумевая, он остановился посреди комнаты. И вздрогнул от неожиданности, когда за спиной у него раздался голос:

— Привет, Чарльз.

Это была Шарлотта в серебристом облегающем шелковом платье. Она протягивала Чарльзу бокал шампанского. Совсем как в кино из светской жизни. Он с улыбкой шагнул ей навстречу. Только теперь он увидел, что она очень привлекательная женщина.

— А я и не знал, что тут предусмотрена еще и эта встреча.

Он взял у нее из руки бокал. Шарлотта была блондинка с большими темными глазами. Взгляд их был на редкость трезв и расчетлив.

— Она и не была предусмотрена, — сказала Шарлотта вкрадчивым голосом. В углу комнаты тихо играла пластинка. — Просто мне захотелось приехать и посмотреть, как ты тут…

Чарльз так давно страдал от одиночества, так измучился тоской по Одри. Он сел на кушетку рядом с Шарлоттой. На столике перед ними стояла бутылка с шампанским. И когда она наполовину опустела, они встали и перешли в просторную, удобную спальню. Шарлотта взяла инициативу на себя. Она сорвала с него одежду, умелыми пальцами возбудила его чувственность, прикосновениями губ привела в исступление, а когда свершилось наконец то, о чем она мечтала, издала восторженный победный крик, после чего вновь привлекла его к себе и уже не выпускала его из своих объятий всю ночь. Ненасытная, она словно пожирала его, но, возможно, именно это ему в тот момент и было ..нужно…

Шарлотта прилагала все усилия для того, чтобы доставить Чарльзу как можно больше удовольствия. И ей это удалось.

Никогда его тело не знало таких упоительных ощущений — никогда, кроме… Но он больше не позволял себе об этом думать. Там для него все было кончено.

Глава 21

Встреча с Аннабел прошла не совсем так, как рисовала ее себе Одри. Она знала, что сестра на нее злится, но такой злобной реакции все-таки не ожидала. За минувший год в их доме произошли перемены. Харкорт со своей интрижкой в Пало-Альто попался с поличным, не остались в тайне и еще два-три последовавших за этим романчика с ближайшими подругами Аннабел.

Между супругами завязалась открытая война. У Аннабел тоже уже был «романчик на стороне», как она сообщила Одри между прочим, расхаживая с рюмкой в руке по дедовской гостиной.

Одри, пораженная, смотрела, как она мечется по комнате, точно обезумевшая кошка, то и дело отпивая из рюмки и рассказывая о мужчине, с которым переспала.

— Что с тобой, Анни? Не так уж долго меня не было. Неужели ты настолько несчастлива с Харкортом? — От жалости у Одри разрывалось сердце. Ей никогда не нравился Харкорт, но он был избранник Аниабел, и потом, у них ведь двое детей. — Может быть, все еще как-то наладится, ты не думаешь?

Младшая сестра равнодушно передернула плечами.

— Не знаю.

На ней модный и, кажется, очень дорогой костюм. Тратить на себя как можно больше — для Аннабел это был действенный способ мести мужу, и, по-видимому, она пользовалась им вполне успешно.

— Как твоя малышка?

— Орет все время, — невзначай ответила Аннабел, и во взгляде ее Одри прочитала нечто странное, она затруднилась бы выразить это словами. Кажется, за минувший год Аннабел превратилась в зловредную, испорченную дамочку. От ее девической приятности не осталось и следа, и это с горечью в сердце не могла не заметить Одри.

— Мне очень жаль, Анни, что я не успела вернуться вовремя, чтобы тебе помочь, — ласково и вполне искренне сказала Одри, Но Аннабел ей не поверила.

— Да уж, как бы не так, — зло усмехнулась она. — Я слышала, ты и сама там время даром не теряла.

— Ты о чем? — не поняла Одри. Ее поразил враждебный тон сестры.

— Мюриел Браун рассказывала, что ты жила с каким-то мужчиной в Шанхае.

— Как это мило со стороны Мюриел Браун. — Теперь Одри тоже обозлилась.

— А что, не правда?

Одри покачала головой. То, как они это изображают, — не правда. Она не «жила с каким-то мужчиной», а была со своим любимым.

— Не правда.

— Чем-то же ты была там занята? Про сироток в приюте можешь мне сказки не рассказывать.

— И очень жаль. Потому что это как раз и есть правда.

— Вот как? — Ее сощуренные глаза злобно сверкнули. — А по-моему, тебе захотелось уклониться от ответственности, вот ты и наплевала на всех нас. Небось надеялась, что дед помрет, а ты приедешь и заграбастаешь денежки. Да вот досада, он еще живой! И я тоже собираюсь еще пожить. И не рассчитывай, что я стану вместо тебя за ним ухаживать. Я еще в своем уме.

Одри вскочила, пораженная ее словами.

— Что с тобой, Аннабел? Что изменилось за этот год?

Куда делась Аннабел, которую я знала и любила?

— Выросла, вот и все.

— Это ты называешь — вырасти? По-моему, это мерзость. Подумай, Аннабел. Ты губишь свою семью и ставишь под угрозу жизнь своих детей.

— Да ты-то что в этом понимаешь, мисс Вечная Девственница? Или у тебя с этим тоже перемены?

Еще мгновение, и Одри, кажется, схватила бы ее за горло и принялась душить, но тут вошел дед, и Одри сдержалась. Почувствовав, что пахнет крупной ссорой, он решил разрядить атмосферу и спросил у Аннабел, видела ли она Молли.

— Это еще кто? — недоуменно оглянулась она на сестру.

— Моя дочь, — ответила Одри, едва владея собой.

— Что-о?

Ее возглас разнесся по всему дому. Дед спрятал улыбку:

— Н-ну, не то чтобы совсем дочь…

— Нет, дочь!

Одри с вызовом посмотрела на деда и на сестру.

— Где же она?

Аннабел не могла поверить своим ушам. Она со всех ног бросилась вверх по лестнице в комнату Одри и увидела рядом с кроватью в плетеной корзине спящую крошку с раскосыми глазками.

— Ах ты, чтоб мне лопнуть! — выкрикнула она, скатившись по лестнице обратно. — Выходит, Мюриел Браун была права. И мало того — он еще, оказывается, китаец!

Она вся кипела от негодования.

— Мюриел Браун ошиблась, Аннабел. Мей Ли — сирота из моего приюта.

— Да уж!

Аннабел язвительно смеялась над воображаемым позором сестры.

— За что ты меня так возненавидела, Аннабел? Что я тебе сделала?

— Ты меня предала, вот что! — ответила Аннабел. — Взвалила на меня все — дом, детей, прислугу… из-за тебя мы не смогли поехать на отдых… ты погубила мою жизнь… ты даже брак мой погубила. А еще спрашиваешь.

Было очевидно, что Аннабел убеждена в том, что говорит.

— Каким же образом?

— Взвалила на меня все, а сама раз — и улизнула. На целый год! Наплевать тебе было, что я беременна, что мне нужна помощь, что… Э, какая разница! :

— Для меня — большая разница, Анни, — мрачно произнесла Одри. — Когда я уезжала, у меня была сестра. А теперь, как я вижу, у меня ее нет. Я думала, мы с тобой близкие люди и ты понимаешь, что мне необходимо было уехать. Все эти дела, которые ты перечислила, это твои заботы, а не мои.

— Раньше были твои.

— О том-то и речь. Тебе пора уже было самой управляться со своими делами… И Харкорт этого хотел…

— К черту Харкорта. — Аннабел опрокинула в рот рюмку и пошла к двери. У порога она оглянулась через плечо на Одри. — И тебя тоже к черту, если на то пошло. Ты целый год знать меня не хотела, а теперь и я тебя знать не хочу!

Глава 22

Первое время по возвращении Одри словно знакомилась заново со всем здешним укладом жизни. Все как будто изменилось — ив доме деда, и вокруг в мире. Как будто она прожила этот год на другой планете.

Экономическое положение в Америке улучшилось, об этом можно было судить и по тем переменам, которые Одри заметила в Сан-Франциско: город похорошел и выглядел процветающим.

Дед, правда, по-прежнему ругал Рузвельта и его еженедельные выступления по радио называл «дурацкими», а на замечание Одри, что страна, похоже, оправилась после депрессии, угрюмо посулил: «Погоди, еще увидишь».

Через несколько дней после ее приезда появились сообщения о кровавой нацистской чистке в Германии, жертвами которой оказались все, кто якобы злоумышлял против Гитлера, а таких оказалось свыше ста человек. Второго августа скончался президент Германии Гинденбург, и через две недели на президентских выборах победу одержал Адольф Гитлер, сохранивший и прежний титул — фюрер. Была создана самолетная компания «Эр Франс», в Штатах появились внутренние и континентальные авиалинии. Из страны в страну пошли новые поезда, хотя ни один из них по-прежнему не мог тягаться изяществом и добротной элегантностью с «Восточным экспрессом». У Одри голова шла кругом от этой череды сообщений — надо было за всем следить, да еще восполнять прошлогодние пробелы.

Однако больше всего изменилась сама Одри. Сан-Франциско стал казаться ей глубокой провинцией, и здешняя жизнь уже не захватывала ее целиком. Постоянные разговоры и пересуды — о нарядах, мужьях, званых ужинах — теперь не занимали ее. Все ее мысли были о Чарльзе, но ответа на отправленные ему два письма Одри не получила. И если раньше она время от времени все-таки предавалась светским развлечениям, то теперь стремилась только к одному: сидеть дома с дедушкой и малышкой. Дед тоже обратил на это внимание. Сначала он приписывал ее затворничество усталости. Но июль подходил к концу, и дед все внимательнее присматривался к Одри. Уже больше месяца, как она возвратилась домой, но до сих пор не повидалась со старыми друзьями. Уж не влюбилась ли его внучка во время путешествия по Востоку? Только бы. Боже упаси, не в азиата какого-нибудь. По временам он все еще с опаской поглядывал на ребенка. Но в личике малышки не было ничего европейского.

Характерная азиатская мордашка, и очень милая. Эдакий улыбчивый, жизнерадостный, добродушный карапуз. Одри не спускала с нее глаз, а дед упорно называл ее Молли.

Аннабел больше в доме деда не появлялась, из газет Одри узнала, что сестра с друзьями отправилась на модный курорт Кармел. Дед вопросов не задавал, хотя и знал об их ссоре.

Одри вообще словно не замечала ничего вокруг, целиком занятая хлопотами, связанными с переездом на лето к озеру.

Дед собирался в этом году провести там всего две-три недели.

Он теперь легко уставал и опасался, что высоко в горах ему будет не по себе. Восемьдесят два года все-таки. Он заметно сдал за последние месяцы, но оставался так же тверд в суждениях. Когда за утренним чаем между ними завязался очередной спор, Одри откинулась на спинку стула и впервые за много недель по-настоящему от души рассмеялась:

— Совсем как в добрые старые времена, верно, дедушка?

Дед тоже не прятал улыбку.

— Ты нисколько не поумнела за этот год. Впрочем, у отца твоего тоже от катания по свету ума не прибавилось. Но у него хоть хватало соображения не привозить с собой чужих младенцев.

Однако сказано это было не всерьез, и Одри только улыбнулась в ответ, а не взвилась, как бывало раньше. Она видела, что дедушка играет с малышкой, когда никого, по его мнению, нет поблизости, и умиляется ее агуканью. Он даже утверждал, будто девчушка уже умеет говорить «деда».

— Нет, ты слышала, Одри… Она сказала «деда»! Сообразительный ребенок!

Но он считал, что Одри взвалила себе на плечи непомерный груз, привезя в свою страну девочку, которая все равно будет здесь чужой.

— Да нет же, дедушка, я ее выращу как родную дочь, — успокаивала его Одри.

Но вот этого-то он как раз и опасался. И однажды вечером, когда они уже жили в летнем доме у озера, между ними состоялся откровенный разговор на эту тему.

— Родная из нее не получится. И потом, ведь ты тогда не сможешь найти себе мужа. Многие будут думать, что это и вправду твой ребенок.

— Ну и что? Какая разница?

Одри уже надоело жить с оглядкой на Людские предрассудки и эгоизм, надоело беспокоиться о том, что скажут знакомые и соседи. В Китае, вспоминала она, ей жилось гораздо проще, там боялись лишь бандитов и наводнений. Разумеется, тяготы той жизни уже подзабылись, ушли из памяти.

— Неужели кому-то жалко уделить Мей Ли немного от благ нормальной, цивилизованной жизни?

— Это потому, что она не такая, как они, детка. Отличие многих отпугивает. Люди во власти предрассудков.

— Но я буду рядом и всегда сумею за нее постоять!

Дед похлопал Одри по руке:

— Ну конечно, детка! Ты обо всех заботишься — и обо мне, и об Анни, и о других. У тебя очень доброе сердце. — Одри впервые слышала от деда такую похвалу и была растрогана. — Пора тебе позаботиться о себе самой, Одри.

Одри тихо рассмеялась. Они сидели с дедом на веранде, дышали чистым горным воздухом и любовались звездами.

— Только не говори мне, что ты тоже беспокоишься, как бы я не осталась старой девой!

А что проку было признаваться в этом? Он слишком хорошо знал, что она все равно распорядится собственной жизнью, как сочтет нужным, особенно когда его не станет. Да и не много на свете мужчин, достойных ее по широте души, ясности мысли, благородству сердца.

Дед взглянул на внучку, она спокойно покачивалась рядом с ним в кресле-качалке. Как выкристаллизовалась за минувший год ее красота! Одри была теперь не просто красива — ее черты освещались еще особым внутренним светом. Она стала необычайно хороша собой, просто глаз не отведешь.

— Ты красивая девушка, Одри. И найдешь себе когда-нибудь достойного мужа.

В эту минуту она чуть было не рассказала деду про Чарльза — удержалась, только чтобы не тревожить его. Он уже стар и немощен, зачем ему упрекать себя за то, что помешал ее замужеству? Нет, она не вправе подвергать его таким терзаниям.

— Не пора ли вернуться в дом, дедушка?

— Да, пожалуй, моя милая.

Малышке исполнилось шесть месяцев, она была улыбчива, жизнерадостна. В тот день, когда они возвращались в город, Молли начала ползать. И в тот же самый день у берегов Нью-Джерси загорелся и перевернулся пассажирский пароход «Замок Морро». В этой ужасной катастрофе погибли сотни людей.

Одри слушала сообщения по радио, жадно читала газеты, где печатались страшные фотоснимки. Но куда более гнетущее впечатление произвело на всю страну событие, которое произошло две недели спустя: у Бруно Рихарда Хауптмана были обнаружены ассигнации, переданные за два года до того в качестве выкупа похитителям ребенка Линдберга. Ребенок Линдберга был, конечно, убит, горе семьи не поддавалось описанию, и, хотя неопровержимых доказательств виновности Хауптмана не имелось, власти, похоже, склонны были считать его виновным.

Вечером Одри долго обсуждала все это с дедом, а потом забавлялась с Мей Ли. В это время вошел дворецкий и объявил, что ее просят к телефону. «Какой-то господин, который не назвался», — пояснил он укоризненным тоном. Одри поручила Мей Ли служанке, а сама поспешила следом за дворецким к телефону.

— Алло, — сурово произнесла она в трубку, все еще во власти мыслей о деле Линдберга. — Кто говорит?

Последовала недолгая пауза, а затем раздался голос, и у Одри перехватило дыхание. Это был голос Чарли.

Глава 23

— Одри?

При звуке его голоса сердце у нее заколотилось так громко, что на какое-то мгновение она оглохла. Во рту пересохло, она едва могла вымолвить короткое «да».

Голос его так ясно звучал в трубке, казалось, он совсем рядом.

— Где ты? — Спрашивать, кто говорит, не было никакой необходимости — она узнала бы его голос из тысячи. Она слышала его каждую ночь в своих снах, расслышала и сейчас, как громко ни колотилось ее сердце.

— Я в Калифорнии. В Лос-Анджелесе, если говорить точно. — Его британский акцент стал заметнее, и на Одри разом нахлынули воспоминания. — Ты уже давно дома? — После ее второй телеграммы из Харбина они не подавали друг другу никаких вестей. Да и о чем он мог с ней говорить, после того как она ответила отказом на его предложение выйти за него замуж?

Он и теперь долго колебался, позвонить ей или нет. Два мучительных дня заставлял себя не звонить, но в конце концов не выдержал, схватил дрожащей рукой телефонную трубку и назвал телефонистке номер. И вот она на другом конце провода, голос у нее ничуть не изменился.

— Я вернулась в июне.

— Твой дедушка хорошо себя чувствует?

— Более или менее. Очень сдал за последний год. — Одри вздохнула, затем добавила:

— Ужасно обрадовался, что я снова дома.

Чарли промолчал, только кивнул в ответ… Он вспомнил все их разговоры о дедушке и о сестре, о том, сколько забот лежит на ней в Сан-Франциско.

— А как поживает твоя сестра?

Одри снова вздохнула.

— Она не переменилась к лучшему, пока я была в отъезде.

Хотя нет, на самом деле… — Одри смолкла, как видно, подыскивая подходящие слова. — На самом деле она переменилась…

Мне кажется, в ее жизни не все идет хорошо. — Его это не удивило. Судя по рассказам Одри, сестра у нее не самый приятный человек, избалованная и эгоистичная. Может быть, сейчас, после длительной разлуки, Одри лучше это поняла. — Расскажи о себе, Чарльз. Сколько времени ты пробудешь в Лос-Анджелесе?

— Несколько дней. Сначала я прилетел в Нью-Йорк, потом сюда. На студии хотят сделать фильм по моей книге. Довольно лестное предложение.

Она улыбнулась и закрыла глаза — перед ней возникло его красивое, скульптурно отточенное лицо.

— И ты будешь сниматься в нем, Чарли?

— Упаси Боже! Как это тебе пришло в голову… — рассмеялся он.

— Ты был бы просто великолепен!

Ее голос звучал так нежно и ласково, что у него защемило сердце. Ему отчаянно захотелось увидеть ее.

— А как ты? Что ты теперь делаешь со своей жизнью? — Как странно, что они обмениваются банальными фразами. Когда-то они были так близки, так хорошо понимали друг друга.

Прошло одиннадцать месяцев с тех пор, как он последний раз видел ее…

— То же, что всегда. Забочусь о дедушке и… — Она чуть было не сказала «о моей Мей Ли», но вовремя спохватилась — ведь он ничего о ней не знает, объяснить же ему все по телефону будет трудно.

— О сестре?

— В какой-то степени. — И тут потребовались бы подробные объяснения. Наступило молчание, а он в это время терзался сомнениями: спросить — не спросить, и вдруг решился. Если уж позвонил, можно задать и этот вопрос…

— Одри?

— Да?.. — Она ждала.

— Ты хочешь, чтобы мы увиделись?

Как будто чья-то рука схватила и сжала ее сердце. Она кивнула. Она бы и не смогла произнести «нет», у нее недостало бы сил. Пусть на одну минуту, но она хотела увидеть его, пусть без всякой надежды, пусть она прикована к Сан-Франциско.

— Да… хочу… больше всего на свете! — Она не боялась открыться, сказать ему, как она любит его, до сих пор любит. — А это возможно?

— Вполне. Завтра закончатся переговоры, и вечером я могу вылететь к тебе. Так, значит, ты свободна?

Она засмеялась. Она свободна до конца своей жизни, в особенности для Чарли.

— Уж как-нибудь постараюсь освободиться. — Манера говорить у нее все та же — обязательное присутствие юмора, за которым скрывается какая-то невероятно притягательная чувственность. Но не та грубая чувственность, что у Шарлотты, эти две женщины совершенно разные. С Шарлоттой можно развлечься, поговорить, поработать, но Одри стала как бы частью его самого. — Ты позволишь встретить тебя в аэропорту?

— А ты сама хочешь?

— И ты еще спрашиваешь об этом?!

— Я сообщу тебе время прилета.

— Я непременно приеду. Слышишь, Чарли?

— Да!

— Спасибо тебе.

Сердце его переполняла любовь к ней, он радовался, как мальчишка, что позвонил ей.

Следующий день для них обоих тянулся бесконечно долго.

Днем Одри повезла Мей Ли к доктору, чтобы сделать ей прививки. Одри хотела было пойти в парикмахерскую и сделать прическу, но потом подумала, что именно так поступила бы ее сестрица, и не пошла, решив ничего не менять в своей внешности — так она будет чувствовать себя увереннее. Она надела серое шерстяное платье, жемчужные бусы, на плечи легла волна ее медных волос — так Чарльзу нравилось больше всего. Одри припарковала машину, перекинула через руку лисий жакет и вошла в здание аэровокзала. Взгляд ее случайно скользнул по руке — на пальце золотое кольцо с печаткой — его подарок. Она так привыкла к нему, что сейчас посмотрела на него просто машинально. Хотя дедушка обратил на кольцо внимание, но ни разу не спросил, откуда оно взялось. До прибытия самолета оставалось десять минут, и Одри стала ходить взад-вперед, думая о последнем их расставании. Она отчетливо помнила выражение лица Чарльза, когда поезд, на котором он уезжал из Харбина, отходил от платформы, его прощальный взгляд, слезы на глазах… Когда вдруг объявили, что самолет совершил посадку, ее словно ударило током.

Она стояла, наблюдая, как люди выходили из самолета, шли к зданию вокзала. У нее перехватило дыхание, когда вслед за другими пассажирами показался он — угольно-черные волосы, глубоко посаженные глаза… и его губы, которые так часто целовали ее, всю покрывая поцелуями. Она стояла не дыша, глядя на него, и еще не успела прийти в себя, как он уже обнял ее, поцеловал и прижал к себе так же крепко, как год назад. Они долго стояли обнявшись, не в силах вымолвить ни слова. Прошлое слилось с настоящим.

— Привет! — Он наконец посмотрел на нее и озорно, по-мальчишески ухмыльнулся, а она засмеялась ему в ответ.

— Привет, Чарли! Как хорошо, что ты вернулся… — Но куда? В ее жизнь? И на сколько — на день? На два? Не успели они встретиться, а она уже знала, что вот-вот они снова расстанутся, и от этого к радости примешивалась горечь. Они прошли к машине. — Как твой фильм?

— Я еще не уверен, что он состоится. Контракт подписан, но киношники странный народ, не представляю, что у них получится.

Одри улыбнулась. Как приятно, что ему сопутствует успех.

Эта его удачливость очень ей импонировала, и вообще в его характере было много такого, что ей очень нравилось.

— Ты волнуешься?

— Пожалуй, да. — Но куда больше он волновался по другому поводу. Втайне он признавался себе в том, что согласился на затею с фильмом только для того, чтобы съездить в Калифорнию. Шарлотте он бы в этом не признался — она мирилась со всеми его недостатками и причудами, но не терпела, когда он заводил речь об Одри. Никогда не упускала случая напомнить ему, что Одри не приехала к нему в Лондон, когда он просил ее об этом. Шарлотта считала, что тем самым Одри совершила преступление и прощения ей быть не может. Чарльз снова подумал о том, как они непохожи — Одри и Шарлотта.

Одри вывела машину со стоянки, и они поехали к городу.

Чарльз не сводил с нее глаз. Одри первой нарушила молчание:

— Не знаю, что и сказать, Чарли…

— О чем? , Она никогда с ним не хитрила, он знал, о чем она сейчас заговорит.

— О том, что случилось… я имею в виду телеграммы…

— Но что тут говорить? Твой ответ был предельно ясен.

— Но причина… Ты понял почему? — Она интуитивно чувствовала, что он все-таки не понял. В какой-то мере так оно и было. — Знаешь ли ты, что я бы все отдала тогда, только бы выйти за тебя замуж? Но не могла я вдруг умчаться в Лондон, не могла больше оставлять дедушку одного. Я и так отсутствовала целый год… а он стал совсем старенький, Чарли, и такой слабый…

— Не понимаю, почему ты должна жертвовать собой. — Чарльз смотрел в окно. Он вспомнил, какую боль ему причинил ее отказ. — Ты ведь второй раз отвергла меня.

— В первый раз это было несерьезно, — возразила она. — Просто ты всеми способами хотел вытащить меня из Харбина.

И ради этого готов был даже жениться на мне. — Одри с улыбкой взглянула на него, и он не стал отрицать. Она очень хорошо знала его. Лучше, чем Шарлотта. Одри действовала на него благотворно, душа его откликалась на ее мягкость, прямоту и великодушие.

Он с улыбкой повернулся к ней:

— Знаешь ли ты, Одри Рисколл, что ты самая упрямая женщина в мире?

Она усмехнулась и на мгновение задержала на нем взгляд.

— Это комплимент или констатация факта?

Он засмеялся и покачал головой:

— Ни то ни другое. Это обвинение. — Он снова засмеялся. — Ты чудовище, черт бы тебя подрал… просто чудовище! — Он захватил прядь ее волос, слегка запрокинул ее голову назад и поцеловал в шею. — А знаешь ли ты, что после той проклятой телеграммы я пил как последний пропойца. Целый месяц! — Он не сказал ей, что тут-то и явилась Шарлотта вызволять его из беды, нашла к нему дорожку. Но Шарлотта не имела никакого отношения к тому чувству, которое он испытывал к Одри.

— Мне было нелегко, Чарли. Тяжелее в моей жизни ничего не было… И все, что было после твоего отъезда из Харбина, и эта телеграмма…

— Позволь не поверить. Ты была просто одержима, считала, что это твой долг — остаться там.

— Ты серьезно? Я пробыла там восемь месяцев, и ты думаешь, я ни разу не пожалела, что осталась? Но все равно я считала, что поступила правильно. Только вот слишком дорого за это заплатила, тебе не кажется?

Машина остановилась на перекрестке, Одри задумчиво смотрела на Чарльза. Но и награду она получила высокую — Мей Ли…

— Кстати, где ты будешь жить?

— Студия забронировала номер в «Святом Франциске».

Хороший отель?

— Превосходный. — И оба тут же вспомнили «Тритти» и «Пара палас», только вслух не произнесли ни слова.

— Од, ты поужинаешь Со мной сегодня?

Она утвердительно кивнула. Странно было назначать ему свидание, после того как они столько месяцев путешествовали вместе. Тогда казалось, что они уже поженились, тогда они жили одной жизнью. Теперь они как бы вернулись во времени назад, к тем дням на мысе Антиб, когда только познакомились и ни один из них не знал, что о нем думает другой. Но сейчас он заметил, что она носит его кольцо.

— Может быть, сначала ты зайдешь к нам и познакомишься с дедушкой?

— Мне бы очень хотелось. — Он медленно проговорил эту фразу. Ему хотелось познакомиться с человеком, из-за которого он ее потерял. Когда она уходила из отеля, он нежно поцеловал ее в губы. Одри ехала домой, и, несмотря на все разумные доводы, которые она приводила себе, ей казалось, что сердце сейчас выпорхнет у нее из груди и воспарит высоко-высоко. Она боялась вновь безоглядно влюбиться в него… он ведь приехал всего на несколько дней… и ничего изменить нельзя… но никакая плотина не удержала бы нахлынувшего на нее чувства, как не удержала и в тот первый день, когда они впервые встретились.

Дед читал вечернюю газету и, увидев ее, нахмурился:

— Где ты была, Одри?

На какое-то мгновение она замешкалась, не зная, что ответить ему, но потом решила сказать правду или по крайней мере полуправду.

— Ездила в аэропорт встретить своего друга.

— Вот как… — Дед еще больше нахмурился.

— Он англичанин. Я познакомилась с ним в Европе. Приехал всего на несколько дней.

— Я его знаю?

— Нет. — Она улыбнулась. — Но очень скоро узнаешь — он зайдет выпить бокал вина перед ужином. Он сказал, что ему приятно будет с тобой познакомиться.

— Какой-нибудь молодой балбес? — Дед делал вид, что его это знакомство нисколько не интересует, но она-то знала, что ему нравится, когда в дом приходят ее друзья, и он частенько ворчал, что она мало развлекается. Однако у нее не было ни одного знакомого, который был бы ей интересен. Ни один из них не шел ни в какое сравнение с Чарли. И вот он сам здесь…

Одри взглянула на часы и решила, что успеет заглянуть к Мей Ли, прежде чем займется переодеванием к ужину. Словно угадав ее мысли, дед сказал из-за газеты:

— У нее сегодня прорезался новый зуб.

— У малютки?

— Нет, у горничной…

Одри засмеялась.

— Что ж, для шести месяцев это вполне прилично.

— Она прекрасно развивается. Миссис Уильямс, — это была их экономка, — сказала мне, что ее внуку уже почти год, а у него ни зубов, ни волос. Вот посмотришь, она пойдет еще до своего первого дня рождения.

Одри растрогалась: как он гордится ее приемной дочкой!

Дед интересуется девочкой куда больше, чем детьми Аннабел, и, кажется, его уже больше не волнует, что девочка — китаянка.

Время от времени он выходит с Одри на прогулки и помогает ей везти коляску.

— Я только переоденусь, дедушка, и спущусь.

Она спустилась в узком черном шелковом платье с широкими плечами и глубоким вырезом на спине. Платье прекрасно сидело на ней, и чувствовала она себя в нем превосходно. Дед обратил внимание на то, как она приоделась и как красиво причесалась, и справедливо заключил, что гость у них будет важный… для Одри.

— Ты сказала, кто он?

— Чарльз Паркер-Скотт. Он писатель.

— Мне кажется, я встречал это имя… — Дед сосредоточенно сдвинул брови, но тут как раз зазвонил дверной звонок, и Одри пошла в прихожую. Дворецкий уже успел отворить дверь — Чарльз стоял в прихожей. Их глаза встретились, и она прочла в его взгляде восхищение. Ему вспомнились другие вечера, которые они проводили вместе, но, казалось, она затмила самое себя — она была восхитительна.

— Привет, Одри. — Он даже смутился, точно влюбленный юнец, а она улыбнулась, поцеловала его в щеку и повела в гостиную знакомить с дедом.

— Чарльз Паркер-Скотт — мой дедушка Эдвард Рисколл.

Мужчины пожали друг другу руки, поглядели один другому в глаза и явно произвели друг на друга благоприятное впечатление, хотя перед тем оба были настроены на обратный эффект.

Особенно Чарльз — он был уверен, что старик не понравится ему с первого взгляда: это ведь он был причиной того, что Одри не поехала в Лондон.

— Добрый вечер, сэр. Как поживаете?

— Отлично. Скажите-ка, откуда мне известно ваше имя?

Эдварду Рисколлу хотелось выяснить, то ли Одри и прежде упоминала это имя, то ли этот человек был достаточно известен.

Дед не мог припомнить. На самом деле было и то и другое, но Чарльз из скромности не стал бы превозносить себя и представляться знаменитостью.

— Дедушка, Чарльз — писатель. Он автор замечательных книг о путешествиях.

Старик нахмурился, затем медленно кивнул. Да-да, он встречал это имя, но точно не мог припомнить, в какой связи, и Одри с облегчением перевела дух. Она была уверена, что Мюриел Браун, вернувшись из Шанхая, что-то рассказала деду. Одри не хотелось напоминать ему об этом — тогда он наверняка сообразит, кто такой Чарльз.

— У Чарльза только что купили одну из его книг, будут ставить по ней фильм. Вот почему он в Калифорнии.

Дворецкий принес напитки, мужчины уже вели оживленный разговор. Чарльз отметил про себя проницательный взгляд старого джентльмена, "чуть подрагивающие изящные руки, державшие бокал, но, когда Эдвард Рисколл встал с кресла и повел Чарльза в свою библиотеку, он вовсе не выглядел таким уж слабым и немощным. Чарльза неприятно кольнула мысль, что Одри могла использовать деда в качестве предлога, но на самом деле просто не хотела выходить за него замуж. Чарльз тут же отверг эту мысль — Одри не способна на ложь.

Гость последовал за мистером Рисколлом к шкафам, где стояли старинные книги, первые издания, роскошные тома в кожаных переплетах. На Чарльза библиотека произвела большое впечатление. Да и весь дом был удивительный: множество антикварных вещей, ценностей и всяких диковинок. Большинство из них привез из своих путешествий отец Одри, многое собрали ее дед и бабушка, а до них — их родители. Чарльз и не подозревал, что у Одри такой богатый и изысканный дом, она никогда не рассказывала ему. Слишком была скромна и хорошо воспитана.

— Какую замечательную вы собрали библиотеку, сэр, — сказал Чарльз, когда они снова уселись в гостиной. Чарльз улыбался — несмотря на предубеждение, старый джентльмен ему явно понравился. Улыбался и мистер Рисколл. Молодые люди не часто появлялись в их доме, и это огорчало старика. Ему вспомнился Роланд, молодой Роланд… Как давно это было!..

Удивительно, но гость Одри чем-то неуловимо напоминал ему Роланда.

— Знаете, вы очень похожи на моего сына, — сказал Эдвард Рисколл. — Одри не говорила вам об этом?

— Что мы похожи внешне, она не говорила, но говорила, что он, как и я, любил путешествовать.

— К сожалению, любил… — Эдвард Рисколл насупился, и Чарльз испугался, что сказал что-то не то, причинив боль старику, но тот уже поднял глаза и с облегчением посмотрел на Одри.

— Слава Богу, хоть она образумилась. Представляете, добралась до самого Китая! Вы знали об этом? — Чарльз подавил улыбку и с невозмутимым видом стал слушать дальше. — Чуть ли не целый год провела в Маньчжурии, в городе под названием Харбин… да еще вернулась оттуда с грудным ребенком. , Одри показалось, что Чарльз сейчас упадет с кресла. Он так побледнел, что Одри поспешила было все объяснить ему, но дедушка ее опередил:

— Очаровательная малышка. Мы зовем ее Молли.

— Вот как… — У Чарльза даже губы побелели. Одри хотелось коснуться его руки, но она могла лишь попытаться внести ясность, кто такая эта Молли. Но с чего начать?..

— Это сиротка… — начала объяснять она. — Там, где я жила, было несколько девочек… Самая старшая из них родила эту малютку, а сама умерла при родах…

— Одри! — Дед был шокирован. — Стоит ли утомлять гостя столь подробным рассказом?

Окончательно растерявшись, Одри испуганно смотрела на Чарльза.

— Хочешь взглянуть на нее?

Он хотел отказаться, она видела это, но глаза ее умоляли его, и он неловко поднялся с кресла.

— Что ж… — Он молча последовал за ней, поднялся на второй этаж и только там хрипло прошептал:

— Так вот оно что… Какого черта ты не сказала мне? Я чувствую себя полным идиотом… Кто она? Наполовину китаянка?

— Да.

— Ты совершила большую глупость. — Чарльз говорил сквозь стиснутые зубы и больно сжал ее руку. — Как ты могла? Почему ты не избавилась от ребенка?

Одри еле сдерживала слезы. Она поняла, что он подумал.

— А что бы ты предложил? Убить ее? Я привезла ее домой, потому что полюбила ее, и не я глупая, а ты.

Она прошла к кроватке и взяла девочку на руки. Молодая горничная, ухаживавшая за Мей Ли, незаметно удалилась из комнаты. Малышка встретила Одри широкой улыбкой и о чем-то заворковала. У девочки было прелестное восточное личико — то ли китаянка, то ли японка, но очень хорошенькая. Чарльз переводил недоуменный взгляд с Одри на малютку и опять на Одри.

— Но она не… — Он почувствовал себя полным кретином, и ему стало ужасно стыдно. Как он мог заподозрить Одри в таком вероломстве? Зато теперь легче было смириться с ее отказом приехать к нему в Лондон.

— Одри… извини меня… она не твоя дочь, ведь правда? Я хочу сказать, все не так, как я подумал…

Одри печально покачала головой и снова — в который раз! — поймала себя на мысли, что хотела бы быть ее родной матерью.

— Ее мать, Лин Вей, умерла при родах, а отец ее — японский солдат… Это случилось перед самым моим отъездом… Я просто не могла оставить там малютку — ты ведь знаешь, какая участь была бы ей уготована.

Чарльз кивнул. Он слишком хорошо это знал.

— Теперь я все понял. Но почему ты мне ничего не рассказала?

— Я и рассказала бы, но после той телеграммы ты перестал отвечать на мои письма…

Девочка радостно улыбалась на руках у Одри, и Чарльз тоже заулыбался.

— Прелестная девчушка. Сколько ей?

— Шесть месяцев. Дед зовет ее Молли. — Теперь заулыбалась и Одри. Эта крошка — словно подарок из Китая, воспоминание о том времени, когда они были вместе. Чарльз нежно погладил пальцем пухлую щечку девочки, а она захватила в кулачок его палец и потащила в рот — у нее резались зубки, и она все тащила в рот. Чарльз засмеялся, пощекотал малышку, и она снова развеселилась. — Хочешь подержать ее?

Чарльз растерянно смотрел на Одри, но она уже протянула ему Молли. Он прижался щекой к ее маленькой шелковой щечке и нежно поцеловал ее. Малышка пахла душистым мылом и детским тальком, она была такая хорошенькая и ухоженная, что теперь Чарльз понял, чем занималась Одри, с тех пор как вернулась домой. Стены комнаты были увешаны фотографиями Молли, так что «лейка» Одри не лежала без дела.

— Ну не прелесть ли, а, Чарли?

Одри и Чарльз взглянули друг на друга с прежней нежностью, и тогда Одри решилась признаться в том, в чем она давно признавалась самой себе.

— Как я хотела бы, чтобы это была твоя дочь, Чарли!

— Я бы тоже этого хотел.

Их глаза встретились. И он понял, что любит ее так же, как прежде, а может быть, и больше. Она стояла с младенцем на руках, и он не мог отвести от нее глаз, но надо было возвращаться в гостиную к деду. Они дали ему полный отчет о том, какие рожицы строила им Молли, дед с довольным видом слушал. А ведь это был удар для него, когда Одри вернулась с ребенком на руках! Глядя на него сейчас, никто не поверил бы в это. Сейчас он говорил о ней с таким восторгом, словно она была продолжательницей его рода.

Пора было отправляться ужинать. Чарльз сказал мистеру Рисколлу, как приятно было ему познакомиться с ним. Столик Чарльз зарезервировал в «Голубом лисе», впрочем, им обоим было совершенно безразлично, где они ужинают. Одри подробно рассказала Чарльзу о последних днях, проведенных ею в Харбине, о рождении Молли, даже описала, как выглядел монгольский генерал.

— Когда я вспоминаю то время, мне становится страшно — со мной бог знает что могло случиться… Но тогда мне казалось, что мой долг — делать именно то, что я делала. И ведь в конце концов я получила Молли.

Чарльз улыбался. Одри с ребенком на руках — эта картина неотступно стояла перед его глазами, и все его надежды и мечты ожили в нем с новой силой.

— А теперь, Одри? Что ты намереваешься делать теперь со своей жизнью?

— Не знаю. Но пока жив дедушка, я должна оставаться здесь.

— Он у тебя замечательный. — Чарльз произнес это чуть ли не с грустью, и она улыбнулась.

— Да, замечательный… потому я и вернулась домой. Я ему стольким обязана.

— И готова пожертвовать даже своим будущим? Ты уверена, что поступаешь правильно?

— Во всяком случае, моим настоящим.

— А что же Аннабел? Она не чувствует, что тоже чем-то ему обязана?

— Боюсь, не чувствует.

Чарльз горестно улыбнулся:

— Выходит, мне повезло — я полюбил самую преданную внучку на всем белом свете.

Потом, за десертом, Чарльз набрался смелости и спросил:

— Могу я хоть ненадолго похитить тебя?

— Похитить? На уик-энд в Кармеле или на год на Дальнем Востоке?

Оба улыбнулись — вечная коллизия их разлада. Она готова была следовать за ним хоть на край света, но деда она не могла оставить больше чем на несколько дней — Я только что вернулся из Индии — собирал материал для следующей книги.

— Очень интересно…

Но он еще не договорил.

— ..а теперь собираюсь в Египет. — Он смолк, взял ее за руку. — Ты поедешь со мной?

Сердце у нее остановилось. Больше всего на свете ей хотелось опять куда-нибудь с ним поехать. Она и поехала бы куда угодно, а Египет — это сказка!

— Когда ты отправляешься?

— К концу года, может быть, весной. Для тебя это важно знать, когда отправляться?

Одри вздохнула.

— Может, и не важно. Не представляю, чтобы дедушка согласился еще на одно мое путешествие, особенно после того, как я на целых восемь месяцев застряла в Харбине. — Он опять почувствовал раздражение: и правда, ради чего она там застряла? Тем более что это может послужить помехой ее следующей поездке. — Право, не знаю, Чарльз… Как я его оставлю одного?.. К тому же теперь приходится думать о Молли.

— Возьмем ее с собой, — не раздумывая заявил Чарльз, как будто ему и вправду ничего не стоило согласиться на такой вариант. Одри улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Знаешь, Чарльз, я никогда тебя не разлюблю!

— Иногда в это трудно поверить. — Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел ей в глаза. — Я не требую, чтобы ты дала мне ответ прямо сейчас. Подумай хорошенько… подумай, как красив Египет весной. Ничего более романтичного не придумаешь.

— Тебе не нужно расхваливать Египет, Чарльз, дело ведь не в его красоте. С тобой я была бы счастлива и на лугу в Оклахоме.

— Хорошая мысль — поедем в Оклахому!

Чарльз рассмеялся, настроение у них улучшилось. Чарльз предложил пойти потанцевать в его отель, и в тот момент, когда их тела соприкоснулись, снова совершилось волшебство. Их губы встретились, они прижались друг к другу, и знакомое страстное желание охватило ее. Она снова рядом с ним, в его объятиях, она с трудом сдерживала себя. Когда он посмотрел на нее, Одри ответила ему улыбкой.

— Я никогда не устою перед тобой, Чарли! Как это будет ужасно, если ты вдруг женишься на другой женщине!

— Это возможно предотвратить, — шепнул он ей на ухо, а затем молча увел из ресторана. С ней он не хотел хитрить, их сердца бились в унисон. Он вложил в ее руку ключ от своего номера, а сам подошел к конторке дежурного и попросил дать ему второй ключ. Одри же в эти минуты, спокойная и ослепительно красивая, чувствуя на себе восхищенный взгляд лифтера, поднималась на этаж, где был номер Чарльза. Лифтеру и в голову не приходило, что она не чья-то жена. Сердце у нее снова громко застучало в груди, когда она поворачивала ключ и входила в номер Чарльза. Тем временем он успел подняться на свой этаж. Когда он отворил дверь номера, Одри стояла перед ним — элегантная, в черном вечернем платье, с застенчивой улыбкой на губах.

— Представляешь, если бы кто-нибудь увидел, как я вхожу в чужой номер! Меня бы вымазали дегтем и выставили вон из города!

— Подозреваю, что ты не одна такая в этом городе. Но, как я уже говорил тебе, у нас все может быть.

Он обнял ее, и они забыли обо всем на свете, минутой позже их одежда лежала на полу, и Одри прильнула к нему.

Год? Нет, целая жизнь миновала с того дня, когда они были вместе в последний раз. Океаны и континенты разделяли их, и теперь Одри не могла себе представить, как ей удалось прожить без него все это время. А он слишком хорошо понял, как пуста была его жизнь без нее. Было четыре часа утра, когда она наконец оторвалась от него и, взглянув на часы на столике, удрученно прошептала;

— Боже праведный! Мне давно пора быть дома… — Тут у них другая жизнь. Здесь они во власти условностей и приличий, не то что в Китае, где они жили вместе как муж и жена. Ничего не поделаешь. Чарльз курил сигарету и смотрел, как Одри одевается, затем вдруг поспешно оделся сам и отвез ее домой на такси. Они еще раз поцеловались, перед тем как она вышла из машины. Чарльз дождался, когда она зажгла свет в своей комнате, откинула кружевную занавеску и помахала ему. Только тогда он поехал назад, в отель.

Постель пахла ее духами, на подушке он заметил длинный рыжий волос — словно подарок, который она оставила ему.

Чарльзу хотелось немедленно позвонить ей, привезти ее обратно, снова лежать рядом с ней, прижиматься к ее нежному телу, но это было невозможно, пришлось ждать до следующего вечера, когда они наконец снова встретились и, соблюдая все предосторожности, прокрались в его номер. В тот вечер они до десяти часов не поднимались с постели, а потом заказали ужин в номер.

Одри накинула его халат и докуривала его сигарету. Ей было удивительно хорошо, он был рядом, и это было счастье. Но вдруг глаза у него посерьезнели.

— В чем дело, Чарльз? — мягко, как всегда, спросила она.

— Должен сказать тебе кое-что.

— Неужели плохое? — Она взяла его за руку, но он отнял руку, поднялся и начал ходить по комнате, время от времени бросая на нее угрюмый взгляд. Он явно нервничал, потом наконец сел и посмотрел в ее синие глаза.

— Завтра вечером я улетаю в Нью-Йорк.

В нее точно вонзили нож.

— Ясно…

— Здесь все переговоры закончены, но у меня назначены встречи в Лондоне.

Она забеспокоилась: не позовет ли он ее поехать вместе с ним, но вышло куда хуже.

— Я думаю, до моего отъезда мы должны решить нашу судьбу. Дальше так продолжаться не может… Последний год, когда тебя. Од, не было со мной, был самым тяжелым в моей жизни, если не считать того года, когда умер Шон. Од, мы не можем вот так — видеться время от времени.

Она хотела спросить его, почему нельзя на какое-то время оставить все так, как есть. До тех пор, пока она не почувствует, что может уехать от дедушки… пока… «Пока — что?» — спросила она себя. Да, все ужасно сложно…

— Одри, я хочу жениться на тебе. Хочу, чтобы ты уехала со мной в Англию. Понимаю, что не тотчас же, какое-то время понадобится, чтобы уладить все дела… месяц, может быть, даже два. Но я хочу жениться на тебе, Од. Я люблю тебя, я твой, я принадлежу тебе, только тебе…

Выйти за него замуж — об этом она только и мечтала.

Единственный ее мужчина. Но она не может ответить ему «да», как он этого не поймет! Почему он не хочет какое-то время подождать?

Глаза ее наполнились слезами, она встряхнула копной своих медных волос и с нежностью коснулась его щеки кончиками пальцев.

— Ты ведь знаешь, Чарльз, как я тебя люблю?.. Как страстно хочу того же, что и ты?.. Но я не могу… не могу!

Одри встала с кровати и подошла к окну. Невидящим взглядом она смотрела на Юнион-сквер далеко внизу.

— Разве ты не видишь — я не имею права оставить сейчас дедушку?

— Ты в самом деле думаешь, что он хочет от тебя такой жертвы? Что он столь эгоистичен? Ты думаешь, он захочет отнять у тебя жизнь?

— Это разобьет его сердце.

— А мое сердце тебя хоть сколько-то интересует? — Чарльз говорил мягко, в глазах его блестели слезы. Ей нечего было ему ответить.

— Я люблю тебя! — с мольбой в голосе сказала она, но он только покачал головой.

— Любви на расстоянии мне недостаточно. Это убьет нас обоих. Ответь мне прямо, выйдешь ты за меня замуж или нет? — Уклониться от ответа было невозможно, а Одри не могла ответить так, как он хотел. Значит, она должна принести себя в жертву… как тогда, когда она на восемь месяцев осталась одна в Харбине, только теперь все куда хуже… — Одри, ответь мне! — Чарльз смотрел на нее, по выражению его лица она с ужасом поняла, что сейчас все поставлено на карту, он спрашивает ее последний раз, больше он никогда не попросит ее выйти за него замуж. — Одри? — Их разделяло пространство комнаты… и вся вселенная…

— Я не могу, Чарли… Сейчас, сразу — — не могу…

— А когда сможешь? В следующем месяце? В следующем году? Я никогда ни на ком не хотел жениться, пока не встретил тебя, и все, что у меня есть — моя жизнь… мой дом… сердце… состояние… мои гонорары, — все кладу к твоим ногам… но я не стану ждать еще десять лет… я не хочу потратить и свою, и твою жизнь на ожидание того дня, когда твой дедушка умрет. Уверен, что и он этого не хочет, что и он желает тебе счастья. Хочешь, я спрошу его об этом? Я готов это сделать.

Но Одри качнула головой.

— Я не в силах подвергнуть его такому испытанию, Чарльз.

Конечно, он скажет, чтобы я уезжала с тобой. И умрет. Кроме меня, у него никого нет.

— У меня тоже никого нет, кроме тебя…

— А ты мой единственный мужчина, больше я никогда никого не полюблю.

— Тогда выходи за меня.

Она долго смотрела на него, но опять покачала головой, потом молча подошла к креслу, села и заплакала.

— Но я не могу, Чарли!

Он отвернулся и стал смотреть в окно на Юнион-сквер.

— Тогда это конец. Я уеду, Одри, и больше мы не увидимся. Больше я не хочу играть в эту игру.

— Это не игра, Чарли. Это моя жизнь… и твоя тоже… подумай хорошенько, прежде чем выбросить меня из своей жизни.

Он по-прежнему стоял к ней спиной, потом повернулся. В глазах его было страдание.

— Оставить все так, как есть, это значит обречь на мучение и меня, и тебя. Что нас ждет? Пустота… обещания… ложь… Ты сказала мне, что хотела бы, чтобы Молли стала моей дочерью, и я хотел бы того же., но я захочу иметь и своих детей, и ты тоже захочешь… Если мы будем вести такой образ жизни, у нас их не будет, мы не сможем себе этого позволить. Я хочу жить настоящей жизнью, хочу иметь настоящую жену и детей, когда мы этого захотим… как Джеймс и Ви. Для них смысл жизни — жить полноценной жизнью.

— Ты можешь переехать в Сан-Франциско, жить вместе со мной.

— И что делать? Работать в местной газете? Продавать обувь? Я писатель, Одри, и избрал для себя особый жанр: я пишу о путешествиях, о разных странах. Ты знаешь, какую жизнь я веду, Я не смогу писать, если осяду здесь. Кто-то из нас должен принести себя в жертву, и на сей раз твой черед. Ты должна поехать со мной.

— Но это невозможно, Чарльз. — Одри с трудом выговаривала слова — слезы душили ее.

— Обдумай все — у тебя еще есть время. Я пробуду здесь до четырех. Мой рейс в шесть.

Значит, осталось меньше двадцати четырех часов. Но что может измениться за двадцать четыре часа?

— Что же я придумаю за это время? Ты ставишь невыполнимое условие.

— Так лучше для нас обоих. Ты должна принять решение.

— Ты ставишь условие, как будто у меня есть выбор, как будто я капризничаю, будто это моя прихоть. Но ведь только долг перед дедом удерживает меня здесь, и ничего больше.

— А долг передо мной? Перед самой собой? Даже перед Молли? Чувствуешь ты что-то по отношению к нам? Не считаешь ли ты, что должна набраться мужества и поступить так, как. ты хочешь… если ты действительно этого хочешь.

— Ты знаешь, что я хочу.

— Тогда поедем со мной. Или хотя бы пообещай мне, что ты скоро приедешь.

— Хотела бы всей душой, поверь мне, Чарльз, но, увы, я не могу этого обещать. — Одри закрыла лицо ладонями. Могла ли она ответить иначе? Она и сама этого не знала. — Ничего, ничего не могу тебе обещать.

Он кивнул. Он отдавал себе отчет, что так может случиться, когда ехал сюда, и сознательно пошел на риск. Что будет, то будет, но он не намерен и дальше продолжать эту игру. В машине, когда он вез ее домой, они молчали. Он нежно коснулся ее лица, поцеловал ее.

— Одри, меньше всего я хочу быть жестоким… но уж если так получается, лучше сразу все оборвать… ради нас обоих.

— Но почему? — Она искренне не понимала. — Почему именно сейчас? У тебя появилась другая женщина? — Такая возможность ей даже в голову не приходила до сегодняшнего разговора.

Чарльз покачал головой.

— Мне необходимо было все узнать, потому что я жить не могу без тебя, но если это неизбежно, мне надо начать к этому привыкать.

— Ты не прав… — Однако он ведь даже перестал писать ей после того, как телеграфировал ей в Харбин и она ответила отказом на его предложение. — Подумай сам — на мне лежит ответственность за жизнь дедушки.

— Всегда будет что-то мешать. Од. Ты должна сделать выбор.

Она молча покачала головой. Отчаяние сковало ее. Он вышел вслед за ней из машины, подвел к ступенькам крыльца, поцеловал.

— Я очень тебя люблю, — сказал он.

— Я тоже очень тебя люблю… — Но что она могла поделать? Войдя в спальню, Одри взяла на руки спящую Мей Ли, прижала к себе тепленькое тельце, склонилась над малюткой, слушая ее дыхание — девочка словно мурлыкала во сне. Как немилосердна к ней судьба! Ну почему он хочет, чтобы они поженились прямо сейчас, почему не может подождать? Одри почти не спала в эту ночь и утром, за завтраком, молча сидела, уставившись в свою тарелку. Дед тоже сидел хмурый, скрывая под маской суровости свое беспокойство — он чувствовал, что-то случилось и она страдает.

— Что с тобой? Выпила лишку за ужином?

Одри покачала головой и попыталась улыбнуться.

— Вид у тебя неважный. Уж не заболела ли?

— Просто устала.

И вдруг каким-то чужим голосом, словно он вдруг чего-то испугался, дед спросил:

— Ты влюблена в него?

— Мы хорошие друзья.

— Что это должно означать?

Одри улыбнулась, стараясь не показать виду и отвести его подозрения.

— Мне не хотелось бы это обсуждать, — сказала она.

— Почему же?

«Потому что для меня это мука», — ответила она себе, но вслух этого не произнесла.

— Мы всего лишь друзья, дедушка.

— Боюсь, между вами нечто большее, во всяком случае, с его стороны. Надеюсь, ты не столь сильно им увлечена.

— Почему же?

— Потому что это неподходящая жизнь для порядочной девушки — мотаться по всему миру с таким человеком, выслеживать верблюдов и слонов… представляешь, какая от них вонь! — На лице его изобразился неподдельный ужас, и она рассмеялась.

— Эта подробность как-то не приходила мне в голову…

— К тому же подумай, что будет с ребенком!

…И с ним самим. Конечно же, и об этом он думает. Он имеет на это право. Ему скоро исполнится восемьдесят три, и он нуждается в ней. Она это прекрасно понимает.

— Не волнуйся, дедушка. Ничего серьезного.

Но он волновался, она видела это по его глазам. На сердце у нее лежала страшная тяжесть, когда она приехала к Чарли днем. Она обещала пообедать с ним в городе. Вид у обоих был мрачный. Они поговорили о делах Чарли, о чем-то еще, не имеющем отношения к главному, потом он остановил на ней взгляд.

— Так что ты решила, Одри?

Она предпочла бы не говорить об этом сейчас, но он ждал.

— Ты знаешь ответ, Чарли. Я люблю тебя, но выйти за тебя замуж не могу. Сейчас не могу.

Он молча кивнул, не отводя от нее напряженного взгляда.

— Я знал, что ты ответишь «нет». Это из-за деда?

Она молча кивнула.

— Мне очень жаль. Од. — Он коснулся ее руки и встал. — Мне кажется, обед будет мучением для нас обоих. — Они еще не сделали заказа. — А ты как считаешь? Если я поспешу, я успею на более ранний рейс.

Все вдруг закрутилось с бешеной скоростью: гнев, ярость, боль, жажда мести — все было в его глазах, стены словно выталкивали ее прочь, когда она шла за ним, и вот она уже в машине, они мчатся по улицам, она уже перед своим домом, а Чарльз стоит у машины и смотрит на нее. В глазах его боль и гнев, и когда она шагнула к нему, чтобы поцеловать его, он отступил назад и поднял руку, словно отгораживаясь от нее.

Пробормотав «до свидания», он нырнул в такси. Машина двинулась, набрала скорость, и он уехал. Уехал навсегда. Словно и не было всех встреч и расставаний, словно они не любили друг друга так страстно и преданно.

Глава 24

Одри вошла в дом совершенно отрешенная. Дворецкий бесшумно затворил за ней дверь. Она не сразу заметила, что в доме что-то происходит. Из холла на втором этаже доносились шум и чьи-то голоса, внизу, у лестницы, громоздилась груда коробок, стояли чемоданы. И Одри вдруг осознала, что в дверях библиотеки, наблюдая за ней, стоит ее сестра. Это была их первая встреча после той неприятной стычки, когда Одри вернулась домой из Харбина. Что тут делает Аннабел? Собралась в путешествие со всем этим огромным багажом? Вдруг Одри все поняла, и сердце у нее упало.

— Что случилось?

— Харкорт ушел от меня.

Одри кивнула. Аннабел, пожалуй, уже ничем не могла ее удивить, но вот только что она делает здесь? Одри не могла побороть своего раздражения против сестры.

— Но почему ты здесь? — Голос Одри выдал ее состояние, но Аннабел, похоже, ничего не заметила, а может, ее не очень-то заботили их отношения.

— Просто не хотела оставаться в Берлингеме. Ненавижу это место.

— Ты не попробовала устроиться в отеле? — жестко спросила Одри.

Аннабел удивленно взглянула на нее.

— Этот дом такой же мой, как и твой.

— А ты попросила разрешения у дедушки поселиться здесь?

— Нет, не попросила, — донесся до них его голос. Они и не знали, что он дома. — Может быть, ты объяснишь мне, Аннабел, что происходит?

Сестры смутились — как будто их застали за чем-то, чего они не должны были делать. Как в детстве. Одри подумала, не была ли она слишком резка, Аннабел:

— о том, что она, конечно же, должна была позвонить, прежде чем приехать.

— Я… я пыталась утром дозвониться, но…

— Не лги. — Дед смотрел на нее с раздражением. — Веди себя прилично — хотя бы говори правду! Где твой муж?

— Не знаю. Наверное, поехал с друзьями на рыбалку.

— А ты тем временем решила покинуть его?

— Я… — Неловко было вести разговор, стоя в прихожей, но дед не выказывал ни малейшего намерения пригласить ее войти в гостиную и сесть. — Он сказал, что хочет развестись со мной.

— Значит, на него ты возлагаешь всю ответственность? А ты тут ни при чем?

Аннабел кивнула:

— Но я…

— Ты хочешь устраниться, — подсказал он ей нужное слово, и она согласно кивнула. — Понимаю. Очень удобно. И теперь ты пожаловала ко мне и к своей сестре. Так ведь, Аннабел? — Она слегка покраснела и снова кивнула. — По каким соображениям? Чтобы иметь адрес? Или тебя привлекают дом, дорогая мебель и прочее… мое положение в обществе? А может, тебя устраивает, что твоя сестра будет заботливо ухаживать за твоими детьми? — Дед хорошо изучил свою младшую внучку.

Одри чуть было не рассмеялась, видя растерянность Аннабел.

— Я… я просто подумала, что, может быть, на какое-то время…

— На какое, Аннабел? На неделю? На две? — Дед явно получал удовольствие от собственной решительности, и Одри даже стало жаль сестру. Почти что жаль. Вообще-то ее запасы жалости к ней сильно истощились. Слишком уж Аннабел была злая, испорченная, слишком много пила, а иной раз проявляла открытую враждебность. — И как долго ты намерена пробыть здесь?

— Может, до тех пор, пока я не найду себе подходящий дом?

— Ты не вопросы мне задавай, а скажи прямо… Ну ладно, пока ты не подыщешь дом, я разрешу тебе побыть здесь, но помни, что ты должна найти для себя этот дом. — Он заметил, как просияла при этих словах Аннабел. — И будь добра, не возлагай чрезмерных обязанностей на свою сестру. — Очень важно было, что дед это сказал, однако он не предусмотрел, что слово «чрезмерных» может быть понято по-разному.

В течение двух последующих часов Аннабел умудрилась поместить детей в комнату Одри. Маленький Уинстон принялся сбрасывать с полок ее книги, а Ханна попыталась влезть к Молли в кроватку, за что и поплатилась — к ужасу Аннабел, хозяйка кроватки до крови укусила сестрицу за большой палец.

— Ах ты, китайское отродье! — завизжала Аннабел, и Одри, не говоря ни слова, ударила ее. Дала звонкую пощечину, и это было как раз то, что требовалось Аннабел — она несколько поутихла. Однако лишь в пять часов Одри смогла закрыть дверь своей спальни, немного отдохнуть и подумать о том, что же произошло у них с Чарли. Невозможно было поверить, что всего лишь несколько часов назад она видела его, говорила с ним. Увидит ли она его еще когда-нибудь? Наверное, нет, никогда. И только сейчас, осознав до конца, что жизнь ее отныне не принадлежит ей, что она заперта в этом доме вместе с дедом и Аннабел, Одри начала всхлипывать, и на подушку покатились слезы.

Когда Одри спустилась в тот вечер к ужину, глаза у нее были красные, но никто этого не заметил. Дедушка думал о чем-то своем, а сестрица потчевала их омерзительными рассказами об изменах Харкорта, и к десерту Одри почувствовала себя совершенно больной. Последующие несколько месяцев в доме творился кошмар. Няньки, которых нанимала Аннабел, долго не задерживались. Они начинали ненавидеть и Аннабел, и ее отпрысков. Других слуг вовсе не радовали приезд родственников и дополнительная работа; Аннабел то и дело куда-то уходила, оставляя своих детей на попечение Одри.

Даже дед помрачнел: как видно, неурядицы в доме угнетали его, он все меньше интересовался маленькой Молли, которая еще совсем недавно дарила ему столько радости. Теперь, казалось, уже ничто не радовало его. Одри никак не могла прийти в себя, сердечная боль не утихала, и только Молли приносила ей хоть какое-то успокоение. Все мысли Одри были о Чарльзе. Она пыталась написать ему, начинала письмо и бросала. Что она ему может сказать, ведь ничего не изменилось и не похоже, что изменится в скором времени. Вдобавок ко всем несчастьям Одри огорчало состояние деда: он явно сдавал, его уже не интересовала политика, теперь он редко брал в руки газету и совсем перестал посещать свой клуб. Одри не раз заговаривала об этом с Аннабел, но та безразлично пропускала все мимо ушей. Она была слишком занята светской жизнью, развлекалась то в компании друзей, то вообще неизвестно с кем. Несколько раз была в опере, посетила все шикарные рестораны в городе, танцевала и думать не хотела ни о дедушке, ни о сестре, ни о собственных детях. На Рождество, когда Аннабел объявила, что проведет праздники со своими друзьями и у нее нет времени пообедать с дедом и Одри, сестра не выдержала.

— Анни, ты могла бы посидеть с ним хотя бы час. Не забудь, он помогает тебе. — Одри говорила ледяным тоном.

— Ну и что? А кому ему еще помогать? Тебе он тоже помогает, вот ты с ним и сидишь. Тебе-то больше нечего делать.

Ничего, кроме презрения, она к своей старшей сестре не испытывала. Всю жизнь сестра заботилась о ней, и она не видела причины, почему что-то должно измениться теперь. Сестра так и осталась старой девой, так ведь? А теперь, когда она обзавелась этой дурацкой маленькой китаянкой, ни один мужчина к ней и не приблизится. Аннабел не церемонилась, рассказывая об этом своим друзьям, даже намекала, что мать девочки скорее всего сама Одри. Одри не обращала внимания на все эти инсинуации. Она любила Мей Ли, будто та и вправду была ей родной дочерью, а на сплетни ей было наплевать. Однако неприятно было наблюдать, как Аннабел губит свою жизнь, крутит романы с кем попало, и сколько она ни говорит с ней, умоляя ее прекратить эту вакханалию, — все бесполезно. Как видно, сестра твердо решила потратить свою жизнь на слабых мужчин и крепкие напитки. В конце концов Одри оставила попытки что-либо изменить, хотя и печально было наблюдать, как рушится жизнь сестры. Развод проходил более чем неприятно, Харкорт несколько раз появлялся в доме, скандалил с Аннабел и ее адвокатами. Дедушка отдал распоряжение дворецкому больше не пускать его в дом, но Харкорт все-таки приходил, и всегда пьяный. Дед не мог больше этого выносить и сказал об этом Одри.

— Да и саму Аннабел переносить трудно, — согласилась Одри. — Очень тебе сочувствую.

— Я должен был бы купить ей где-то дом, — вздохнул дед, — но я слишком стар для таких хлопот. Скоро я покину вас, тогда владелицами дома станете вы обе. Места тут хватит и для вас, и для всех ваших детей, и беленьких, и желтеньких. — Он улыбался. Он оставлял им в совместное владение и дом в Тахо. «Пожалуй, это не самое мудрое решение», — подумала Одри. Она предпочла бы жить одна, все равно в каком доме.

Жизнь в тесном соседстве с Аннабел превратится в сплошное мучение. Но она ничего не сказала деду, только пожурила его: у него нет никаких оснований предаваться мрачным мыслям, сказала она. Но основания были, это Одри видела. Он сильно похудел за последние месяцы, и, когда бы она и Мей Ли ни заходили к нему, днем или перед ужином, они неизменно заставали его спящим. Мей Ли начала ходить. Широко раскрыв горящие восторгом глаза, качаясь из стороны в сторону, она храбро устремлялась к противоположной стене комнаты. В рождественский вечер Одри нарядила Мей Ли в красное бархатное платьице, завязала в ее черных шелковистых волосах атласный красный бант, на ноги надела белые чулочки и крошечные черные туфельки. Какой долгий путь эта девочка проделала из Харбина! С гордостью глядя на малышку, Одри посадила ее деду на колени.

Маленькая Ханна уже спала, Уинстона горничная увела наверх в наказание за то, что он разбил хрустальный графин и испортил деду настроение. Няньки у детей снова не было, Аннабел развлекалась вовсю и почти не бывала дома, и Одри волей-неволей приходилось заботиться и о ее детях.

— Где твоя сестра, Одри? Как-никак, а сегодня Рождество.

— Думаю, ужинает у Стэнтонов.

— Как странно, что не дома, — саркастически заметил дед и нахмурился, глядя на Одри. — Я думаю, Одри, тебе надо перестать быть нянькой для ее отпрысков, стоит ли посвящать им свою жизнь?

— Все уладится, дедушка, Аннабел в конце концов найдет детям няньку.

Но сама Одри уже не верила, что что-то переменится. Надо бы положить этому конец, но как не хотелось скандалов в доме.

Дед ужасно нервничал, когда они с Аннабел начинали выяснять отношения. Теперь он болезненно реагировал на все: на звонок у входной двери, на телефон, на шум проезжающих мимо дома машин. Жаловался, что все слишком быстро двигаются, слишком громко говорят, слишком громко ревут машины за окнами, хотя сам слышал все хуже и хуже. В памяти его сохранился другой, более спокойный и тихий мир, а этот, теперешний, угнетал его.

Одри старалась как могла доставить ему какие-то радости, заботливо ухаживала за ним.

Подыскать хороших домашних слуг было не так легко, не то что в прошлые времена, люди теперь предпочитали работать на промышленных предприятиях и в магазинах, там они чувствовали себя более независимыми. Все чаще Одри отмечала про себя, что сама скребет стену, чистит ковер, пылесосит комнаты. Но сейчас, глядя на нее, никто не сказал бы, что ей приходится выполнять черную работу — красивая, в темно-синем вечернем платье, она сидела у камина рядом с дремлющим Эдвардом Рисколлом. Няня отнесла Мей Ли наверх, а они еще долго сидели у камина. Одри потягивала херес и вспоминала прошедший год, Китай, как она пела с детьми в приюте рождественские гимны.

Мысли ее обратились к Чарли. Где он сейчас? Скорее всего уже в Египте. Сердце защемило от боли, теперь она точно знала, что все кончено. После его отъезда она сняла его кольцо и бережно спрятала в шкатулку с драгоценностями. От Джеймса и Ви пришла рождественская открытка, о Чарли в ней не было ни слова.

Они только написали, что надеются увидеться с Одри в 1935 году и ждут ее летом у себя на Антибе. Как ей хотелось поехать к ним! Но дедушку она не оставит одного, он стал совсем беспомощным.

На Мартовские иды Мей Ли исполнился год, а спустя два дня с Эдвардом Рисколлом случился удар — парализовало левую сторону, и он потерял речь. С мукой в глазах он смотрел, как Одри тихо двигается по комнате, отдавая распоряжения медсестрам, разговаривая с доктором во время его утренних и вечерних визитов.

Только два дня спустя она сумела сообщить о случившемся сестре. Аннабел неделю провела в Лос-Анджелесе, ходила с друзьями на скачки и неизвестно где проводила ночи — ни на телефонные звонки, ни на оставленные сообщения никто не отвечал. Одри не могла сдержать гнева, когда наконец обнаружила ее.

— А если бы случилось что-то с твоими детьми?..

— Но ты ведь дома.

Ну да, верная Одри никуда не выезжала, и на нее можно рассчитывать! Одри почувствовала, как в ней вскипает ярость — окажись Аннабел рядом, она дала бы ей пощечину. Сестра стала неизменной героиней светских сплетен и пересудов. Она крутила романы с неженатыми и женатыми мужчинами и, пожалуй, не уступала Харкорту — тот появлялся повсюду с женой одного из своих близких друзей, и чуть ли не каждый день имя его украшало колонку сплетен в местных газетах. После развода оба точно с цепи сорвались. Дед однажды заметил, что они стоят один другого. Но не о Харкорте думала Одри, когда Аннабел наконец позвонила и скучным голосом осведомилась, почему ее разыскивают.

— Анни, у дедушки два дня назад случился удар. Тебе лучше сейчас быть дома.

— Зачем?

Одри точно сковало холодом, когда она услышала, каким тоном разговаривает с ней сестра.

— Зачем? Затем, что он очень старый, больной человек и в любую минуту может умереть, вот зачем! И затем, что всю жизнь он заботился о тебе и ты у него в неоплатном долгу. Тебе никогда не приходило это в голову? — Какая чудовищная эгоистка ее сестра, понемногу Одри начинала проникаться к ней настоящей ненавистью.

— А чем я могу ему помочь, Од? В комнате больного от меня, знаешь ли, мало проку…

Одри однажды уже убедилась в этом, когда маленький Уинстон заболел ветрянкой, а от него заразились и Ханна, и Молли.

Аннабел немедленно укатила на три недели в Санта-Барбару — позагорать на тамошних пляжах, предоставив Одри ухаживать за тремя детьми. И ни разу не позвонила, не справилась о детях.

— Аннабел, ты вернешься домой сегодня же вечером — слышишь? Сегодня же! — У Одри был ледяной голос. — Довольно тебе таскаться по Лос-Анджелесу и спать с кем попало.

Подними свой зад и немедленно отправляйся в аэропорт. Тебе все ясно?

— Не смей разговаривать со мной таким тоном, сука ты завистливая!

Одри поразила ненависть, которую Аннабел даже не пыталась скрыть.

— Я вернусь, когда мне заблагорассудится, слышишь?

Приедет лишь тогда, когда надо будет получать свою долю наследства? Произнося мысленно эти слова, Одри уже абсолютно ясно сознавала: она никогда не будет жить в этом доме вместе со своей сестрой. Как только дедушка покинет его, покинет его и она. У нее нет никаких обязательств перед Аннабел. Она и так служила ей половину своей жизни, пора Аннабел взяться за ум и самой позаботиться о себе и своих детях.

Все эти мысли пронеслись в голове Одри за какую-то долю минуты, пока она сидела с трубкой в руке. Но вот она кивнула самой себе. Что-то кончилось для нее, вот сейчас, в этот момент.

Кончилась целая эпоха в ее жизни.

— Отлично, Аннабел! — сказала она. — Приезжай, когда тебе захочется. — Одри повесила трубку. Ее не покидало чувство, будто она говорила с какой-то совершенно чужой женщиной.

Глава 25

Дедушка протянул до начала июня. Держа его за руку, нежно целуя его пальцы, Одри приняла его последний вздох. Слезы катились у нее по щекам, хотя при этом она понимала, что это милость Божья — наконец-то кончились его страдания. Когда-то дед был сильным и гордым человеком, и для него невозможно было вообразить муки страшнее, чем стать безгласым пленником собственного немощного тела, сознавать, как постепенно угасает твой разум. Пробил час его освобождения. Ему исполнилось восемьдесят три года, и он очень, очень устал жить.

С трудом преодолевая душевную боль, Одри занялась печальными хлопотами. Она и не представляла, сколько ужасных подробностей придется обсуждать — от выбора гроба до похоронной музыки. Священник, их добрый знакомый, произнес надгробное слово. Одри сидела в первом ряду — в черной шляпе с черной вуалью, в строгом черном костюме, черных чулках и черных туфлях. Даже Аннабел хранила серьезный вид в тот день, но сразу повеселела, когда было оглашено завещание, и, закинув ногу на ногу и закурив сигарету, бросила торжествующий взгляд на Одри. Дед оставил им куда большее состояние, чем они обе предполагали. Он оказался владельцем домов в Сан-Франциско, в Микс-Бей и на озере Тахо, а также оставил своим внучкам столь солидный капитал, что они могли вполне спокойно прожить на него до конца своих дней, если, конечно, не задались бы целью пустить его на ветер. Одри была особенно растрогана тем, что дед выделил отдельную, хоть и не очень большую, сумму Мей Ли. «Моей правнучке Молли Рисколл» — так он сформулировал этот пункт завещания.

Слезы навернулись на глазах Одри, когда она услышала этот пункт; у Аннабел он, похоже, возбудил другие эмоции. В завещании было оговорено, что любая из внучек может выкупить у другой недостающую для отдельного проживания часть дома, или же они должны жить вместе. Одри совершенно точно знала, что вместе с Аннабел она жить не будет.

В последующие недели Одри тихо упаковала свои вещи, сложила их в ящики и поставила в подвальном этаже. Она аккуратно обернула каждый из отцовских альбомов в бумагу, сложила их в стопки, обвязала бечевкой и тоже спрятала. С собой она возьмет только несколько чемоданов. Она решила поехать сначала в Европу, пожить там некоторое время, потом будет видно, что делать дальше. Она собиралась повидаться с Вайолет и Джеймсом, но больше всего ей хотелось увидеть Чарльза. Теперь она была свободна, больше не было никаких помех, никто, кроме Мей Ли, не связывал ее. С того дня как Чарльз в сентябре покинул Сан-Франциско, от "его не было никаких известий.

До сих пор сердце у Одри щемило от боли, когда она думала о том, что отвергла его предложение, вынуждена была отвергнуть.

Захочет ли он хотя бы увидеться с ней? Она надеялась, что они встретятся, для того она и ехала в Европу.

К концу июля все вещи были сложены, все дела закончены.

В один из дней перед отъездом Одри зашла к Аннабел. Сестра готовилась к выходу, на кровати были разложены брюки и кремовая шелковая блуза, сама Аннабел причесывалась перед зеркалом. В последнее время она одевалась и причесывалась под Марлен Дитрих, поражая Сан-Франциско не меньше, чем Дитрих Европу.

— Таким хорошеньким, как ты, не обязательно носить брюки. — Одри улыбнулась своей младшей сестрице и села. Аннабел бросила на нее подозрительный взгляд.

После смерти деда сестры едва обменивались несколькими фразами, а накануне в светской хронике появилось сообщение, что Аннабел снова флиртует с чьим-то мужем. Наверное, Одри пришла выговорить ей по этому поводу.

— Я опаздываю, Од, — заявила Аннабел, избегая смотреть сестре в глаза. На туалетном столике в розовой пепельнице тлела сигарета. Из соседней комнаты доносились возбужденные голоса Уиистона, Ханны и Молли, они, наверное, повздорили из-за какой-нибудь игрушки. Дети у Аннабел были шумные и грубоватые, но Молли они приняли в свою компанию, она будет скучать без них.

— Я не задержу тебя, Анни. — На Одри было строгое черное шелковое платье. Она все еще носила траур по деду.

Аннабел же, судя по всему, и думать о нем забыла. — Через несколько дней я уезжаю в Европу. Я подумала, что мне надо сообщить тебе об этом.

— Что? Ты уезжаешь? — К изумлению Одри, на лице Аннабел появился неподдельный ужас. Они ведь теперь почти не общались друг с другом, а когда случайно сталкивались, ни той, ни другой это не доставляло удовольствия. — Когда же ты это решила? — Аннабел круто повернулась на вращающемся стуле и воззрилась на сестру. Одна бровь у нее была накрашена, другая нет, и Одри невольно улыбнулась.

— Да уж давно. Нам не ужиться в одном доме, Анни. И мне уже незачем оставаться здесь. Я жила тут ради дедушки, но он покинул нас.

— А как же я? — Аннабел в растерянности смотрела на сестру — неужели она считала, что Одри так и будет жить здесь и заботиться о ней? — Как же мои дети? Кто будет вести дом?

Значит, вот на что она надеялась! Одри чуть было не рассмеялась — такое смятение было на лице сестры.

— Все это придется делать тебе самой, Анни. Теперь ты тут единоличная хозяйка. Пришла твоя очередь. Восемнадцать лет дом был на моих плечах, на моем попечении. — Сейчас Одри было двадцать девять, с одиннадцати лет она заботилась о дедушке и о доме, а с тех пор, как десять месяцев назад Аннабел приехала к ним, и о ее детях тоже. Холодно улыбнувшись, Одри встала. После смерти деда она не могла избавиться от чувства пустоты, одиночества и каждый раз, входя в холл, думала о том, как ей недостает его. Она даже не спускалась утром к завтраку — не могла смотреть на его пустое кресло, ей все казалось, что он сейчас войдет, начнет обсуждать с ней газетные новости.

— Куда ты намереваешься поехать? — Аннабел, кажется, и вправду пребывала в панике.

— В Англию. Потом, быть может, на юг Франции, а дальше посмотрим.

— А когда вернешься домой?

— Еще не знаю. Но не скоро. Теперь я могу не спешить с возвращением.

— Попробуй не вернись, черт бы тебя побрал! — Аннабел швырнула щетку для волос на столик и вскочила. — Ты не можешь вот так бросить меня!

Одри тоже встала.

— Не думаю, что ты заметишь мое отсутствие.

— О чем ты говоришь?

— Мы уже давно перестали быть близкими друг другу, родными людьми, Анни, разве не так? — Голос ее звучал мягко, и глаза были печальны. Этого не должно было случиться, однако случилось. Больше их ничего не связывало. Осталось лишь взаимное неприятие.

— Почему ты так поступаешь со мной? — Аннабел заплакала, по щекам у нее струйками потекла черная тушь. Она снова опустилась на стул и устремила взгляд на Одри. — Ты ненавидишь меня?

— Да что ты, никакой ненависти у меня к тебе нет.

— Ты завидуешь мне, ты ведь так и не вышла замуж.

Одри невольно рассмеялась. Такого мужа, как Харкорт, она никогда не захотела бы иметь, и единственным мужчиной, которого она любила, был Чарли.

— Надеюсь, ты и сама не веришь тому, что говоришь, Анни.

Наверное, я похожа на своего отца — мне все время хочется куда-то ехать.

О Чарли она Аннабел не сказала.

— Что же мне теперь делать с детьми? — плаксиво спросила Аннабел.

— Найми для них няню.

— Но они все уходят…

Одри постояла еще немного, глядя на сестру.

— Мне очень жаль, Анни…

— Убирайся вон из моей комнаты! — визгливо крикнула Аннабел и запустила щеткой для волос в дверь. — Вон из моего дома!

Одри тихо прикрыла за собой дверь, уже спускаясь по лестнице, она услышала звон разбитого стекла.

Спустя четыре дня Одри закрыла последние чемоданы и прощальным взглядом окинула комнату. Потом вынесла в холл дорожную сумку. Увидит ли она когда-нибудь еще этот дом.

Впрочем, даже если и увидит, он будет уже не тот. Рано или поздно Аннабел освоится со своим новым положением и начнет тут распоряжаться: либо все продаст, либо выбросит и обставит дом на свой вкус.

Аннабел, как видно, еще не поднялась с постели, она не вышла попрощаться с сестрой, дети еще спали. Одри одела Мей Ли, они позавтракали на кухне, и шофер отвез их в аэропорт.

Одри решила сэкономить время и до Нью-Йорка лететь самолетом. В Нью-Йорке они сядут на «Нормандию» — новый французский лайнер, замечательный корабль — и доплывут до Саутгемптона. Одри надеялась, что увидится с Чарли; как только они приедут в Лондон, она позвонит ему. Может быть, он слишком зол на нее, и уже ничего не поправишь. Но она должна попытаться. Он единственный, кого она любит, и она должна попробовать поговорить с ним.

Одри сердечно попрощалась со слугами. С Молли и с дорожной сумкой в руках она спустилась с крыльца. Та же сумка, что путешествовала с ней тогда, теперь уже более года назад, напоминала Одри бесконечные пересадки с поезда на поезд: она все боялась потерять сумку, постоянно держала ее на коленях, а Чарльз в шутку грозился выкинуть ее в окно или обменять на парочку жирненьких куриц.

Каждое путешествие сулит новые впечатления и встречи Два года назад на «Мавритании» она познакомилась с Вайолет и Джеймсом. На сей раз никто из пассажиров не привлек ее внимания, и большую часть времени она проводила в каюте или читала, сидя на палубе, а Мей Ли играла рядом. Еду им чаще всего приносили в каюту — Одри не хотела оставлять девочку на незнакомую няню и была вполне довольна, что со всем прекрасно справляется сама.

На людях Одри чаще всего появлялась в трауре, погруженная в свои раздумья. Ей так хотелось поскорее увидеть Чарли!

Они не виделись с того дня, когда она отвергла его предложение и он уехал, оставив ее на тротуаре. Это воспоминание каждый раз глухой болью отзывалось в ее сердце. Но когда они с Мей Ли сошли с корабля в Саутгемптоне, Одри охватило радостное волнение — теперь их с Чарли разделяют лишь несколько часов. Путь до Лондона занял совсем немного времени, и вот она уже снова в «Кларидже», как когда-то, и просит оператора соединить ее с домом Чарли. К телефону никто не подошел, но сейчас еще только середина дня. Очевидно, он куда-то ушел, а может быть, уехал на несколько дней. Если она и завтра не застанет его, то пошлет ему записку или позвонит в Антиб и спросит у Вайолет и Джеймса, не знают ли они, где он. Что она и сделала на следующий день. К телефону подошла леди Ви, слышимость была неважной.

— Вайолет?.. Ты слышишь меня?.. Это я, Одри… Одри Рисколл… Что?.. Что ты сказала?..

— Где… ты? — Голос Ви то совсем затихал, то становился громче, Одри с трудом разбирала, что она говорит.

— Я в Лондоне.

— Где ты остановилась?

— В «Кларидже».

— Где?.. Когда ты… к нам? — Они с июня на Антибе, и Одри представляла, как там замечательно.

— Быть может, к концу недели.

— Что?

— В эту субботу.

— Отлично. Как ты?

— Все хорошо. — Одри хотела сказать ей о Молли, но она не написала им раньше, а теперь эта новость может подождать до встречи. Да и просто невозможно рассказать обо всем при такой плохой связи. — Как ты, Джеймс, дети?

— Все хорошо… — Голос Ви совсем пропал, Одри только услышала что-то непонятное: «дьба».

— Что ты сказала, Ви?.. Совсем не слышно…

— Ужасная связь… Я сказала… мы только что вернулись со… дьбы… — В трубке опять раздались какие-то хрипы, и Одри чуть не застонала от досады.

— Откуда?

Неожиданно связь наладилась, точно разошлись облака и проглянуло солнце, и Одри, наконец-то расслышав последние слова Ви, едва не потеряла сознание.

— Что?! — Она резко выпрямилась, как будто кто-то ударил ее.

— Я сказала… мы только что вернулись со свадьбы Чарльза… было так красиво…

О Боже! Нет, нет, нет… молю тебя. Боже… это не Чарли…

— Я… о… — Горло перехватило, Одри не могла произнести ни слова.

— Ты слушаешь?.. Одри, ты слышишь меня?..

— Еле-еле… На ком он женился?..

Как будто это что-то значило!

— На Шарлотте Бирдзли… дочери его издателя… — Позже, при встрече, она расскажет Одри, как эта Шарлотта два года преследовала Чарльза, помчалась за ним в Египет и в буквальном смысле разбила палатку у его ног. Джеймс тогда сказал, что долго эта страсть не продлится, она узнает его лучше и отвяжется от него, и он никак не мог понять, почему Чарльз сдался. Пожалуй, только Ви подозревала об истинной причине его капитуляции. — Они поженились в Гэмпшире… Мы только что оттуда…

Одри молчала, стараясь удержать душившие ее слезы.

— Очень хорошо.

Вайолет еле расслышала ее, но на сей раз никакого отношения к плохой связи это не имело.

— Так когда ты приедешь?

— Не знаю… я… — Так вот почему не отвечал его телефон! Одри содрогнулась при мысли о том, что ей могла бы ответить Шарлотта. Шарлотта Паркер-Скотт. Нет, она должна бежать из Лондона! Сейчас же! — Что, если я приеду завтра?

Ты не против? — Одри бросила взгляд на Мей Ли — та играла рядом с ней — и решила, что лучше будет, если она заранее сообщит, что она не одна.

— Я ужасно рада, Одри! Ты прилетишь?

— Я поеду поездом. И послушай, Вайолет… я приеду с дочерью.

— С кем? — В трубке снова затрещало.

— С моей дочерью! — крикнула в трубку Одри.

— Сообщи мне, когда прибывает твой поезд. И кого бы ты ни привезла, мы будем счастливы. Места у нас предостаточно.

— Спасибо… — У Одри дрожали губы. Она попрощалась:

— До завтра.

— Аu revoir. Мы тебя встретим.

— Спасибо.

Они положили трубки. Одри долго сидела, не видя ничего перед собой. Она никак не могла заставить себя поверить, что Чарли, которого она так любила, к которому она приехала, — женился на женщине по имени Шарлотта.

Глава 26

Поезд прибыл в Антиб на следующее утро в восемь сорок три. Одри сидела у окна вагона в голубом полотняном платье и эспадрильях, которые она купила два года назад, когда была в Антибе. На Мей Ли она надела розовое платьице с белым передничком, в черных волосах красовался розовый бант. Эдакий китайчонок-ангелочек, пристроившийся на коленях у Одри, с изумлением смотрел на суету на перроне. Одри выглянула в окно в надежде увидеть Вайолет и Джеймса, но не увидела их и стала звать носильщика, чтобы он вынес ее чемоданы. Они с Молли уже стояли на перроне, когда Одри наконец обнаружила своих друзей. Они совсем не изменились. Вайолет выглядела очень элегантно в легком белом платье и белой шляпе с большими полями, сквозь прозрачный розовый шарф просвечивала нитка крупного жемчуга на шее, каждая жемчужина была величиной с нафталинный шарик. Джеймс — в белых брюках, синей с белым рубашке и синих эспадрильях — был похож больше на француза, чем на англичанина. Первой к Одри подбежала Вайолет и замерла на месте, увидев у нее на руках Молли. Она смотрела на малышку как зачарованная.

— Боже мой, какая изысканная леди! — Вайолет с улыбкой обратила вопросительный взгляд на Одри. Осуждения в ее глазах не было, одно любопытство. — Откуда она взялась? — Джеймс в это время давал указания носильщику, куда отнести чемоданы.

Одри рассмеялась:

— Я пыталась вчера объяснить тебе, но слышимость была кошмарная. Это моя дочь Молли.

— Ну и ну!.. — Вайолет погрозила Одри пальцем. — Так вот чем ты занималась в Харбине. Должна признать, она прелестна. — Вайолет склонилась к девочке и погладила ее по шелковистым черным волосам. — А кто же твой папа, малышка?

— Честно говоря, я не совсем уверена, кто это. — Глаза у Вайолет стали еще больше. — Насколько я понимаю, какой-то японский солдат.

Вайолет поджала губы.

— Вот этого тебе не следует никому сообщать. Скажи, что он известный философ. Или член правительства. В общем, важная персона.

— А это что за красавица? — Отправив носильщика, Джеймс подошел к ним, обнял и поцеловал Одри и теперь с интересом разглядывал Молли.

— Понимаешь ли, дорогой, эта маленькая китаяночка — дочь Одри.

Одри с улыбкой выслушала объяснение Ви, однако решила, что пора ей спасать свою репутацию, пока игра не зашла слишком далеко. Хотя, судя по их реакции, ни Вайолет, ни Джеймс ничуть не были шокированы тем, что у нее объявилась незаконная дочь, да к тому же китаянка. «Какие они замечательные люди, как добры и великодушны, — думала Одри. — И лишены каких-либо предрассудков».

— На самом-то деле ее мать умерла в приюте для сирот. Я забрала Мей Ли к себе и удочерила ее. — Они пошли к машине.

— Наверно, твой дедушка обрадовался.

Одри тотчас вспомнила о его первой реакции и усмехнулась про себя, зато потом он очень привязался к Молли… вот даже назвал ее в завещании «своей правнучкой Молли Рисколл»…

— Он не сразу принял ее, но потом очень полюбил.

Они уже сидели в громадном «мерседесе», когда Вайолет, нахмурившись, повернулась к Одри.

— Чарльз ни слова не сказал нам о малышке, когда вернулся от тебя в сентябре. Как это на него похоже! — Вайолет обменялась взглядом с Джеймсом, и оба усмехнулись, а Одри тем временем старалась ничем не выдать свою боль, услышав его имя, она молила лишь об одном — чтобы они не начали рассказывать о свадьбе. Со временем она все узнает, во всяком случае, узнает, на ком он женился. Но все-таки есть что-то странное в этой женитьбе. Невозможно поверить, чтобы Чарльз, едва вернувшись от нее, влюбился и поспешил жениться. Это так на него не похоже… Невероятным усилием воли Одри сумела справиться со своими чувствами и обратилась к Джеймсу и Вайолет с каким-то вопросом. К вилле они подъехали, весело болтая. К удовольствию Одри, ничего в доме не изменилось за прошедшие два года. Ей была предоставлена та же комната, что была у нее в то лето, с чудесным умиротворяющим видом на Средиземное море, но теперь еще была открыта дверь в соседнюю комнату, куда поместили Мей Ли. Хозяева радовались, что еще не начался наплыв гостей, и мирно отдыхали. В конце концов, когда они с Вайолет вышли на террасу полюбоваться закатом, Одри спросила подругу, на ком женился Чарльз. Она должна была узнать, кто эта женщина. Джеймс в столовой откупоривал вино к ужину, и они с Вайолет могли посекретничать, пока он не пришел к ним с бокалами. Джеймс особенно любил «Haut-Bnon», они в шутку называли это вино «О'Брайен» в то первое лето, когда она была здесь. Еда и вина у них всегда были превосходные, однако на этот раз Одри не испытывала от всего этого прежнего удовольствия.

— Когда мы встретились в Сан-Франциско, Чарльз ни словом не обмолвился ни о какой женщине… — нерешительно начала Одри. Даже перед леди Ви она стеснялась обнаружить, как ей тяжело сейчас.

— Шарлотта преследовала его года два, не меньше. — Вайолет наблюдала за гостьей — глаза у Одри были печальные, она смотрела вдаль, на море. Вайолет ласково взяла ее за руку. — Одри, ты до сих пор любишь его? Скажи мне…

Отрицать не было смысла, Вайолет все равно догадывается.

Одри обратила на подругу полные боли глаза, слезы вот-вот готовы были брызнуть из них.

— Ах, Одри, дорогая моя… мне так жаль… я так глупо брякнула тебе эту новость по телефону. Отчего-то я заключила, что у вас уже все позади. Он так твердо заявил об этом, когда вернулся из Сан-Франциско.

Одри бросила на подругу быстрый взгляд, похоже, это сообщение глубоко ее взволновало.

— Он что-то рассказывал?

— Ничего, сказал только, что все кончено. Что ты решила жить в Сан-Франциско, а у него своя жизнь. Должна только заметить, сообщил он это довольно мрачно.

Одри кивнула, она-то понимала, отчего он был мрачен.

— Он снова сделал мне предложение. — Одри смотрела па леди Ви, и в глазах ее было страдание. — Но, Вайолет… я не могла сказать ему «да». Покинуть дедушку — это было бы ужасно… Я предложила ему пожить в Сан-Франциско хотя бы какое-то время. Но он, разумеется, не мог на это пойти… Мы оба оказались в плену обстоятельств.

— Он ужасно разозлился и уехал, не так ли? — Вайолет хорошо знала Чарльза.

Одри утвердительно кивнула.

— Чарльз был просто в ярости. Конечно, он страдал и был глубоко обижен, но он даже не попытался войти в мое положение.

— Ты должна понять, Одри, Чарльз не знает, что это такое — чувствовать ответственность за кого-то… Правда, когда-то, когда они остались вдвоем с братом… Но в то время Чарльз и сам был ребенком, его еще не охватила страсть к путешествиям. А уж если кто заболеет этой лихорадкой, тот никогда не осядет на одном месте. Боюсь, и Чарли никогда не заведет себе настоящий дом. Во всяком случае, дом, где бы он поселился и жил постоянно. Самое удивительное, что и ты такая же, и ты помешана на путешествиях не меньше, чем он.

Одри улыбнулась и вытерла глаза. Джеймс, потягивая вино, наблюдал за ними из столовой. Приятно было смотреть на этих двух молодых женщин — обе были так красивы. Он чувствовал, что между ними идет какой-то доверительный разговор, и хотел им мешать.

— Дурацкая история! — продолжала леди Ви. Она не хотела скрывать от Одри своего отношения к этому браку и даже позволила себе быть откровенной с Чарльзом — в один прекрасный день все ему высказала, но он не захотел слушать ее… — Дурацкая потому, что эта женщина не любит его. Она просто хочет его заполучить, отчаянно хочет его заполучить, точно он какая-то вещь или баснословно дорогой земельный участок… или, может быть, замок… горная вершина, на которую она непременно должна подняться. Для нее выйти замуж за Чарли значило добиться чего-то.

Одри была заинтригована.

— Но, вероятно, он любит ее. — Одри снова высморкалась и вытерла глаза — слезы никак не хотели останавливаться.

Но этот разговор с близкой подругой был ей просто необходим.

Леди Ви с задумчивым видом откинулась в кресле.

— Знаешь ли, я в этом не уверена. Сомневалась с самого начала всей этой истории. Думаю, он убедил себя. Ну конечно, она ему помогает, облегчает ему жизнь. Ты бы знала, как она за ним ухаживает, разве что не завязывает шнурки на ботинках.

Это отвратительно!

— Я же в отличие от нее не уступила ему, оставалась со своим дедушкой до его последнего часа.

— Вряд ли кто-то осудит тебя за это. — Леди Ви не могла Примириться с мыслью, что Чарли женился на Шарлотте Бирдзли. На свадьбе она не могла унять слез, и вовсе не потому, что была растрогана церемонией. Но Джеймс предупредил ее, чтобы она не очень-то откровенничала, иначе они могут потерять Чарли. — самого близкого своего друга. Он, похоже, решил защищать Шарлотту независимо от того, нравилась она ему или нет.

Может, потому, что знал — никто другой ее не защитит.

— Она красивая? — Вид у Одри был страдальческий, точно у ребенка, безутешного в своем горе.

Леди Ви отрицательно покачала головой:

— Нет, она не красивая… можно назвать ее интересной, нет, скорее, привлекательной — это слово ей больше подходит.

Тратит на наряды уйму денег, следит за модой и одевается у самых дорогих портных. Похоже, отец ее очень баловал и окончательно испортил. Денег у них — куры не клюют. — Леди Ви произнесла это с явным презрением, что означало: денег-то у них полно, только вот знатности рода не хватает. — Чарльз говорит, в делах она очень хорошо соображает. Она взяла на себя издательские дела Чарли и занимается этим очень успешно.

Даже продала права на экранизацию двух его романов, а это не только деньги, но и известность. Сам Чарли никогда бы до этого не додумался.

— Похоже, она ему очень подходит, — заметила Одри и затем спросила о том, что ей было важнее всего узнать:

— Он счастлив?

Леди Ви подумала, прежде чем ответить.

— Нет. Он говорит, что да, но, честно тебе скажу, я не верю ему. Джеймс убьет меня за то, что я тебе это говорю, но я убеждена в этом. Думаю, Чарли сам себя обманывает, вбил себе в голову, что должен жениться, а тут как раз она начала его обхаживать, вот он и решил, что она будет ему подходящей женой. Но ни радости, ни волнения, ни волшебства — ничего такого я не заметила. Это не то, что было между вами, насколько я могу судить. Когда он говорил о тебе, он либо парил в небесах, либо мучился в аду — такой у него был вид. Да так оно и было. — Обе вспомнили, что с ним творилось, когда она отказалась уехать с ним из Харбина. — Сейчас ничего подобного. Он какой-то вялый, полуживой. И разговаривать-то перестал. Только делает вид, что ему хорошо. И знаешь, даже если он не обманывает и нас, от себя, все равно — долго это не продлится. Думаю, Шарлотта сейчас нацепила на себя маску, на самом деле под этой маской скрывается совсем другая женщина.

Неспроста она так долго не выходила замуж — подыскивала себе подходящую партию. У нее все рассчитано, и она твердо идет к своей цели. Хотела сделать деловую карьеру и сделала, причем успешно. Потом захотела мужа и заполучила его. Только вот что она будет делать с ним дальше, хотелось бы мне знать.

На роль марионетки Чарли не годится, а она хочет, чтобы он делал книги и фильмы и загребал большие деньги. Но одного она не понимает и никогда не поймет — чем живут такие люди, как ты и Чарли, какая сила увлекает вас в странствия, почему вам так хочется вдыхать экзотические ароматы и фотографировать чужестранцев.

— Кого фотографировать? — Джеймс наконец присоединился к дамам и бросил подозрительный взгляд на жену. Он ей очень настойчиво советовал не заводить с Одри речь о Чарли.

Не стоит бередить старые раны. Он знал, как болезненны воспоминания для Чарли. Наверное, и для Одри тоже. Для обоих это было не просто мимолетное увлечение. Они так подходили друг другу… С Шарлоттой у Чарли нет ничего общего.

Женщины больше не говорили на эту тему, но Одри помнила каждое слово, сказанное Ви, и все твердила себе, что все кончено, что ей больше нельзя любить его… он женат.

И все же в это невозможно было поверить. Она вспоминала «Восточный экспресс» — они не размыкали объятий, не могли оторваться друг от друга. Вспоминала, как они любовались восходом солнца в горах Тибета, сидя в тесном купе маленького поезда. Как благодарна она судьбе за то, что все это было! И снова и снова раздумывала над тем, что сказала ей Ви: Шарлотта предупреждает все его желания, старается сделать его жизнь как можно более удобной… И все же ради этого не женятся.

Чарли — другой человек, она знала: удобная жизнь — не его идеал. Неужели женился со зла, неужели она сама, еще раз не приняв его предложения, бросила его в объятия другой женщины? Бессонной ночью Одри тщетно пыталась найти объяснение тому, что случилось, и все твердила себе, что вовсе не важно, почему он женился на Шарлотте. Он женился, вот и все, теперь Одри должна забыть его.

В последующие недели на Антибе она безуспешно старалась забыться. Большое впечатление на нее произвела встреча с Уолли Симпсон и принцем Уэльским Эдуардом.

Принц заговорил с Джеймсом, когда они встретились на прогулке. Одри была представлена обоим. Джеймс считал, что миссис Симпсон и Одри чем-то похожи друг на друга — обе они американки Одри поразилась ее элегантности, она точно сошла с обложки «Вога»: полотняное платье, красиво уложенные волосы, маленькая соломенная шляпка, изящные туфли, конечно же, сделанные на заказ, дивной красоты жемчужное ожерелье. Одри заметила, с каким обожанием смотрел на нее принц, он тоже был поразительно красив. Одри почему-то взволновала встреча с этой парой. Они с Ви во всех подробностях обсудили романтических влюбленных, поговорили и о поднявшемся вокруг них скандале.

Миссис Симпсон была в разводе со своим первым мужем, и общество было шокировано увлечением принца.

А на виллу приехала другая пара, близкие друзья Вайолет и Джеймса. Баронесса Урсула фон Манн и в самом деле была давней подругой Ви, они когда-то вместе учились в пансионе.

Урсула совсем недавно вышла замуж за экономиста по имени Карл Розен и теперь стала «просто» Урсулой Розен, или Урси, как ее все называли. У нее были светлые волнистые волосы, большие зеленые глаза, ямочки на щеках, она дивно смеялась и рассказывала забавные истории о своих друзьях и о своей семье в Мюнхене. У них в Германии большой замок, она каждый год ездит на Ривьеру, объясняла она, то и дело мешая французские слова с немецкими, а сейчас у них с Карлом медовый месяц. Они уже пожили в Вене и в Париже, сейчас — вот здесь, в сентябре поедут в Венецию и Рим, а потом вернутся в Берлин, Карл живет там. Отец очень хотел купить им огромный дом, он не в восторге, что Карл — еврей, но теперь уж смирился с этим.

Надо признать, в Германии сейчас разжигаются антиеврейские настроения, объясняла Урсула, и отец очень серьезно предостерегал ее, чтобы она ни в коем случае не вступала в спор с какими-нибудь важными нацистами, если им случится встретиться С таковыми. Урсула была убежденной противницей нацистов, но только здесь, на юге Франции, позволяла себе откровенно высказываться в их адрес, однако никто из их маленькой компании не сомневался в том, что Гитлер не осмелится преследовать евреев, занимающих видное положение в обществе. Как-никак Карл имел докторскую степень, был автором нескольких книг и преподавал в Берлинском университете. В общем, в Германии он был человек известный. И к тому же очень веселый, стоило ему выпить несколько бокалов шампанского. Они впятером прекрасно проводили время. Одри немного успокоилась, много и с удовольствием загорала, теперь же, в последнюю неделю августа, решала, что ей делать дальше.

— Поедем с нами в Венецию, — предложила ей Урсула.

Они лежали в шезлонгах на террасе, нежась в лучах солнца.

Урсула нахлобучила на свои золотистые кудри соломенную шляпу Карла, которая ей очень шла. Одри рассмеялась:

— В свадебное путешествие вместе с вами? А что, это мысль. Представляю, в какой восторг придет Карл!

— Конечно, приду в восторг, а как же иначе, — загудел он, появляясь в дверном проеме. Он присел на подлокотник шезлонга к Урсуле. — Отчего бы тебе, Одри, и правда не поехать с нами?

— Не могу. Карл.

— Это почему же?

— Вы должны быть вдвоем. Это ваше свадебное путешествие.

Карл наклонился и прошептал так, чтобы все услышали:

— А мы предадимся menage a trois[8], ja?

— Nein. — Одри засмеялась.

К вилле подъехала машина, из нее вышли двое: высокая стройная женщина в шляпе с большими полями, в элегантном белом платье с широкими плечами; мужчина расплачивался с шофером, Одри видела только его спину. Ви была в саду, она приветствовала новых гостей на английском, после чего все трое вошли в дом, а слуга понес их чемоданы. Странно, Ви ни словом не обмолвилась, что приедет кто-то еще, и Одри забеспокоилась, не отберут ли комнату у Молли.

— Ты не знаешь, кто это приехал? — лениво спросила Урсула у Одри. Одри отрицательно покачала головой. — Вот и я не знаю. — И улыбнулась своей новой подруге. — Одри, я так рада, что мы познакомились с тобой… и с малышкой Молли.

Урсула мечтала как можно скорее завести ребенка. Они с Карлом уже договорились, что у них будет не менее шести детей, и теперь хотели как можно скорее начать ими обзаводиться.

Как-никак Урси исполнился тридцать один год, а Карлу тридцать пять. Одри у них считалась совсем юной девушкой — ей было всего двадцать девять, и они поддразнивали ее и называли «наша девочка». Друзья продолжали оживленно болтать, когда к ним подошла Ви с большим кувшином лимонада и бросила тревожный взгляд на Одри. Следом за Ви на террасу вошли новые гости. Увидев Одри, мужчина, следовавший за модной англичанкой, изменился в лице и замер на месте. Это заметили все присутствовавшие, кроме Одри — она в это время стояла у столика с напитками и разговаривала с Карлом, а когда повернулась, то словно окаменела, стакан выпал из ее руки, осколки разлетелись по полу, и один из них вонзился ей в ногу. Все бросились к Одри, усадили ее в шезлонг. Карл хотел было приложить к ране камчатную салфетку, но Одри попросила, чтобы кто-нибудь принес ей полотенце, она не хотела портить салфетки Вайолет.

— Ах, Одри, ради Бога, какие глупости! — возмутилась Вайолет и собственноручно приложила салфетку к ране.

Все наперебой давали советы и хлопотали вокруг Одри. Наконец она встретилась глазами с Чарльзом и протянула ему руку:

— Привет, Чарльз! Извини, пожалуйста, из-за меня тут такой переполох. Но я не всегда бываю такой неловкой. — Одри улыбалась, глядя на Чарльза и его жену, хотя она едва унимала внутреннюю дрожь. Никто не догадался представить женщин друг другу. Воздух словно наэлектризовался, стало трудно дышать. — Здравствуйте, я — Одри Рисколл. — Она протянула руку высокой красивой женщине.

Та окинула ее внимательным взглядом и затем протянула руку сама. Глаза ее были холодны.

— Шарлотта Паркер-Скотт. Здравствуйте.

— Пойдемте все в дом, пусть тут уберут — осколки разлетелись по всей террасе. — Нервы у Вайолет были напряжены до предела, она сердцем чувствовала, как страдает Одри. — И все наденьте туфли!

Одри без конца извинялась за суматоху, которую она устроила, но и Урсула догадалась, что все это происшествие связано каким-то образом с новым гостем. Лицо Одри было непроницаемо, когда она, поддерживаемая Карлом, с трудом проковыляла внутрь дома. Карл хотел отнести ее на руках, но она отказалась и скрылась в своей комнате, чтобы обмыть и перевязать рану. Минутой позже в комнату вошла Ви с ужасно расстроенным лицом.

— Одри, я не подозревала… поверь мне… Это так похоже на Чарли — свалился как снег на голову… Мы их не приглашали…

— Не огорчайся, Ви. Все равно это случилось бы. Раньше или позже — это уже не имеет значения.

— Но случилось бы не здесь. Боже мой, ты ведь приехала сюда, чтобы забыть его, так мне казалось.

— Может быть, это и есть лучшее лечение. Прививка от Чарльза Паркера-Скотта. — Одри приложила к порезу влажную салфетку и посмотрела на Ви. Глаза у нее были совершенно несчастные. — Она красивая. Наверно, это все объясняет.

Ви яростно замахала руками.

— Не смеши меня! Да она тебе в подметки не годится! И холодна как айсберг. — Впрочем, за те минуты, что Одри видела Шарлотту, она и сама почувствовала это. Деловая и холодная, ее самообладанию можно только позавидовать. — Они пробудут здесь только эту ночь. Я сказала Чарли, что не могу предложить им остаться. Не хочу, чтобы ты страдала.

— Не придумывай, Ви. Я все равно собираюсь немного попутешествовать. Урси и Карл зовут меня поехать вместе с ними в Италию. — Одри решила, что теперь так будет лучше, чем оставаться здесь. К тому же это можно использовать как предлог для отъезда, а через день-другой она сможет покинуть молодоженов и дальше путешествовать одна.

— Одри, прошу тебя, очень прошу… даю тебе слово, они завтра уедут…

Ви страдала от того, что ее подруге пришлось пережить такой удар, она даже уронила стакан и поранила ногу. А какое у нее было лицо, когда она увидела Чарли! Такая боль и отчаяние отразились на нем, что у Ви дыхание перехватило. Все было написано на ее лице, весь ужас потери, безнадежность. Чарльз не мог не увидеть этого. К сожалению, увидела и Шарлотта и сейчас, понизив голос, выговаривала Чарли.

— Ты не сказал мне, что она будет здесь. — Шарлотта отлично знала, кто эта женщина, и догадывалась, как много она значит для Чарли. Она все поняла, когда он в прошлом году вернулся из Сан-Франциско, и незамедлительно воспользовалась его состоянием и решением забыть Одри. И теперь Шарлотта вовсе не хотела, чтобы воспоминания о прежней любви вновь завладели им. Она завоевала его и не намерена отступать.

— Я понятия не имел, что Одри тут. — Чарльз был очень грустен, и это были первые слова, которые он произнес. — Мне и в голову не приходило, что она может приехать. — Он и правда удивился: как это Одри отважилась оставить своего деда?

— Я считаю, мы должны уехать в гостиницу, — сказала Шарлотта.

Выражение лица Чарли ей не понравилось.

— Я не намерен убегать от Одри, — твердо сказал он.

— А я не желаю жить с ней под одной крышей. — Глаза у Шарлотты превратились в два черных камешка, нижняя челюсть словно отвердела, она говорила сквозь стиснутые зубы.

Чарли посмотрел на нее и вздохнул. Так будет еще целых шесть с половиной месяцев. Стоило только ей напомнить ему о том, в каком она положении, как тут же добивалась всего, чего хотела. Вот и сейчас Чарльз побоялся расстроить ее.

— Останемся хотя бы на сегодняшний вечер. Если будет тяжело, завтра переедем в гостиницу. Обещаю тебе. Но если мы уедем сейчас, все поймут, в чем дело. Ви и Джеймс очень расстроятся.

У Шарлотты хватало ума не слишком давить на Чарли, но с этой минуты она не спускала с него глаз, в особенности когда немного погодя Одри в белом брючном костюме a la Dietrich[9] вышла из своей комнаты. Белый костюм оттенял загар, медь волос засверкала еще ярче, и Чарли подумал, что никогда еще она не выглядела такой прелестной. Он отвернулся и пошел в дом налить себе чего-нибудь. Шарлотта была права, им всем будет нелегко.

Остаток дня Одри провела в городке, ходила по магазинам вместе с Урсулой и Карлом, а вернувшись, повела Молли на кухню, чтобы покормить ее. Все слуги Ви обожали Молли, и от желающих понянчиться с ней отбоя не было, но Одри не любила надолго оставлять Молли на попечение слуг. Малышка приносила успокоение, а именно это необходимо было сейчас Одри.

Она нарезала маленькими кусочками вареную курицу и улыбалась, глядя, как Молли смеется и играет в прятки со своей салфеткой. Молли — единственный солнечный лучик в ее жизни, думала Одри, и всегда будет этим лучиком. Быть здесь, рядом с Чарли, — какая это мука! В тот вечер Одри понадобилось все ее мужество, чтобы выйти к ужину. Она тщательно оделась — надо выглядеть как можно лучше, решила Одри.

Несмотря на уничтожающие слова Ви в адрес Шарлотты, состязаться с женой Чарльза нелегко. Ничего не скажешь, одевается она изысканно, и вкус у нее безупречный. Рядом с ней Одри кажется себе старомодной и неловкой. Шарлотта из тех женщин, которые всем своим видом сразу дают понять окружающим, какой сильный у них характер и как они богаты. Такие деловые, кичливые женщины всегда были противопоказаны Чарли, но, видимо, Шарлотта необычайно умна, иначе Одри была бы просто шокирована его выбором. Очевидно, она из тех женщин, с которыми мужчины любят поговорить.

— Ты прелестна, моя дорогая! — восхитился Джеймс, когда Одри вошла в комнату в синем, под цвет ее глаз, шелковом платье, открывавшем плечи, покрытые медовым загаром. Джеймс понимал, что ей нужна сильная рука, на которую она могла бы опереться, и предложил свою, когда они чуть позже направились в столовую. Вайолет постаралась посадить Одри как можно дальше от Чарли и пригласила еще нескольких своих друзей, чтобы было побольше народу. Одри не обязательно было говорить с Чарльзом. Вечер прошел на удивление приятно.

Одна Ви знала, как трудно приходится ее подруге, другие ни о чем не подозревали. За исключением Шарлотты — она внимательно следила за Чарли и пустила в ход все свое обаяние и остроумие, лишь бы продемонстрировать Одри, какую блистательную женщину Чарльз предпочел ей, предупредить ее, что соперничество с Шарлоттой Паркер-Скотт бессмысленно.

— Чем вы занимаетесь, Одри? — громко спросила Шарлотта в возникшую вдруг паузу.

Одри посмотрела на Шарлотту с улыбкой и очень спокойно ответила:

— Воспитываю свою дочь.

Никто не заметил, как дрожат у Одри руки.

— Как это мило! — Шарлотта улыбнулась в ответ. Все уже знали, что ей в скором времени предстоит занять пост управляющего директора издательства Бирдзли.

— Напрасно ты так скромничаешь, Одри. Ты великолепно фотографируешь, у тебя просто потрясающие работы! — откликнулась с другого конца стола Вайолет. — Ты настоящий мастер. — Она с нескрываемым гневом смотрела на Шарлотту, а Чарльз опустил глаза, уставившись в свою тарелку. И он, и Одри в этот момент вспомнили о портрете госпожи Сунь Ятсен, появившемся в лондонской «Таймс» вместе с его статьей. Сколько удовольствия доставила Одри эта совместная их публикация!

Застольная беседа как-то сама собой вошла в привычное русло, словно миновав подводные камни, и никаких прямых столкновений больше не было. Такого напряжения она еще никогда не испытывала, подумала Одри. Компания осталась в доме играть в шарады, а она вышла на террасу глотнуть свежего воздуха. Джеймс и Ви обожали играть в разные игры со своими гостями, Шарлотта тоже включилась в игру и очень ее оживила, она быстрее всех разгадывала шарады, и все хотели играть в ее команде. Она и вправду блистала, жаль только, что человеческого тепла ей явно не хватало.

Одри со вздохом опустилась в плетеное кресло и, откинув голову, закрыла глаза. По ее лицу скользил лунный свет. Она чуть было не подпрыгнула, услышав чей-то шепот возле самого своего уха.

— Нелегко тебе. Од…

Она открыла глаза и в первую минуту ничего не ответила, потом вздохнула и согласно кивнула, одарив Чарльза холодной полуулыбкой.

— Наверное, я не должна была сюда приезжать, это ведь твои друзья.

Впервые со времени его появления они заговорили друг с другом без свидетелей, обменялись несколькими словами, но глаза их сказали куда больше. Ни она, ни он не пытались скрыть своих чувств — оба страдали..

— В этом доме ты столь же близкий человек, как и я. — Чарльз побаивался, как бы Шарлотта не заметила, что он вышел на террасу и говорит с Одри, а если заметит, ему не миновать скандала. Она позволит ему делать что угодно, но только не разговаривать с Одри — слишком ясно она осознает опасность. — Мне следовало позвонить Вайолет, прежде чем ехать сюда, но я и подумать не мог, что ты можешь здесь оказаться. — Он поймал ее взгляд и ждал, что в нем снова вспыхнет гнев, как год назад, но вся злость, весь гнев вдруг ушли, и только печаль сдавила сердце.

— В июне умер мой дедушка.

— О… Я очень тебе сочувствую. — Чарльз говорил искренне. Он знал, как Одри любила деда. Ему ли было не знать!

Одри не сказала ни слова, только качнула головой. И тогда Чарльз задал вопрос, который больше всего боялся задать:

— Почему ты приехала именно сюда?

У Одри перехватило дыхание, но она ответила:

— Повидать… Джеймса и Ви. — Она колебалась всего лишь какую-то секунду.

Чарльз отвернулся и стал смотреть на залитую лунным светом серебристую морскую гладь.

— Я чуть не свихнулся, когда в прошлом году вернулся из Америки…

Одри мотнула головой — она не хотела слушать, что он скажет дальше. Поздно! Теперь это не имеет никакого значения.

Все позади.

— Тебе вовсе не нужно что-то мне объяснять.

— Не нужно? — Он был немного пьян, но не настолько, чтобы не видеть, как она красива — все такая же красавица, как была… не настолько, чтобы потерять дар речи, не настолько, чтобы сердце его не заколотилось отчаянно — как прежде, — когда он заглянул в ее синие глаза… — Нет, я должен тебе сказать… Когда я вернулся, я решил никогда больше не встречаться с тобой. Мне кажется, какое-то время я даже ненавидел тебя. Шарлотта была очень добра ко мне. Лила бальзам на раны… помогала с работой, ухаживала за мной, когда я напивался… она все время была рядом… она делала то, что отказалась делать ты… поехала со мной в Индию… потом в Египет. Я пробыл там полгода, работал над книгой.

Одри показалось, что в его глазах стоят слезы, но, может, это был лишь отраженный лунный свет.

— Она вела себя замечательно… — Чарльз словно извинялся, то ли перед ней, то ли перед Шарлоттой. — Она мне нравилась. И, говоря по правде, очень. — Он повернул голову, посмотрел прямо в лицо Одри, и она увидела, что пьян он изрядно, а ей-то сначала показалось, что чуть-чуть. Но какое это имело значение? — Одри, беда в том, что я не люблю ее.

Одри окаменела в своем кресле. Она не хотела слышать, что он скажет дальше… не хочет же он, чтобы теперь они обе были при нем — и она, и Шарлотта… Да как он смеет!.. Но она не успела остановить его, он продолжал:

— Я сказал ей это до того, как мы поженились. Я не настолько гадок, чтобы обманывать, говорить кому-то, что люблю, хотя ничего похожего не испытываю… — Голос у Чарльза смягчился, и у Одри комок встал в горле… — Она мне сказала, что это не важно. Она и не ждала от меня ни страсти, ни романтики; дружеские отношения, доверие — вот все, что ей нужно, убеждала она. Ну вот мы и стали друзьями. Я к ней неплохо отношусь… Она мне нравится… — Он повторялся. Одри была шокирована: что такое он городит?! Какое безумие! Зачем он женился на ней? Но он уже отвечал па ее вопрос:

— Я не женился бы на ней, ты знаешь меня. Так не женятся, как бы она ни рассуждала. Мы-то с тобой знаем, правда ведь?! — В голосе его зазвучала горечь, и Одри поднялась с кресла. Она не хотела слушать, как он говорит ей, что не любит свою жену. А еще страшнее, что он на ней женился… — Но эта сука забеременела, когда мы были в Египте. Когда мы должны были уже вот-вот уехать… — Он с такой печалью посмотрел на Одри, что Одри подумала: сердце ее сейчас разорвется. — Еще только два с половиной месяца… ничего не заметно… никто не знает… аборт она отказалась делать. — В его глазах была такая боль, что и Одри не могла больше сдерживать слезы. — Ну вот, у нас будет ребенок. И мы будем друзьями. И будем терпимы друг к другу. — Чарльз еле выговаривал слова глухим, безжизненным голосом. Он снова повернулся к морю. — Да плевать мне на то, что она устраивает паблисити моим книгам… — Потом вдруг сказал совсем тихо: — Наверно, это хорошо — иметь ребенка. — Он подумал о Шоне. Вдруг он резко обернулся, сделал два шага к креслу, возле которого стояла Одри, и положил ей руку на плечо. Одри задрожала. — Я хочу, чтобы ты знала, Одри… Я был очень зол на тебя, это так, но теперь это не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы ты знала — я по-прежнему люблю тебя. Очень люблю…

По ее щекам медленно катились слезы. Он наклонился, поцеловал ее и молча пошел в гостиную.

Глава 27

В последующие несколько дней дом на мысе Антиб жил неспокойно. Чарльз и его молодая жена не переехали в гостиницу, и, несмотря на весьма прозрачные намеки Ви, Чарли, судя по всему, никуда двигаться не собирался. Более того, он не сводил глаз с Одри, а Шарлотта не спускала глаз с них обоих.

Все остальные чувствовали себя неловко, и Одри изо всех сил старалась сделать вид, что ничего не замечает. Она много времени проводила с Молли на пляже, уезжала с Карлом и Урси на прогулки вдоль берега моря, ходила с Ви за покупками, а остальное время, сославшись на усталость, сидела в своей комнате.

В тот день, когда приехали Чарльз с Шарлоттой, чуть ли не в тот самый момент, когда она поняла, что случилось, Одри решила как можно скорее уехать отсюда и не сделала этого лишь потому, что щадила Вайолет.

Одри всячески старалась избегать Чарли, но и он после того первого вечера больше не подходил к ней. Обоим необходимо было оправиться от первого удара. Одри в конце концов все же приняла приглашение Урсулы и Карла и теперь ждала, когда они покинут мыс Антиб. Впрочем, она готова была ехать куда угодно, лишь бы избавиться от напряжения, она не могла находиться под одной крышей с Чарли и Шарлоттой. Снова и снова Одри старалась свыкнуться с тем фактом, что Шарлотта беременна…

Шарлотта носит его ребенка, а у нее не будет от него ребенка. У нее будет только Молли, одна только Молли.

— Как я догадываюсь, вы привезли ее из Китая?

Одри испуганно вздрогнула: за ее спиной стояла Шарлотта.

Одри задумалась, глядя на Молли — они с Джеймсом неподалеку лепили песочные пирожки, — и не слышала, как подошла Шарлотта. Она стояла совсем рядом с ней. Красивая, с правильными чертами лица, макияж был наложен очень искусно. Платье от Пату и прелестная, в тон платью, шляпа. И вновь рядом с этой изысканной женщиной Одри вдруг показалось, что сама она некрасива и плохо одета.

— Да… я это сделала… — Одри силилась вспомнить, о чем спросила ее Шарлотта. Они впервые разговаривали один на один, без свидетелей. — Мей Ли я привезла из Харбина, где прожила восемь месяцев…

— Я знаю. — По ее тону можно было понять, что она знает не только это. И в ту же минуту одним молниеносным ударом Шарлотта поразила ее в самое сердце:

— Вы все еще любите его, не так ли?

— Я… — Одри так растерялась, что не знала, что ответить. — Я… я думаю, мы навсегда останемся друзьями. Такое не забывается, но все меняется, то время ушло. — Одри постаралась ответить как можно более дипломатично.

— Да, верно сказано — то время ушло. Рада, что вы это понимаете, — со значением сказала Шарлотта. — Чарльза ждет блестящая карьера. В один прекрасный день он станет самым знаменитым в мире писателем-очеркистом.

«Только это для него ровным счетом ничего не значит», — подумала Одри, она его слишком хорошо знала. Успех для него был всегда приятным сюрпризом, не более того. Новые открытия — вот что его волновало, само по себе путешествие, приключение. Как видно, Шарлотта и понятия об этом не имела.

— Ему нужна помощница, — продолжала Шарлотта.

Одри согласно кивнула, стараясь удержать слезы, затем обратила взгляд на женщину, которая завоевала его.

— Ребенок значит для него больше, чем карьера.

На какое-то мгновение Шарлотта оцепенела, в глазах мелькнула растерянность.

— Он сказал вам об этом? — Шарлотте это, как видно, не доставило удовольствия.

Одри кивнула, — Просто упомянул… он очень счастлив, — соврала Одри. — Уверена, вы оба будете очень счастливы. — Слезы стояли у нее в глазах.

Шарлотта ограничилась кивком. Она все еще не могла скрыть своего неудовольствия по поводу того, что Чарли рассказал Одри о ребенке Впрочем, может, это и к лучшему… Шарлотта улыбнулась сопернице.

— Как бы то ни было, вы были ему не пара, — заключила Шарлотта.

Какая, однако, самонадеянность! Раздражение Одри нарастало. Что она знает о том, кто ему подходит, а кто нет? Похоже, она совсем не понимает Чарли. Заставила его жениться на себе, потому что отказалась делать аборт. Одри подозревала, что Шарлотта сделала это не из любви к Чарли и не ради ребенка «Трудно представить себе эту женщину с ребенком», — подумала Одри. И как раз в эту минуту Джеймс плюхнул ей на колени толстенькую, мокрую, облепленную песком Мей Ли. Девчушка взвизгнула от восторга и стала обнимать и целовать свою мамочку, заодно обсыпав ее песком.

В тот день, под вечер, Одри поехала кататься в открытом автомобиле с Карлом и Урсулой.

— Завтра мы намереваемся уехать, Одри. Поедешь с нами? — спросила Урсула. Еще несколько дней назад Одри отклонила бы их Предложение, но теперь она желала лишь одного — как можно скорее покинуть Антиб, ей лишь нужно было найти приличествующий предлог. — Сначала мы поедем в Сан-Ремо, поживем несколько дней там. Он совсем недалеко отсюда, по это уже Италия.

Не так шикарно, как здесь, но очень приятно.

— Так ты поедешь с нами? — Карл повернулся к Одри.

Одри улыбнулась. Что ж, пожалуй, это лучший выход из положения, да и Урси с Карлом были ей по душе.

— С радостью. Поживу с вами несколько дней, а потом вы отправитесь дальше, а я, быть может, недельку-другую побуду в Риме, прежде чем вернуться в Лондон.

А уж вот куда дальше, из Лондона, — она и представления не имела. Все ее планы рухнули, а возвращаться в Сан-Франциско она не спешила.

— Но почему ты не хочешь поехать с нами в Венецию?

Более романтического города в мире она не знала, но в ее памяти тут же всплыли воспоминания о счастливых днях, проведенных там с Чарли.

— Нет, в Венецию я не поеду. — Она просто не вынесет груза воспоминаний, лучше ей никогда больше не видеть этот сказочный город. — Венеция — для молодоженов, а не для старых дев.

Урсула и Карл выразили шумный протест по поводу этого заявления, но Одри со смехом настаивала на своем.

— Ты самая красивая старая дева, которая повстречалась на моем пути! — Карл бросил на Одри восхищенный взгляд, Урсула отнеслась к этому весьма благосклонно. Эта парочка была счастлива, они прекрасно подходили друг другу. Шесть лет они были влюблены, а поженились только недавно. — Ну ладно. поговорим о Венеции, когда приедем в Сан-Ремо.

— Не думайте вы обо мне. — Но в Сан-Ремо она все же согласилась с ними ехать. Она сообщила об этом Вайолет, когда они вернулись, и та очень огорчилась и даже разозлилась на Чарли. Вечером она горько жаловалась Джеймсу, что Чарли прогнал всех ее гостей.

— Не всех, а только Одри, дорогая. Карл и Урси уехали бы в любом случае, а для Одри это будет приятное путешествие. Потом когда-нибудь приедет к ним погостить в Берлин. — Джеймс улыбнулся и нежно поцеловал жену, которая тут же развеселилась. Поездка в Берлин! Отличная идея, может, они поедут все вместе.

Наутро за завтраком — не было только Шарлотты (она еще не встала) да Молли (пока Одри завтракала, ее дочь опекали Джеймс и няня Александры) — Вайолет сообщила всем о своих планах.

— Джеймс просто гений! — радостно объявила она. — Мы нагрянем в их гнездышко, как только они вернутся в Берлин. Остановимся в лучшем отеле и будем ходить в оперу. — Ви ходила в оперу во всех городах мира, но больше, чем оперу, любила веселые компании.

Урсула тоже вдохновилась.

— А мы дадим наш первый бал! Да, Карл? — Глаза у нее сияли, но на Вайолет она посмотрела с укоризной. — Ни в каком отеле вы не остановитесь, вы остановитесь у нас. И ты, Одри, тоже. — Она перевела взгляд на Одри и затем машинально — на Чарли. И все вдруг стали весело обсуждать, как они будут развлекаться в Берлине. Чарли рассказал им, как он последний раз ездил в Берлин и какие смешные истории с ним там случались, а потом рассказал, как они с Одри ехали на поезде в Китай и что происходило с Одри. Все покатывались со смеху, и Одри тоже. Ни для кого из сидящих за столом не было секретом, что Чарльз и Одри были любовниками, и то, что они оба смеялись сейчас, был приятный знак — значит, страдания смягчались, уходили в прошлое.

Никто и не заметил, как в столовую вошла Шарлотта.

Она никогда не повышала голоса, но когда она заговорила, по спине у Одри словно прошел электрический ток, а Чарли в то же мгновение умолк.

— Что это за поездка в Берлин? — Совершенно очевидно было, что Шарлотта эту идею не одобряет, но затем она вдруг улыбнулась Чарли. — А вообще-то я хотела бы, чтобы ты встретился там с твоим немецким издателем. — И она снова одарила Чарли улыбкой. Она хотела, чтобы до конца года книги Чарли вышли в переводах не меньше чем на семи языках. Это была часть ее «мастер-плана», как она любила говорить. Она и оживлялась только тогда, когда обсуждала свои деловые проекты. — Соединим бизнес с удовольствием.

Но только вот удовольствие с ее появлением кончилось. Чтобы снять неловкость, Вайолет заговорила с Карлом об их предстоящем путешествии. Он назвал Венецию, и взгляд Чарли в то же мгновение устремился к Одри, но она смотрела в стол и была занята складыванием своей салфетки. Некоторое время спустя путешественники спустились вниз. На руках у Одри была Молли.

— Береги себя, Одри, — напутствовала Вайолет. — И позвони, скажи нам, когда решишь возвращаться в Лондон. Мы скоро тоже вернемся, будешь жить у нас, а если еще не успеем вернуться, поживешь одна. Там у нас домоправительница. — Вайолет крепко обняла и расцеловала Одри, и Джеймс тоже расцеловал ее, все прощались с Карлом и Урси. Чарли вдруг устремил на Одри такой печальный взгляд, что Вайолет поспешно отвернулась. Она видела, как Одри старалась уклониться от прощания с ним, но Чарли вышел из своей комнаты, когда они спустились вниз, и сейчас смотрел на нее с такой нежностью, что у Одри внутри все оборвалось.

— До свидания, Чарли. — Теперь она точно знала, что все кончено. Теперь она не будет тешить себя мечтами, что когда-нибудь они будут вместе.

— Передай от меня привет Венеции. — Он много сказал этими словами: что по-прежнему любит ее и все помнит. Но Одри отрицательно качнула головой и крепче прижала к себе Молли.

— Я не поеду в Венецию, Чарльз. Венеция — для Урси и Карла.

Чарльз кивнул — он все понял. Ему тоже вряд ли когда-либо захочется снова побывать в этом городе — с ним связано слишком много воспоминаний, которые теперь отзовутся болью.

— Может быть, увидимся в Лондоне?

Одри не ответила, только посмотрела на него и пошла к машине.

Глава 28

— Ты хорошо себя чувствуешь, Шарлотта? — Чарльз заботливо посмотрел на свою жену, стараясь испытать что-то, хотя бы отдаленно похожее на чувство, которое он испытывал к Одри.

Но ничего не получалось. Ему приходилось снова и снова напоминать себе о том, что она носит его ребенка, но и в это он все никак не мог поверить. Никаких признаков беременности не было заметно, а сама она вела себя так, как будто ничего с ней не происходит. Они оба порой словно бы забывали об этом, но Чарльз старался теперь быть к Шарлотте добрее.

Без Розенов и Одри дом на Антибе затих и поскучнел.

Чарльз с Джеймсом совершали долгие прогулки по берегу, однако Чарльз не откровенничал с другом. Леди Ви попыталась сблизиться с Шарлоттой и не смогла — она по-прежнему была ей неприятна. Ви не переставала удивляться, как мог Чарльз жениться на ней. Жесткая, холодная женщина, ни мягкости, ни доброты. Неужели ее практический ум привлек Чарли?

— С таким же успехом он мог жениться на мужчине, прости меня Господи! — жаловалась Ви Джеймсу в уединении их спальни, — Зачем он это сделал?

— Она беременна, — сказал Джеймс. Чарльз наконец-то сообщил ему об этом.

— Боже мой! — Вайолет в ужасе уставилась на него. — Бедный Чарли! И потому он вынужден был жениться?

— Думаю, да, хотя впрямую он мне этого не сказал. А задавать ему вопросы я не стал, это ты мастер по этой части.

Мне показалось, что он предпочел бы, чтобы она сделала аборт.

Но, кажется, она католичка.

— Она верующая? — Леди Ви была явно удивлена. — Вот уж не подумала бы! Она же не ходит в церковь по воскресеньям.

— Может, неважно себя чувствует. Одно ясно — наш Чарльз скоро станет отцом.

— Он доволен?

— Я не уверен. Мне кажется, он все еще не может опомниться. И, честно говоря, мне кажется, он не любит ее. Что-то между ними было, и она поехала за ним в Каир… Не думаю, что он намерен был узаконивать их отношения, он предпочел бы Одри.

— Еще бы… Бедный Чарли… бедная Одри. Какой бред! — Ви нахмурилась, глядя на Джеймса. — Уверена, она сделала это нарочно. — Подозрительность жены рассмешила Джеймса.

— Когда-то дамы шли на эту уловку, но Шарлотта слишком деловая женщина, чтобы прибегать к подобным хитростям.

— Не скажи. Уж больно она нацелилась на Чарли, хочет устроить ему карьеру и водить на ниточке, как марионетку. К тому же он красивый мужчина, вот она и решила заполучить его любым путем. А иначе она бы его не заполучила.

— О Боже, ну и логика у тебя! Может, ты и меня заполучила таким способом? Рассчитала все заранее?

— Конечно! — Ви засияла счастливой улыбкой. — Но я хоть не унизилась до такого дешевого трюка, не объявила тебе, что беременна.

Взгляд у Джеймса был задумчивый — он что-то припоминал.

Глава 29

За ужином Ви заметила, что Шарлотта очень плохо выглядит, лицо у нее было зеленое.

— Вы плохо себя чувствуете? — Ви знала, как тяжело проходит порой первая беременность, и, несмотря на свое отношение к Шарлотте, пожалела ее.

Та с шутливой улыбкой пожала плечами, но выглядеть лучше от этого не стала.

— Нет, все в порядке. Наверное, съела что-нибудь, что не понравилось моему желудку. — Ее рвало уже часа три, и Чарли от души жалел ее, когда, зайдя за чем-то в их комнату, обнаружил Шарлотту в ванной — она стояла на коленях перед унитазом. Он приготовил для нее кружку слабо заваренного чая, который она немедленно извергла обратно, и ему оставалось только надеяться, что она не будет так страдать во время всей беременности. С того дня, как она сообщила ему, что беременна, такое с ней случилось впервые. Вайолет сочувственно улыбнулась Шарлотте.

— Шарлотта, дорогая, боюсь, не еда тому причина. В первые три-четыре месяца и со мной творится то же самое. Сухарик и чай — вот единственное лекарство, да и оно не всегда помогает.

— Мне кажется, дело тут не в беременности. — Шарлотта была несколько обескуражена, поняв, что Вайолет все известно, но та явно знала и сочувственно улыбалась.

За ужином Шарлотта почти не прикоснулась к еде и сразу же ушла к себе в комнату.

Вайолет обсуждала с Джеймсом, когда им лучше отправиться в Лондон, чтобы встретить Одри, при этом они заверили Чарльза, что тот с женой может гостить у них, сколько им захочется.

— Но нам тоже пора уезжать, — сказал на это Чарльз. — Шарлотту ждет уйма дел, а мне пора заканчивать книгу.

Однако его беспокоила Шарлотта — почему вдруг ей стало так плохо? Выпив с Джеймсом еще по бокалу вина, Чарли пошел к себе в комнату и застал Шарлотту, корчившуюся от боли на полу в ванной.

— Чарли… — Она с трудом выговаривала слова. — — У меня… ужасная боль…

Чарльз тут же решил, что у нее выкидыш, и уже хотел бежать к Вайолет, но Шарлотта жестом подозвала его к себе и показала на правую сторону живота:

— Вот тут вся боль.

— Сейчас я вызову доктора! — Не дожидаясь ответа, смертельно перепуганный Чарльз выбежал из комнаты и постучался в спальню Вайолет. — Шарлотте совсем плохо, — беспомощно глядя на Вайолет, проговорил он. — Я думаю, нам нужно везти ее в больницу.

Не говоря ни слова, Вайолет, бросилась в комнату к Шарлотте, и тут же вернулась, вид у нее был встревоженный.

— Джеймс, ты должен немедленно позвонить доктору Перро.

— Неужели у нее выкидыш? — Чарльз был в ужасе и почему-то считал, что виноват во всем он — ведь она ревновала его к Одри. — У нее ужасная боль, да?

Ви стало жаль его.

— Все обойдется, Чарли, все будет хорошо. С женщинами такое случается, но это не так страшно, как кажется. Отвезем ее сейчас в больницу, а завтра утром она уже будет здорова.

Но Чарльзу трудно было в это поверить, особенно когда он нес Шарлотту в машину, завернув ее в одеяло, а она вся сжималась в комок, сдерживая рвоту.

Джеймс гнал машину на предельной скорости, Ви сидела на заднем сиденье рядом с Шарлоттой. Чарльз иногда оборачивался назад, и ему казалось, что жена умирает — такой ужасный был у нее вид. От этого он чувствовал себя еще больше виноватым: ведь он никогда не любил ее, не испытывал к ней никакой нежности. Ему казалось, что он смотрит на какую-то незнакомую ему женщину.

Едва они подъехали к больнице, как Чарльз бросился внутрь и вернулся с двумя санитарами. Они положили Шарлотту на коляску и увезли. Доктор Перро уже ждал их. Ему хватило двух минут, чтобы установить, что случилось с «мадам», и он, тревожно нахмурившись, повернулся к Чарльзу.

— Это аппендикс, мсье. Боюсь, он перфорировался, или это вот-вот случится. Необходима срочная операция.

Чарльз, немного успокоившись, кивнул.

— Но ребенок… Она потеряет ребенка?

Доктор еще больше нахмурился.

— Она к тому же и беременна? — Чарльз утвердительно кивнул. — Понимаю… Мы сделаем все, что возможно, однако вряд ли мы сможем сохранить ребенка, шансы очень невелики. — Чарльз кивнул, у него наворачивались слезы. — Мы сделаем все, что в наших силах.

Не успел он договорить, как Шарлотту уже отправили в операционную. Чарльз, Ви и Джеймс остались в приемном покое. Доктор появился лишь три часа спустя. Что-то в его взгляде испугало Чарльза, он был готов услышать самое худшее…

— С вашей женой все хорошо, мсье, — произнес доктор и посмотрел Чарли прямо в глаза. — Аппендикс и правда лопнул, но, надеюсь, мы вовремя его удалили и очень хорошо все вычистили. Однако вашей жене придется три-четыре недели полежать у нас, до полного выздоровления.

У Чарльза отлегло от сердца, но доктор ничего не сказал о том, что больше всего его беспокоило. , — А ребенок?

Доктор Перро бросил на него многозначительный взгляд, давая понять, что он не хочет говорить в присутствии Джеймса и Ви.

— Можем мы поговорить наедине, мсье?

— Безусловно. — Но, значит, ребенок погиб, заключил Чарльз. Он только сейчас понял, как много он для него значил и какой это для него удар.

Доктор Перро провел его в небольшую комнату в конце коридора. Он сел, указав Чарльзу на кресло напротив.

— Могу я задать вам очень интимный вопрос, сэр? — начал он.

— Конечно. — Но он так ничего и не сказал о ребенке, а Чарльз боялся задать прямой вопрос. Может быть, возникли какие-то осложнения… или все же ребенок погиб?

— Как долго вы женаты, сэр?

Не было смысла скрывать что-то от доктора, слишком много ребенок значил для Чарльза. Слишком многим пожертвовал он ради него.

— Женаты мы около месяца. Но забеременела она три месяца назад, в Египте…

Доктор покачал головой.

— Что, беременность больше? — Чарльз ужасно волновался, но доктор смотрел на него сочувственно, и от этого Чарльзу стало совсем худо.

— Боюсь, произошла ошибка. Я не хотел бы вторгаться в вашу личную жизнь, мсье, но мадам не беременна. Пять лет назад, как она сказала, у нее была удалена матка. Я все тщательно проверил, поскольку вы предупредили меня. Ребенка нет, мсье. Не было никакого ребенка и никогда не будет. Очень сожалею, что вынужден сообщать вам это. — Он посмотрел на Чарльза, и тот почувствовал себя так, как будто его только что ударили по голове молотком.

— Вы в этом уверены? — хриплым голосом спросил Чарльз.

— Абсолютно. Мадам и сама вам скажет, как сказала мне.

Я в этом уверен. Быть может, она боялась признаться вам, что не может иметь детей, но со временем вы смиритесь с этим.

Можно ведь и усыновить ребенка… — Доктор дотронулся до руки Чарльза. — Очень вам сочувствую, мсье.

Чарльз опустил голову и молча поднялся с кресла.

— Благодарю вас… спасибо, что вы мне сказали. — Это все, что он мог в конце концов вымолвить. Чарльз вышел из комнаты. Значит, она лгала ему… все было ложью… врала про ребенка, которого они зачали в Каире, а он чувствовал себя таким виноватым, потому что ему все время хотелось заниматься с ней любовью и он был недостаточно осторожен… и аборт, который она не захотела делать… как он зауважал ее за это решение, хотя оно и означало, что он должен жениться на ней… и как представлял себе, что родится сын, который будет похож на Шона… сын, который никогда не родится… которого просто не было… так она соврала ему… Когда Чарльз вышел к Вайолет и Джеймсу, он не мог произнести ни слова — слепая ярость душила его.

— Хотите посмотреть на вашу жену, мсье? — Молодая сестричка ласково улыбнулась ему. — Она очнулась… вы можете на минуточку зайти к ней…

Но Чарльз, словно ничего не слыша, прошел мимо сестры и вышел на крыльцо, так ничего и не сказав Вайолет и Джеймсу.

Он судорожно глотал воздух, и по выражению его лица Вайолет заключила, что Шарлотта потеряла ребенка.

— Чарльз?

— Ничего не спрашивай… прошу тебя!

— Чарли…

Он круто повернулся к ней и схватил ее за руку.

— Прошу тебя, Ви!.. — Она увидела, что он плачет, но не поняла, что это слезы ярости, а не горя. — Знаешь, что она со мной сделала? — Он не мог больше сдерживаться. — Она солгала мне! Нет никакого ребенка! И никогда не было… пять лет назад ей удалили матку.

Джеймс испуганно уставился на него, а у Ви перехватило дыхание.

— Не может быть! — Она была в ужасе. И бедняжка Одри…

— Но это так.

— Это же отвратительно! — Джеймс стиснул зубы. Он сел в машину, включил зажигание и позвал Ви и Чарльза. — Поехали, тебе надо выпить.

Выпил Чарльз изрядно и спал без просыпу до следующего полудня, а когда наконец проснулся, то принял душ, побрился и отправился прямиком в больницу. Войдя в палату к Шарлотте, он устремил на нее мрачный взгляд. Но она знала, с чем он пришел и что означает выражение его лица. Она сознательно пошла на этот риск, надеясь, что он ни о чем не узнает до поры до времени, но проиграла. Теперь ей следовало выложить карты на стол, она это понимала.

— Я очень сожалею, Чарльз. Я думала, что это единственный способ заставить тебя жениться на мне. — Она была права, но теперь это уже не имело значения ни для того, ни для другого. — Я хотела помочь тебе сделать блестящую карьеру, я хотела заботиться о тебе…

— А мне плевать на карьеру! Неужели ты до сих пор этого не поняла?!

— Прежде я не понимала. Теперь что-то понимаю. Но, знаешь, ты не прав. Тебя ждут слава, мировая известность, ты способен стать писателем номер один…

— А что это даст тебе? Будешь моим издателем? Неужели это так важно для тебя? — Она хотела, чтобы он стал марионеткой, а она водила бы его за веревочку?

— Мужчины, подобные тебе, нуждаются в особой заботе, за ними надо ухаживать, как за редкостными цветами. — Шарлотта попыталась улыбнуться. Она была еще очень слаба и не могла двигаться, но уже подобралась для прыжка — чувства ее не притупились, взгляд был устремлен на Чарли.

— А тебе не приходило в голову, что рано или поздно обман будет раскрыт?

— Неужели дети так важны для тебя, Чарльз? — Но она уже знала ответ — она видела, как он играл с Молли, Александрой и маленьким Джеймсом. — Тебе не нужны дети, чтобы наполнить жизнь, — у тебя есть работа. И есть мы — ты и я.

— До чего же это пустая жизнь. — Чарльз, с грустью посмотрел на нее. Как мало она знает о жизни вообще и о нем в частности! — Я предполагал подождать неделю-другую, прежде чем сказать тебе это… подождать, пока ты не встанешь на ноги.

Шарлотта поняла, что последует дальше, и печально смотрела на него. Она добивалась его так долго, так хотела его заполучить, она мечтала владеть им, словно он был уникальным бриллиантом.

— Я не хочу лгать, не хочу обманывать тебя, Шарлотта. Я ухожу от тебя. Спектакль окончен. Вернемся каждый к своей жизни, все отношения между нами отныне будут закончены — я не желаю больше видеться с тобой. Моими издательскими делами займется кто-нибудь другой, быть может, как прежде, твой отец, но это в общем-то не имеет никакого значения. Вернувшись в Лондон, я свяжусь с моим адвокатом.

— Но почему?.. Зачем ты делаешь это? — Шарлотта потянулась, хотела взять его за руку, но он резко отдернул руку. — Неужели это так фатально — что я не могу иметь ребенка?

— Можно не иметь детей, с этим я мог бы смириться, но я не могу смириться с ложью. Ты поймала меня в западню. Ты хотела обладать мной, хотела, чтобы я был твоей собственностью. Но меня нельзя купить, нельзя засадить ни в западню, ни в клетку, нельзя диктовать мне, что я должен писать. Я не ручная собачонка. Единственной нашей надеждой, единственным связующим звеном мог стать ребенок, но оказалось, ты его придумала, ты солгала… Я позвонил твоему отцу, сказал ему, что с тобой случилось, и он скоро будет здесь. Я подожду его, а потом уеду вместе с Ви и Джеймсом. Вайолет сказала, что ты можешь жить в их доме сколько захочешь, когда выйдешь из больницы. Отцу объясни все так, как считаешь нужным, но отныне у тебя нет мужа. Может, когда-нибудь ты еще поблагодаришь меня за это.

С этими словами Чарльз повернулся и вышел из палаты. На улице он остановился и устремил взгляд в небо. Шарлотты уже не было в его жизни, и ему казалось, что она никогда и не входила в нее. Он думал об Одри, и единственное, чего он хотел сейчас, — как можно скорее оказаться рядом с ней. Когда он стремительно вбежал в дом, это был уже не тот Чарльз, что несколько дней назад.

— Когда мы уезжаем? — кинулся он с вопросом к Ви.

Она недоуменно посмотрела на него.

— Я думала, ты захочешь подождать, когда появится отец Шарлотты.

— Он приезжает сегодня ночью и остановится в Канне, в гостинице «Карлтон».

— Ну что ж, тогда, я полагаю, мы сможем уехать четырехчасовым поездом. Я спрошу у Джеймса, — сказала Ви и затем осторожно добавила:

— Между прочим, звонила Одри. Она уже в Лондоне. — Он кивнул, взгляд его был прикован к ее глазам. — Она просила передать тебе привет. — Он снова кивнул и тут же вышел из комнаты.

К Шарлотте он больше не зашел, а с ее отцом поговорил по телефону. Разговор был коротким, Чарльзу показалось, что Шарлотта сказала отцу, что у нее был выкидыш и удаление аппендикса, но Чарльз ничего не стал ему говорить. Это ее проблема. Она солгала, пусть сама и объясняет ему.

А у него в мыслях было только одно — поскорее увидеть Одри и убедить ее, что не такой уж он безнадежный дурак.

Чарльз понимал: вполне может оказаться, что она не захочет принять его. Но это была уже другая проблема.

Глава 30

Чарльз возвращался в Лондон ночным поездом вместе с Ви, Джеймсом, детьми и няньками в трех отдельных купе.

— Может быть, сначала заглянешь к нам? — Леди Ви вопросительно смотрела на Чарльза. Она держала за руку Александру, а Джеймс помогал сортировать багаж.

Чарльз словно только и ждал этого вопроса: да, конечно, он с удовольствием к ним заглянет. Он будто даже помолодел за минувшую ночь. И Ви пожалела его. Он пережил страшное потрясение в последние два дня, она понимала это и видела, как он страдал.

Джеймс мирно спал, а они с Чарльзом проговорили далеко за полночь, и он признался Ви, как мечтал о ребенке. Леди Ви была даже несколько удивлена этим, ей всегда казалось, что больше всего Чарльз ценит свободную, не обремененную заботами жизнь, ей и в голову не приходило, что он захочет взвалить на себя бремя отцовства. Но, по-видимому, это стало бы для него единственным утешением в жизни с Шарлоттой.

— Она, конечно, согласится на развод? — Леди Ви считала, что теперь, когда Чарли уличил Шарлотту в такой лжи, она проявит благоразумие, но Чарли с хмурым видом покачал головой.

— Она католичка.

Брови у Ви полезли вверх.

— Но ведь именно этим она объясняла свой отказ сделать аборт! — возмутилась Ви. — Неужели она может всерьез приводить этот довод и теперь? Обманом женила тебя на себе и теперь пользуется тем же оружием, чтобы удержать тебя!

— Все так, но она говорит, что не даст согласия на развод, твердит, какие грандиозные у нее планы относительно моей карьеры. — Чарльз тяжело вздохнул. Шарлотта сказала ему, что им обоим понадобится какое-то время, чтобы все обдумать; она поправится, вернется в Лондон и надеется, что со временем увидится с ним.

Однако в эти минуты, неуверенно входя в большой холл дома Готорнов и оглядываясь вокруг, точно ожидая, что из коридора навстречу ему уже спешит Одри, он и думать забыл о Шарлотте.

— Может быть, она ушла куда-то, — шепнула ему Ви, ей ли было не знать, о ком Чарли грезит сейчас! Он с улыбкой повернулся к ней и в ту же минуту услышал голос Одри — она медленно спускалась по лестнице.

Лишь на какое-то мгновение Одри замерла на ступеньке, увидев его, и тут же двинулась дальше, подошла, поцеловала Ви, Джеймса, детей и лишь затем повернулась к нему.

— Привет, Чарльз! Как доехали?

— Превосходно! — Ему было и страшно, и весело, точно провинившемуся мальчишке. — Как ты? — Он шагнул к ней, и на какое-то мгновение Ви показалось, что сейчас он поцелует Одри. Как видно, и Одри почувствовала то же — она отступила назад, и они неловко остановились друг против друга. Ви сняла шляпу, отправила детей наверх в сопровождении няни и предложила пойти выпить чаю — неделя была такая тревожная, надо подкрепиться. Одри еще не знала, что произошло с Шарлоттой. Друзья отправились в библиотеку. Вайолет удалилась отдать распоряжения поварихе, минуту спустя Джеймс отправился обсудить что-то с дворецким. Одри, оставшись наедине с Чарльзом, почувствовала себя довольно неловко. Она заключила, что Шарлотта прямо с вокзала отправилась в свой офис или на свою квартиру.

— Может, я несколько спешу с этим объяснением, но… — Чарльз перевел дыхание и продолжал:

— Я оставил Шарлотту в Антибе.

О чем он говорит? И почему так волнуется?

Она вернется позднее?

Чарльз покачал головой:

— Я хочу сказать, что расстался с ней. Я развожусь с ней.

— Боже праведный, Чарли! Что случилось? — Одри смотрела на него в полном потрясении, впрочем, он и сам еще не оправился от последних событий.

— Она солгала мне о ребенке.

Одри смотрела на него со страхом.

— Он не от тебя? Ты это хочешь сказать?

— Нет, ребенка просто не было. Ни от кого. Она не была беременна.

— Не может быть! — Одри не могла даже представить себе подобную ложь. — Наверное, случился выкидыш?

Но Чарльз снова только покачал головой.

— У нее случился аппендицит, а не выкидыш. Мы отвезли ее в больницу, ее прооперировали, а я предупредил доктора, что она беременна. — Чарльз горько усмехнулся, вспомнив о том, как доктор сообщил ему правду. — Представляешь, каким идиотом я себя выставил! Доктор сказал мне, что несколько лет назад ей удалили матку, а на следующий день она сама мне во всем призналась. Как видно, у нее была только одна цель: женить меня на себе, а какими средствами она этого добивалась, ее мало волновало… Следовала девизу: цель оправдывает средства.

А я хотел от этой женитьбы только одного — ребенка.

Одри не слишком удивила эта история, вполне можно было ожидать чего-то подобного, но конец ее был и вовсе удручающим.

— Она даст тебе развод? — спросила Одри.

— Пока что не дает, но ей придется это сделать. Я не вижу иного выхода. Я не останусь с ней. Только ради ребенка я согласился на этот брак. Я говорил ей, что не люблю ее — и до женитьбы, и после.

Одри задумчиво смотрела на Чарльза. Она вспомнила все повороты их судьбы, их встречи и расставания, и тот последний, казалось ей, трагический поворот. Но вот снова все переменилось… Время движется так неотвратимо, нужно ли ей противиться судьбе? Она вдруг увидела все в другом свете и поняла, что не в силах злиться на Чарли.

— Мне очень жаль тебя, Чарли.

Он посмотрел ей в глаза и увидел в них прежнее понимание и доброту. Впервые за последние два дня Чарльз улыбнулся.

— Не знаю, могу ли я… — Отринув опасения, Чарльз взял ее за руку и крепко прижал к сердцу. — Можешь ты простить меня, Одри? — Он поднес ее пальцы к своим губам, и она ответила ему улыбкой. На этот раз она не отдернула руку и не отвела взгляда.

— Мне нечего прощать тебе, Чарльз. Ты ведь звал меня, это я не смогла поехать с тобой.

— Теперь-то я все понял, но тогда я просто рассвирепел — ты была мне так нужна! Я хотел забыть тебя… старался изо всех сил. И Шарлотта мне помогла. — Взгляд его помрачнел, когда он произнес это имя. — Я и не представлял, как далеко она может пойти, когда ей нужно чего-то добиться. Честно говоря, меня это пугает.

Одри молча кивнула. И у нее мелькнули те же подозрения: вряд ли Шарлотта так просто отпустит его.

— Что ты сказал ей, когда уходил?

— Что между нами все кончено. Навсегда. Я не хотел, чтобы у нее оставались хоть какие-то сомнения на этот счет. — Он поднял глаза на Одри:

— Или у тебя… если, разумеется; это тебя хоть сколько-нибудь интересует…

Одри лукаво ухмыльнулась в ответ и сразу стала похожа на девчонку.

— Может, и интересует. — Глаза ее смеялись. Жизнь слишком коротка, нельзя терять ни минуты, если ты любишь кого-то так, как она любит Чарли… — Все зависит от того, какой ты сделаешь следующий ход…

— Ax вот как! Хочешь заставить меня помучиться? — Он тоже заулыбался, а на сердце у него давно уже не было так легко… пожалуй, с тех пор, как он оставил ее в Китае.

— Уж если начистоту, ты того заслуживаешь, Чарльз Паркер-Скотт… Удрал от меня, женился бог знает на ком! — Одри с притворным гневом сверлила его взглядом. — Надо же было сотворить такое!

Чарльз совсем развеселился и притянул Одри к себе. В эту минуту в комнату вошла Ви.

— Ах!.. Прошу прощения… — Она повернулась с довольной улыбкой и шагнула к двери, но Одри остановила ее.

— Все в порядке, — усмехнулся Чарли. — Одри как раз рисовала мне страшные муки, которые я должен принять, чтобы заслужить ее прощение… искупить вину. — Взгляд его стал серьезным. — Не подумай, что я увиливаю от наказания!

— Вот и хорошо, Чарльз, — одобрила его леди Ви. — Ты ведь заслужил хорошую трепку — заставил бедную девушку пройти через такие испытания…

— Бедную девушку! А про меня вы и не думаете. Вам, наверно, кажется, что мне было очень весело с той дамой?

Леди Ви удивленно и даже с некоторым осуждением посмотрела на него, с губ Одри не сходила улыбка. Как странно, они способны еще подшучивать над собой, делать вид, что им так легко и хорошо, а ведь всего несколько часов назад ей казалось, что Одри никогда не оправится от страшного удара.

— Ты уверен, Чарльз, что у тебя с Шарлоттой все кончено? :

— спросила вдруг Одри, глядя ему прямо в глаза.

— Это не должно было и начинаться. Я был последним дураком.

— А сейчас?

— Надеюсь, поумнел. Если понадобится, я откажусь от услуг Бирдзли и найду себе другого издателя.

— Думаю, Бирдзли не отпустит тебя, он-то не дурак. Для него дело превыше всего, — подал реплику Джеймс. Он вошел в библиотеку с графином в руке. — Кому налить хересу?

Дамы согласились на херес, а Чарльз был склонен выпить чего-нибудь покрепче. Ему вдруг захотелось отпраздновать этот день.

— Кто бы мог предсказать, что все так обернется! — Чарльз и Одри остались вдвоем. Они сидели у горящего камина в темной библиотеке — Джеймс и Ви давно уже ушли спать, а они никак не могли наговориться.

— Жизнь так сложна… Трудно по достоинству оценить счастье, которое имеешь, до тех пор, пока его не потеряешь…

— Мне кажется, секрет удавшейся жизни в том, чтобы уметь наслаждаться каждой радостью, которая тебе выпадает… — Одри задумчиво смотрела на пламя.

Чарльз крепче прижал ее к себе.

— Одри…

Она почувствовала, что он смотрит на нее, и повернула голову.

— Да?..

— Ты выйдешь за меня, когда я получу развод? — Чарльз весь день думал о том, когда, в какой момент спросить ее об этом, сколько он должен выждать, и в конце концов решил отбросить осторожность и спросить ее прямо сейчас. Одри улыбнулась: быть с Чарли — вот все, чего она желала в жизни.

— Я давным-давно должна была ответить тебе «да». Это спасло бы нас от стольких страданий и ошибок.

Но Чарльз с ней не согласился, теперь он лучше понимал ее.

— Тогда ты не могла сказать мне «да». Теперь я это понял, но только теперь. — Он не отводил от нее глаз. — Но ты не ответила мне, Одри. Ты выйдешь за меня?

— Да. — Слово было сказано. Спокойно и твердо. И едва Одри произнесла его, как Чарльз заключил ее в свои объятия.

Глава 31

Надежды Чарли не оправдывались — дело о разводе не двигалось с места. В начале октября Шарлотта возвратилась в Лондон, и Чарльз тут же направил к ней своего адвоката, однако тот натолкнулся на каменную стену. Шарлотта Паркер-Скотт, как она решила именовать себя теперь, не соглашалась дать своему мужу развод ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Она ссылалась на свои религиозные убеждения, однако Чарльз не мог принять это объяснение: за все То время, что они были вместе, церковь она посетила лишь один раз — в день их свадьбы.

— Как вы думаете, чего она добивается?

Адвокат затруднился ответить.

— Все деньги, которые она хотела получить, она получила, и, надо сказать, она не из тех женщин, которые будут в отчаянии цепляться за покинувшего их мужчину.

У нее мужская хватка, она разговаривала с ним очень жестко. Чарли не мог ничего понять, по Одри, Джеймс и Ви сошлись на одном — она хочет, чтобы ее считали женой Чарли. Положение в обществе — вот что ее волновало. Старинная аристократическая фамилия, муж — один из известнейших английских писателей. Все то, чего ей так не хватало прежде. Она хотела произвести впечатление на своих знакомых.

— Но как она произведет это впечатление, ведь самого-то мужа нет? — Чарли никак не мог взять в толк эти доводы.

— Она сумеет. Ей нужны только твоя фамилия и формальное основание говорить своим друзьям, что вы женаты.

— Отлично. В таком случае я позволю ей оставить себе мою фамилию.

Чарльз сообщил об этом своему адвокату, но она отвергла и это предложение. Чарльз даже предложил передать ей права на оба его фильма, коль скоро она столько хлопотала о них, но она снова отказалась, и в конце концов, впав в полное отчаяние, Чарльз посетил ее отца. Однако тот был столь же непреклонен, как и его дочь.

— Но как это объяснить? Почему Шарлотта хочет быть замужем за одним только именем?

— Надо полагать, она надеется, что вы вернетесь. Может, так оно и будет… — Мистер Бирдзли внимательно посмотрел на Чарльза. — Она очень помогла бы вам в вашей карьере.

— А я вполне доволен тем, как идут мои дела. Я имею в виду — профессиональные. Неужели она хочет иметь мужа-пленника?

Отец Шарлотты улыбнулся, но глаза его были холодны.

Такие же холодные глаза, как и у дочери.

— Очевидно, это ее устраивает. Я и сам советовал ей согласиться на развод, она ведь еще может устроить свою жизнь, но для нее важно лишь одно — сохранить вас, Чарльз. Надеюсь, все это не повлияет на наши с вами деловые отношения…

Контракт на издание книг действовал еще пять лет, и Чарльз только накануне говорил Одри, в какое неловкое положение он попадает.

— Надеюсь, у вас достанет такта не заставлять меня работать с ней?

— Если вы на этом настаиваете… — Ясно было, что мистер Бирдзли предпочел бы ответить иначе. Он прищурил глаза и посмотрел на Чарльза. — Знаете, она не сказала мне, почему вы ушли от нее, но я подозреваю, что из-за женщины, которую вы любили до встречи с Шарлоттой.

— Эта женщина тут ни при чем. Между мной и Шарлоттой возникло непонимание. Непонимание — еще один синоним, но лучше бы сказать точнее: ложь, обман, предательство. — Чарльзу и сейчас хотелось убить ее, когда он думал, что она с ним сделала. — Она объяснит вам все; сама, если захочет..; Я не, стану объяснять, сэр.

— Но и она не станет. Она слишком хорошо воспитана. — Как большинство отцов, он был слеп, когда дело касалось его дочери. Он не видел в ней изъянов. На мгновение Чарльз почувствовал искушение просветить его на этот счет. Но тут же понял, что никогда этого не сделает.

— Ну и с чем ты остался, дорогой? — спросила его Одри за ужином. Он приходил к ней чуть ли не каждый вечер и оставался на ночь, очень часто заходил и днем. Одри все еще жила в доме Готорнов, но все чаще поговаривала о том, что снимет себе квартиру — сколько можно пользоваться их гостеприимством? — Ты думаешь, она так и будет крутиться возле тебя? — Одри все еще говорила о Шарлотте.

— Рано или поздно появится кто-нибудь, кого она сочтет более важной персоной, чем я, и тогда она захочет избавиться от меня. И чем скорее это случится, тем лучше.

— Может, ее с кем-нибудь познакомить? — Одри печально смотрела на Чарльза, и он притянул ее к себе и поцеловал.

Она рассказала ему, чем занималась днем — подыскивала квартиру для себя и Молли, но Чарльз только плечами пожал.

— Похоже, ты это не одобряешь? — разочарованно спросила Одри.

— Знаешь, нет. Конечно, я хочу, чтобы ты жила в Лондоне, но у меня другой план, и, мне кажется, куда лучше. — Вот только как она отнесется к его предложению? Чарльз немного побаивался. — Гостевая комната в моем доме всегда пустует, Слава Богу, не находится чудака, которому захотелось бы погостить у меня.

— И ты хочешь сдать ее мне?

Ну да, это был не самый лучший выход, но на какое-то время… Он устал ходить к ней в гости в дом Ви и Джеймса. Ему хотелось быть с ней вместе все время, как это было в Китае, просыпаться рядом с ней в постели, засыпать в ее объятиях, чувствовать ее легкое дыхание на своей груди.

— Нет, не то, Одри. Я хочу, чтобы ты переехала в мой дом, а Молли мы предоставим гостевую комнату. Няню поместим в гардеробной. Если же нам будет неудобно, я сниму другую квартиру. Готов это сделать хоть сейчас… — Лицо его просветлело, когда он взглянул на Одри, и спустя полчаса они уже оживленно обсуждали, какой они снимут дом, и надо поселиться где-нибудь поближе к Ви и Джеймсу. Но вдруг Чарльз смолк и обратил на Одри внимательный взгляд.

— Ты ведь знаешь, что я по-прежнему хочу жениться на тебе? Ты помнишь об этом? Это только до моего развода с Шарлоттой мы будем жить вот так, не поженившись. Ты это понимаешь?

— Да, мой дорогой. — Одри таяла в его объятиях. Она еще никогда не была так счастлива, и не важно, женаты они или нет. Лишь бы скорее снять квартиру, тогда они будут неразлучны день и ночь.

Глава 32

Они всюду появлялись вместе. Чарльз представил Одри всем своим друзьям, всюду ее принимали с распростертыми объятиями и радовались, что он освободился от Шарлотты Бирдзли. Чарльз с Одри ходили на приемы, балы, в оперу. Однажды на костюмированном балу они столкнулись с Шарлоттой. Она была в костюме Кавалера Роз — белые атласные панталоны, тугой камзол. «Довольно красивый мужчина», — язвительно заметила леди Ви. Чарльз на мгновение встретился с Шарлоттой глазами, когда они с Одри проходили мимо, — она поспешно отвернулась. Его начинало раздражать, что Шарлотта продолжает носить его фамилию, но она по-прежнему не соглашалась дать ему развод. К Рождеству Одри и Чарльз переехали в новый дом, в пяти кварталах от Ви и Джеймса.

В новогоднюю ночь они устроили большой прием, гости не расходились до восьми утра.

В середине января умер король Георг, и на престол взошел Эдуард V, красивый мужчина, которому был всего сорок один год. Одри не верилось, что всего несколько месяцев назад она познакомилась с ним на Ривьере, и вот теперь он — король Англии. Но у него же явный роман с Уолли Симпсон, а она американка, да еще разведенная. Что же теперь с ними будет?

То, что позволено принцу, не позволено королю. Англичане негодовали, они были решительно против его связи с разведенной женщиной. Однако скоро романтическая пара отошла на второй план, внимание Европы этой весной было приковано к захвату Гитлером Рейнской области. В мире было неспокойно.

Жизнь для Одри сосредоточилась на Чарльзе и Молли.

Иногда Одри даже пугала сила ее любви к ним. Она забывала, что формально Чарльз не является ее мужем, что существует какая-то другая женщина, которая претендует на роль его супруги. Одри казалось, что уже давным-давно они с Чарли одно целое и так будет всегда. А то, что кто-то на короткое время встал между ними, не имело никакого значения.

— Тебя беспокоит ваше неопределенное положение? — однажды спросила ее Вайолет, и Одри честно ответила ей:

— Я полагала, что это будет куда больше тяготить меня Что и говорить, положение не из приятных, но никто из знакомых на это внимания не обращает, и мы с Чарльзом тоже. Одно тяжело — мы не можем позволить себе иметь детей. Пока что одна Молли утешает нас.

Ви улыбнулась в ответ на слова своей подруги — Молли прелестная девочка, Ви любила ее не меньше, чем своих собственных детей. Одри без устали их фотографировала — и Молли, и Александру, и Джеймса-младшего. Чарльз с увлечением работал над новой книгой. Он отказался ехать в Америку, чтобы заключить контракт еще на один фильм, в надежде, что его отказ отобьет у Шарлотты охоту заниматься его делами, однако ошибся — она собственноручно довела дело до конца и получила для него довольно большие деньги, быть может, в надежде все же вернуть его. Но это не сработало, Чарльз никак не отреагировал на ее старания. Он обожал Одри и маленькую Молли, которая теперь называла его папой.

Год миновал очень быстро. Шарлотта по-прежнему и слышать ничего не хотела о разводе. Одри и Чарльз были поглощены своей жизнью, своими делами. Одри собиралась сделать серию фотографий для его новой книги. Год был насыщен зловещими политическими событиями. Гитлер все дальше протягивал свои хищные лапы. Осенью был заключен союз между Берлином и Римом. В ноябре Гитлер заключил договор с Японией. Они договорились в случае необходимости совместно выступить против России.

А в декабре произошло и вовсе из ряда вон выходящее событие. Конечно, его значение не могло сравниться с политическими интригами Гитлера, однако, как и все англичане, Одри испытала сильное потрясение, когда 10 ноября услышала по радио обращение короля Эдуарда к своему пароду. У нее ноги приросли к полу, а по щекам тихо покатились слезы. «Я считаю невозможным исполнять свои королевские обязанности… без помощи и поддержки женщины, которую я люблю…» Он пожертвовал королевством — можно ли представить большую жертву! Однако как счастливы эти двое, как они любят друг друга! Одри припомнила женщину, с которой ее познакомили на Ривьере, — какой таинственной силой она обладала, раз смогла внушить королю такую любовь? В голосе Эдуарда слышалась боль, он и года не пробыл на троне — и вот теперь отрекался от него, чтобы жениться на разведенной американке.

Это был не ее король, но сердце Одри расположилось к нему, она представила, сколько ему пришлось пережить, прежде чем он принял такое решение… Каким-то непостижимым образом это событие напомнило Одри о превратностях их с Чарльзом любви, о кознях Шарлотты. Несмотря ни на что, они с Чарльзом тоже решили соединить свои жизни, пусть пока что незаконно. Но им все-таки проще было это сделать, чем королю Эдуарду и миссис Симпсон.

Глава 33

Шарлотта по-прежнему была непреклонна и стояла на своем. Правда, спустя полтора года Одри и Чарльз перестали придавать этому значение. Одри так увлеклась фотографией, что ей было не до переживаний по поводу Шарлотты и ее интриг. Чарли поощрял увлечение Одри, даже помог в организации выставки ее работ. На ней были представлены черно-белые фотографии — абстрактные сюжеты, портреты, даже фотопортрет мадам Сунь Ятсен, несколько прелестных снимков Молли.

Чарли гордился Одри, они отлично подходили друг другу в профессиональном отношении. Шарлотта пришла в ярость, когда он заявил, что отныне будет работать только с Одри. Никто не мог его переубедить. В заключенном с ним контракте было оговорено, что он вправе сам выбирать себе фотокорреспондента — выбор был сделай, ! — Все цепляешься за нее, Чарльз? — желчным тоном спросила Шарлотта, увидев его однажды у себя в офисе, куда он пришел для переговоров с ее отцом.

— Ну да, как ты за меня. Что же ты не добавила? — отрезал он.

Стоило ему теперь повстречаться с Шарлоттой, как он вскипал от гнева. Его бесило куда больше, чем Одри, что Шарлотта отказывается дать согласие на развод: ему хотелось иметь ребенка, их с Одри законного ребенка. Он не мог понять, почему Шарлотта упирается, не видел логики в этом упорстве, терзался догадками, пытаясь понять, что за всем этим кроется. Объяснения и догадки окружающих не убеждали его, эта женщина хранила какую-то тайну.

— Я никогда не соглашусь на развод, Чарльз. — Шарлотта полоснула его ледяным взглядом и направилась к выходу. — Ты только напрасно тратишь время с ней.

— Это ты напрасно тратишь время. — Он встал, словно намереваясь подойти к ней и заставить ее дать согласие, но она лишь пожала плечами и вышла, закрыв за собой дверь.

Вспоминая эту сцену, Чарльз каждый раз приходил в ярость, а когда сестра Одри, Аннабел, написала, что выходит замуж, он окончательно потерял душевный покой.

Свадьбу сыграли в Рено на Пасху. Аннабел вышла замуж за картежника, сделавшего игру своей профессией. Чарльз считал этого парня отпетым лоботрясом, и его беспокоило, что Аннабел была вольна выходить замуж за кого ей заблагорассудится, а его и Одри терроризирует Шарлотта.

Этим летом Аннабел появилась с мужем в Лондоне, и Чарльз ужаснулся, увидев ее — большего контраста с Одри невозможно было представить. Аннабел непрерывно ныла, разгуливая по дому в дорогих халатах и нацепив на себя аляповатые драгоценности с огромными камнями; Чарльз подозревал, что почти все они были поддельными, но не делился сомнениями с Одри. Одри и без этого извелась, пока Аннабел гостила у них. Чарльз частенько перехватывал ее недоуменный взгляд, устремленный на сестру, словно она пыталась понять, кто же это перед ней. Слава Богу, Аннабел не загостилась, уехала обратно в Штаты, но все-таки успела несколько раз уколоть бедняжку Одри. Как бы между делом поинтересовалась, собирается ли Чарльз жениться на ней или просто крутит любовь с ее сестрицей.

— Он ждет развода, — спокойно ответила Одри, но глаза выдали ее: в них затаилась боль.

— Как будто ты раньше не слыхала подобных басен?! — С ленцой пуская колечки дыма, Аннабел смерила Одри таким взглядом, словно перед ней, леди, сидит потаскуха.

— На сей раз это в самом деле так.

— Милочка, не советую тебе долго высиживать свое счастье. Ты ведь с годами не молодеешь.

Одри устало посмотрела на сестру — ей грустно было видеть, в кого та превратилась: в вульгарную бабенку, якшавшуюся с кем попало и явно привыкшую прикладываться к бутылке, громоподобно хохотавшую, как только она прекращала жаловаться на жизнь. Когда наконец она уехала, у них камень с души свалился, но поначалу Одри никак не могла прийти в себя. Не то чтобы она тосковала по сестре — ее убивало столь очевидное перерождение.

— Я ее просто не узнаю… Как будто совершенно чужой человек… — Она смотрела на Чарли полными печали глазами. — Я ведь с детских лет присматривала за ней, опекала ее.

Боюсь, что и этот ее брак недолговечен.

Они пришли в ужас от мужа Аннабел, Одри даже не рискнула представить их Ви и Джеймсу. Ей страшно было подумать, что эта парочка живет в доме деда. Этот тип со своими толстыми вонючими сигарами, с безвкусным кольцом, в котором сверкал бриллиант… Деда хватил бы удар, если бы он его увидел.

Представив себе сцену их знакомства, Одри рассмеялась: одна мысль о том, что бы мог сказать этому типу дед, развеселила ее.

Когда на выборах Франклин Рузвельт победил Альфреда Лэндона и был избран на второй срок, Одри тоже подумала о дедушке. Она любила вспоминать, как спорила с дедом о политике. А теперь они обсуждали политические новости с Чарли. летом Япония напала на Китай, бои шли по всей стране, война длилась до конца года и унесла тысячи жизней. Пекин и Тянцзин были оккупированы японцами. Во время штурма Нанкина погибло двести тысяч мирных жителей. Одри вспомнила, как они жили там с Чарли — какие это были чудесные безоблачные дни! Город теперь разрушен — страшно об этом подумать. Коммунисты и националисты объединились в борьбе с японцами; какое счастье, что Одри забрала к себе Мей Ли! В Харбине, надо надеяться, теперь поспокойнее, но на всей остальной территории японцы крушили все и вся, Молли пришлось бы хлебнуть горя, останься она там. Одри молилась, чтобы Синь Ю и другие дети из приюта уцелели. Возможно, монахини взяли их во Францию? Вряд ли.

В июле 1937 года (в то же самое лето) немцы построили Бухенвальд — «трудовой» лагерь для узников и «нежелательных элементов». В то же самое время прошла «чистка» на торговых и промышленных предприятиях — оттуда изгнали всех евреев. А позже им запретили появляться в театрах, музеях, библиотеках и в других общественных местах. Перед евреями захлопнулись двери государственных учреждений, учебных заведений и санаториев. А начиная с шестнадцатого июля евреев обязали носить желтую звезду, чтобы их можно было сразу отличить от других граждан. Снова и снова Одри и Чарльз вспоминали об Урсуле и Карле. С тех пор слово «еврей» стало звучать по-особому. Время мчалось с бешеной скоростью, мир ожидали страшные испытания, одно тяжелее другого, и никто не в силах был понять истинного смысла происходящего. В декабре Италия и Германия вышли из Лиги Наций, что также было зловещим знаком.

В марте 1938 года Гитлер захватил Австрию под предлогом, что проживавшие в нем немцы потребовали аннексировать территорию этого государства. Страшная новость повергла Одри и Чарльза в еще больший страх. Они находили поддержку и опору только друг в друге.

В конце 1938 года исполнилось три года, как они стали жить под одной крышей. Ви и Джеймс устроили по этому поводу праздничный ужин, они танцевали самбу и конгу, слушали пластинки с Бенни Гудменом. А когда в четыре часа утра они вернулись домой, Одри сказала Чарльзу, что все ее мечты сбылись; ей исполнился тридцать один год, и она любила его так сильно, как никогда прежде. Конечно, грустно, что из-за упрямства Шарлотты у них нет ребенка; в итоге весь свой родительский пыл они обратили на малышку Молли.

Наступивший год поверг в отчаяние и страх всех без исключения. После мюнхенского соглашения люди поспешили уговорить сами себя, что теперь настанет мир, и вся Европа делала вид, что беспокоиться не о чем. Все, кто мог себе это позволить, покупали драгоценности и роскошные машины, закатывали балы, носили дорогие наряды, меха, стоившие баснословных денег, украшения. Все было так, как будто ничего не случилось; наигранная, показная веселость словно компенсировала людям веру в лучшее будущее. Но где-то в глубине души страх был всеобщим, вокруг происходили чудовищные события, виновником которых был Гитлер. Никто не в силах был его остановить: зловещая тень Гитлера продолжала надвигаться на Европу. Заканчивалась гражданская война в Испании, унесшая несметное число жизней.

Солдаты вермахта все оглушительнее стучали в барабаны.

Германия оккупировала Богемию и Моравию, подписала с Россией пакт о ненападении. Завоеватель, удвоивший свои силы за счет нового союзника, стал страшен вдвойне. Первого сентября Гитлер напал на Польшу; весь мир затаив дыхание следил за развитием событий.

Третьего сентября Великобритания объявила войну Германии, Черчилль был назначен главнокомандующим и стал мозговым центром военных операций. Спустя две недели немецкие подводные лодки потопили английские корабли «Атония» я «Бесстрашный». Одри и Чарльз, застыв от ужаса, слушали сообщения по радио у себя на кухне. Чарли не знал, что делать; может, Одри лучше отправить домой, в Штаты? Оставаться в Европе было опасно. Почти все американцы поспешно вернулись на родину. Посол Соединенных Штатов для каждого старался выхлопотать билет на самолет. Чарли спросил у Одри, полетит она с ними или нет.

Она только улыбнулась ему в ответ, налила чашку чая и лишь потом сказала, взглянув на него спокойно и уверенно:

— Чарли, я дома.

— Я не шучу. Если хочешь, отправлю тебя в Штаты. Тебя и Молли. Сейчас в посольстве всем американцам достают билеты, так что самое время отчаливать. Одному Богу известно, что натворит этот сумасшедший. Он словно с цепи сорвался. — Чарли, конечно, имел в виду Гитлера.

— Я остаюсь здесь. С тобой, — тихо ответила она. Он взял ее руку. Вот уже шесть лет, как они любят друг друга. В Лондоне все приняли их союз, ее называют «миссис Рисколл», его — «мистер Паркер-Скотт». Даже если Гитлер сметет Лондон с лица земли, смерть она встретит с Чарльзом. Она сообщила ему об этом спокойным, почти бесстрастным тоном. У него гора с плеч свалилась; он только не сказал ей, что вместе с Джеймсом записался в добровольцы. Джеймс хотел стать летчиком, а Чарльз решил податься в разведку. У него отличное «прикрытие» — ведь он журналист. В министерстве внутренних дел Чарльзу сообщили, что его вызовут. Он решил, что начали изучать его досье, но рано или поздно он получит ответ. Так оно и вышло. Ему позвонили в день падения Варшавы. От этой трагедии содрогнулась вся Европа. Через два дня между Россией и Германией произошел раздел Польши, словно два волка разорвали на две части свою жертву. Одри чувствовала себя больной каждый раз, когда слышала сообщения по радио или когда до нее доходили слухи о том, в каких мучениях гибли жители гетто.

Она все время говорила с Чарльзом об этих зверствах, так что он даже обрадовался звонку из министерства. Незадолго до этого Англия послала во Францию сто пятьдесят восемь тысяч солдат для защиты союзников. Чарли рвался отбыть вместе с ними. Но только через два месяца он получил звание военного корреспондента и мог ехать — в ожидании назначения — на любой фронт.

Ему не давало покоя то, что Джеймс уже сражается в рядах регулярной армии и Вайолет водит машину Красного Креста. В июле Чарльз, был приглашен в министерство. За три месяца до этого капитулировали Дания и Норвегия, месяцем позже — Бельгия, а две недели назад — Париж. Перед вызовом в министерство он писал военные репортажи из Лондона, иногда из Бельгии и Парижа (до их капитуляции) для ведущих иностранных газет, давая им лишь ту информацию, которую считали нужным давать его соотечественники. Несколько раз он был на приеме у Черчилля. Но Одри понимала, что он не станет отсиживаться в Лондоне всю войну, тем более после того, как Джеймса взяли в военно-воздушные силы.

В тот вечер, когда Чарльз вернулся из министерства, Одри сразу увидела по его лицу: что-то случилось.

— Что произошло? — спросила она, едва он появился в дверях гостиной.

— Да ничего особенного.

— Может быть, ты все-таки не будешь скрытничать? Боишься огорчить меня?

— С чего ты взяла, Од?

— Что случилось, Чарльз?

— Ты слушала последние известия? Мы потопили французский флот в Оране.

— Это в Алжире?

Он утвердительно кивнул.

— Зачем?

— Они больше не наши союзники. Они сдались немцам, Од, а мы не хотим, чтобы французские корабли достались Гитлеру. Чудовищная потеря. Конечно, мы не признали этого факта. Официальная версия — корабли затонули сами. Но у нас не было выбора.

— Сколько человек погибло? — Она смертельно устала от сообщений о гибели людей — тысячи погибших здесь, тысячи — там… Карл и такие, как он… Люди, уничтоженные в Варшаве в тридцать девятом…

— Около тысячи. Меня направляют туда. Од.

— В Алжир? — Внутри у нее все сжалось.

— Да, сделать репортаж о затонувшем в Оране флоте, а после ненадолго в Каир, там сейчас развертываются военные действия. — Он немного приврал, хотя Муссолини всего шесть дней назад грозил вторжением в Египет, и англичане решили послать туда военных корреспондентов, во всяком случае, было решено послать его. Увидев выражение лица Одри, Чарльз замер. — Ну что с тобой, Од?!

Глаза ее наполнились слезами, она отвернулась от него. «Вот что значит быть втянутым в войну, — подумала она. — Может быть, Соединенные Штаты поступили мудрее, не ввязавшись в этот кошмар, и спасли тысячи жизней своих сограждан?»

Чарльз подошел к Одри сзади и обнял ее. Потом не спеша повернул ее к себе, взял ее лицо в свои ладони.

— Я уеду ненадолго.

— Ведь ты именно этого хотел, да?

— Пойми, военный корреспондент и пехотинец — не одно и то же. Это не так опасно…

— Тебя могут убить так же, как любого другого, — резко перебила она его. — Черт бы тебя побрал, Чарльз, почему бы тебе не найти какое-нибудь занятие дома?

— Какое? — Сам того не замечая, он тоже заговорил громко и резко. — Может, начать вязать? Одри, я должен поехать туда! Вон Джеймс уже полгода как бомбит немецких преступников.

— Ну и молодец! Но если его там убьют, Ви и его детям лучше не станет… — Она заплакала, и он привлек ее к себе. Ей было из-за чего плакать: два дня назад она узнала, что у нее будет ребенок. Но пока не выдалось подходящей минуты, чтобы сказать ему об этом.

— Я вернусь, Одри, обещаю… В Каире тихо…

Она внезапно рассмеялась сквозь слезы, отстранилась и взглянула на него.

— Дурацкое место. Вспомни, в какой ты попал переплет, когда был там в последний раз!

— Обещаю ни на ком там больше не жениться. Даю слово.

— Я так люблю тебя! Поклянись, что будешь осторожен, или я поеду с тобой, чтобы оберегать тебя.

— С тебя станет! — Его позабавила эта перспектива, не несет Ей предстояло нести тяжкий крест — одной, без него.

— Не испугаюсь и побегу за тобой. Помни об этом, милый.

— Запомню.

Всю ночь перед расставанием они посвятили любви. Он улетал на следующий день. Ему не дали времени на сборы, да так было и лучше. Уезжая, Чарльз обещал вернуться через пару месяцев, а Одри пообещала быть осмотрительной, беречь себя, Молли и писать ему каждый день. Он будет жить в отеле «Шепард», говорят, отель класса «люкс», но он не стал об этом распространяться, а просто махнул Одри на прощание рукой и укатил в джипе, заехавшем за ним рано утром. Он улетал на военном самолете через час с небольшим и сейчас, удаляясь от дома, молил Бога, чтобы с Одри и Молли не стряслось беды Они уже несколько ночей провели в ближайшем к их дому бомбоубежище. Все уже вроде бы привыкли к бомбежкам, но такую жизнь вряд ли можно было назвать приятной, и каждый раз, когда Чарльз уходил из дома, он очень тревожился за них. А теперь и подавно, хотя сначала ему предстоял полет в Оран, а только потом в Каир. После его отъезда Одри долго стояла в гостиной, глубоко задумавшись, ничего не видя вокруг. Все мысли ее были сосредоточены на их будущем ребенке. Она так и не решилась сказать ему об этом до его отъезда. По иронии судьбы Шарлотта солгала ему когда-то, что беременна, чтобы заставить его жениться на себе, а сейчас, когда это было правдой, Одри не сказала ему ни слова. Ее охватила тревога. А если его убьют… если… Ей долго не удавалось взять себя в руки, и когда вечером она пришла поужинать к Вайолет, то чувствовала себя вконец измученной и подавленной.

— Как ты это выдерживаешь? — спросила Одри. Взгляд у нее стал совсем другим — сонливым и тревожным.

Срок беременности пока был совсем небольшой, но она так переполошилась, когда врач сказал ей, что у нее будет ребенок, что сначала хотела было сразу помчаться домой и выложить Чарли эту новость, но потом решила все же дождаться удобного момента. Не хотела раньше времени тревожить его. И вот теперь…

— Что именно? — Леди Ви улыбнулась. — Ночные налеты? Ко всему со временем привыкаешь.

— Нет, не налеты… страх… Ты не сходишь с ума от страха за жизнь Джеймса?

Улыбка сошла с губ Вайолет.

— Все время схожу с ума. Не перестаю думать об этом. Но ведь у нас нет выбора, дорогая.

Глаза их встретились. Одри готова была расплакаться. Она поняла, что больше не в силах молчать и должна с кем-нибудь поделиться.

— Я жду ребенка… Чарли не знает… Хотела ему сказать, но не решилась… — Она зарыдала. — А если…

— Прекрати сейчас же! — Вайолет сжала ей плечи, она и обрадовалась, и испугалась за Одри. В такое время ждать ребенка! Ведь она, бедняжка, совсем одна! Но Вайолет знала, как мечтал о ребенке Чарли, и улыбнулась Одри. — Чудесная новость, дорогая! Смотри береги себя и побольше ешь!

— Считаешь, надо было сказать ему до отъезда?

Леди Ви покачала головой.

— Ты правильно поступила. Он бы с ума сошел от страха , за тебя, перестал бы думать о себе. Я тоже не все говорю Джеймсу.

Говорю, что у нас все отлично, потому что, когда он в полете, ему надо думать только о своей работе. Им сейчас нельзя отвлекаться на другие мысли. — При этом она подумала, что даже незначительная рассеянность может стоить им жизни, но промолчала.

У Одри отлегло от сердца, после того как она поведала подруге свою тайну, а Ви совсем не удивилась этой новости.

Странно, что этого не случилось раньше.

Теперь Чарльз с новой силой начнет требовать от Шарлотты развода. Вайолет не представилось случая переговорить с ним до его отъезда, а между тем до нее дошли странные слухи о похождениях Шарлотты. Но ей не хотелось огорчать Одри подобными историями.

Глава 34

Через неделю Одри снова увиделась с Вайолет. Подруга была чем-то очень встревожена. Ви сказала Одри, что английские летчики теперь по ночам бомбят территорию Германии. Она места себе не находила — Джеймс участвовал в боевых ночных полетах, на его счету было много пораженных целей. Вайолет боялась за него. Одри пыталась, как могла, утешить подругу, буквально таявшую на глазах. Вайолет привыкла к легкой, беззаботной жизни, а теперь ей неожиданно пришлось сражаться с обрушившимся на нее страхом, бороться с суровыми испытаниями, не имея при этом надежды на их скорый конец. Она ничем не могла помочь Джеймсу, оставалось только молиться за него, уповая на Господа, и безысходность сжигала ее.

— Все закончится хорошо, Ви, — заверяла Одри подругу, втайне надеясь, что так оно и будет: Джеймс должен уцелеть.

— Он там лучший летчик, — сказала Ви. Одри увидела ее глаза, полные слез. На этот раз в поддержке и утешении со стороны Одри нуждалась Ви. — Я не смогу жить без него. Од!

Одри обняла Ви, и они долго так сидели, утешая друг друга.

Вайолет наконец улыбнулась:

— А ты-то как себя чувствуешь?

— Все в порядке.

Она жила ожиданием ребенка и встречи с Чарли, когда тот наконец узнает от нее обо всем. Она все время испытывала усталость — то ли от беременности, то ли от недосыпания. Каждую ночь приходилось спускаться в бомбоубежище, бомбы падали совсем близко. В их районе было разрушено несколько зданий.

Люди не знали покоя, но Одри страдала от бомбежек больше других, у нее под глазами залегли темные круги.

— Ты плохо выглядишь, — сказала ей как-то Вайолет, глядя на бледное, усталое лицо подруги. — Ты спишь днем?

— Когда как.

Молли была непоседливой девочкой, к тому же Одри много времени проводила в своей лаборатории, куда не проникал солнечный свет.

В ту ночь бомбежка была особенно интенсивной и продолжительной. Они просидели в убежище до рассвета. На следующий день Вайолет пришла к Одри домой и сказала:

— Надо увезти отсюда детей, Од!

Им не у кого было спросить совета, они все решали сами — Думаешь, будет еще хуже?

— Не знаю, что будет. — Ей было страшно произносить эти слова, но она неотступно думала об этом. — Знаю одно — мы никогда не простим себе, если с детьми что-нибудь случится.

— Ты права, — ответила Одри. — И это надо сделать не откладывая.

— Я позвоню свекру. В субботу отвезем детей к нему. Ты согласна?

В субботу они приехали к лорду Готорну в его поместье Тишина и покой, разлитые вокруг, вселили в подруг уверенность, что они поступили правильно, привезя сюда детей. Здесь они в безопасности, им будет хорошо. Одри вздохнула с облегчением. На обратном пути она сообщила Вайолет, что в ноябре приедет сюда надолго ей трудно будет в Лондоне осенью, она не сможет бегать по ночам в бомбоубежище. Вайолет согласилась с ней.

— А почему бы тебе не перебраться сюда раньше?

— Посмотрим…

Было решено, что они приедут к детям через две недели на несколько дней. Слава Богу, им теперь не придется дрожать за ребят во время бомбежек в Лондоне.

Неожиданно спустила шина у колеса, и им пришлось менять камеру. Ви запретила Одри помогать ей, боясь за подругу, поэтому они снова тронулись в путь лишь через несколько часов Не успели они подъехать к Лондону, как началась бомбежка, они выскочили из машины и бросились в ближайшее бомбоубежище. Казалось, бомбы падали под самым носом, когда они перебегали улицу; возле них рухнула загоревшаяся балка, и они услышали чьи-то стоны. Ночь была ужасной. Только ближе к полуночи женщины смогли выбраться из убежища и поехать домой.

Они старались объезжать груды мусора, досок и стекла, чтобы снова не проколоть камеру. Одри была совсем измочалена, когда наконец ей удалось добраться до дома, но через полчаса снова завыли сирены, и она побежала в убежище. Стала искать Ви, долго не могла ее найти. Только к четырем утра она разглядела се в дальнем углу. Та забилась туда (на ней был старый плащ Джеймса — первое, что попалось под руку, когда она выбегала из дому, его шарфом она замотала себе голову) и заснула. Одри тихонько села возле нее. Внезапно спину ей пронзила резкая боль, напугавшая ее. Возможно, это оттого, что ей все-таки пришлось помочь Ви менять колесо. Приступ повторился, а когда с рассветом они вышли из убежища, начали болеть ноги.

— У меня что-то неладно со спиной. — Одри чувствовала себя совершенно разбитой, еле передвигала ноги. Подруга, нахмурившись, наблюдала за ней.

— Когда это у тебя началось?

— Не знаю. На обратном пути, когда мне пришлось бегать из одного убежища в другое, просто я устала. — Одри выглядела ужасно, но Вайолет не хотела пугать ее.

— Давай-ка зайдем ко мне, напою тебя чаем.

Одри улыбнулась: типично английское решение всех проблем.

Непрекращавшаяся ночная бомбежка заканчивалась чашкой чая, но она слишком вымоталась, чтобы тащиться домой, еле доползла до дома Вайолет и рухнула в кресло.

— Как спина? — спросила Вайолет, принеся ей чашку горячего чая и сухарики.

— Все в порядке. — Но Одри обманывала себя. Спина по-прежнему ныла, внизу живота покалывало.

— Тебе необходимо показаться врачу. Когда тебе идти к нему?

— Он ждет меня на следующей неделе. — У нее была трехмесячная беременность. Живот начал округляться, и юбки уже не застегивались. — Ничего страшного. Честное слово.

— Ты уверена?

Но когда Одри направилась в ванную комнату принять душ, то обнаружила на белье пятно крови. Они позвонили доктору, и тот сказал, что Одри следует немедленно доставить в больницу.

Вайолет отвезла ее, доктор остался недоволен осмотром. Одри была смертельно бледна. Она рассказала ему о болях в спине.

— Вам необходимо лежать. Сейчас я вас отпущу домой, укладывайтесь в постель и лежите, ноги держите повыше. Разумеется, во время воздушной тревоги придется вставать.

Одри поехала к Вайолет, оставаться дома одной ей не хотелось, и они принялись гадать, что же с ней произошло. Кровотечение не прекращалось, хотя Одри не вставала с постели. Ночью оно усилилось. Одри молилась, чтобы не началась воздушная тревога, когда же сирена все-таки завыла, она со слезами принялась умолять Вайолет разрешить ей остаться.

Но Вайолет подняла ее, накинула на нее поверх халата свою шубу. Люди теперь, услышав сирену, выбегали из домов полураздетые, в домашней одежде. Подруги поспешили в убежище, Ви заботливо хлопотала возле Одри, как родная мать, но, когда они вернулись домой, кровотечение усилилось. На третий день у Одри начались сильные боли. Она проснулась от них в конце дня и застонала.

— В чем дело? — спросила подбежавшая к ней Вайолет.

— Не знаю… У меня… — г Одри не могла говорить от невыносимой боли, вцепилась в простыню, стараясь перевести дыхание. — Ви, вызови доктора, Вайолет побежала к телефону, доктор велел немедленно привезти Одри в больницу. Ви позвала дворецкого, тот помог отнести Одри в машину. Когда доктор осматривал Одри, Вайолет стояла рядом. Одри уже не могла сдерживать себя, она кричала от боли.

— Она не сохранит ребенка, леди Готорн. У нее выкидыш, — сказал доктор.

— Вы не можете облегчить ей страдания?

— Боюсь, что нет. Но это продлится недолго.

Еще пять часов длилась нечеловеческая боль. Когда все было кончено, Одри начала безутешно рыдать. Вайолет два дня не отходила от ее постели. Потом у Одри началась лихорадка, боли продолжали мучить ее. Лишь через несколько дней, глядя погасшими глазами на Вайолет, она сказала:

— Спасибо, Ви… Без тебя я бы не выжила…

— Ты держалась молодцом… Мужества тебе не занимать. — Вайолет сжала руки Одри. — Мне так жаль… Я знаю, как ты ждала этого ребенка.

Одри молча отвернулась, она была словно неживая. В ней и в самом деле все умерло. Вайолет никогда раньше не оказывалась в такой трудной ситуации. Что она скажет Чарльзу, если Одри не выживет?! Когда операция закончилась, Ви безмолвно молилась о том, чтобы Одри выкарабкалась. И вот сейчас, когда все осталось позади, Одри была бесконечно благодарна ей. Но какими словами Вайолет могла ее утешить? Ей теперь так тяжело.

— У тебя еще будет малыш. Может, даже целый десяток. — Ви улыбнулась сквозь слезы, но Одри не поверила ни одному ее слову.

— Это было ужасно, Ви… — Она сейчас хотела только одного — чтобы Чарли обнял ее и она выплакалась у него за груди.

Вайолет выходила подругу: сидела у больничной койки, потом, забрав домой, уложила в свою постель, нянчилась с ней, как с ребенком. Только месяц спустя Одри смогла подняться и одеться без посторонней помощи; оглядев себя, она поняла, что стала другой, и эта перемена тревожила и печалила ее. Во время своей болезни она все время думала о Чарли, тосковала по нему. Он прислал ей несколько писем — шутливых и беспечных. У него не было ни малейшего представления о том, что ей пришлось перенести.

Когда Джеймсу удалось ненадолго выбраться домой, Вайолет все ему рассказала и муж искренне сокрушался по поводу несчастья, свалившегося на Одри, и тех испытаний, через которые пришлось пройти обеим женщинам.

— Ты девчонка что надо, Ви!

Он гордился ею. Им удалось вместе провести уик-энд.

— Бедняга Чарльз… Какой удар для него!

Ви не пришло в голову предупредить мужа о том, что Чарли ничего не знал о беременности Одри, возможно, ему просто не надо было ни о чем говорить.

— Он всегда хотел иметь детей, потому и женился на той дряни.

— А знаешь, — начала Ви, вспомнив сплетни, о которых так и не успела рассказать Од, не до того было, — о ней такое говорят, не поверишь…

— О Шарлотте?

Вайолет кивнула.

— Она так и не дала ему развод? Дикость какая-то, почему она так цепляется за этот брак, тем более все в курсе, что замужество это было чистейшим фарсом.

— Мне кажется, я теперь нашла этому объяснение. Она хотела выйти замуж за Чарли, чтобы скрыть от всех тайную сторону своей жизни, — нерешительно произнесла леди Ви.

Джеймс был заинтригован:

— И что же это за сторона?

— Я слышала… — Ви не могла заставить себя произнести это слово, но ей так хотелось, чтобы Джеймс узнал об этом. — Мне сказали, что она лесбиянка.

— Шарлотта? Кто тебе это сказал?

— Элизабет Уильямс-Стронг. — Упомянутая дама была известной сплетницей, но никогда ничего не выдумывала. — Сначала я не поверила ей, но знаешь… Как-то я везла генерала Киллера в джипе, еще до болезни Одри, и увидела Шарлотту на улице с очень красивым юношей… Он скорее был похож на подростка. — Вайолет покраснела. — Я стала наблюдать за ними, поскольку генерал зашел в магазин, а я осталась ждать его в машине. И знаешь… Это Оказался вовсе не мальчик-подросток, это была девушка. Я в этом абсолютно уверена. — Она покраснела еще сильнее. — И они целовались… целовали друг друга не в щеку, а в губы…

Джеймс расхохотался и шлепнул жену. Он так истосковался по ней.

— Вот как? — спросил он и запечатлел на ее губах страстный поцелуй.

— Я не шучу, Джеймс!

— Видит Бог, я тоже. Мы были с тобой в разлуке полтора месяца! А знаешь, в истории с Шарлоттой теперь все становится на свои места. Если бы Чарли узнал, он бы заставил ее согласиться на развод, слегка припугнув. Я расскажу Чарли.

— А когда ты его увидишь? Он возвращается домой?

— Меня посылают на две недели в Каир.

Когда Джеймс уехал, Одри сказала Ви:

— Как я ему завидую — он встретится с Чарли!

Ей было бесконечно тяжело без него. С тех пор как она потеряла ребенка, все перевернулось в ее душе, она очень страдала. Даже Молли, когда Одри навестила ее, не могла восполнить потерю. Малышка часами сидела у Одри на коленях, а та смотрела в окно на зеленеющие холмы, на которых паслись коровы, и только одна мысль была у нее в голове: хорошо, что Молли здесь, а не в Лондоне.

— Папа скоро вернется? — спросила Молли.

— Надеюсь, милая. Дядя Джеймс полетел туда, где он находится, он повидается с ним. Я попросила его поцеловать папу от твоего имени крепко-крепко.

Молли вполне удовлетворил мамин ответ, она соскочила с ее колен и побежала играть с Александрой. Именно в этот момент в далеком Египте Джеймс, разыскав своего друга, обрушил на Чарльза известие, которое поразило того до глубины души.

— Господи… Извини меня, Чарли. Они не предупредили меня, что ты ничего не знаешь…

Чарльз плакал молча, по-мужски, и Джеймс готов был откусить себе язык. Он ведь сразу при встрече сообщил ему, что у Одри случился выкидыш: лучше сразу выложить правду, считал Джеймс. Он понятия не имел о том, что Одри не сказала Чарли перед отъездом, что ждет ребенка.

— Почему она скрыла это от меня? — Глаза Чарльза метали молнии, а Джеймс готов был провалиться сквозь землю.

— Наверно, решила тебя не тревожить. Но сейчас она уже в порядке… — Джеймс повторил слова Ви:

— Она еще сможет родить ребенка.

В тот вечер Чарли не находил себе места, он отправился в бар и там напился. Джеймс не останавливал его, но поздно вечером ему пришлось помочь Чарли добраться до номера. Так что передать то, что он услышал от Вайолет о Шарлотте, ему не удалось.

Успеется, думал он, ведь впереди еще две недели…

Глава 35

Джеймс вернулся из Каира с письмами от Чарльза, полными заверений в любви. Они решили не говорить Одри, что Чарльз знает о выкидыше. Пусть она сама скажет ему об этом, когда сочтет нужным. Однако Джеймс успел сообщить Чарльзу о сплетнях про Шарлотту. Чарли теперь рвался в Лондон, чтобы прижать Шарлотту к стенке. Сколько можно третировать его! Если она не даст согласия на развод, он пригрозит ей, что расскажет о ее похождениях отцу. Эта перспектива страшно веселила его. Пора поставить эту суку на место, теперь он не пойдет ни на какие уступки.

Джеймса снова направили в эскадрилью бомбардировщиков, совершавших налеты на Германию, и леди Ви вновь осталась одна. Они с Одри периодически навещали детей. Однажды на обратном пути в Лондон Одри вручила ей конверт из толстой оберточной бумаги, и леди Ви посмотрела на него с удивлением.

— Еще фотографии?

Одри сделала несколько чудесных снимков Джеймса с детьми, и Вайолет берегла их. Но Одри покачала головой.

— Нет. Это мое завещание. — Одри смотрела на подругу. — Обещай мне, Вайолет, если что-нибудь случится со мной, ты возьмешь Молли к себе хотя бы до возвращения Чарли. А если что-нибудь случится с тобой и со мной… — Она не отводила глаз от изумленного лица Вайолет.

— Почему с тобой что-то должно случиться?

Одри решила выложить все начистоту.

— Я подала документы в министерство внутренних дел, меня там поставили на учет. Могу им пригодиться в качестве фоторепортера… Завтра вечером я уезжаю, Ви. — Одри чувствовала себя виноватой, ей было неловко, что она бросает подругу одну. Но зато она снова будет рядом с Чарли, Одри не могла отказаться от такой возможности. — Меня посылают в Каир. Я просила, чтобы меня отправили в Северную Африку.

— А Чарли знает? — Ви ужаснулась, когда Одри с усмешкой покачала головой.

— Еще нет. Но узнает. Надеюсь пересечься с ним и постоянно работать в его группе. Чиновник из министерства знает, что мы раньше работали вместе. Он вроде бы одобрил мою затею.

— Да он просто ненормальный, этот чиновник! Ты женщина! Господи, там же убивают!

Одри вздохнула:

— Не больше, чем здесь. Не проходит ночи без бомбежки.

Джеймс давно просил Вайолет на какое-то время поехать к детям; раз Одри уезжает, она так и сделает.

— Прости меня, Ви. — У Одри было такое чувство, словно она предала подругу. — Я должна быть с ним. — Ее огромные синие глаза увлажнились. Вайолет протянула к ней руки.

— Ты совсем сошла с ума, Од!

Но главным виновником этого «безумия», разумеется, был Чарльз. Одри хотела находиться рядом с ним каждую секунду, и Вайолет не могла ее за это винить. Она ведь тоже любила Джеймса, но Одри и Чарли связывала куда более сильная страсть, Они и дышали-то словно в унисон. Ви понимала, что Одри без него просто не может существовать.

— Разреши мне проводить тебя.

Одри покачала головой.

— Я лечу военным самолетом, тебе известно, какие у них строгости.

— Да уж! — вздохнула Ви.

Все внезапно перевернулось вверх дном. Война покалечила их судьбы, и кто знает, вернется ли когда-нибудь их жизнь на круги своя.

На следующий день они расцеловались на прощание, Одри собрала сумки. Она покидала свой дом — теперь он будет пустовать, она запрет его, и дом станет таким же, как и десятки других в Лондоне.

По дороге в аэропорт Одри почувствовала, как ее охватило нервное возбуждение, какого она не испытывала уже несколько лет… Она снова в пути, едет туда, куда всегда мечтала попасть, будет вместе с любимым. Одри блаженно улыбалась, когда самолет взмыл в небо и взял курс на Каир.

Глава 36

На следующее утро в шесть часов их самолет «Дуглас ДС-3»

Приземлился в каирском аэропорту. До Каира им пришлось сделать три посадки, чтобы принять на борт солдат, грузы, почту и дозаправиться. Одри не переставала удивляться тому, как хорошо к ней отнеслись в министерстве внутренних дел.

У Одри сложилось впечатление, что они уже имели на нее досье и знали о ее прошлом, когда еще проверяли Чарли перед назначением его военным корреспондентом. Интересно, что их не смутило желание американских журналистов идти на войну, к участию в которой стремились склонить Рузвельта, а тот, похоже, не торопился сделать решительный шаг. Но когда самолет приземлился, она уже не думала о родной земле. Солдаты, летевшие вместе с ней, весело болтали, обмениваясь привычными шутками, затем стали собирать вещевые мешки, готовясь выйти и начать разгрузку самолета.

— Где вы остановитесь? — спросил у Одри один из них.

Он поглядывал на нее еще в Лондоне, когда они садились в самолет, и все гадал, хороши ли у нее ножки, да только в брюках было не разглядеть. На Одри были серые твидовые брюки, свитер, кожаная куртка Чарли, еще она купила себе ботинки, в них легче будет ходить по каменистым дорогам. Она улыбнулась парню, понимая, что в своем наряде выглядит нелепо.

— Надеюсь снять номер в отеле «Шепард». — Там жил Чарли, правда, она не знала, разрешено ли останавливаться в отеле гражданским лицам. Чарли в восторженных тонах описывал Одри свое житье-бытье. Там же останавливался и Джеймс.

— Загляну к вам как-нибудь. — Солдат улыбнулся ей, Одри весело взглянула на него, стараясь, однако, не вселять в него надежду. Она хотела было купить обручальное кольцо, чтобы надеть его на время перелета, но поскольку не привыкла прибегать к подобным уловкам, то и теперь решила обойтись без этого. Ей исполнилось тридцать три года, и вовсе не обязательно было делать вид, что у нее есть муж. Она и так сумеет в случае чего постоять за себя. Она все выдержит и пройдет через любые испытания, лишь бы Чарльз был рядом. Однако до сих пор Одри не могла прийти в себя после пережитых волнений из-за потери ребенка и не представляла, как расскажет обо всем Чарли.

Ей о многом хотелось поведать Чарли, но прежде всего его надо было найти. Она села в попутный военный джип. Это уже была военная зона, но все равно лучше находиться тут, чем отсиживаться в Лондоне и прятаться по ночам в бомбоубежище.

Она оказалась между австралийцем с огромными усищами, то и дело хохотавшим, и рыжеволосым южноафриканцем.

— Приехала с милым повидаться? — спросил австралиец, он явно дразнил ее, поскольку не мог не заметить ее фотоаппаратов.

— Или нового подцепить? — подхватил африканец. — Готов предложить себя.

Одри рассмеялась:

— У меня здесь друг. Военный корреспондент.

Они ехали, осторожно объезжая женщин и детей, верблюдов. Улицы были запружены овцами и козами. Женщины прятались под паранджой, совсем как в Турции и Афганистане. На улицах то и дело попадались европейцы, большей частью англичане, было очень много военных — из Индии, Австралии и Новой Зеландии, Южной Африки, Франции, Греции и даже из Югославии и Польши. Спасаясь от немцев, многие приехали сюда, чтобы присоединиться к англичанам. Австралийцы и новозеландцы были одеты в кожаные армейские безрукавки, защищавшие их в холодные ночи. Вокруг — какофония звуков и дурман запахов. Как она любила всю эту экзотику далеких мест, дивные волшебные пейзажи, ароматы, постоянное ожидание неизведанного!

— Хочешь сфотографировать меня, красотка? — спросил один из двух подошедших к машине мужчин, когда они остановились, чтобы дать пройти верблюдам, вышагивавшим в сторону .базара. Одри засмеялась и наклонила голову, когда тот уже было собрался поцеловать ее.

— Ты американка? — спросил африканец.

— Да.

— А раньше когда-нибудь из дома уезжала?

— Несколько лет назад прожила целый год в Китае, а последние пять — в Лондоне.

Ее ответ произвел впечатление; сидевшие в машине начали прислушиваться к их разговору.

— А где именно в Китае?

— В Маньчжурии. В Харбине. Во время японской оккупации работала в сиротском приюте.

Шофер-шотландец присвистнул:

— Работенка не из легких. А как твой муж к этому относился?

Им всем не терпелось услышать ее ответ.

— У меня нет мужа. — Она вдруг решила поразить их. — Зато у меня есть прелестная девочка-китаянка.

Тут уж от удивления присвистнули все, а шотландец с улыбкой взглянул на нее в зеркальце.

— Сирота из твоего приюта в Харбине?

Она кивнула в ответ.

— Ты молодчина. Сколько ей уже теперь?

— Шесть. — Одри протянула им фотографию Молли, улыбавшейся во весь беззубый рот. Ее спутники начали живо обсуждать малышку и рассказывать о своих детях — выяснилось, что двое из троих попутчиков женаты и в общей сложности у них семеро детей. Фотография пошла по кругу, мужчины обменивались рукопожатиями, знакомясь друг с другом. Когда машина подъехала к отелю, у всех было такое ощущение, что они стали закадычными друзьями.

В холле отеля Одри спросила администратора, у себя ли Чарли. Тот проверил ключ от его номера — ключ был сдан, взглянул на его почту и сказал, что мистера Паркера-Скотта нет.

— Он уехал или просто вышел?

— Думаю, ушел на два-три часа, мэм, — ответил он на безукоризненном английском языке, словно был выпускником Итона.

Одри поблагодарила его и вышла на террасу. Ее глазам предстала романтическая картина утреннего города, а внизу все бурлило, мужчины в иностранной военной форме спешили куда-то по своим делам, здоровались друг с другом и торопливо следовали дальше. Каир был центром, откуда осуществлялось руководство всеми боевыми операциями англичан в Африке и на Ближнем Востоке. Одри провела на террасе несколько часов, любуясь красавцем городом и поджидая Чарльза. В конце концов она заснула, а когда проснулась, солнце уже садилось за горизонт. Ее разбудил какой-то человек, который взял ее за руку и сильно потряс. Сначала она даже не могла сообразить, где находится, и в недоумении посмотрела в лицо разбудившего ее мужчины. Глаза вроде бы знакомые, но кто он такой? Потом Одри расхохоталась, узнав своего Чарльза.

— Господи, да ты отрастил бороду! — Но она смотрела не на бороду, а в глаза, сверкавшие от бешенства.

— Какого черта ты сюда явилась?

Администратор сообщил Чарльзу, что на террасе его ждет незнакомая мисс, и он нашел ее спящей на кресле в углу террасы. Ее дорожная сумка лежала рядом на полу, на коленях — коробка с фотопринадлежностями, шляпа съехала на глаза, на шее — два фотоаппарата, сама в каком-то несуразном маскарадном костюме.

В первую секунду Чарльз обрадовался, а затем рассвирепел.

Нечего ей здесь околачиваться!

— Я приехала повидать тебя, Чарли, — Одри выпрямилась, протянула к нему руки и улыбнулась ангельской улыбкой.

Она знала, что Чарли рассердится, но знала и то, что справится с этим. В конце концов он успокоится. Она не смогла бы высидеть в Лондоне до конца войны, пока он носится по всему свету и пишет репортажи для газет. — Ты не собираешься поздороваться со мной? Мне нравится твоя борода.

Он стоял перед ней, весь дрожа от бешенства.

— Не вздумай распаковывать свои сумки, Од. Улетишь завтра же утром первым самолетом. Как тебе удалось получить разрешение на въезд в военную зону?

— Я сказала, что я свободный фотограф и что мы всегда работали вместе.

— Что?! И они поверили тебе? Идиоты!

Но рано или поздно он успокоится…

— Раз я остаюсь здесь всего на одну ночь, давай хоть выпьем за нашу встречу. Молли просила передать, что она тебя очень любит.

— Как она? — Взгляд Чарльза немного потеплел, но он решил не сдаваться и быть начеку.

— Очень хорошо. Она с Александрой и Джеймсом в загородном доме Джеймса-старшего, ей там страшно нравится. Отец Джеймса держит сенбернаров, один из них стал любимцем Молли. Она хочет взять его с собой в Лондон.

Одри и Чарли обменялись улыбками — впервые с той минуты, как он обнаружил ее спящей на террасе.

— Придется предоставить ему место жительства. — Чарльз тихо рассмеялся, но в глазах его застыла тревога. — Ты не обо всем мне рассказала, Од… перед моим отъездом…

У Одри бешено запрыгало сердце. Как он узнал? И вдруг поняла — Джеймс рассказал.

— Разве? — Она попыталась принять беспечный вид, отвернулась, чтобы заказать еще порцию спиртного. — Не совсем так.

— Именно так. — Он крепко взял ее за руку, подождал, пока она посмотрит ему в глаза. — Почему ты мне не сказала?

Одри не смогла справиться с собой — глаза заволокли слезы.

— Я не хотела тревожить тебя. — Она говорила почти шепотом.

Он молча обнял ее, и она расплакалась.

— Прости меня. Я сама во всем виновата. Все время думаю, что если бы я не сделала того-то и того-то… Может быть… — У нее не было сил продолжать, но он понял ее.

— Не терзай себя, дорогая. Случилось — так случилось…

Ты не представляешь, как мне горько… Но у нас еще будет шанс. Обещаю тебе. — Он ласково улыбнулся. — Надеюсь, в следующий раз ты поставишь меня в известность.

Одри кивнула, улыбнулась, вытерла лицо платком, который он ей протянул. Но он снова нахмурился. Конечно, хорошо, что они увиделись, он немного успокоился — Чарльз места себе не находил, волновался за нее с тех пор, как встретился с Джеймсом.

— Джеймс сказал, тебе было очень плохо. А сейчас все в порядке?

— Все нормально. Ви не отходила от меня.

— Она верный друг. — Он коснулся ее щеки своими длинными пальцами, нежно поцеловал в губы, все-таки это счастье, что она рядом. — Ужасно, Од… Ужасно, что меня не было с тобой.

— Ты бы ничего не смог сделать. — Одри глубоко вздохнула. — Очень было тяжело… Ты и Молли далеко… Я только о вас и думала. — Она посмотрела на него. — Я должна была приехать к тебе…

Чарльз кивнул. Может, она и правильно сделала, что приехала. Чарльз расплатился с барменом, и они пошли наверх. Он нес ее сумки, у двери номера он взял ее на руки, переступил порог и положил ее на постель.

— Добро пожаловать домой, будущая миссис Паркер-Скотт! — Он усмехнулся, а она удивленно вскинула брови.

— У тебя какие-то новости? Письмо от Шарлотты? — Она уже перестала и надеяться на такой поворот в их жизни.

— Нет, письма я не получал, но Джеймс привез любопытную информацию. Он тебе ничего не рассказывал?

Одри покачала головой.

— Похоже, у моей очаровательной первой жены существует небольшая тайна.

— Да? — спросила Одри с явным интересом. Его улыбка стала еще шире. С тех пор как Джеймс сообщил ему эту новость, он пребывал в хорошем настроении, его мучила только тревога за Одри. Будет здорово, если они смогут пожениться, теперь он загонит Шарлотту в угол!

— У милой леди обнаружились странные склонности. Оказывается, она предпочитает женщин.

— Она лесбиянка? — В отличие от Ви Одри не стеснялась называть вещи своими именами. Она смотрела на Чарли. — Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Ви видела, как она целовалась с какой-то девицей в переулке. Странно, почему Ви тебе не сказала.

— Наверное, тогда нам было не до того (а так именно и было). Чудеса! А что из этого следует?

— Пригрожу ей, что напишу в «Таймс» о ее похождениях, если она не даст мне развода. Ты одобряешь мой план?

Оба повеселели. Чарли сел на кровать рядом с ней, и через минуту они забыли обо всем… О Шарлотте, Джеймсе, леди Ви… Они помнили лишь друг о друге, помнили только о том, как они счастливы, что снова вместе.

Глава 37

На следующее утро Чарли вновь выглядел мрачным — он боялся оставлять Одри в Каире.

— Пойми, здесь военная зона. Муссолини начал наступление на Египет.

Она улыбнулась и сжала его руку, лежавшую на столе.

— Ты же знаешь итальянцев, дорогой. Они будут добираться сюда целую вечность.

Одри не собиралась уезжать, она решительно отказывалась подчиняться ему, и постепенно он привык к тому, что она рядом.

Месяц спустя все по-прежнему ожидали наступления итальянцев. Одри успела завести много новых знакомств, они часами сидели с Чарли на террасе отеля «Шепард» за рюмкой спиртного в компании других журналистов. Все привыкли к Одри, и Чарли даже перестал уговаривать ее вернуться домой. Ему было хорошо с ней, единственное неприятное приключение произошло с ними, когда они отправились в пустыню — они попали в песчаную бурю. Уже бывали случаи гибели иностранцев, попавших в такие бури, и генерал Уэйвелл, бригадный командир, сделал им строгое предупреждение. Большую часть времени они проводили в Каире. Одри хотела было проведать Молли на Рождество, но побоялась, что Чарли не разрешит ей вернуться. Ви написала, что Рождество они проведут вместе — она, дети, свекор и Джеймс — и что Молли прекрасно себя чувствует, весела и ни в чем не нуждается. Эти заверения подруги еще больше укрепили Одри в решении остаться с Чарли в Каире.

В декабре англичане приняли решение очистить от итальянцев Ливию. Двадцать первого января 1941 года английские войска взяли Тобрук, а седьмого февраля итальянцы капитулировали.

Но в городе обсуждали другую, более важную новость — немцы, крайне недовольные провалом итальянцев в ливийской кампании, решили послать туда своих солдат во главе с немецким генералом и заставить англичан сдать свои позиции. Во время падения Тобрука и капитуляции итальянцев все только и говорили о загадочном немецком генерале, который должен был появиться со дня на день; никто из высшего командования англичан не знал, кого именно пришлют. Спустя два дня после капитуляции итальянцев Уэйвелл пригласил Чарли на ужин. Они долго беседовали, однако, вернувшись в отель, Чарльз не стал делиться с Одри полученной информацией.

— Он сообщил тебе что-нибудь о немецком генерале? Кто это может быть? — спросила Одри.

— Нет, не сообщил, — ответил Чарльз, стараясь не смотреть ей в глаза, и стал раздеваться.

— Уэйвелл встревожен?

Это уж точно, Уэйвелл покой потерял, но Чарльзу не хотелось говорить об этом Одри. Он собирался только предупредить ее, что уезжает на несколько дней, но куда именно — сказать не мог. Пока он раздумывал, как ему выкрутиться, Одри остановилась перед ним.

— Ты не слушаешь меня, Чарли. — Она пристально смотрела на него. Одри слишком хорошо его знала. Этого-то он и боялся. Легче предстать перед немецким генералом, чем выдержать допрос этой женщины.

— Да слушаю я тебя. Од! Вспоминаю ужин. Отлично покормили. На десерт угостили чем-то потрясающе вкусным, каким-то национальным египетским блюдом.

— Не морочь мне голову! — Она сидела на краю кровати и подозрительно рассматривала его. — Ты что-то скрываешь, Паркер-Скотт. Что?

— Ради Бога, успокойся. Я дьявольски устал, Од, не пытай меня. Если бы я что-нибудь знал о немцах, я бы сказал тебе. — Он повернулся к ней спиной, изображая досаду, однако ее настроение не соответствовало создавшейся ситуации, поэтому она прильнула к нему. Они уже несколько месяцев жили в этом отеле и чувствовали себя здесь как дома, Чарли всерьез нервничал, не зная, что ответить Одри.

— Не очень-то ты дружелюбно сегодня настроен, Чарли, — прошептала она.

Он повернулся на спину и посмотрел на нее с жалобной улыбкой.

— Господи, до чего же ты иногда бываешь надоедливой!

Тебе никто раньше об этом не говорил?

Она усмехнулась:

— Просто ни у кого не было такой возможности.

Он знал, что был ее первым и единственным мужчиной, и улыбнулся.

— Тебе не хочется хотя бы немного вздремнуть. Од? — Ему предстояло встать рано утром, но он не хотел говорить ей об этом сейчас.

— Я хочу знать, что ты от меня скрываешь. Влюбился в кого-нибудь сегодня вечером? В Каире с тобой такое случалось. — Она приподнялась на локте и смотрела на него сверху вниз. — Знаешь, Чарльз, шпион ты никудышный. Я всегда могу сказать, когда ты лжешь.

— Только никому об этом не сообщай. Од. — От ее слов у него по спине мурашки побежали; надо думать, у нее хватило ума не болтать об этом в министерстве. — Я никогда не лгу тебе.

— Не лжешь, если речь идет о каком-нибудь пустяке. Но когда ты начинаешь лгать, у тебя кончик носа белеет. Как у Пиноккио.

Он лежал на подушках, закрыв глаза. Она просто безнадежна. Открыв глаза, Чарли уставился в потолок. Нет смысла продолжать отмалчиваться. Она будет терзать его всю ночь. Его собственная Мата Хари.

— Я уезжаю на несколько дней, но куда — сказать не могу. И не спрашивай!

— Чарли! — изумленно воскликнула она и села на постели. — Видишь, ты врешь мне, когда собираешься что-то предпринять.

— Я не врал тебе.

— Нет, врал. Так что это за поездка?

— Я же ответил, Одри. Я не могу тебе сказать. Это сверхсекретно.

— Опасно?

— Нет. — Он не хотел, чтобы она волновалась.

— Тогда почему ты не можешь мне рассказать, куда ты едешь?

— С генералом Уэйвеллом в небольшую командировку. Я дал ему слово, что ничего никому не скажу. — Он постарался говорить безразличным тоном, словно речь шла о ерунде. Ей вдруг пришло в голову, что у генерала Уэйвелла есть любовница.

— Его сердечные дела?

— Одри… не могу ничего говорить. Вопрос мужской чести.

Он всячески старался успокоить ее, в конце концов она поверила ему, поддалась на его уговоры. После жарких объятий, засыпая, она поцеловала его.

— И надолго вы уезжаете?

— На несколько дней… Но заклинаю, никому ни слова.

Она заснула, а он с улыбкой подумал, что не такой уж он плохой разведчик, как считала она. Он дал слово раздобыть необходимую англичанам информацию.

Глава 38

Пока Чарли утром одевался, Одри приготовила свои фотоаппараты и выпила чашку кофе. Завтрак им приносили в номер, здешние хрустящие булочки были потрясающе вкусными — Одри постоянно причитала, что она из-за них расплывается как на дрожжах. Мурлыча что-то себе под нос, она нечаянно бросила взгляд на туалетный столик Чарли и остолбенела.

— Зачем тебе мой паспорт? — спросила она. Обычно Одри держала его в боковом кармане сумки для фотоаппаратов, чтобы он находился под рукой на тот случай, если ей понадобится предъявить документы. Ей как американке всюду была зеленая улица, и, получи она английское подданство, ей было бы гораздо труднее передвигаться. Американский паспорт давал ей огромное преимущество — ведь Америка еще не вступила в войну.

Одри была представительницей нейтральной державы, не то что Чарли. Одри подошла к столику, чтобы взять паспорт, недоумевая, как он попал туда, пока Чарли лихорадочно соображал, как бы отвлечь ее. Он остановил Одри в ту секунду, когда она собралась было протянуть за ним руку, и спросил, налила ли она ему чаю, при этом схватил паспорт и пересек комнату, как будто хотел положить его в ее сумку, но поймал на себе ее настороженный взгляд. Она поставила чайник на поднос и пристально следила за ним.

— Это не мой паспорт, Чарли, ведь так? — Она быстро все сообразила, и Чарли проклял тот день, когда разрешил ей остаться в Каире. У этой бестии слишком хорошо варил котелок.

Но как теперь от нее отделаться?

Глядя на нее, он покачал головой:

— Не твой, Одри.

— Тогда чей?

Они смотрели друг на друга, застыв в разных углах комнаты, и впервые до нее стало доходить истинное положение вещей.

Одри вдруг поняла, что все эти годы он работал в разведке.

Чарльз и не собирался больше отрицать этого. Одно неосторожно брошенное ею слово могло погубить его.

— — Это мой паспорт.

Она кивнула: ей все стало абсолютно ясно.

— Я раньше и не подозревала, — сказала она почти шепотом. — Он на чужое имя? — Она не знала, до какой степени он будет сейчас откровенен с ней и насколько тесно он связан с разведкой.

— Моя мама была американкой, им ничего не стоило выдать мне этот паспорт.

Фальшивыми в этом документе были только въездные и выездные визы из самых разных точек земного шара. Судя по этому паспорту, Чарльз был заядлым путешественником-американцем, где только не побывал, но ведь для журналистов это обычное дело — им приходится много ездить. Чарльзу не составляло никакого труда разговаривать с американским акцентом, и, когда он продемонстрировал Одри свои способности, она была потрясена. На самом деле он научился говорить как заправский американец, прожив долгие годы с матерью. Он всегда с поразительной легкостью передразнивал своих американских друзей, а сейчас он старался чуть больше. Одри с тревогой смотрела на него.

— Это серьезно, да? — Он утвердительно кивнул головой.

Оба это понимали. — Можно, я тоже поеду?

— Нельзя.

— Скажи хоть, куда ты едешь.

И тут он совершил первую серьезную ошибку.

— В Триполи.

Больше он ничего не собирался говорить ей, но этого было достаточно, чтобы она все поняла.

— Господи, ты едешь, чтобы выяснить… — , Да, он ехал выяснить, кто же этот немецкий генерал. Ехал под видом американского журналиста, а потом вернется и обо всем доложит Уэйвеллу. — Чарли! Ты должен позволить мне поехать с тобой! — Судя по решимости, написанной на ее лице, отступать она не собиралась. — Тебе ведь нужны будут фотографии.

— Я сам буду фотографировать. Одри, ты никуда не поедешь.

— Если ты меня не возьмешь, я поеду следом за тобой.

— Ты совсем спятила!

— Кто станет сомневаться в том, что мы двое американских журналистов? И даже более убедительно будет выглядеть, если ты приедешь с фотокорреспондентом! Да еще девушкой! Тебя никто ни в чем не заподозрит. Ну же, Чарли… Дай мне шанс сделать эти снимки!

— Какого черта! Что это — конкурс для журнала «Лайф»?!

Неужели ты не понимаешь, глупая твоя голова, что рискуешь жизнью, если потащишься со мной?! Я еду в Порт-Саид, потом в утлой рыбачьей лодчонке доберусь до Триполи, Нас могут застрелить или потопить. Итальянцы могут принять меня за диверсанта. Или же немцы, что еще вероятнее.

Одри слушала его, глаза ее наполнились слезами, она подошла к Чарли и приникла к нему.

— Не оставляй меня здесь, Чарли, я не могу без тебя…

Такая уж у меня судьба… Ты не решишься бросить меня.

Он старался не слушать ее, боясь расслабиться, но она так страстно молила его!

— Но пойми, я не хочу подвергать тебя риску! — почта грубо отрезал Чарльз. Он так любил ее, боялся за нее!

Одри ответила таким же резким и злым голосом:

— Это мое решение, а не твое. Я сделала свой выбор, когда приехала сюда. Я не думала, что все так обернется.

До сих пор — и это длилось довольно долго — они проводили время так, словно были на отдыхе. Отдых внезапно подошел к концу.

— Еще в июле я решила поехать к тебе и быть с тобой, где бы ты ни оказался, с какими бы опасностями это ни было сопряжено. Я понимала, чем грозит мне эта поездка, Чарли Паркер-Скотт. И ты сваляешь дурака, не взяв меня с собой. Все будет выглядеть гораздо правдоподобнее, если ты появишься там с молчаливой девицей, увешанной фотокамерами.

Она, конечно, была права, но он готов был взять с собой кого угодно, только не ее.

— Забудь об этом! — закричал он, но она не сдавалась.

— А я все же поеду! По рукам? Если ты не возьмешь меня, черт бы тебя побрал, я буду ждать тебя уже там. Раздобуду джип и поеду.

Он вдруг понял, что она и в самом деле так поступит, схватил ее за руку и резко встряхнул:

— Образумься, сумасшедшая! Оставайся здесь!

Одри упрямо замотала головой, он рухнул в кресло и уставился на нее.

— Сдаюсь. Но помни: ты не только своей, но и моей жизнью рискуешь, так что будь осторожна, обдумывай каждый свой шаг.

— Непременно… Клянусь… — Одри с благодарностью посмотрела на него, а он устало улыбнулся ей:

— Ты заключаешь невыгодную сделку.

— Постараюсь не подвести тебя. Очень постараюсь. — Она улыбнулась ему.

Глава 39

Они добирались на джипе от Каира до Порт-Саида три часа. Как и было договорено, там их ждала рыбачья лодка. Чарли сорвал с одежды все фирменные знаки, велел Одри прихватить какие-нибудь шмотки с американскими ярлыками или же то, что с первого взгляда не оставляло бы сомнений — это изготовлено в Штатах. Одри надела спортивные туфли, привезенные с собой, хотя они были и не очень удобны, захватила свитера, купленные еще в Сан-Франциско. Конечно, они были не прямо из магазина, но, если кому-то заблагорассудится копаться в ее вещах, их затасканный вид будет еще более убедительным. Согласно придуманной версии, он был американским журналистом, а она — свободным фотокорреспондентом. Однако хозяина лодки интересовало только одно: какой навар он получит, отправившись с ними в Триполи. Они останавливались в Бейда, Бенгази, Эль-Агейла, Сурте; на все путешествие у них ушло два дня, проведенных в вонючей лодке. Хозяин лодки уверял их, что путешествие это им очень понравится, но Одри, которая в детстве легко переносила морскую качку, на сей раз очень страдала и ужасно боялась, что ее окончательно развезет, Чарли тогда не простит ей, что она за ним увязалась. Одри изредка фотографировала, но оба молчали и все гадали, что ждет их впереди. Они быстро сориентировались, когда вышли на берег и оказались в толпе военных, а у причала увидели десятки военных итальянских и немецких кораблей. Теперь они отчетливо осознали, что находятся на территории врага, с фальшивыми паспортами; если один из них допустит малейшую оплошность, оба поплатятся жизнью. Хозяин лодки мог запросто выдать их немцам, но он уже целый год работал на англичан и ему за это щедро платили.

Высадив их на пристани, лодочник отчалил обратно в Порт-Саид. Назад им предстояло добираться самим. Одри плелась следом за Чарли, в глубине души надеясь, что обратный путь они проделают по суше. Им удалось найти шофера, согласившегося отвезти их в отель «Минерва», где они отправились в бар, заказали выпивку, а затем сняли два номера на одном этаже.

Они болтали о пустяках, так и не решив, осматривать им город или нет.

— А что же нам теперь делать? — Одри покорно смотрела на него, радуясь тому, что под ногами снова твердая земля.

— Навострить уши, чтобы услышать то, что нам надо, когда это начнется. Такое событие не может остаться незамеченным.

Она согласилась с ним, однако они и не предполагали, что все произойдет так стремительно. На следующий день, придя в бар, Чарли и Одри из разговора двух итальянцев, обсуждавших очередную новость, услышали, что накануне вечером прибыл немецкий генерал и остановился в нескольких кварталах от отеля «Минерва». Итальянцы не знали его фамилии, но слышали, что он большая шишка. Все это они выложили Одри и Чарли, расплываясь в лучезарных улыбках. Они были в восторге от того, что Одри и Чарли — представители американской прессы и информация, полученная от них, будет тут же предана гласности.

— Теперь англичане в штаны наложат! — заявили они.

Чарли в ответ одарил их безмятежной улыбкой и, когда итальянцы отчалили, ликующе посмотрел на Одри.

— Я же сказал тебе, что мы все узнаем.

Но фамилия генерала не была названа. Они решили продолжить поиски информации и смело ринулись в бар того отеля, где остановился генерал. Отель был до отказа забит итальянскими и немецкими вояками, эсэсовские охранники в холле о чем-то оживленно беседовали. Они засекли Одри в ту же секунду, когда она с Чарли вошла в бар; двое эсэсовцев стали пожирать ее голодными глазами. Чарли с невозмутимым видом повел ее прямиком к стойке, где сделал заказ, и они принялись не спеша потягивать вино. Он не хотел пьянеть и предупредил Одри, чтобы она тоже не увлекалась и держала себя под контролем. Они начали смеяться и оживленно болтать.

— Кажется, мы попали прямиком в самое осиное гнездо, старушка. — Он улыбнулся ей.

Вроде все идет как по маслу, пока за ними никто не следит.

Правда, они чувствовали, как по телу струится пот, но старались сохранять безмятежное выражение лица и делать вид, что они обычные клиенты, как и все прочие в этом баре. Спустя час, когда они обсуждали, куда бы пойти поесть, в зале появилось около дюжины немецких офицеров и с ними приземистый мускулистый мужчина с ярко-голубыми глазами, подтянутый и аккуратный — воплощение безукоризненной военной выправки. Он обвел всех посетителей, в том числе Одри и Чарли, цепким взглядом, словно они были членами его новой команды. Для него не было сомнений в том, что они пришли сюда именно для того, чтобы посмотреть на него. Защелкали каблуки, все стали отдавать честь, адъютанты обращались к вошедшему не иначе как mein General, что произвело особое впечатление на итальянцев.

Генерал, похоже, был человеком без амбиций, а Одри сказала потом Чарльзу, что у него умные глаза. Ей даже самой захотелось козырнуть ему. Она смотрела на него, затаив дыхание, и отметила, что Чарли тоже смотрит не дыша, однако она надеялась, что никто больше не обратил на них внимания. Затем генерал стремительно вышел из бара.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Одри приглушенным голосом, но Чарли не знал. В генерале было что-то знакомое, Чарли видел это лицо на фотографиях, но опознать его не мог.

— Надо спросить у кого-нибудь. Уверен, его знает каждая собака.

На помощь им пришел молодой немецкий офицер, который стал смеяться над ними.

— Американцы! Как же вы не знаете имя самого выдающегося генерала Германии! — Он принял их за полных идиотов и неодобрительно качал головой. Все немцы знали его, хотя итальянцам он был неизвестен. — Генерал Роммель, кто же еще!

Итак, их миссия увенчалась успехом. Одри пришлось сдерживать себя, чтобы не выразить свой восторг и не захлопать в ладоши, когда они не торопясь вышли из бара. Даже Чарли остался доволен собой; останавливая такси, чтобы ехать к себе в отель, он сжал Одри руку. Они поужинают и сразу же могут возвращаться в Каир. Все оказалось чертовски просто. Но Одри не собиралась ограничиваться только тем, что они узнали фамилию генерала.

— А почему бы нам не взять у него интервью? — спросила она во время ужина, отчего Чарли пришел в ужас, — У тебя не все дома? А если они пронюхают, кто мы такие?

— Что они могут пронюхать? Мы американцы. Ты журналист, я фотокорреспондент. Мы можем только задавать вопросы, это наша профессия… Представляешь, насколько это важнее, чем просто его увидеть? — Она принялась строить всякие предположения, а Чарльз почувствовал первые признаки несварения желудка при одной только мысли о возможности подобного интервью.

— Опять тебя заносит… — — Однако, взвесив все «за» и «против», он понял, что Одри права. Раз уж они здесь… Может быть, им удастся что-либо выяснить… Они обсудили свой план за кофе и решили осуществить его вечером следующего дня. Они пойдут в отель, где остановился Роммель, оставят ему записку, в которой попросят дать им интервью. И будут ждать.

Утром, когда они вошли в холл гостиницы, у Одри бешено колотилось сердце; они оставили у портье записку, сочиненную загодя. Им было ясно, что, прежде чем записка попадет в руки к генералу, ее внимательно изучат помощники Роммеля, хотя в ней только и было написано, что они, два американских журналиста, почтительно просят генерала Роммеля дать согласие на интервью.

Портье просил их прийти за ответом через четыре часа, а когда они вернулись, молодой немецкий офицер с цепкими голубыми глазами, пристально глядя на них, спросил, встречались ли они с генералом раньше.

— Нет, не встречались, — ответила Одри с ангельской улыбкой. — Но нам хотелось бы. Мы работаем на несколько крупных и солидных газет и журналов, и я уверена, что американские читатели окажутся в плену обаяния командующего Африканским корпусом. — Она снова улыбнулась обворожительной улыбкой офицеру, явно принявшему ее за круглую дурочку.

— Мы дадим вам ответ завтра, фрейлейн, в десять утра. — Офицер коротко кивнул им.

Они не спеша направились к выходу, непринужденно болтая, а когда вышли на улицу, Одри тихо спросила:

— Думаешь, мы засветились?

— Вряд ли, — ответил он.

Они почти ни о чем не говорили по дороге в отель, остаток дня гуляли по улицам Триполи под алчными взглядами итальянцев, заглядывавшихся на Одри. Одри и Чарли ни на секунду не забывали о том, что они здесь под выдуманным предлогом. Чарли нервничал — не переборщили ли они, поддавшись честолюбию Одри? Правильно ли они поступили, решив взять интервью у самого Роммеля? Ведь они уже выяснили то, что им было нужно. И нечего здесь торчать, иначе информация, которую они добыли для англичан, может устареть.

— Что собираешься делать сегодня вечером? — спросил он ее в порту.

— Молиться.

Он улыбнулся. Вернувшись в отель, они поужинали и рано легли спать. Ровно в десять утра самозваные интервьюеры явились в отель, где расположился Роммель. Тот же самый офицер с прежним подозрением осмотрел их, когда они подошли к конторке. Сердце Одри снова бешено заколотилось, когда офицер вручил Чарли запечатанный конверт, который тот надорвал на ходу, пока они пересекали холл. Сообщение было весьма лаконичным — только название отеля и время встречи — 13.00.

Чарльз с изумлением посмотрел на Одри.

— Господи, нам повезло!

Три часа они слонялись по городу и обсуждали вопросы, которые должны задать Роммелю. Но когда они пришли к нему, их подготовка оказалась совершенно ненужной. Апартаменты роскошного отеля, в которых разместилась штаб-квартира Роммеля, были обставлены дорогой мебелью, лишнюю вынесли. И вот в комнату, где ждали Одри и Чарли, вошел генерал. Столкнись они с ним просто на улице, окажись он даже без формы, они все равно бы поняли, что перед ними военный человек, причем весьма высокого ранга. Казалось, он чрезвычайно рад их приходу, начал говорить лестные слова в адрес их президента, рассказал, что до войны посещал Соединенные Штаты, правда, из-за плотной программы визита не смог нигде побывать. Одри заметила у него на письменном столе фотографию скромной женщины.

— Это моя жена Люси, — сказал генерал. И по тому, как он произнес эти слова, было ясно, что он ее очень любит.

Даже в этот момент им с трудом верилось, что все это происходит наяву и Этот человек дает им аудиенцию. Генерал Роммель говорил о довоенной Германии и восторгался фюрером, похоже, он обожал его не меньше, чем супругу Люси. Чарли записывал слова генерала, из которых явствовало, что он — вояка до мозга костей. Он любил летать, с огромным интересом изучал Африку, хотя успел увидеть еще очень мало. Африканский корпус, заметил он, будет весьма важным и действенным инструментом армии фюрера. Произнеся эту фразу, генерал протянул руку к фотоаппарату Одри. Ее встревожил этот жест.

Отдавая генералу фотоаппарат, она лихорадочно припоминала, нет ли на нем какого-то знака, который мог выдать их. Нет, вроде бы они самым тщательным образом проверили все перед отъездом из Каира. Ни спичечных коробков с наклейкой, ни фирменных бланков каирского отеля, ни ключей от номера, ни, Боже упаси, — английского паспорта Чарли (он спрятал его под коврик, на котором стоял письменный стол) — ничего этого у них с собой не было.

Одри следила, как генерал берет ее фотоаппарат.

— Что-нибудь не так? — спросила она, и сердце у нее бешено ударилось о ребра.

— У меня точно такой же. Только я пользуюсь другими линзами. — Генерал пружинисто повернулся. — Сейчас я вам покажу его.

Двумя быстрыми шагами он пересек комнату, открыл ящик стола и извлек оттуда три фотоаппарата, точно таких же, как у Одри, правда, с другими линзами. Одри спросила, как он ими пользуется. Они поговорили об этом несколько минут: он объяснил, почему пользуется этими линзами и для чего ему нужны три фотоаппарата, а не один. Он увлекался фотографией, и сам с удовольствием позировал, когда Одри навела на него объектив фотоаппарата, в то время как Чарли задавал генералу последние вопросы.

— Вы еще услышите о подвигах Африканского корпуса, друзья мои, — сказал он им на прощание.

— Не сомневаюсь. — Одри одарила его милой, почти искренней улыбкой.

Когда они выходили из отеля, Одри взглянула на Чарли.

Это невероятный успех, и они оба были под сильным впечат