Book: Роковая роль



Роковая роль

Елена Топильская

Роковая роль

Купить книгу "Роковая роль" Топильская Елена

* * *

Все началось с того, что я пришла на работу в форме. Конечно, в Законе «О прокуратуре» написано, что в случае участия прокурорского работника в рассмотрении дел в суде и в иных случаях официального представительства ношение форменного обмундирования обязательно, да только это правило успешно игнорируется, особенно летом, когда форменный китель не спрячешь под верхнюю одежду, и в транспорте все на тебя пялятся, да еще и шуточки отпускают. Вернее, отпускали в беззлобные застойные годы; а в наше смутное время могут и по башке дать, — так просто, от имени народа, за всех людей, похожих на прокуроров.

Хотя иногда и верхняя одежда не спасет; я как-то раз ездила в Авиагородок докладывать коллективу обстоятельства совершения преступления их коллегой.

Естественно, поехала в форме, поскольку это было давно, выглядела я тогда очень молодо, и в партикулярном платье меня всерьез никто не принимал. Успешно доложив дело, я стояла на остановке в ожидании автобуса, никого не трогала, однако ко мне неожиданно прицепился подвыпивший летчик. Под распахнутым плащом он разглядел на мне синее служебное одеяние, и битых полчаса до автобуса терзал меня вопросом: «Нет, ты скажи, почему у тебя пуговицы не по форме?!», даже не давая себе труд предположить, что перед ним не стюардесса.

Наша помощница по уголовно-судебному надзору Лариса Кочетова, заходя по дороге из суда куда-нибудь пообедать, наловчилась китель снимать вместе с пальто, рукав в рукав, и непринужденно сдавать его в гардероб. При этом она всерьез полагает, что оставшись в голубой форменной рубашке и галстуке-»регата», сзади на резиночке, она ничем не напоминает окружающим работника прокуратуры.

А у меня служебная надобность в ношении формы теперь возникает крайне редко, особенно после приобретения достойного делового костюма. Перед Новым годом нам заплатили приличные деньги, со всеми пайковыми и лечебными набралась единовременная сумма, на которую можно было купить не только продукты, но и какую-нибудь вещь. И все мои коллеги поголовно понеслись за мобильными телефонами, поскольку завоевывающие северо-западный рынок операторы сулили всем мобильную связь за сущие гроши. А я, как счастливая обладательница мобильника, подаренного чужестранным женихом, пошла в хороший магазин и прикупила себе рабочую одежду восхитительного цвета бургундского вина. При случае, конечно, в этой одежде можно было бы и в театр сходить, да только случая все не предоставлялось.

Канцелярия просто отпала от моего костюма, когда я в нем явилась на работу. Очень порадовала меня наша новая зональная прокурориха, которая демонстративно не поздоровалась со мной, столкнувшись в коридоре горпрокуратуры; значит, костюмчик производит впечатление.

Друг и коллега Горчаков, комментируя приобретение мною приличной вещи, не преминул язвительно отметить, что некоторые, не будем называть имен, сэкономили на мобильнике, потому что грубо наплевали на требования закона, предъявляемые к государственным служащим, а именно — на то, что госслужащий не имеет права принимать от лиц, не являющихся его близкими родственниками, подарки на сумму, превышающую пять минимальных размеров оплаты труда. «Напиши на меня донос в отдел кадров, — предложила я, нисколько не волнуясь на этот счет. — Напиши; меня уволят, а все мои дела придется расследовать тебе, принципиальный ты наш», — продолжила я, крутясь перед зеркалом, чтобы рассмотреть жакет сзади…

А сегодня поутру, запихав в ребенка бутерброд и вытолкнув его в школу, я вдруг спохватилась, что забыла зашить разошедшийся на юбке шов, и теперь мне не в чем идти на работу. Шов, конечно, тоже разошелся не просто так: третьего дня мы с Зоей, приперевшись на работу ни свет, ни заря, ожидали на лестнице прокурора с ключами от конторы, и коротали время, соревнуясь, кто выше задерет ногу. Победила я, но какой ценой — ценой порвавшейся юбки…

Так что, осознав, что зашить прореху я не успею, а на старой юбке разошлась молния, и еще одна юбка лежит в грязном, а мне предстоит серьезный допрос с участием известного адвоката, я полезла в шкаф за формой.

Шеф, увидев меня, заулыбался. Ему вообще приятно, когда сотрудники приходят на работу в форме; хоть какая-то иллюзия солидного учреждения. За исключением меня, Лешки Горчакова и помпрокурора Кочетовой, теперешний коллектив прокуратуры еще больше похож на детский сад, чем в пору моей молодости. Тогда шеф без улыбки смотреть не мог на молодых сотрудников, воспринимая их, как детей; а нынешних, наверное, он воспринимает не иначе, как внуков, и смотрит с тоской. Такие мальцы, которым больше, чем прокурорский, пристал бы пионерский галстук. Один из этих детей был направлен в суд для поддержания государственного обвинения; пришел к судье, сказав: «я прокурор», а на вопрос, как его зовут, простодушно отрекомендовался: «Петя»… Судьи до сих пор смеются.

Так что старейший сотрудник, да еще и в форме, — для шефа двойная радость.

Он не только заулыбался, но и сказал мне что-то приятное, и я, конечно, сразу размякла. Наш прокурор явно обладает гипнотическими способностями; придя в прокуратуру работать, я наглядно убедилась, что «посмотрит — как рублем подарит» не такое уж преувеличение, вполне реальное свойство обаятельного человека. Настоящему руководителю иначе нельзя. Наш Владимир Иванович умудряется навязать нам самую гнусную работу как большое удовольствие, причем навязать изощренно, так, чтобы мы сами клянчили, а он как бы нехотя уступал. И ведь знаем об этом его качестве, а все равно доверчиво смотрим в рот шефу.

— Мария Сергеевна, — ласково начал он, явно намереваясь сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться, а я даже не напряглась, интуиция моя молчала и не предвещала мне проблем в связи с просьбой шефа.

Впрочем, когда он продолжил, я подумала, что ничего страшного на этот раз нет, подумаешь — посидеть на приеме за Лариску Кочетову.

— Лариса Витальевна к трем часам должна быть в городской прокуратуре, — мягко журчал шеф, отведя меня за локоток к окошку, — а я поеду в администрацию.

А вечерний прием срывать не хочется, зачем нам лишние жалобы? А вы как раз в форме; давненько я вас в кителе не видел. Сидит на вас потрясающе… Просто лицо прокуратуры, приятно глазу…

Я с удовольствием слушала эти льстивые речи, думая о том, что на вторую половину дня у меня ничего особенного не запланировано, а если будет мало народу, я смогу отписать парочку постановлений в кабинете дежурного прокурора.

— Конечно, я бы не стал вас отвлекать, попросил бы Горчакова, но он сегодня выглядит не для приема… А на вас пусть граждане полюбуются…

В полтретьего ко мне зашла Лариска Кочетова. Она положила передо мной журнал приема граждан, куда надлежало записывать имена обратившихся, их адреса и суть обращения, и предложила попить чайку.

— У меня бутерброды есть, а то ты, как всегда, без обеда, — жалостливо сказала она, разглядывая мой заставленный вешдоками кабинет. — Что это у тебя такое в углу? Второй месяц вижу, все хочу спросить, и забываю. — Лариска показала на прислоненную к стене бетонную глыбу с торчащими вверх ржавыми рогами арматуры.

— Вещдок, — пожала я плечами, и Лариска фыркнула.

— Ну, естественно, вещдок, а не абстрактная скульптура. А по какому делу?

Это что, орудие убийства?

— Нет, — отозвалась я, расставляя чашки.

— Изнасилования? — испугалась Лариска.

— Да нет, что ты.

— Неужели ее украли?

— Да нет, это кусок бетонного блока, который упал на рабочего на строительстве жилого дома.

— А зачем он тебе?

— Блок был бракованный, просто кусок бетона, без арматуры. Только из угла торчала железная петля. Когда стропальщики за нее зацепили и стали поднимать блок, угол отломился. А плита упала и раздавила рабочего, от него одна голова осталась.

— Господи, какой кошмар! Ладно, хватит говорить о противном, давай быстро перекусим.

Лариска разложила бутерброды, и мы приступили к трапезе, а я все еще мыслями возвращалась к несчастному случаю на стройке и думала, а есть ли в нашем городе хотя бы один дом, на строительстве которого никто не погиб? Но Лариска постепенно отвлекла меня от грустных мыслей байками про приемы граждан.

На десять нормальных заявителей обязательно приходится пара-тройка больных, и при всем к ним сочувствии сам заболеваешь после такого приема.

— Представляешь, Машка, — увлеклась Кочетова, — на той неделе приходит тетенька, с виду — приличная, и с болью в голосе рассказывает, что от соседей к ней в квартиру стекает серная кислота. По стенам течет, в ванной по трубам. Так она мне мозги запудрила, думаю, чем черт не шутит, мало ли чем соседи сверху занимаются. Я ей говорю — а вы в санэпидстанцию звонили? Она мне — конечно, звонила, снимаю трубку, а из нее тоже серная кислота течет… Ладно еще, тетенька не буйная. Я уж молчу, только киваю. Ты тоже не вздумай в спор вступать, если они бред понесут, мало ли…

— Что — мало ли? — спросила я с набитым ртом. — Ты думаешь, я с сумасшедшими разговаривать не умею?

— Главное, ты им не возражай. А то что-нибудь ляпнешь, что им не понравится, они и в тебя кислотой плеснут.

— Лариска, ну что ты говоришь! Психи же не на каждый прием приходят.

Может, мне попадутся исключительно милые люди.

— Ага, жди. Если на приеме будет давка, тебе к концу работы самый милый человек психом покажется. Я вон в четверг принимала, все идут с заявлениями, как нарочно. Думаю, шеф меня убьет — я целую кучу жалоб напринимала. Ну, язык не поворачивается людей завернуть с их проблемами, как назло, одни старушки — божьи одуванчики, их же не пошлешь, вот и набрала заяв. Без десяти шесть думаю: если еще одна старушка придет, уволюсь к чертовой матери. Открывается дверь, входит мужик средних лет, приятной наружности. А я уже злая, рявкаю — как фамилия? Он говорит, Латковский…

— Что, сам Латковский? — удивилась я.

— А ты что, его знаешь?

— Кто ж не знает Латковского? Его «Сердце в кулаке» на каждом книжном развале лежит. И кино неплохое сняли…

— А ты читала?

— Читала. И смотрела.

— Да-а… А я вот не читала. Ну, сказал, что Латковский, а мне и ни к чему. Я журнал приема открываю, чтобы записать, и дальше его спрашиваю: кем работаете? Он мне робко так говорит: писатель. И в руке бумагу держит, явно заявление. А я зажмурилась и думаю: ага, писатель! Все вы писатели, жалобы писать!..

Я засмеялась.

— А чего он хотел-то?

— Латковский? Да у него квартирные проблемы, ему в суд надо.

— Бедный мужик! Он-то наверняка ждал, что ты у него автограф попросишь.

— Ну да! Сказал «Латковский», и смотрит на меня, как будто он — звезда Голливуда.

— Не звезда Голливуда, конечно, но известный писатель.

— А про что он пишет-то?

— Он пишет триллеры, — сказала я, доедая последний бутерброд.

— Ага, — Лариска скептически прищурилась. — Детективчики кропает? Про то, как следователь с ордером на обыск в кармане отстреливается от мафии?

— Примерно. Откуда ему знать, что ордеров на обыск давно нету? И что следователи не отстреливаются. Но все равно интересно.

— А про что «Сердце в кулаке»?

— Про актрису, за которой охотится таинственный убийца. Причем поначалу доводит ее до сумасшествия, звоня по телефону.

— А у тебя есть?

— Где-то была. Принести?

— Принеси. Ну ладно, я пошла в суд. Значит, ты поняла — с психами не спорь. Давай я чашки помою, заодно в туалет схожу, а то в суде не сходишь.

— А что, в храме правосудия проблемы с уборными?

Лариска обернулась в дверном проеме с чашками в руках.

— Да-а, тебе смешно! Там знаешь, какой туалет? Дырка в полу, как на вокзале. И ведро стояло для слива, поскольку бачка сроду не было. А как начался дачный сезон, ведро уперли…

Вернув помытые чашки и дав мне последние наставления, Лариска унеслась в суд, а я стала собираться на прием. Раньше наши помощники прокурора принимали граждан каждый в своем кабинете; а после ремонта шеф оборудовал комнату для приема, и стало значительно удобнее, граждане уже не бегают по прокуратуре в поисках дежурного прокурора, а дисциплинированно занимают очередь у определенного кабинета. Кроме того, посетители бывают разные, после некоторых остается такое амбре, что кабинет и за два дня не проветришь. Вон к Лариске пришла женщина-беженка, которая призналась, что кочует по вокзалам и не мылась уже полгода. Таких лучше принимать не в своем кабинете.

Подойдя к комнате дежурного прокурора, я с удовлетворением оглядела пустой коридор. На прием никого нет, и я спокойно займусь своими делами. Открыв кабинет, я первым делом выбросила гору окурков, оставшихся с утреннего приема, и убрала отвратительно воняющую пепельницу в шкаф. Горчаков уверяет, что некурящий следователь — это нонсенс, а я искренне не понимаю, как можно находить удовольствие в курении. Лешка изображает сочувствие и говорит, что поскольку я не курю и не пью водку, все самое интересное в жизни проходит мимо меня. Я его успокаиваю тем, что с лихвой компенсирую упущенное, поскольку, общаясь с ним, регулярно дышу табачным дымом и перегаром.

Наведя относительный порядок в своем временном пристанище, я разложила на столе дело о нарушении правил производства строительных работ, и только приготовилась сочинять фабулу постановления о назначении экспертизы, как в дверь кто-то постучал, но так робко, что я понадеялась, что это не псих.

— Войдите, — крикнула я, и дверь тихонько начала приоткрываться.

— Можно? — спросил из-за двери мелодичный женский голос.

— Входите, я же сказала.

Вздохнув, я отложила строительное дело.

Дверь наконец открылась так, что я увидела посетительницу. На ней было трогательное платье в мелкий горошек, которое ей очень шло, и от этого я почему-то сразу прониклась к ней симпатией.

Посетительница бочком прошла к столу и остановилась. Я предложила ей сесть, и уставилась на нее, разглядывая ее лицо. Оно завораживало. Первое впечатление — ничего особенного, простая среднерусская внешность; но отвести от нее глаза было невозможно. Кроме того, я, без сомнений, где-то ее видела. Про себя я порадовалась, что это явно приличная женщина, которая не будет обливаться кислотой; и вопрос у нее наверняка какой-нибудь человеческий… Она так располагала к себе, что мне ужасно захотелось ей помочь.

— Вы — дежурный прокурор? — спросила она. Я кивнула, мучительно вспоминая, где мы с ней могли встречаться.

— Я вас слушаю, — сказала я посетительнице, ободряюще улыбаясь ей.

— Вы, наверное, скажете, что я сошла с ума, и мне надо обратиться к психиатру…

Хорошее начало, подумала я; права была Лариска — самые страшные психи поначалу кажутся очень милыми людьми…

— Меня преследует маньяк, — продолжала посетительница, и тут я вспомнила, где я ее видела: она сыграла главную роль в экранизации триллера Латковского «Сердце в кулаке». Татьяна Климанова, актриса. Не может быть! Но в.жизни она совсем не такая, как на экране. В кино она кажется намного выше, чем на самом деле, и черты лица крупнее… А может, дело в гриме. Надо же, Климанова!

— Помогите мне, пожалуйста, — вдруг взмолилась она, и я увидела у нее на глазах слезы. Надо было ее как-то отвлечь. Я открыла журнал приема и спросила, как ее зовут.

— Климанова Татьяна Викторовна. Работаю в театре драмы и комедии.

Проживаю…

— Расскажите, что случилось.

— Два года назад я развелась с мужем, — начала она, и, увлекаясь рассказом, становилась все спокойнее. — Мы оформили развод как раз накануне съемок… Извините, — спохватилась она — Мой бывший муж — Андрон ЛатковскиЙ. Писатель, знаете?

Я кивнула.

— Когда делали фильм по его книге «Сердце в кулаке», — продолжила посетительница, — он поставил условие, чтобы я играла главную роль.

— Тогда у вас были хорошие отношения? — уточнила я, не веря в такое благородство.

— У нас и сейчас хорошие отношения, — сказала Климанова. — Но тогда мы уже фактически разошлись. Я, конечно, очень переживала наш разрыв, а когда фильм смонтировали и озвучили, я попала в клинику неврозов. Версия для всех — переутомление. А я просто любила Андрона и места себе не находила.

Она надолго замолчала, уставясь в одну точку, а я, воспользовавшись паузой, наблюдала, как меняется ее лицо, становясь мечтательным и страдальческим одновременно. Со стола упала отложенная мной ручка, и Климанова вздрогнула.

— Извините, — снова сказала она. — Но в последнее время меня кто-то преследует.

— Объясните, — попросила я. Пока что она больше сказала про отношения с бывшим мужем, чем про преследования маньяка.

— Я не знаю, как объяснить. Может, я не правильно выразилась. Надоедает, скорее.

Надоедает — это не по адресу, подумала я. Что ж я из нее клещами тащу каждое слово? Дежурные прокуроры так себя не ведут. Задача дежурного прокурора — сделать так, чтобы у прокуратуры было поменьше работы. Если человеку кажется, что его кто-то преследует, а он не может толком объяснить, что происходит, — это в клинику неврозов.



— Знаете, я сейчас живу одна… Квартира огромная, а мне в ней неуютно.

Чудится все время что-то…

— Что именно? — я все-таки не теряла надежды выяснить, что же с ней приключилось.

— Ну… Стуки какие-то… Ходит кто-то над головой…

— А на каком этаже вы живете? — спросила я на всякий случай.

— На последнем. Мне слышно, как по чердаку кто-то ходит…

— Ну, это неудивительно, там рабочие могут ходить, сантехники или кровельщики.

— Да, конечно… Но рабочие не крадутся. Они топают. А эти шаги… Они такие… Как будто кто-то на цыпочках ступает. А кому надо по чердаку ходить на цыпочках?

В этот момент сквозняком прихлопнуло дверь, и моя посетительница вздрогнула так, что и я невольно вздрогнула вместе с ней. Она оглянулась и судорожно вцепилась в стол; и я поняла, что она действительно смертельно напугана. Все-таки она не долечилась в клинике неврозов.

— Татьяна Викторовна, и это все?

— Нет, — еле слышно сказала она. — Еще мне звонят.

— Кто?

— Не знаю. Звонят и молчат.

Она подняла на меня умоляющие глаза.

— Я понимаю, что я глупо выгляжу… Ничего конкретного сказать не могу, но поверьте, когда ночью, в пустой квартире, раздается телефонный звонок и в трубку ничего не говорят, молчат, — это страшно.

— Вам просто звонят? Ничего не требуют, не угрожают?

Она покачала головой.

— Татьяна Викторовна, а от вас никому ничего не нужно? Может быть, вас так пытаются заставить сделать что-то?

— Я ума не приложу, — тихо сказала она.

— Вы имущество не делили с бывшим мужем? Кому принадлежит квартира, в которой вы проживаете?

— Никому, — прошептала она. — Вернее, государству. Это квартира моих родителей, они уже умерли. Квартира неприватизированная. А у Андрона есть жилплощадь.

— Вы ни с кем не судитесь? Никому не должны денег?

— Что вы! Нет!

— Дети у вас есть?

— Нету, — тихо ответила она, опустив голову. Но вдруг подняла ее и умоляюще посмотрела на меня. — Я никому ничего не должна, не представляю, чего можно от меня добиваться… таким способом…

— Татьяна Викторовна, а как в театре? Вы ведь ведущая актриса?

— Ну… Можно и так сказать.

— Может быть, кто-то хочет выжить вас из театра? Или просто подвинуть?

Может, вы кому-то дорогу перешли?

— Да нет же, — сказала она почти с отчаянием. — У нас в театре все очень милые люди. Я всех люблю.

— Но может быть, вас не все любят?

— Может быть, — неожиданно твердо ответила она. — Но такими способами никто из наших действовать не будет. Вы мне поможете? — ее голос дрогнул.

— Татьяна Викторовна… — Я помолчала, потому что мне нечего было ей сказать. — Вынуждена вас огорчить, но прокуратура здесь бессильна. Не исключено, что это звонит кто-нибудь из ваших поклонников. Узнал телефон по справочному, а поговорить с вами не решается, вот и молчит.

— Что же мне делать?

— Поставьте на телефон определитель номера.

— И…что?

— Если выясните, кто звонит… — тут я замолчала. Даже если она выяснит, кто звонит, что дальше? Максимум, что могут сделать прокуратура и милиция, это вызвать нахала и строго с ним поговорить. И отпустить, потому что в нашем уголовном кодексе не предусмотрена ответственность за такие действия. Да что там говорить, даже по административному кодексу его не наказать. — Если выясните, кто звонит, попросите ваших знакомых поговорить с этим человеком.

Пусть ему объяснят, что он ведет себя не правильно.

— И… это все?

— Татьяна Викторовна, к сожалению, все. Наше законодательство не позволяет привлекать к ответственности за такие поступки.

Она опустила голову и стала водить пальцем по горошинкам на подоле платья.

Потом вздохнула и встала.

— Спасибо, что выслушали меня, — промолвила она еле слышно. Я развела руками.

— Я бы и рада помочь вам, но не представляю, как это можно сделать. Может быть, если вы определите, кто звонит, вы и сами разберетесь с этим человеком.

По крайней мере, поймете, что ему нужно.

— Спасибо, — еще раз повторила она, повернулась и вышла из кабинета.

Я стала бесцельно перелистывать журнал приема, а перед глазами у меня стояло миловидное лицо актрисы Климановой. Неужели она и вправду не долечилась?

Одна в пустой квартире, наверняка все время думает о бывшем муже, которого, похоже, до сих пор любит; так действительно можно свихнуться. Но развить эту мысль мне не дали. На этот раз стук в дверь был решительным, не успела я ответить, как в дверь протиснулась крупная дама и объявила, что ей нужно поговорить с дежурным прокурором.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила я. Дама осталась стоять.

— Мне нужно поговорить с дежурным прокурором, — настаивала она.

— Я вас слушаю.

— Я вам должна рассказывать?

— Ну да.

— Хорошо.

Она наконец присела.

— Видите ли, у меня дело государственной важности. У меня по стенам от соседей давно уже течет серная кислота. К этому я уже привыкла, дома хожу в защитном противохимическом костюме и респираторе. Но сегодня утром я выпила стакан кефира и обнаружила, что это не кефир.

— А что? — поинтересовалась я.

— А серная кислота в чистом виде. Хорошо, что я не допила литровую упаковку…


Утром следующего дня ко мне заглянула Лариска, чтобы узнать, как прошел прием.

— Ларис, как я выгляжу? — спросила я, оторвавшись от постановления о назначении экспертизы.

Лариска честно вгляделась в мое утомленное лицо.

— Да не страшнее, чем обычно, — наконец ответила она.

— Я не в этом смысле. Очень молодо или все-таки нет?

— Маша, — осторожно проговорила Кочетова, — это на тебя вчерашний прием так подействовал? Если бы ты молодо выглядела, я бы тебе сказала.

— Спасибо, Ларисочка, — засмеялась я. — Кто мне еще правду скажет? Но я не об этом.

— А о чем? — разочаровалась Лариска.

— Вчера пришла тетенька с серной кислотой…

— А-а, Тороповец у тебя была! Как у нее дела, она еще держится?

— Держится, вчера гады ей в кефир кислоты налили.

Лариска улыбнулась.

— Но я это к чему, — продолжила я, поскольку это меня вчера весьма задело.

— Она пришла и спрашивает — где дежурный прокурор? Я ей предлагаю мне рассказать про свои проблемы; она повздыхала, и согласилась. Рассказала свою леденящую душу историю, а потом спрашивает: ну, а теперь я наконец могу пройти к дежурному прокурору? А я все-таки сидела в форме, между прочим, с майорскими погонами, и выгляжу я, как ты любезно заметила, на свои.

— Не обижайся, — утешила меня Лариска. — Она привыкла ко мне ходить, а других она и за прокуроров не считает. Даже если бы вчера шеф на приеме сидел, она и ему бы что-нибудь ввернула, лишь бы ее до меня допустили. Ну, а еще чего хорошего было?

— Была настоящая артистка. Татьяна Климанова.

— Ну да?! — задохнулась от зависти Лариска. — Ну почему ко мне ходит Тороповец, а к тебе артистки?

— Ну, тебе грех жаловаться, у тебя был писатель Латковский. Между прочим, ее бывший муж.

— Кого? Тороповец? — испугалась Лариска.

— Климановой, естественно.

— А-а. А чего ей надо?

— Ее кто-то преследует. Звонит ночами, ходит над головой.

— Понятно. Привет от мадам Тороповец. Может, их познакомить? А ты мне, кстати, книжку принесла?

— Принесла.

— Отлично, — обрадовалась Лариска. — А то сегодня процесс такой нудный, по недвижимости. Пока свидетелей допрашиваем, я хоть почитаю, а то засну.

Лариска умчалась в суд, а я еще немного поразмышляла над проблемами артистки Климановой. То, что она рассказала, было подозрительно похоже на историю про сердце в кулаке от писателя Латковского. Правда, я книжку читала уже давно, но помню, что героине так же звонили по ночам. Сначала молча, а потом стали говорить какую-то фразу; что-то вроде «тебя никто не любит, ты должна умереть». Если у нее головушка пошаливает, может, после съемок фильма она перестала отличать художественный вымысел от действительности?

Но как следует обдумать проблемы актрисы Климановой мне не дали. Открылась дверь и вошел прокурор. Он задумчиво оглядел мой кабинет, подошел к бетонной глыбе и потрогал ржавую арматуру.

— Как у вас строительное дело, двигается? — спросил он, не отводя глаз от вешдока.

— Назначаю экспертизу, — вздохнула я.

Шеф прекрасно знает, что я ненавижу всякие экономические и технические расследования, старается их мне не поручать, но раз уж я выезжала на место несчастного случая… Да и у Горчакова экономические дела уже в сейф не влезают, он все ноет, что некоторым хорошо — убийства любой дурак расследовать может, а ты попробуй докажи какое-нибудь остроумное хищение!.. Впрочем, он прибедняется. Работай он в банке или на производстве, давно уже был бы крупной шишкой и греб деньги лопатой. Он такие заковыристые хищения разматывал, что меня грызет зависть; но это надо иметь определенный склад ума. До сих пор у нас на следовательских занятиях, которые раз в месяц проводит городская прокуратура, вспоминают его старое дело по хищению коньяка на винзаводе. Тогда сотрудники отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности (вот как давно это было) пришли с материалами грандиозной разработки, но в недоумении: они полгода следили за коньячной мафией, которая не только тырила коньяк с подъездных путей винзавода, но и наладила канал сбыта ворованного коньяка через магазин. Опера вычислили всех, все задокументировали, но дело было не возбудить по одной простой причине — не было ущерба.

При сдаче коньяка на винзавод ни разу не выявили недостачи, хотя «бэхам» доподлинно было известно, что из конкретной цистерны слито и продано ровно пятьсот литров. Они уже и своих ревизоров посылали, не доверяя заводским. Хоть ты тресни — не только количество коньяка соответствовало документации, но и сам коньяк не был разбавлен.

Горчаков думал неделю, после чего предложил операм осмотреть пустую цистерну, когда из нее уже слили коньяк. Скептически ухмыляясь, «бэхи» организовали осмотр, и нашли на дне цистерны кучку презервативов. Ну и что? — спросили они Лешку. Лешка аккуратно собрал презервативы в коробочку и взял тайм-аут еще на неделю. После чего объяснил сотрудникам ОБХСС механизм хищения, и его гипотеза блестяще подтвердилась, когда расхитители были арестованы и во всем сознались, рассчитывая на снисхождение.

Оказалось, что после того, как из цистерны сливали коньяк, предназначавшийся на «левую» продажу, трудолюбивые проводники наполняли водой ровно двести пятьдесят презервативов, в каждый влезало по два литра.

Закручивали их, как воздушные шарики, и бросали в цистерну. На заводе ревизоры брали из цистерны пробы коньяка и удостоверяли его полное соответствие ГОСТу; а потом коньяк сливался в емкости винзавода. Поскольку слив происходил под давлением, презервативы лопались, вода смешивалась с коньяком, и по количеству коньяка у ревизоров претензий тоже не возникало. Я потом долго колола Лешку, как он догадался. Он отвечал, что для начала сосчитал презервативы, а потом сопоставил их количество с литражом похищенного коньяка. Не зря же презервативы в цистерне валялись, объяснял он ход своих мыслей.

— О чем задумались? — меланхолически поинтересовался шеф, поглаживая ржавую арматуру вещдока.

— Об успехах коллег, — честно призналась я, мучаясь при мысли о своей однобокости. Шеф как будто прочитал мои мысли.

— Завидуете Горчакову, что он хозяйственные дела щелкает, как орешки? Не завидуйте, каждому свое. Помните, что Козьма Прутков говорил: «Специалист подобен флюсу». В том смысле, что односторонний. Ваша специфика — насильственные преступления, вот и занимайтесь ими. Закончите свое строительное дело, больше вам хозяйственных давать не буду. Да, я чего зашел-то? Эту дуру, — он опять погладил ржавые рога, — унесите в камеру вещдоков. Завтра проверка из городской приедет. А у нас такой бардак в кабинетах.

— Владимир Иванович, как же я ее утащу? — взмолилась я. — Мне с трудом ее сюда четыре человека приперли, ее же не подвинуть.

— Попросите Горчакова, — пожал плечами шеф, — милицейские следователи с делами придут, я их тоже пришлю помочь. Некрасиво. У Горчакова вон тоже гитара стоит. Спрашиваю, что это, — врет, что вещдок. Мне бы хоть не врал, я все ваши вещдоки наперечет знаю.

Я отвела глаза. Горчаков действительно решил на старости лет научиться играть на гитаре и пристроился к тому же учителю, которого посещает мой сын.

Гитару на день варенья подарила ему наша завканцелярией Зоя, в знак преданной любви. Домой он ее притащить не может, не вызвав жениного пристрастного допроса, вот и хранит инструмент в кабинете, оправдываясь тем, что это вещдок.

Довод беспроигрышный, вещественным доказательством может быть все, что угодно.

— Давайте-ка прямо сейчас организуем, — шеф не дал мне расслабиться. — Позовите Алексея Евгеньевича, Зоя откроет камеру вещдоков, сразу и оттащим.

Вздохнув, я стукнула в стену. В соседнем кабинете послышалась возня, звук шагов, — наверняка Зойка вспорхнула с колен своего ненаглядного следователя Горчакова и прикинулась исполняющей служебные обязанности. Потом хлопнула его дверь, и в дверном проеме моего кабинета показалась круглая физиономия Лешки.

После того, как я с ним провела серию воспитательных лекций на тему «Как соблюдать конспирацию, крутя романы на работе», он не выходит из своего кабинета, не удостоверившись, что щеки не испачканы помадой, а рубашка заправлена в штаны.

При мыслях о бурной личной жизни своего друга и коллеги я тихонько вздохнула. Мне, может, тоже хочется любви и ласки; и, смею надеяться, я — не последний человек на этой земле, который любви достоин. Однако ситуация такова, что мы выбираем, и нас выбирают, и это часто не совпадает. Я знаю как минимум двоих человек, чье счастье я могла бы составить; фокус в том, что они, прекрасные физически и духовно люди, — отнюдь не герои моего романа.

Единственный человек, с которым я бы хотела прожить остаток жизни, ведет себя кое-как и, похоже, ждет, пока я брошусь ему на шею со словами «Вернись, я все прощу». А мне хочется, чтобы это он бросился на колени с теми же словами. А организовывать кофе в коечку, говоря образно, мне уже надоело.

Вот и сидим со своими амбициями в обнимку, я и судебно-медицинский эксперт Стеценко. Ведь отчетливо понимаю, что люблю только его, и кроме него, мне никто не нужен, а злость на его непонятливость мешает сделать то, что нужно бы сделать в данной ситуации. А что ему мешает — одному Богу известно. Скорее всего, привычка к существованию по инерции: жизнь такая напряженная, что некогда оглянуться, и подсознательно верится в то, что все само собой устроится. Эх!..

Под чутким руководством шефа Горчаков подошел к бетонной глыбе и оценил фронт работ. Попытался покачать глыбу за арматурные рога, но потерпел неудачу и удивился. Потянул за арматурину сильнее, глыба и не подумала шевельнуться.

Горчаков разозлился и напрягся. Лучше бы он этого не делал. Рванув изо всех сил на себя железный прут, торчащий из глыбы, он неожиданно сдвинул ее с места, но поскользнулся и повис на арматурине. Вот этого глыба уже не выдержала. Она медленно перевалилась со своей точки опоры, а дальше мы с шефом, раскрыв рты, наблюдали, как ноги Горчакова взлетели к окну, и он со всего размаху шмякнулся на пол, а на него неторопливо улеглась бетонная глыба. Самое интересное, что заорал Лешка не сразу. По-моему, первой заорала я…

Глыбу с Горчакова удалось снять усилиями троих милицейских следователей.

Когда его извлекли из-под рокового куска плиты, уже второй раз замеченного в членовредительстве, орать он уже не мог и только хрипел. Нога явно была сломана, что подтвердила приехавшая «скорая». Горчакова погрузили на носилки и увезли. Заливавшаяся слезами Зоя была выделена в сопровождение; шеф, судя по жалкому выражению лица и прерывистым вздохам, явно чувствовал себя убийцей. Он так и стоял возле моего окошка, наблюдая за отъездом «скорой помощи», и барабанил пальцами по подоконнику. А потом присел напротив меня, и мы обменялись взглядами, которые могли значить только одно: все дела следователя Горчакова отныне переходят в мое производство. Сейф, набитый «экономикой», теперь весь в моем распоряжении; и как только этот факт отпечатался в моем сознании, мне немедленно захотелось если не повеситься, то по крайней мере уволиться.

Повздыхав и побарабанив пальцами по столу, шеф тяжело поднялся и вышел, так и не сказав ни слова. А что было говорить? Ну хорошо, дела на прекращение Лешка, возможно, отпишет сам, когда придет в себя. Привезу ему все хозяйство в больницу. А живые дела? По которым надо активно допрашивать, назначать экспертизы и ездить в тюрьму? Я со своим-то валом еле справляюсь, а если на меня навесить еще и чужие долги… Это надо про себя забыть вообще, а ведь у меня несовершеннолетний бэби в переходном возрасте, за которым глаз да глаз. Да еще у него день рождения на этой неделе…

Притащившись вечером домой не в лучшем настроении, я ни о чем не могла думать, кроме как о совмещении двойной следственной нагрузки с предстоящим днем рождения моего сыночка, поскольку он уже намекал мне, что хочет пригласить ни больше, ни меньше — полкласса, именно этой числовой категорией он оперировал.



То есть к задаче поиска подарка на взыскательный вкус продвинутого шестиклассника, да еще и в денежных рамках следовательской зарплаты, добавилась задача организации празднества. Праздновать Хрюндик собирался дома, и на мой вопрос, что от меня требуется, немного помялся.

— Ма, у меня, собственно, две проблемы.

— Ну-ка, ну-ка.

Ребенок потупился.

— Ну-у.. В общем: куда деть тебя и мебель.

Я развеселилась.

— Со мной-то попроще, а вот с мебелью…

— Нельзя ее вынести на лестницу?

Я развеселилась еще больше.

— Ну, спасибо, что не на помойку. Может, просто к стене сдвинем?

— Ну, давай к стене, — покладисто согласился ребенок. — А ты, перед тем, как уходить, нам приготовь бутерброды, большой торт, и вазы убери.

— Боишься, что разобьете? — спросила я, вспомнив рассказ горчаковской жены про день рождения старшей дочери: «пришли старшеклассники, лицом и статью — вылитые питекантропы, устроили пляски и кирпичными задами все ручки с мебели посшибали»…

— На всякий случай лучше убрать, — озабоченно пояснил ребенок. — Да, и еще: деньги в доме есть?

— Немножко есть, а что?

— Лучше тоже убери.

— Что, не доверяешь друзьям? — удивилась я.

— На всякий случай, от греха подальше, — веско сказал Хрюндик, и я в который раз подивилась, как я по-детски безалаберна, и как он по-взрослому предусмотрителен.

— Ладно, пуся моя, все сделаю. Стол накрою, вазы приберу, деньги спрячу, а сама отвалю, — заверила я свое ненаглядное чадо. Хоть по телефону он уже басит, на вид — дитя дитем. — Скажи-ка мне, моя птичка, а девочки будут?

— Конечно.

Но мне этого было мало, хотелось развить тему.

— А будет девочка, которая тебе нравится?

— Такой девочки нет, — сказал сыночек, как отрезал.

Оснований сомневаться в его искренности у меня не было, но отсутствие у него интереса к женщинам меня беспокоило. Разведопрос продолжился.

— Тебе что, никто не нравится? — пристала я к нему, как банный лист.

— Никто.

— У вас что, в классе нет интересных девочек? Симпатичных, умненьких, с изюминкой? — мне, конечно, хотелось верить, что избранница моего сына, если уж мне суждено терпеть какую-то избранницу, будет именно такой. Как минимум, симпатичной, и с изюминкой.

— Почему, есть, — пожал плечами мой отпрыск. — Только мне никто не нравится.

— Неужели ты еще ни в кого не влюблялся? — поразилась я. Сколько себя помню, влюбленность была моим хроническим состоянием, с пяти лет начиная.

Сын снисходительно посмотрел на меня.

— Мне просто жалко тратить на это время, — пояснил он, и я рассмеялась.

— Хрюшечка моя, «это», если придет, тебя не спросит. «Это» всегда происходит помимо твоей воли, ты просто в один прекрасный момент поймешь, что влюбился, и все. Хочешь ты, или не хочешь тратить время.

— Да? — расстроился бэби.

— Да, — подтвердила я на основании своего многолетнего опыта, и вдруг вспомнила актрису Климанову. Она жила с мужем, любила его. Муж от нее ушел.

Наверняка было так, а не иначе, поскольку она его до сих пор любит, мучается без него, и при таких условиях сама от него не ушла бы. Вроде бы надо забыть Латковского, а не получается, аж в клинику неврозов попала. О разводе с Латковским она говорила, как о факте, который уже нельзя изменить, но сердце отказывалось этот факт признавать.

Разговор о любви продолжался в течение всего вечера. Мой пытливый следовательский ум отказывался совместить стремление ребенка модно подстричься (он обычно выбирает себе прическу по каталогу, чем изводит вечно торопящихся куаферш) и модно одеться (модно — это «грязные» джинсы, кеды, какие Курт Кобейн имел обыкновение покупать на распродажах, и футболки на три размера больше, чем надо) с отсутствием в природе девочки, ради которой все это делается. Спать я легла, разбередив себе душу воспоминаниями о мальчиках, по которым страдала с первого по десятый класс. Хотя, по правде-то, со второго класса до окончания школы привязанности мои не менялись: в течение учебного года я страдала по однокласснику, а в летние каникулы — по мальчику с дачи. Как-то они оба умещались в моем сердце, каждый в свой сезон. А пока отношения не выходят за рамки платонических, хранить верность достаточно легко.

А с утра, собираясь на работу, я предусмотрительно выпила двадцать капель валокордина, поскольку мне предстояло заглянуть в Лешкин сейф и определиться, что из находящегося там — срочно, что очень срочно, а что и вообще ждать не может. И работать, работать, работать. Вот и отпал сам собой вопрос, где я буду мыкаться в выходной, пока у ребенка идет гульбище; приду-ка я на работу и займусь делами.

Зоя с красным опухшим от слез лицом уже дежурила в Лешкином кабинете, позвякивая ключами от сейфа. Я заглянула туда, и мы вместе стали метать на стол дела, делишки и бумажки в виде жалоб граждан. При этом Зоя в первую очередь смотрела на сроки по делам и жалобам, а я на фабулы. Разметав все на кучки, я поняла, что надо везти все это добро к Лешке в больницу, чтобы он дал ценные указания, что с добром делать.

— Зоя, тебе придется мне помогать, — сказала я, и наша Джульетта вся засветилась. Конечно, со мной появляться в больнице безопаснее: а вдруг жена нагрянет, а мы тут по вполне пристойному поводу.

Выклянчив у шефа машину, мы с Зоей погрузили все Лешкино богатство в две сумки и отправились навещать болезного. Зоя всю дорогу причитала, как Лешенька страдает, как болит его ножка, как не хватает ему в больнице полноценного питания, а я машинально поддакивала, погруженная в свои мысли.

Наконец мы прибыли. Лифт, естественно, не работал, травматологическое отделение, естественно, находилось на седьмом этаже, и мы с Зоей, две неюные газели, поволокли битком набитые макулатурой сумки на верхотуру. Зоя по пути причитала вслух, особенно по поводу того, что мы забыли заехать на рынок и прикупить Горчакову дополнительной жратвы. А я тащилась молча — берегла дыхание, и мрачно думала, кто виноват в моей собачьей жизни. Вышла бы я замуж за итальянца Пьетро, — валялась бы сейчас на пляже в солнечной Италии и в гробу видала просроченную жалобу гражданки Чернобыльской А.С. В итоге моих раздумий, по мере приближения к седьмому этажу, виноватым во всем как-то непринужденно оказался Горчаков, и, когда мы вползли в палату, я даже не поздоровалась с ним.

Не говоря уж о том, чтобы поинтересоваться его здоровьем.

Впрочем, мою свинячью невежливость с лихвой компенсировала Зоя, бросившись на Горчакова и припав к его груди, прямо как Аксинья к любовнику на берегах тихого Дона. Горчаков при этом закрыл глаза и издал такой сладострастный стон, что камень бы затрепетал. Я же скрипнула зубами и отвернулась; сил не было наблюдать этот производственный адюльтер, и с грохотом бросив сумку с делами прямо под кровать страждущего, вышла из палаты переждать самые эротические моменты, а заодно покараулить на предмет возможного приближения Ленки Горчаковой.

Немало времени прошло, пока из палаты высунулась Зоя и смущенно пригласила меня присоединиться к ним. За время, деликатно предоставленное мною этой пылкой парочке, я успела прочитать все анатомические и просветительские плакаты, украшающие коридор травматологии, и наизусть выучить средства профилактики остеопороза. Почему-то знакомство с проблемами лиц, страдающих от остеопороза, не улучшило моего настроения. В палату я вошла с таким выражением лица, что Лешка пискнул и дернул прицепленной к противовесу ногой.

— Не дергайся, — сказала я с металлом в голосе, — все равно ты в беспомощном состоянии.

— Не бери грех на душу, Маша, — поспешно проблеял пострадавший, — это же отягчающее обстоятельство.

— Больно надо об тебя руки пачкать, — я присела на край кровати. — Давай лучше рассортировывай свое хозяйство.

Лешка покорно взялся за работу. Прерываясь только для того, чтобы прожевать и глотнуть кусок очередного деликатеса, заботливо подсунутого Зоей, он довольно быстро и толково распределил, что нужно сделать в первую очередь и что может немного потерпеть, и написал подробные планы расследований, чего не делал, наверное, со времен нашей стажерской юности.

Вообще-то план расследования — штука, безусловно, нужная, и очень помогает в работе. Но я не знаю следователя, который любил бы составлять эти планы, и более того — который бы хоть раз в жизни составил такой план по собственной воле, а не в связи с приездом зонального прокурора. Видимо, здесь кроется какой-то секрет, связанный с психофизиологическими особенностями следователей.

Можно предположить, что если бы составление плана расследования категорически запрещалось руководством и каралось лишением квартальной премии с понижением в классном чине, то следователи поголовно занимались бы исключительно планированием, запираясь в кабинетах от начальства и тщательно пряча составленные планы в нижних отделениях сейфов, где обыкновенно хранятся пустые бутылки и заныканные с обысков ножи.

Суровым взглядом я контролировала процесс сортировки творческого наследия Горчакова А.Е. и, в частности, пресекла его попытки подсунуть мне пару прекращенных, но неотписанных дел.

— Отпишешь сам, — жестко сказала я, и Горчаков покорно сложил эти дела в свою кучку, а на меня посмотрел так жалобно, что я устыдилась. В конце концов, это мой вещдок лишил Лешку трудоспособности на неопределенное время.

Дела, которые мне предстояло заканчивать за немощного коллегу, я сложила в одну из сумок, а в другую поместила то, что Горчаков был в состоянии оформить сам, — то есть дела на прекращение, по которым требовалось вынести соответствующее постановление и уведомить о принятом решении заинтересованных лиц, а также два материала по заявлениям о совершенных преступлениях, без всякой перспективы на возбуждение. Тут же я вспомнила скабрезную шутку Горчакова по поводу претензий уголовного розыска. Несколько лет назад на координационном совещании по борьбе с сексуальными преступлениями один из оперативников с обидой заявил: «Да-а, а чего мы направляем в прокуратуру развратные действия, а прокуратура их не возбуждает!» (в переводе с уголовно-правового на общечеловеческий язык это означает, что уголовный розыск направляет в прокуратуру материалы по заявлениям о совершении развратных действий в отношении малолетних, а прокуратура не находит в материалах состава преступления или достаточных доказательств и отказывает в возбуждении уголовных дел). Горчаков отпарировал в том смысле, что их развратные действия нас не возбуждают.

На кровати сиротливо осталась лежать рукописная бумажка с сопроводительной из Генеральной прокуратуры. В свои бумаги Лешка ее не положил, и я тоже не спешила хапнуть ее себе.

— Что это? — сурово спросила я, кивая на бумажку, но в руки ее предусмотрительно не беря.

— Это жалоба с контролем из Генеральной, — хором ответили Зоя и Горчаков.

— Вижу, не слепая, — отрезала я. — Ты что, предлагаешь мне ее отписывать?

Лешка помолчал, то ли не желая отвечать, то ли раздумывая, а я пока пробежала глазами текст сопроводительной, подписанной прокурором из Генеральной: «прошу тщательно проверить доводы, изложенные заявителем в жалобе, обратив особое внимание на установление обстоятельств происшествия с участием гр-ки Чернобыльской А. С.».

— Про что хоть жалоба? — уточнила я.

— А ты почитай, — ехидно предложил Лешка.

Я взяла жалобу в руки и, с трудом продираясь сквозь корявый почерк, выяснила, что некий гражданин живописал, как он наблюдал душераздирающее происшествие: на территории давно остановленного завода двое милиционеров в форме на тракторе «Кировец» закатывали в песок труп убитого сторожа.

— Что это?! — в ужасе я подняла глаза на Лешку. — Какой трактор «Кировец»?! Какие милиционеры в форме? Это бред сумасшедшего!

— Маша, самое смешное, что все так и было. — Лешка хихикнул.

— Что?! Милиционеры на тракторе «Кировец», скрывающие труп?

— Да, именно так и было. Два пьяных мента на территории завода баловались, трактор завели и нечаянно сбили сторожа. Испугались, закопали его в песок и стали поверх кататься на тракторе, песок разравнивать. А дедок старенький случайно увидел, как они труп закапывают, и вообразил банду. Написал сразу в Генеральную, решив, что сюда бесполезно, все равно концы в воду, одна шайка-лейка.

Я поежилась.

— И что?

— Ничего, к тому моменту, когда жалобу нам из Москвы переслали, я уже им вменил автотранспортное преступление. Они просто, пьянющие, там же и заснули, в «Кировце». Рабочие их нашли поутру, а из песка рука торчит, так и сторожа раскопали. Там типичная автотравма. Арестовывать не стал, пусть до суда погуляют. Шеф позавчера утвердил обвинительное.

Я повертела в руках жалобу. Что-то в моих мозгах не сходилось.

— Леша, а при чем тут гражданка Чернобыльская А.С.?

Лешка рассмеялся.

— А-а! Это в Генеральной так жалобы читают. Дедок написал, что увиденное его так взволновало, так взволновало, что он так не переживал со времен происшествия, связанного с Чернобыльской АЭС. Только в силу малограмотности он аббревиатуру АЭС изобразил, как слышал: А точка С точка. А в Генеральной решили, что он еще какую-то мадам Чернобыльскую приплел. Вот и прислали — мол, проверьте, может, и ее туда же закопали.

— Совсем уже!

Я повертела пальцем у виска и кинула жалобу в свою сумку.

— Я деду-то ответил, а в Генеральную так и не собрался. Только жалобу достану и начну писать, меня такой смех разбирает!..

— Ладно, я им сама с удовольствием отвечу. — Меня тоже начал разбирать смех при мысли о том, что я им напишу про гражданку Чернобыльскую.

После дележа корочек с делами сердце мое смягчилось, я стала проявлять к Горчакову участие, и он тут же закапризничал. Только что ржал, как жеребец, а тут привалился к подушке и заохал. Вошла медсестра, еще из-за двери нас ненавидя, — это было крупными буквами написано на ее ухоженном лице, и вкатила Горчакову какой-то укол, Лешка чуть не заплакал, — видимо, рука у девушки была тяжелой. А нам с Зоей она недвусмысленно дала понять, что мы засиделись. На сумки медсестра кинула взгляд бдительного человека, подозревающего нас как минимум в терроризме, но сдержалась и не стала уничтожать нас на месте, только выразительно вздохнула и вышла.

Мы попрощались с болезным, и я первой вышла из палаты, волоча сумку с делами. Зоя догнала меня через пять минут у сестринского поста, где мизантропка в белом халате раскладывала таблетки. Нас она смерила презрительным взглядом и что-то сказала сквозь зубы другой медсестре. Мы благополучно миновали вражескую засаду, и Зоя страдальчески спросила меня:

— Маш, почему она волком смотрит? Что мы ей сделали?

— Зоечка, скажи спасибо, что она еще не хамит при этом. А просто смотрит.

— Она так смотрит, что лучше бы хамила. Нет, но она все-таки с людьми работает, как же так можно! — разорялась Зоя, но я ее осадила:

— Дорогая моя, ты никогда со стороны на себя не смотрела, когда ты с гражданами разговариваешь?

— А что такое? — Зоя, видимо, секунду поколебалась, какое выражение лица сделать, окрыситься, как та медсестра, или продемонстрировать недоумение ангела, сошедшего с небес.

— А то. Ты на всех посетителей смотришь точно так же. Люди с нестабильной нервной системой выходят из нашей канцелярии больными.

— Знаешь что, Маша! — Зоя все-таки окрысилась и перешла в наступление. — Я что, им всем должна улыбаться? Я не для них там сижу.

— А для кого?

— Как для кого? Для вас. Чтобы обеспечить бесперебойную работу прокуратуры.

— А кому она нужна — бесперебойная работа прокуратуры? — иногда я умею быть очень душной.

Зоя растерялась.

— Кому? — нерешительно спросила она.

— Тем самым гражданам. Для многих вообще приход в прокуратуру — стресс. А если их еще там встречают, как врагов народа…

— А что ж я им должна, хлеб-соль и ковровую дорожку?..

— Не хлеб-соль, а простое человеческое участие.

— Знаешь что, Маша!

— Знаю, — устало сказала я. — Иногда мне тоже хочется треснуть какого-нибудь свидетеля. Просто иногда полезно представлять самого себя на месте просителя.

Зоя призадумалась. Все равно она не будет сдувать пылинки с каждого забредшего в прокуратуру, но хоть, может, перестанет сквозь зубы с ними разговаривать.

Всю обратную дорогу она дулась, считая себя незаслуженно оскорбленной, и главное — из-за кого? Из-за каких-то посторонних посетителей, никому не родных людей. А я и не настаивала на продолжении светской беседы. Настроение было поганым, опять я вспомнила про своего зарубежного поклонника, полицейского из Сицилии, и расстроилась. Вспомнила, как он мне рассказывал про свое родное Палермо, стоящее на берегу Золотой раковины — так называется залив, по-итальянски Конка д'Оро. А главная площадь Палермо называется Театр Солнца. А на побережье — бело-золотой песок, который нежно омывает прозрачнейшая морская вода… Но все это пустяки по сравнению с серыми глазами самого Пьетро, взгляд которых нежно омывал меня… А его мужественная фигура!… А его сильные руки! А его благородное сердце!..

A… А Стеценко пусть вскрывает свои трупы, с глаз долой — из сердца вон.

Я очнулась только, когда мы подъехали к прокуратуре. Около дверей стоял милицейский УАЗик, за рулем дремал водитель. Мне это сразу не понравилось. Чай, не в Палермо.

На лестнице курил посланец убойного отдела. Увидев меня, он затянулся в последний раз и выкинул окурок в урну. Менее опытный следователь мог бы поколебаться в толковании этих движений, но только не я.

— Труп? — спросила я безнадежным голосом.

Посланец только кивнул головой. Выбора у него не было. До полного выздоровления Горчакова мне придется не только расследовать его дела, но и дежурить цо району каждый день. По-моему, Зоя почувствовала себя отомщенной.

— Я только за дежурной папкой к себе забегу…

Опер пожал плечами и достал из пачки новую сигарету. Зоя, не оборачиваясь, — видимо, чтобы скрыть от меня ликующее выражение лица, заторопилась в канцелярию, а я лихорадочно открыла дверь своего кабинета, швырнула в угол сумку с Лепленными делами, схватила со стола дежурную папку и понеслась к лестнице. При моем появлении опер вздохнул, загасил недокуренную сигарету и стал спускаться по ступенькам, а я поспешала за ним, пытаясь на ходу выяснить, что за происшествие меня ждет.

То, что я сначала побежала за дежурной папкой, и только потом стала выяснять, что приключилось на территории района, указывало на то, как я устала, поскольку налицо было пренебрежение основной заповедью следователя: никогда не следует приступать к работе, не выяснив, нельзя ли ее на кого-нибудь спихнуть.

По молодости лет я несколько раз так накалывалась, приезжая на происшествие и с разбегу начиная строчить протокол осмотра трупа или допроса клиента, а на третьем часу работы вдруг выяснялось, что клиент несовершеннолетний, и, соответственно, подследственность не моя, или что труп некриминальный. А следственное время дорого…

Опер был молоденький, я знала его плохо, да еще он явно был неразговорчивым, так что суть происшествия мне удалось выяснить уже практически на месте происшествия. Мы вошли в парадную старого дома и стали подниматься по лестнице, когда оперативник осчастливил меня информацией, что труп без видимых повреждений.

— А чей труп-то? — спросила я, запыхавшись от прыганья через ступеньку.

Правда, непонятно, куда мы так торопились, если учесть, что в прокуратуре опер ждал меня два часа.

— Женщина, — лаконично ответил мой сопровождающий, — хозяйка квартиры.

— А медика вызвали? — поинтересовалась я, — Медика вызвали, — нехотя пояснил он. — Медик приехал, сказал, что следователя нет, развернулся и уехал. Они без следователя не работают.

— Понятно, — пробормотала я. — Доктор Трепетун. Ну и хорошо, что он уехал, а то с ним все равно каши не сваришь.

— А второй доктор в Колпино на убийство уехал, сказали, до утра его не будет, — порадовал меня оперативник. — Вот квартира.

Из дверей квартиры высовывался участковый.

— Ну наконец-то, — нервно сказал он. За ним маячила щегольская фуражка начальника РУВД, и сердце мое екнуло. То, что мне удалось вызнать у сотрудника убойного отдела, а именно: труп в своей квартире, без видимых повреждений, — с большой перспективой тянуло на то, что мы не усмотрим никакого криминала и поручим оформление трупа участковому, а сами отбудем по своим делам.

Присутствие такого крупного руководителя на месте обнаружения трупа наводило на мысли о неординарности происшествия. Поскольку труп был один, а не целая куча, и ничто не указывало на какой-нибудь неординарный способ убийства, напрашивался вывод о неординарности личности покойной дамы. А вот это уже обещало различные осложнения.

— А кто труп-то? — довольно неудачно сформулировала я свой запоздалый интерес.

— Известная артистка, — подал голос из-за спины участкового начальник РУВД. — Лауреат премий. Климанова какая-то, нам уже главк всю плешь проел.

Отпихнув участкового, я протиснулась в квартиру, оглядела начальников, заполонивших просторные помещения, и неожиданно для себя заорала благим матом:

— А ну-ка вон все отсюда! Вон! Какого черта вы тут следы затаптываете?! — и сама поразилась сварливости своего голоса. Прямо карга какая-то.

В квартире воцарилась тишина, и стало слышно, как на улице зазвенел трамвай. Откуда-то слева донесся начальственный голос, интересующийся у подчиненного, кто я такая. Подчиненный что-то приглушенно ответил, по интонации было понятно — руководителю объяснили, что есть тут припадочная из прокуратуры, с которой лучше не связываться. После продолжительной паузы все присутствующие медленно, стараясь не смотреть в мою сторону, потянулись к выходу. Один из представителей главка, проходя мимо меня, открыл было рот, но наш начальник РУВД дернул его за руку и быстро отвел на лестничную площадку.

Через три минуты в квартире остались неразговорчивый опер из нашего убойного отдела и еще молодой крепыш с восторженным лицом. С улицы было слышно, как разъезжаются начальственные кабриолеты. Крепыш, держа под мышкой папочку, подошел ко мне и вытянулся во фрунт.

— Это вы Мария Сергеевна? — спросил он почтительно. Я кивнула, и его лицо осветилось улыбкой. — Как вы классно очистили место происшествия! Я вас зауважал. Я оперуполномоченный с «земли», Петр Валентинович Козлов. Вам можно просто Петр.

Я кивнула, подтверждая знакомство. Петр Валентинович жонглерским движением перебросил папочку из одной подмышки в другую и протянул мне свою широкую лапу. Я про себя хмыкнула, но руку ему пожала. Ладно опер; руководители государства, и те не знают, что женщина должна подать руку первой, а если она не проявляет инициативы, то с ней принудительно за руку здороваться не нужно.

После рукопожатия крепыш аж задохнулся от восторга. Надо было срочно приводить его в чувство.

— Петр Валентинович, — сказала я, — показывайте объект.

Петр Валентинович, не переставая ежесекундно оглядываться и широко улыбаться, повел меня по квартире. До поры, до времени игнорируя кухню, ванную и прочие места общего пользования, я настойчиво направляла Петра Валентиновича к месту нахождения трупа. Открыв двери в комнату, Петр Валентинович сделал широкий гостеприимный жест, как радушный хозяин приглашает гостей к столу.

Я остановилась на пороге, оглядывая обстановку. Комната большая, метров тридцать, наверное; высокие потолки, огромные окна, сквозь которые льется солнечный свет. Красивые, но мрачноватые обои; старомодная обстановка. На стенах — картины: пара пейзажей, женская головка, натюрморт. В углу ниша, где удобно уместилась старинная кровать. Она не застелена, но поверх постельного белья небрежно брошено красное шелковое одеяло. Ковров на полу нет, паркет дивного каштанового тона, блестящий, ухоженный. Возле кровати на полу лежит труп хозяйки — ничком, с неловко подвернутыми руками. На трупе короткий шелковый халат в крупных цветах, голые ноги слегка согнуты в коленях, одна изящная домашняя туфелька с пушистым помпоном надета на ножку, вторая лежит рядом.

За окном мелькнул какой-то блик, — наверное, пронеслась птица, и вся эта сцена вдруг показалась мне кадром из кинофильма, — не правдоподобно красивая, словно специально срежиссированная так, чтобы смерть не вызывала у зрителя отвращения. А только завораживала и приковывала взгляд. Но от этой красивости и нарочитости все, наоборот, представилось слишком мерзким. Я обошла труп, присела на корточки и заглянула в повернутое вбок лицо мертвой артистки Климановой.

Да, несомненно, это была та женщина, которая приходила ко мне на прием.

Только у меня она была практически без косметики, или, может, подкрашенная так умело, что выглядела вполне естественно. А это мертвое лицо поражало обилием грима. Наверное, так выглядят актеры перед выходом на сцену.

Приблизившись к телу, я увидела на полу, у самых пальцев, несколько пустых упаковок от лекарств. Перевернув кончиком ногтя одну из упаковок, я прочитала название лекарства — димедрол. Снотворное. Но принимая такое количество сразу, можно было преследовать только одну цель — уснуть навсегда. Не поднимаясь, я посмотрела в сторону терпеливо ожидающего у двери Петра Валентиновича, и он, поймав мой взгляд, показал глазами в сторону туалетного столика. Я выпрямилась и сделала шаг туда. На столике, перед высоким и явно старинным зеркалом, лежал листок бумаги. На нем были написаны две строчки: «Меня никто не любит, я должна умереть». Я оглянулась на оперативника. Петр Валентинович тут же подался в мою сторону, но спохватился и спросил:

— А сюда можно входить? Я не наслежу?

Я вздохнула.

— Петр Валентинович, а сколько народу до вас сюда входило?

Оперативник возвел глаза в потолок и старательно сосчитал в уме.

— Семь человек.

— Заходите смело. Здесь на полу уже нечего искать. А кстати, где криминалист?

— А надо?

— Не помешает, — я снова вздохнула. Типичное самоубийство, даже с предсмертной запиской.

Ступая на цыпочках, подошел Петр Валентинович и раскрыл свою папку.

— Я в прихожей нашел квитанции на оплату телефона…

— И что?

— Она же одна жила, значит, сама их заполняла..

Я заглянула в папку, а потом перевела взгляд на записку. Да, похоже, рука одна. Молодец, Петр Валентинович.

— Криминалиста-то вызывать? — молодец переминался с ноги на ногу.

— Петр Валентинович, вы сколько работаете?

Я снова присела на корточки перед трупом. Петр Валентинович шумно засопел у меня за спиной.

— Три месяца, — наконец признался он.

— Ну и как?

— Классно!

Я обернулась и всмотрелась в его восторженное лицо снизу вверх. Он мне чем-то напоминал бобренка: широкое доброе лицо, круглые глаза, волосы ежиком, деловитость в облике; производил впечатление неиспорченного человека. Я, наверное, в первые годы работы в прокуратуре была такой же смешной. Радовалась каждому происшествию, на дежурствах доводила до белого каления экспертов своим нытьем — «скорей бы что-нибудь случилось!..»

— Будем осматривать, Петр Валентинович, — вымолвила я, и опер весь засветился. Конечно, в первые месяцы работы сколько-нибудь серьезное происшествие, труп известной артистки, и на тебе — обернувшийся банальным самоубийством. Он с грустью ожидал, что на этом все и закончится, но, видимо, моя интонация вселила в него искорку надежды на продолжение истории.

— Не все так просто? — тихо спросил он, наклонясь ко мне.

Я устала сидеть на корточках, сворачивая, к тому же, шею на опера.

Заметив, что я выпрямляюсь, Петр Валентинович галантно подал мне руку.

— Пока не знаю, — ответила я. — Вызывайте судмедэксперта и криминалиста.

Мне сказали, что дежурный эксперт уехал в Колпино, будет занят до утра. Если это так, пусть дежурный вызовет из бюро подменного эксперта.

Взор Петра Валентиновича полыхнул сумасшедшей радостью.

— И понятых найдите, — добавила я. Петр Валентинович поскакал исполнять.

На подхвате сегодня дежурит доктор Стеценко, так что осмотр обещает быть приятным. Пока я не стала говорить молоденькому оперативнику про свои сомнения.

Помимо того, что я услышала от Климановой на приеме — про преследования загадочного молчальника, мне не понравилось в ситуации еще кое-что. Например, то, что, по моим представлениям, раз уж женщина собирается покончить с собой путем приема горсти снотворного, почему бы ей при этом не лечь в постель?

Вместо того, чтобы валяться рядом с кроватью на полу? И вопрос номер два — где ручка, которой написана предсмертная записка?

К моменту, когда из прихожей послышался жизнерадостный голос судебно-медицинского эксперта Стеценко, криминалист Гена Федорчук уже заканчивал свою работу. Он все сфотографировал, согласился со мной в том, что пытаться найти какие-то следы на полу бессмысленно, поскольку стадо начальников уже пронеслось по месту происшествия. Я записала в протокол, что на туалетном столике находится записка, выполненная красителем синего цвета на белом листе бумаги размерами такими-то, со следующим текстом, и Гена записочку аккуратно положил в пакет, заверив, что попробует обработать ее нингидрином.

— Ты только пальцы у нее не забудь откатать, чем черт не шутит, а вдруг что-то на записочке найдем, — тихим голосом попросил он. Гена вообще человек тихий, и удивительно приятный в общении. По крайней мере, для меня — я питаю слабость к конкретным людям, умеющим высококлассно делать свое дело. А Гена для меня непререкаемый авторитет в области криминалистики, и за годы совместной работы многократно подтверждал это.

Заклеив конверт с запиской, он задал мне тот же самый вопрос, который я пыталась решить в течение всего пребывания на месте происшествия:

— Маш, а чем она записку писала? Где ее ручка?

Я еще не успела ответить, что этот вопрос и меня чрезвычайно занимает, как рядом материализовался Петр Валентинович со своей неизменной папочкой и доложил, что во всей квартире им найдено три пишущих предмета, — шариковая ручка с черной пастой на кухне возле телефонного аппарата, перьевой «Паркер» в сумке хозяйки квартиры и карандаш в коробочке на туалетном столике. Поскольку я на туалетном столике не обнаружила ни одного пишущего предмета, то не поленилась пойти посмотреть, что же Петр Валентинович имеет в виду.

Оказалось, что он имел в виду огрызок черного косметического карандаша для бровей. Грифель карандаша был таким мягким, что написать что-либо им было невозможно, разве только на зеркале, что я и продемонстрировала залившемуся от смущения багровой краской Петру.

Но проведенные им розыски несомненно были полезными. В квартире не было ручки, которой могла быть написана записка. Конечно, оставался вариант, при котором записка писалась в другом месте. Например, в театре. Черт их знает, этих самоубийц — Маяковский якобы двенадцать дней носил при себе предсмертную записку и только исправлял дату. Кстати, на нашей записочке дата не проставлена.

Пока ждали доктора, Петя рассказал, что тревогу забили коллеги Кпимановой, когда она вчера не пришла на спектакль. Такого с ней, по словам работников театра, никогда не бывало, она имела репутацию очень обязательного человека, запоями не страдала, наркотиками не баловалась, жила одна, поэтому не имела проблем, с кем оставить ребенка или престарелую матушку. Соответственно, ее неявка на спектакль была воспринята как чрезвычайное происшествие. Звонили ей по телефону, никто не ответил, тогда отрядили к ней домой группу товарищей.

Двери никто не открыл, в окно увидели, что в комнате горит свет, и пошли в жилконтору за слесарем…

Вообще, от Пети пока что было гораздо больше толку, чем от хмурого сотрудника убойного отдела, который все это время преспокойно покуривал на кухне, последние два часа — в обществе понятых, и что-то чирикал на бумажке.

Чего он тут околачивался, я плохо понимала, но все как-то было его не спросить.

В конце концов, есть не просит, пусть сидит, я все время про него забывала.

Федорчук аккуратно сложил на краешке стола конверты с дактопленками и запиской, все они были каллиграфически им надписаны.

— Маш, я поехал, у меня еще две квартирные кражи на очереди. Если дело будешь возбуждать, свистни, я тебе все оперативно сделаю.

Он помахал ручкой операм и ушел, тихо притворив за собой дверь.

С шутками, прибаутками вошел доктор Стеценко, и Петр Валентинович свою восторженность переместил на него. Еще бы — такой молодой, но уже очень опытный судебный медик, феерически остроумный, доброжелательный, с ослепительной улыбкой. Мне он поцеловал ручку, предварительно надев резиновые перчатки (лишнее свидетельство его остроумия). Но тут же деловито присел к трупу и преобразился — стал жестким и собранным экспертом, в отличие, например, от Левы Задова, который хохмит и фонтанирует на протяжении всего осмотра трупа.

— Кто у нас девушка? — спросил он, аккуратно переворачивая тело на спину.

— Девушка у нас актриса, — пояснила я.

— Мне сказали, что и записочка имеется?

— Имеется, — хриплым от волнения голосом подтвердил Петр Валентинович и откашлялся.

— Так что ж мы тут время теряем? — вкрадчиво продолжал доктор Стеценко, осуществляя, тем не менее, подготовку к фиксации трупных явлений.

Я даже не стала отвечать, придвинувшись поближе и вглядываясь в лицо трупа. Так получилось, что для равновесия мне пришлось опереться на плечо доктора Стеценко. Он не выказал никакого неудовольствия, а я напряженно прислушивалась к своим впечатлениям. Похоже, что я стала относиться к нему гораздо спокойнее. Еще немного, и можно будет с чистой совестью считать, что мы друзья, а не любовники. Соответственно, и проблема мужчины в моей жизни тогда снова встанет со всей остротой. Я уже давно поняла, что слегка отстаю в развитии, поскольку нормальной юности у меня не было, я все время училась и работала, было не до этого, а природа-то берет свое. Вот сейчас настал час «икс», когда хочется любви и ласки так, что скулы сводит. Наверное, и сыночек в меня пошел, женщины его не интересуют, не интересуют, а уж потом как заинтересуют — мало не покажется.

Стеценко пошевелился, и вся лирика тут же вылетела у меня из головы.

Пальцами в резиновых перчатках он методично ощупал голову трупа, раскрыл веки и заглянул в глаза, отвернул губы, проверяя, нет ли там кровоизлияний. Их не было. На вид все было пристойно.

— Ну что, на первый взгляд похоже на отравление димедролом, — пробормотал Стеценко, складывая стопочкой пустые упаковки из-под лекарства, валявшиеся рядом с трупом. — Зрачки расширены, есть некоторые признаки смерти по асфиктическому типу.

— По асфиктическому?

— Да ты не волнуйся, это бывает при отравлении антигистаминными препаратами. Ротик у нее чистый, вроде бы насильно ее таблетками не кормили, синячков на ней нет. Что тебе не нравится?

Он обернулся и посмотрел мне в глаза. Черт подери, до конца моих дней я буду сохнуть по этому чудовищу. А он будет всем рассказывать, что любит только меня, но это я его не хочу, и с этим уже ничего не поделаешь.

— Скажи, пожалуйста, Саша, можно сожрать столько таблеток, не запивая водой?

— Проблематично, — согласился Сашка. — А на кухне смотрели? Может, она там стаканчик оставила?

— Саш, может, она даже помыла стаканчик. А пустые упаковки зачем с собой принесла?

— Чтобы нам облегчить работу, — меланхолично произнес Стеценко. — Согласен, логично пустые упаковки оставить там, где употребили таблетки. Куда она их несла? К тому же димедрол так стремительно не действует, чтобы она не успела дойти с кухни до постели.

У нас за спинами напряженно прислушивался к нашему негромкому диалогу Петр Валентинович. Конечно, ему страстно хотелось, чтобы тут обнаружилось кошмарное убийство, а мы бы с ним его моментально распутали…

На пороге комнаты появился неразговорчивый оперативник из убойного. Он помахивал каким-то листочком.

— Я тут с понятыми поболтал, — хмуро произнес он. — С соседями ее.

Установил подружек. Мужа бывшего вызвал, он сейчас подъедет. Ничего?

— Правильно, — кивнула я, удивляясь про себя. Я-то грешила на него, как на бездельника, а он, оказывается, времени даром не терял.

— Я вот тут набросал план мероприятий, — продолжал оперативник, сразив меня окончательно. Опер, который по собственной инициативе, да еще пока дело не возбуждено, сочиняет план мероприятий, — это, как в рекламе пива, «то, ради чего стоит жить». Сегодня просто день открытий чудных, сначала миляга Петр Валентинович со своим заразительным молодым задором, потом этот молчальник, исполненный скрытых достоинств…

— Как, кстати, вас зовут? — спросила я хмурого убойщика. Страна должна знать своих героев.

— Буров, — буркнул он.

— А вы откуда пришли? Вы ведь недавно у нас в убойном?

— Я из области перевелся, — ответил Буров. — Из деревни, так что не обессудьте. — При этом ни тени улыбки не появилось на его озабоченном лице.

После того, как он объяснил, что сменил сельскую местность на городскую, неприветливость его стала мне понятна. Конечно, человек только адаптируется к другому коллективу, к другим правилам работы. Из одного района в другой перейдешь, и то неуютно себя чувствуешь, а тут практически образ жизни поменялся. Взяв у Бурова исписанный им листочек, я пробежала его глазами.

Краткая характеристика образа жизни Климановой — разведена, жила одна, со слов соседей, ночевала дома, кутежей не устраивала, мужчины ее не посещали. Близких родственников нет. Отношения с бывшим мужем хорошие, вражды не было. Квартира неприватизированная, прописана только Климанова. Из квартиры ничего не похищено (информация подлежит проверке). Климанова была психически неуравновешенна, страдала неврозом, со слов соседей — лечилась у психологов. Выводы: возможно самоубийство, менее вероятно убийство, так как пока неясен мотив, наименее вероятен несчастный случай — передозировка таблеток. Планируемые мероприятия: опрос соседей и знакомых, изучение психологического анамнеза, установление причины смерти. Что ж, на составление такого документа не всякий городской сыщик сподобится. Круто.

— Это у вас в деревне так серьезно относятся к происшествиям? — спросила я Бурова, на лице которого не дрогнул ни один мускул.

— У нас в деревне труп — это ЧП, — ответил он, забирая у меня листочек. — Моя деревня вообще-то райцентр. У нас даже кино снималось, между прочим.

— Да? А какое?

— «Сердце в кулаке», — гордо ответил Буров. — И еще одно, по Островскому.

— «Сердце в кулаке»? — удивилась я. — Правда, что ли? А мне казалось, что его снимали в Прибалтике. Там на экране прямо западная Европа…

— Да, — произнес Буров с явной гордостью. Наконец-то он оживился, даже сонный вид с себя стряхнул. — У нас такие пейзажи. Город старинный, даже замок есть.

— Надо же, «Сердце в кулаке»! А вы знаете, что наша фигурантка там снималась? Главную роль играла? — я кивнула в сторону трупа.

У всех троих мужчин непроизвольно раскрылись рты.

:

— Вы что, правда, не знали? — несколько высокомерно спросила я.

Они закивали. А потом все сгрудились над трупом и долго на него смотрели.

Наконец Стеценко нарушил молчание:

— Неужели это она? Никогда бы не подумал.

— Ты же фильм смотрел. Мы вместе смотрели, — напомнила я. — Кстати, где кассета?

— У меня, — ответил Сашка. — А это точно она?

— Придешь домой, посмотри в титры. Татьяна Климанова.

— Она в кино совсем другая, — подал голос Буров. Он так глаз от нее и не отрывал.

— Да, я тоже ее сначала не узнала, когда она была в прокуратуре.

— А она была в прокуратуре?! — в один голос спросили все трое.

Пришлось рассказать про визит Климановой. Петр Валентинович звучно хлопнул себя ладошкой по лбу.

— А я-то думаю, где я слышал эту фразу, что в записке. Это же из фильма!

Там же тоже маньяк звонит ей и говорит, что ее никто не любит, она должна умереть.

— Что значит «тоже»? — уточнила я. — Климанова мне рассказывала, что ей кто-то звонит и молчит.

— Ну и что? — не сдавался Петр. — А потом ей позвонили и сказали это самое.

— И что? — я пристально посмотрела на Петю, и он смутился.

— В каком смысле?

— Допустим, кто-то позвонил ей и сказал эту фразу. И что из этого?

— Что из этого? — переспросил Петя и залился краской. — Ну…

— Ну? — подбодрила его я. — Позвонил ей кто-то и сказал: «Тебя никто не любит, ты должна умереть». И что дальше?

— И… И она умерла, — храбро ответил Петя.

— Не буду спорить, — тихо сказала я. — Только как все это было? Если она сама написала записку и приняла снотворное, то у меня остаются все те же вопросы. Где ручка и стакан воды?

— Но ведь кто-то ей звонил? — настаивал Петя.

— Она так сказала, что кто-то ей звонил, — мягко поправила его я.

— Вы думаете, что она врала? — Петя спросил это так недоверчиво, что я с умилением подумала — неужели ты, брат, еще не сталкивался с беззастенчиво врущими свидетелями и потерпевшими, не говоря уже о подозреваемых. Похоже, что он еще не сталкивался даже с беззастенчиво врущими прокурорами и милицейскими начальниками, что в нашей практике встречается гораздо чаще, чем неискренний свидетель.

— В общем, дело ясное, что дело темное, — по-научному резюмировал доктор Стеценко, доставая из своего чемодана термометр для измерения ректальной температуры. — Давайте работать. Ну что, Маш, по полной программе?

Моего ответа ему и не требовалось. Гошка из школы поехал к отцу, до утра я была совершенно свободна, поэтому я дописала свою часть протокола осмотра и приготовилась слушать Сашку.

Мрачный Буров присел к туалетному столику и что-то еще начирикал в своем грандиозном плане. Я подошла и заглянула ему через плечо. Список мероприятий дополнился еще одним пунктом: «внимательно просмотреть фильм „Сердце в кулаке»«. Правильно.

По мере фиксации трупных явлений чистая душа Петра Валентиновича подвергалась мучительным испытаниям. У него прямо на лице отражался священный ужас — как можно так кощунствовать над таким красивым телом такой известной актрисы! Посмеиваясь про себя над молоденьким опером, я все же не могла не отметить, как чужеродны мы и все наши причиндалы в этой старинной изысканной квартире, рядом с этим, пусть мертвым, но нежным и хрупким телом. В квартире было тихо; незаметно стемнело, и я включила свет. Понятые — пожилые супруги из соседней квартиры — как мышки, сидели на кухне, их было не видно и не слышно.

Звякал своими приборами Стеценко, время от времени Петр Валентинович шуршал бумажками в своей папке.

То ли из-за того, что в старом доме были такие толстые стены, то ли потому что к вечеру уличный шум стих, в квартире царила зловещая тишина, и меня не покидало ощущение, что мы находимся в каком-то изолированном пространстве, отрезанном от окружающего мира. И все время вспоминался фильм, в котором Климанова сыграла главную роль. Может быть, потому, что я невольно проецировала интригу фильма на реальные события, мне казалось, что и сейчас фильм продолжается; во всяком случае, эта квартира, наполненная старинными вещами, хрупкими фарфоровыми безделушками, антикварной мебелью, так подходящая трепетной актрисе, продолжала казаться мне декорацией, тело посреди комнаты — антуражем мизансцены, а мы все — статистами на съемочной площадке, подчиненными воле невидимого режиссера.

По правилам жанра, это обманчивое спокойствие вот-вот должно было бы взорваться каким-то шокирующим событием; но что могло случиться здесь, сейчас, такого, что напугало бы нас? Следователя прокуратуры, двух оперов и судебно-медицинского эксперта? Все шокирующее в этой квартире уже произошло; вот он — труп, ради которого мы здесь.

И как раз в тот момент, когда я подумала, что ничего случиться уже не может, патриархальную тишину квартиры вспорол резкий телефонный звонок. Я вздрогнула от неожиданности, да и мужчины встрепенулись, но трубку брать не спешили и выжидающе смотрели на меня.

Машинально посмотрев на часы — одиннадцать вечера, я подошла к телефонному аппарату, стоявшему на туалетном столике, и, секунду поколебавшись, сняла трубку.

— Алло! — сказала я в трубку приглушенным голосом, но мне никто не ответил. Я тоже замолчала и стала слушать; по некоторым признакам можно было понять, что я не слышу ответа вовсе не из-за плохого качества связи, а из-за нежелания кого-то отвечать. До меня доносились шорохи, дыхание человека на том конце провода.

Опера и Сашка, замерев, смотрели на меня, а я держала трубку и не знала, как реагировать на это странное молчание. Может, позвонивший просто растерялся, услышав вместо голоса Климановой в трубке чужой голос? Но я ответила очень тихо; в принципе, распознать не климановский голос мог только очень хорошо знакомый с ней человек. Тогда почему он не представился? Все ее хорошие знакомые уже, наверное, знают о ее смерти. А если человек решил, что не туда попал? Тогда бросил бы трубку и повторил попытку дозвониться. Наконец я очнулась от оцепенения и тихо положила трубку, мембраной вниз, на кровать, благо она стояла рядом с туалетным столиком. На цыпочках подойдя к Бурову, я вполголоса сказала ему:

— Сходите в соседнюю квартиру, позвоните в дежурную часть ГУВД, пусть проверят, откуда звонок.

Буров кивнул, тут же крутанулся на каблуках и выскочил на кухню. Оттуда он, как ястреб цыпленка, вытащил старенького понятого и повел его к дверям, что-то объясняя ему на ухо. Я вернулась к трубке, тихонько подняла ее и послушала: мой «собеседник» еще не разъединился со мной, в трубке все так же слышались шорохи и дыхание. Почему-то мне почудилось, что дыхание мужское.

Из комнаты я увидела, как Буров под ручку с понятым распахнули входную дверь и нос к носу столкнулись с мужчиной, стоявшим на лестничной площадке, и поднявшим руку, чтобы позвонить в дверной звонок. Я тоже вышла в прихожую.

Мужчина средних лет, приятной наружности, с озабоченным лицом заглядывал в квартиру через плечи Бурова и старичка-соседа.

— Здравствуйте, Андрон Николаевич, — сказал ему старичок-сосед, и я поняла, что это — Латковский, бывший муж актрисы.

— Добрый вечер, Аркадий Ильич, — рассеянно ответил Латковский. — Можно войти? Мне звонили, сказали, что с Татьяной беда…

Буров посторонился, пропуская Латковского, а сам ушел вместе со старичком звонить. Латковский вошел в прихожую и долго вытирал ноги о маленький цветной коврик. На улице было сухо, нужды не было так долго драить подошвы. Он явно оттягивал момент, когда он увидит труп бывшей жены.

Наконец он прошел в комнату, и тут же, на пороге, затормозил и отвернулся.

— Боже, Боже! — наконец вымолвил он. — Она сама?..

— Пойдемте на кухню, — предложила я. Мы вместе прошли на кухню, где в одиночестве сидела пожилая соседка. Увидев Латковского, она вскочила с места, зарыдала, обняла его и прижала к себе. Некоторое время они стояли обнявшись, потом присели к столу.

— Как это случилось, Софья Леонидовна? — спросил Латковский, и Софья Леонидовна зарыдала с новой силой. Наконец, промокнув глаза платочком и отсморкавшись, стала рассказывать ему все, что мы уже знали.

— А что ж вы мне-то не сообщили? — спросил он, и Софья Леонидовна немного растерялась.

— Мы просто не успели, — сказала она, поколебавшись. — Тут из театра пришли, двери ломали, нашли Танюшу, и нас с Аркадием Ильичом сразу в понятые позвали. Но мы молодому человеку сказали, что вам нужно сообщить, он и позвонил.

— Вот этот молодой человек? — Латковский кивнул на маячившего в коридоре Петра Валентиновича. — Спасибо вам.

— Нет-нет, — Софья Леонидовна покачала головой, — звонил тот, что ушел с Аркадием Ильичом.

— Ах, с которым мы в дверях столкнулись? По-моему, я его где-то видел.

— Вряд ли, — вмешалась я. — Он недавно в Петербурге.

Латковский непонимающе посмотрел на меня.

— А кто он такой? Я решил, что это ваш сотрудник.. Кстати, а вы кто?

— Да, извините, я не успела представиться. Старший следователь прокуратуры Швецова Мария Сергеевна. Это, — я кивнула в сторону Пети, — оперуполномоченный территориального отделения милиции Козлов. А вам звонил оперуполномоченный отдела по раскрытию умышленных убийств Буров.

— А вы сказали, он недавно в Петербурге? — похоже, Латковского защитило; так бывает при эмоциональном шоке: человек готов говорить о чем угодно, только бы не касаться больной темы.

— Да, он перевелся из другого отдела, — пояснила я.

— Впрочем, какая разница? — помолчав, сказал Латковский. — Могу я записать ваши координаты?

Он достал записную книжку, и я продиктовала наши имена и должности, а также номер телефона приемной прокуратуры и дежурной части территориального отделения.

— Буров, а имя-отчество как? — переспросил Латковский, записав номер телефона начальника убойного отдела, поскольку я не знала, какой кабинет занимает Буров.

— Я не знаю, — пожала я плечами, — сейчас он вернется, спросите у него сами.

— Хорошо, — Латковский пока не убирал записную книжку. — Я так понял, что нужно заниматься похоронами… Можно позвонить? — он протянул руку к телефонному аппарату, стоящему на кухонном столике.

— Подождите, пожалуйста, телефон занят.

— Занят? Ах да, конечно. Я подожду.

Хлопнула дверь, вошли оперуполномоченный Буров и понятой Аркадий Ильич.

— Можно вас? — Буров заглянул на кухню и поманил меня рукой. Я вышла в коридор.

— Ну что?

— Пока не получается, — мрачно сказал Буров. — Они просят повисеть еще, никак не могут засечь.

Я вместе с Буровым прошла в комнату и подняла с кровати телефонную трубку.

К моему удивлению, вместо коротких гудков я услышала все тот же шорох и дыхание. Положив трубку обратно, я попросила Бурова перезвонить в дежурку и сообщить, что звонивший еще не разъединился, может, это облегчит им задачу.

Буров послушно ушел, а я вернулась на кухню. Странно, что не могут определить, откуда звонок.

Софья Леонидовна что-то тихо рассказывала Латковскому, тот кивал головой.

Завидев меня, он спросил:

— Телефон еще не освободился?

— Пока нет.

— Так долго? Какие-то служебные вопросы?

— Устанавливаем, откуда был звонок, — нехотя призналась я.

Латковский мгновенно напрягся.

— Зачем? Что происходит? Как погибла Татьяна? Это убийство? Ее кто-то преследовал?

— Пока не знаем.

— Что за звонок? — допытывался Латковский. — Вы кого-то подозреваете?

— Андрон Николаевич, пока пытаемся выяснить. А вам Татьяна Викторовна ничего не говорила про странные звонки?

— В последнее время? Нет. Дело в том, что последние месяца два мы не встречались, только пару раз разговаривали по телефону. А что с ней произошло?

Ей кто-то угрожал?

Похоже было, что Латковский встревожился не на шутку. Может, и он оставался не совсем равнодушным к бывшей жене. А может, просто был хорошим человеком, и за бывшую жену переживал. Если они расстались без скандала и продолжали поддерживать нормальные отношения, как сказала мне Кпиманова, то почему бы нет?

В паузу вклинилась Софья Леонидовна:

— Вы знаете, Танечка вообще была очень скрытным человеком. Из нее ничего невозможно было вытащить. А с ней что-то неприятное происходило?

— Были странные звонки. Вам ничего об этом не известно?

Латковский, Софья Леонидовна и вернувшийся на кухню ее супруг дружно закачали головами.

— Вы думаете, что это она… не сама? — еле слышно произнес Латковский. — Сейчас звонит тот человек?

— Мы не знаем, Андрон Николаевич, пытаемся установить, кто звонит.

— Господи, но это же элементарно! — Латковский вскочил и нервно заходил по кухне. — Что, вся ваша милиция не может установить, откуда звонок? Чушь!

— Андрон Николаевич, мы пытаемся…

— Да, пытаетесь вы! Бросьте! — он схватил трубку параллельного аппарата и стал вслушиваться. Я отобрала у него трубку и положила на аппарат.

— Только ради Бога, ничего не говорите в трубку.

— Господи, ну делайте же что-нибудь! — Латковский не присел, а продолжал нервно расхаживать по просторной кухне, сжимая кулаки.

— А вы ничего не предполагаете? Кто мог преследовать вашу бывшую жену?

Латковский задумался.

— Да кто угодно, — сказал он после паузы. — Я не имею в виду ее окружение, просто какой-нибудь маньяк мог ее добиваться. Она же актриса, на виду, ее портреты в журналах публикуют.

— Маньяк — это понятно. А кто-то из недоброжелателей?

— Да нет, — подумав, протянул Латковский. — Вряд ли. В театре у них таких монстров нету, шерочки с машерочками. А так… Если только в последнее время кто-то появился. Нет, никто на ум не приходит.

В ответ на наши вопросительные взгляды понятые тоже покачали головами. Я вышла из кухни к Бурову. Он сидел на тумбочке в прихожей, глядя в пол.

— Пошли вместе позвоним в главк, — предложила я. — Они уже сорок минут устанавливают, может, хоть что-нибудь вычислили?

Буров легко поднялся, утащил с кухни понятого, и мы пошли звонить.

Но ничего утешительного нам главк не сказал. Дежурный плакался, что засечь звонок не получается.

— Может, это межгород? — спрашивал он.

Я, к стыду своему, не могла вспомнить, как звучал звонок, как междугородний, или обычно.

В общем, дежурный разрешил нам положить трубку, сказав, что это уже ничего не изменит.

Мы вернулись на место происшествия, я подняла трубку, уже чисто машинально, чтобы положить ее на аппарат, и, по-прежнему услышав чье-то дыхание, решила проявить свое присутствие. Удобнее перехватив трубку, я так же приглушенно, как и в первый раз, сказала:

— Алло!

Дыхание в трубке стало более шумным, и далекий, странный — лишенный оттенков, какой-то безжизненный голос произнес мне в ухо:

— Тебя никто не любит, ты должна умереть.

И сразу из трубки ударили короткие гудки.

Когда мы сообщили Латковскому, что неизвестный использовал фразу из фильма, поставленного по его книге, на него стало больно смотреть. Сильный мужик, он выглядел просто раздавленным. Мы пока не успели, да я и не торопилась, сказать ему, что Климанова оставила предсмертную записку с той же фразой.

— Зачем, зачем я так добивался, чтобы Татьяна сыграла в этом фильме! — он сжал голову руками и некоторое время сидел, не двигаясь. Мы молчали, терпеливо ожидая, пока он сможет продолжать.

— Вы же не могли предвидеть, что найдется маньяк, который сдвинется на этом фильме, :

— попыталась я воззвать к его разуму, — такое бывает сплошь и рядом, вон западные кинозвезды жалуются…

— Дело в том, что Татьяна безумно переживала наш развод, — Латковский поднял голову и посмотрел на меня совершенно больными глазами. — Я, дурак, думал, что съемки ее развеют. Выезжали снимать на натуру, в область, в маленький городок, в общем, вы понимаете, смена обстановки и все такое… А ей только хуже стало…

Конечно, подумала я, только мужик может искренне полагать, что разведенную женщину может успокоить тесное общение с бывшим мужем, который уже успел жениться на другой.

— Ей уже во время съемок стало хуже, — продолжал Латковский.

— В чем это выразилось? — я старалась говорить участливо и терпеливо.

— В чем? В ее нервозности. Правда, режиссер, олух, только радовался. Генка Фиженский, знаете? Он все приговаривал, что Татьяна ему выдает такую рефлексию, без всяких репетиций… А она эту рефлексию из своих нервов выкручивала. А потом, после съемок, вообще в больницу попала. Ей бы уже тогда, до съемок, полечиться, а Фиженский ей только димедрол мешками покупал. Послушайте, вы что-нибудь собираетесь делать с этим маньяком? — его голос зазвучал умоляюще. — Вдруг это он убил Татьяну? Вы не думали об этом?

— Знаете, Андрон Николаевич, мы его, конечно, попробуем найти. Но вряд ли он убил Татьяну Викторовну. Во-первых, как бы ему удалось войти в квартиру? А во-вторых, если бы он знал, что она умерла, то не звонил бы сейчас.

— Не факт. — Латковский опять опустил голову на руки. — Если это псих, то оставьте логику в покое.

— Вы собирались звонить кому-то, — очень кстати напомнил Петр Валентинович.

Латковский некоторое время непонимающе смотрел на него, потом встряхнул головой.

— А… Да-да, спасибо, что напомнили.

Он стал набирать номер, а я тем временем показывала понятым, где нужно расписаться, краем уха слушая, как Латковский сухо и по-деловому сообщает кому-то о смерти Татьяны Климановой и решает вопросы организации похорон. Когда он, закончив третий по счету разговор, положил трубку и передохнул, я рассказала ему, куда и когда следует обращаться для оформления документов.

— Завтра с утра подойдите ко мне в прокуратуру за разрешением на захоронение, но предупреждаю, что кремация не будет разрешена.

— Нет, я не собирался ее кремировать, мы ее похороним на кладбище, в могилу к ее родителям, там есть место. А вы что, завтра работаете?

— А почему нет? — удивилась я, но вошедший на кухню Стеценко пихнул меня в бок и шепотом сообщил, что завтра суббота, в связи с чем и труп будет вскрыт только в понедельник, не раньше.

— Ох ты, а я совсем забыла! Тогда в понедельник с утра приходите. — Я хотела сначала попросить Латковского проверить, не пропало ли что-нибудь из квартиры, но потом решила, что сделаю это позже, после того, как труп увезут.

Пусть Петр Валентинович опечатает квартиру, а в понедельник вместе с Латковским заедем сюда и все осмотрим.

Отведя в сторонку Петра Валентинович», я шепотом отдала ему распоряжения — дождаться спецтранспорта, которому сдать труп с документами, после чего опечатать квартиру, а в понедельник прибыть ко мне за дальнейшими указаниями.

Бурова я отпустила домой, но он сказал, что вместе со мной доедет до РУВД, — мне ведь все равно надо туда заехать, зарегистрировать материал в книге учета происшествий и преступлений. Он вызвал машину, бедный Петя остался дежурить в квартире рядом с трупом; Латковский сказал, что дождется труповозов, но пойдет ждать к соседям, они активно его звали, и я рассудила, что так будет правильно.


Как только закончился осмотр, я осознала, что у меня безумно болит голова.

Конечно, поесть я так и не успела, а вспомнила об этом только сейчас. И под ложечкой заныло… Гастрит; а может, уже язва.

Дружной стайкой мы вышли на лестницу, и Петр Валентинович, прощаясь со мной до понедельника, тихо спросил:

— А что мне делать завтра? И послезавтра?

Я потерла виски — было такое ощущение, что голова сейчас отвалится.

— Отдыхать, Петр Валентинович.

Он непонимающе посмотрел на меня.

— Как отдыхать? А убийство?

Я не смогла сдержать улыбки, и тут же сморщилась, потому что от такого бурного выражения эмоций по черепу прокатилась болевая волна.

— Какое убийство, Петр Валентинович? Скорее всего несчастный случай. И вскроют только после выходных. Так что отдыхайте.

— Мария Сергеевна, — Петруша притормозил и ухватил меня за рукав, — а маньяк?!

— Какой маньяк? Ах, это который звонил? Петр Валентинович, успокойтесь, наверное, просто поклонник сдвинутый. Из другого города звонил, раз так долго не могут установить его координаты.

— Нет, — Петр Валентинович упорствовал, — этот звонок наверняка связан со смертью потерпевшей. Мы что, так и будем бездействовать?

Я прислонилась к стене, провожая взглядом Бурова и Стеценко, уже миновавших два пролета. Стеценко, медленно шагая вниз по ступенькам, призывно смотрел на меня — мол, ждать или как?

— Иду, — сказала я в пролет. Оставалось либо плюнуть на Петрушины чувства и уйти, навек подорвав в молодом оперативнике доверие к прокуратуре и убив веру в справедливость, либо задержаться и разъяснить ему диалектику бытия.

— Хорошо, Петр Валентинович. Сделайте, пожалуйста, поквартирный обход.

Может, жильцы видели, как к Климановой кто-то приходил. Только обходите не сегодня ночью, люди спят уже. Завтра с утра. И тщательно; если кого-то дома нету, узнайте, когда будет, и вернитесь в эту квартиру.

Петр Валентинович кивнул, хотя по лицу его было видно, что он ожидал большего. Ему хотелось прямо сейчас мчаться и задерживать. И он явно подозревал, что задание про поквартирный обход — просто способ отделаться от него. Недалек был от истины.

Еще раз потерев виски, я стала медленно спускаться. Каждая преодоленная ступенька отзывалась в голове волнами боли. Это, конечно, хорошо, что Петя такой энтузиаст; но надо трезво смотреть на вещи. Возбуждать в таких случаях уголовные дела об убийствах — это слишком большая роскошь. Пока что больше доводов в пользу самоубийства неуравновешенной дамочки. Личная жизнь не задалась, нервишки пошаливают, и винить, в общем, некого. А все эти загадочные звонки — не более чем фон. Ну, звонил кто-то, ну, молчал в трубку. Так это не преступление. Сегодняшняя реплика — мелкое хулиганство, вот и все. Тем более, что сказал он это мне, а не Климановой. А говорил ли он это ей — мы никогда не установим, если только псих не явится с повинной.

Интересно все же, почему она не поставила на телефон определитель номера?

Самой было не справиться, а попросить некого? А как же господин Латковский с его хорошим отношением? Тьфу, я даже споткнулась на ступеньке, увлекшись.

Нечего забивать себе голову лишними проблемами. Если при вскрытии подтвердится факт отравления димедролом, то ни один прокурор не даст возбудить дело об убийстве. Я заранее знаю, что скажет шеф, если я приду к нему с постановлением о возбуждении дела: данных, указывающих на преступление, нет. Отсутствие в квартире ручки, которой была написана предсмертная записка, отсутствие рядом с трупом стакана или чашки, из которой запивались таблетки, телефонный звонок и прочие мелочи меркнут перед тем обстоятельством, что насильно актрису никто димедролом не кормил. Иначе были бы повреждения.

Мужчины ждали меня в машине. Милицейский УАЗик домчал нас по пустым ночным улочкам до РУВД, водитель выразил готовность отвезти медика в главк, пока я штампую материал, но Буров его осадил и предложил нам со Стеценко зайти к нему в кабинет, пообещав, что потом отправит доктора в главк в лучшем виде.

Пообщавшись с дежурным по РУВД, я поднялась в убойный отдел. Там было пусто, все кабинеты наглухо закрыты, кроме одного — оттуда вырывался свет и слышалась негромкая музыка. Это был кабинет ушедшего на пенсию старого опера Кужерова, куда, судя по всему, и заселился новый рекрут отдела по раскрытию умышленных убийств.

Буров и Стеценко сидели на ободранном диване и чокались пузатыми бокальчиками. Не успев выпить, они одновременно оглянулись на меня. Буров вскочил и достал из шкафа третий бокальчик. Я машинально отметила, что в убойном отделе давно не пили из такой хорошей посуды. Прежний хозяин кабинета имел один граненый стакан на все случаи жизни, включая гигиенические нужды. Еще я отметила, что кабинет чисто убран, наиболее поврежденные и засаленные участки стены прикрыты плакатами и календариками, а на окне появились горшки с цветами.

И лампочка вкручена намного более сильная, чем раньше, отчего кабинет сразу стал уютнее.

Войдя, я присела на диван, рядом с Сашкой. Буров плеснул в бокальчик, предназначенный для меня, из двухлитровой пластиковой бутылки с пивной этикеткой. Напиток, однако не пенился, и остро запахло коньяком. Мужчины взяли свою посуду с табуретки, выполнявшей роль сервировочного столика, и Стеценко произнес:

— Вот, нас выпить пригласили…

Я взяла свой бокал и заглянула в него.

— Не беспокойтесь, это хороший коньяк, ворованный, — заверил меня Буров.

— С подъездных путей? — поинтересовалась я.

Буров кивнул.

— Это меня угостили.

Я вздохнула. Коньяк пах очень хорошо, чувствовалось, что продукт качественный; хоть я и не люблю крепкие напитки, но немного в них разбираюсь.

Только если я сейчас выпью, боль в желудке станет совсем невыносимой.

— Я без закуски не могу, — жалобно сказала я.

— Ох, Маша, — покачал головой Стеценко, который знал все мои пристрастия, но не упускал случая подколоть. — Тонкие ценители коньяк ничем не закусывают, это моветон — заедать такой напиток колбасой. Только в крайних случаях к коньяку подаются дорогие конфеты…

— Дорогих конфет нету, — мрачно сказал Буров. — А вот колбаса есть.

Будете?

— Буду, — решительно согласилась я. — А тонкие ценители могут встать и выйти, если им западло смотреть, как коньяк закусывают.

— Конечно, — хмыкнул Стеценко, — чего ожидать от женщины, которая пиво со льдом пьет!

— Скажите, пожалуйста! А кто меня научил?

Буров испуганно переводил глаза с меня на Сашку, приняв нашу перепалку всерьез.

— Колбасу-то дадут? — поторопила я его.

Он кивнул, поднялся и полез в шкаф, в котором в бытность Кужерова навалом хранились форменные ботинки, пивные бутылки и старые газеты. Краем глаза я заглянула в открытые дверцы. Теперь в шкафу царил идеальный порядок. Засаленная бумага, устилавшая полки, была безжалостно выброшена, шкаф, по-моему, даже помыт. На верхней полке стояла чайная посуда, с заварочным чайником и сахарницей, на второй сверху полке лежало аккуратно свернутое шерстяное одеяло и постельное белье. Я восхитилась тем, как основательно подошел новый оперативник к проблеме дежурств. Чистое белье на дежурной койке — это высший аристократизм. Вот тебе и деревня…

Буров тем временем достал с полки, где стоял сервиз, пластиковую коробочку, в которой находился кусок твердокопченой колбаски, булочка и одноразовая упаковка маслица, такой дорожный вариант.

— Пардон, я сразу не предложил чаю, не догадался, — он сноровисто расставил перед нами чашки, разрезал булочку на несколько частей и разложил на тарелочке колбасу. На табуретке появились пакетики с чаем, и почти сразу зашумел неведомо когда включенный хозяином электрический чайник. Мы с Сашкой изумленно взирали на эту скатерть-самобранку. Наконец Буров разлил нам по чашкам кипятку, и присел напротив, взяв в руки бокал.

— Ну? Выпьем?

Мы с Сашкой послушно глотнули коньяку, и я почувствовала, что, вопреки моим опасениям, желудку полегчало. И даже острый голод отступил, но кусочек колбасы я все же взяла. Сашка укоризненно покачал головой.

— Фи, — сказал он, поднял бокал и для большей убедительности отставил мизинец.

— Ты когда ел? — агрессивно спросила я Сашку, запихивая в рот колбасу. — А я утром. И не надо намекать, что я толстая, или что приличий не знаю.

— Да я, собственно… — начал было Сашка, но замолчал и стал смаковать коньяк.

Буров внимательно посмотрел на него, а потом на меня.

— Ребята, вы не поссорились?

— Не обращайте внимания, — сказала я. — У нас текущие разборки.

Буров пожал плечами. Чувствовалось, что он хочет еще что-то спросить, но не решается. Помолчав, он снова поднял свой бокал.

— Ну, за знакомство.

— А ты тут недавно? — спросил Сашка, проглотив коньяк. — Что-то я с тобой не встречался.

— Да я из области перевелся. Тут еще никого не знаю. Привыкаю к вашим порядкам.

— Ну и как тебе тут? — Сашка подвинул к нему свой бокал, и Буров плеснул туда еще из пивной бутылки.

— Да так. Необычно.

— А как попал сюда?

Буров замялся. Я незаметно взглянула на часы. Полвторого.

— А вы дежурите, что ли, сегодня?

Буров покачал головой.

— Нет.

— А домой не торопитесь?

Он как-то странно посмотрел на меня и промолчал, стал греть в руках бокал с остатками коньяка. Потом глотнул, и глядя в сторону, заметил:

— Но ведь и вы не торопитесь…

— Завтра суббота, — сказал Сашка. — Можно отоспаться.

— А дома вас не ждут? — как-то слишком безразлично спросил Буров, делая вид, что наслаждается коньячным запахом.

— А тебя? — ответил Сашка вопросом на вопрос. — Или ты еще своих не привез?

Вопрос был обоснованный, поскольку на пальце у Бурова светилось обручальное кольцо.

Буров вдруг помрачнел еще больше. Все-таки он был удивительно неулыбчивый, какой-то погруженный в свои мысли, отрешенный.

— Ладно, ребята, пейте чай, — сказал он, и откусил от булочки. Энергично запив ее чаем, он стал жевать, причем было очень заметно, что есть ему совершенно не хочется. Ну ладно, не желает говорить о себе — не надо. Раз перевелся, значит, надо было сменить обстановку. Наверное, со скандалом развелся, городок маленький, все пальцами показывали, вот и сбежал от греха подальше. Интересно, в маленьких городках оперативники тоже сутками на работе пропадают? Или там полегче? Из-за чего у него с женой разладилось — из-за ночных засад или из-за грошовой зарплаты?

Мы старательно доели угощение, а Сашка с удовольствием допил коньяк.

— Спасибо, — сказал он. — Коньяк божественный.

Интересно, подумала я про Бурова, человек он тут новый, а ему уже кто-то коньячку подкинул, ворованного с подъездных путей. С чего бы это? За какие заслуги?

— Это я когда проставлялся на новой работе, начальник принес. Мигулько. У вас тут дело какое-то было по хищению коньяка, он сказал, что ему следователь отлил маленько.

Да, в это я готова была поверить. Когда Лешка направил дело по хищению коньяка в суд, вещдоки в виде ста десяти литров коньяка остались у нас, потому что суд не брал. Не взяли коньяк и после того, как расхитителей осудили. Лешка добросовестно пытался сдать коньяк обратно на винзавод, ему грубо отказали. Зоя требовала освободить камеру вещдоков. Тогда Горчаков договорился с гидролизным заводом, что злосчастный коньяк, поскольку он неизвестно откуда и без сертификата качества, примут по три рубля за литр, и повез его с оперативниками сдавать. Часть коньяка была в бутылях, с ней он разобрался очень быстро.

Сложнее было с тем коньяком, который, по старой доброй расхитительской традиции, закачивали в кислородные подушки.

О том, как происходила сдача материальных ценностей, мне рассказывали опера, нуждавшиеся после увиденного в серьезной психологической реабилитации.

На гидролизном заводе их проводили в какое-то помещение с бетонным полом и стенами, из мебели там были деревянный стол и лавка. Работник завода поставил перед ним ведро и удалился. Предстояло из кислородной подушки выдавить коньяк в ведро. Сначала они выдавливали его по очереди, опираясь на воспоминания о фильмах из колхозной жизни, — как доярки дергают коров за сосцы, обеспечивая вечерний надой. После часа напряженной работы выдоенный коньяк едва покрыл дно ведра. «Так дело не пойдет», — решил Лешка и призвал на помощь следовательскую смекалку: он положил кислородную подушку на лавку, сел сверху, и стал прыгать на ней, ожидая, что коньяк под давлением его массы польется через трубочку струей. Прыгал он так недолго, на глазах у изумленных зрителей подушка выскользнула из-под его седалища, Лешка, потеряв равновесие, дернул ногой и задел ботинком ведро. Оно покатилось по бетонному полу, разлившийся из него прямо под ботинки оперов коньяк медленно впитывался в пазы между бетонными плитами, у оперативников в глазах стояли слезы…

Очухавшись, следователь Горчаков отказался от продолжения сдачи коньяка на гидролизный завод в качестве сырья, велел оперативникам погрузить оставшиеся емкости в машину и, доехав до РУВД, широким жестом подарил им все содержимое этих емкостей. В тот же вечер коньяк был успешно выдоен сотрудниками РУВД в надлежащую посуду, а дело пошло так споро, потому что трудились они с душой, для себя, а не для дяди. Да и подумать грешно — отличный коньяк, практически неразбавленный, сдавать как сырье!.. Вот с тех пор все праздники в нашей милиции не обходились без хорошего коньячку. Но я думала, что напиток уже давно кончился; ан нет, у Мигулько, оказывается, пара-тройка литров завалялась.

Видимо, он, не будучи уверенным в том, что коньяк еще можно употреблять по прошествии такого длительного времени, подарил его новенькому.

Нет, коньячок еще вполне. Буров пьянел прямо на глазах. Выражалось это не в том, что он падал в колбасу или лепил бессмыслицу. Нет, он был вполне адекватен, но лицо его становилось все мрачнее с каждой секундой, он все больше погружался в себя и все больше напрягался — то ли злился на что-то, то ли испытывал страх. Во всяком случае, рядом с ним уже было тяжело находиться, это его напряжение раскаляло воздух.

Мы с Сашкой переглянулись, и Сашка поднялся. Я стала искать свалившуюся с ноги туфлю, чтобы встать, но Буров вдруг встрепенулся.

— Ребята, посидите еще, — слова, сказанные умоляющим голосом, не вязались с его мрачным и напряженным видом.

Я наконец влезла ногой в туфлю, и тоже встала, вслед за Сашкой. Буров посмотрел на нас снизу вверх глазами затравленного зверя.

Мне вдруг стало так жалко его; до меня дошло, что ему некуда ехать, что он один, и живет в кабинете, а аккуратно расставленные на полках чайные чашки и свернутое шерстяное одеяло — весь его скарб. И это стихийное ночное распитие коньяка — попытка забыться в компании людей, которые не знают про него ничего, кроме того, что он сам захотел рассказать.

— Саш, если ты не торопишься, посидим еще?

Сашка изумленно посмотрел на меня, но не стал сопротивляться.

— Ну, если хочешь, посидим.

Мы синхронно уселись назад, на горбатый диванчик. И Бурова, похоже, немножко отпустило напряжение. Но было глупо сидеть просто так, а чай мы выпили и колбасу съели. Пришлось завязать светскую беседу.

— Господа, а что вы думаете по поводу сегодняшнего трупа? — спросила я тоном английской леди, обсуждающей с джентльменами погоду. Мужики встрепенулись, в глазах Бурова зажегся огонек.

— Сначала вскрыть надо, — осторожно заметил Сашка. — Пустые упаковочки от димедрола — это, конечно, хорошо, только желательно убедиться в отравлении антигистаминами. Мало ли…

Я поддержала Сашку. Сколько раз случалось, что установленная при вскрытии причина смерти переворачивала представление о происшедшем. Был в моей практике парень, который подрался с отчимом во время совместного распития спиртных напитков, схватил его за шею и стал душить. Отчим обмяк и захрипел. Парень тут же побежал в милицию каяться, что человека убил. Пришли, осмотрели труп: на шее полулунные ссадины, следы ногтей, от сдавления руками; штаны мокрые — непроизвольное опорожнение мочевого пузыря, характерное для смерти от асфиксии, и прочее, и прочее. Парня сразу в камеру, возбудили дело об убийстве. А через день звонит эксперт из морга, говорит, что дедок умер от острой коронарной недостаточности. Вот вам и асфиксия. Я поинтересовалась, а как же полулунные ссадины и все такое? Эксперт объяснил, что парень, видимо, действительно хватал отчима за шею, но слишком слабо, и задушить никак не мог. Потом я долго билась с парнем. Он доказывал, что это он уморил отчима. Я, говорит, его душил, вот и сажайте меня за это. Я ему заключение экспертизы в нос, а он ни в какую: я убил, и все тут. Не хотел из тюрьмы выходить.

— Саш, давай поинтересуемся мнением свежего человека, — предложила я. — Что думает коллега Буров? Есть тут событие преступления?

Буров помолчал, болтая остатками коньяка в своем пузатом бокальчике. Потом сказал свое мнение. У него была странная манера говорить, избегая взгляда собеседника. Я это заметила еще до того, как он загрузился коньячком.

— Тут есть над чем поработать, — услышала я его негромкий голос. — Если правда то, о чем я думаю, то надо принимать меры.

— А что вы думаете? Или это секрет?

— Секрет, — серьезно сказал он. — Пока. Я немножко подработаю ситуацию, а вы как раз определитесь с причиной смерти. Может, этот молодой — Петр, да? — с поквартирного обхода чего интересного подбросит.

— Так вам кажется, что это убийство?

— Если правда то, что я думаю… — он опять замолчал, теперь надолго. — Вообще-то я и так вам слишком много сказал. Меньше надо в рюмочку заглядывать, — он снова поболтал коньяком в бокале.

— Саш, а как проявляется отравление димедролом? — спросила я. — Это правда, что смерть от снотворного легкая? Принял, лег в кровать и не проснулся?

— Не совсем. — Сашка налил себе еще чуть-чуть коньяка и легонько чокнулся с Буровым, после чего он выпил глоточек, а Буров одним махом опрокинул в себя граммов сто, зажмурился и стал еще мрачнее. — Если много таблеток принять, сначала наблюдается вялость, тянет прилечь, глаза закрываются. А потом может наступить психомоторное возбуждение. Может и бред появиться, галлюцинации, судороги, бывает расстройство зрения. В общем, смерть не такая уж легкая. Если хочешь, подъедь с утречка в понедельник, вместе посмотрим трупик.

— Утречком в понедельник, — протянула я. — А если там не димедрол, а к примеру, клофелин, утречком в понедельник вы уже ничего не найдете.

— Что ж поделать, — вздохнул Сашка. — Даже если бы ты подняла нашего заведующего, и подписала бы кого-нибудь вскрыть покойницу, химики все равно до понедельника не работают.

— Буров, у вас в области такой же бардак? — спросила я.

Буров налил себе еще и поболтал коньяком в бокале.

— У нас эксперт вообще один. Так что если запьет, хоть понедельник, хоть вторник, а все одно ждем просветления.

— Понятно? — Сашка показал мне язык. — Молиться должна на наших экспертов: половина — женщины, из них половина не пьет.

Пока Сашка описывал мне симптомы острого отравления димедролом, я почувствовала, что они применимы и ко мне. Вялость, сонливость проявлялись вовсю; захотелось прилечь на продавленный диванчик и закрыть глаза. Зрение ухудшалось с каждой секундой, окружающую обстановку я различала уже с трудом.

Извинившись перед Буровым, я встала.

— Ребята, не могу больше. Поеду домой, а то упаду прямо тут.

Мне показалось, что теперь Буров не так болезненно воспринял наши сборы в дорогу. Было похоже, что им овладела какая-то идея относительно сегодняшнего происшествия, и немного отвлекла от собственных проблем. Ну и хорошо. Интересно только, что он там надумал. Но я решила, что на выходные отвлекусь от обстоятельств смерти актрисы Климановой, поскольку завтра надо купить подарок сыну и организовать все для детской оргии, а в воскресенье надо бы разобраться со своими и с горчаковскими делами, которые тоже на время стали моими.

Буров по местному телефону позвонил в дежурку, выяснил, что есть машина, которая довезет Стеценко, и меня забросит домой. Мы с Сашкой подхватили свои вещи, Стеценко — экспертный чемодан, а я сумку, дежурную папку и пакет с изъятыми предметами: дактилопленками и пустыми упаковками из-под лекарств. Стоя в проеме двери, мы помахали Бурову, одиноко сидевшему на диване с бокалом в руке, и у меня сжалось сердце при мысли о том, как он будет сидеть за пустеющей бутылкой всю ночь, думая о своих проблемах, потом уляжется на короткий продавленный диван, а утром выходного дня, открыв глаза, увидит те же обшарпанные стены и пойдет умываться в загаженный милицейский туалет.

Меня пронзила такая острая жалость, что когда Сашка в машине спросил меня на ухо: «Можно, я у тебя переночую?», я не смогла отказать ему, и он попросил водителя ехать прямо к моему дому. А ведь совсем недавно собиралась никогда больше не поддаваться на провокации. Пусть бы он прочувствовал, что такое лишиться меня навсегда, и не иметь возможности приходить ко мне ночевать, когда только заблагорассудится…

Поднимаясь вместе с Сашкой по ступенькам парадной, я еще успела подумать, что слабину я допустила не из-за жалости к Бурову, а вместе с ним — и ко всем неприкаянным мужчинам; просто буровская одинокая судьба напомнила мне про мое собственное одиночество.

Дома Сашка привычными движениями расстелил постель, пока я умывалась.

Сбросив халат, я бухнулась под одеяло и тут же провалилась в сон, не успев насладиться Сашкиными объятиями. Уже засыпая, я почувствовала, как он поцеловал меня в затылок и прошептал: «Спокойной ночи». Сам он, наверное, тоже быстро заснул. Но я, утолив усталость первой призрачной дремой, к раннему утру проснулась, как будто кто толкнул меня в бок, и ворочалась с открытыми глазами.

Почему-то меня грызла тревога, и связана она была с Буровым.


Утро субботы я встретила в отвратительном расположении духа. Голова так и продолжала болеть, глаза просто не открывались, но и спать не спалось. Нудность во всем теле не давала удобно устроиться в постели и поваляться в законный выходной. Кряхтя и охая, я поднялась и потащилась на кухню. Там сидел Сашка, за накрытым к завтраку столом, перед включенным, без звука, телевизором. Увидев меня, он встрепенулся и потянулся ко мне с утренним поцелуем. Никакого удовольствия я от этого не испытала. Усевшись за стол, я стала лениво припоминать, насколько давно мы спали в одной постели не как усталые коллеги, вернувшиеся с поля боя, а как любовники. Получался какой-то не правдоподобно большой срок.

Причем я не понимала, хочет Сашка этого или не хочет. С одной стороны, если он не проявляет своего желания и спокойно устраивается на соседней подушке безо всяких грязных домогательств… А с другой стороны, уж если он меня не хочет, — ехал бы к себе домой, или спал бы в постели другой женщины. Глядя на его чертовски обаятельную физиономию, я не могу поверить в то, что ко мне он приходит ночевать только из-за того, что больше никому не нужен.

— Между прочим, — сказала я мерзким голосом, — я читала в газете, что после двух лет воздержания потенция уже не восстанавливается.

Сашка недоверчиво хихикнул.

— Смейся, смейся, — продолжила я, — скоро будет не до смеха.

Стеценко хихикнул громче, подошел ко мне сзади и недвусмысленно собрался продемонстрировать, что двух лет еще не прошло. Я его грубо отпихнула, но не тут-то было. После демонстрации возможностей выяснилось, что чай совсем остыл, а хлеб обветрился. Я не преминула высказать по этому поводу претензии в таком тоне, как будто несвежий хлеб вынули не из моей же собственной хлебницы на моей родной кухне, а подали в пятизвездочном отеле, да еще и таракан обнаружился в этом хлебе. Стеценко выдержал претензии, а главное, их тон, со стоическим спокойствием, и, более того, с неизменной улыбкой, что, на мой взгляд, является бесспорным свидетельством глубины его нежных чувств ко мне. Другой бы без особых угрызений запустил в меня чайником.

Без аппетита позавтракав и отметив, что Стеценко уходить не торопится, я не утерпела, схватила телефон и набрала номер кабинета оперуполномоченного Бурова. Кабинет не отвечал. Я перезвонила в дежурную часть и спросила, где Буров, прикинувшись, что он мне страшно нужен. Дежурный лениво ответил, что Буров с утра пораньше усвистал по делам. Интересно, куда, подумала я, положив трубку. И по каким делам, какие у новенького опера здесь нетложные дела, позвольте узнать? И без того пакостное настроение усугубилось еще больше.

Сашка тем временем убрал со стола и помыл посуду. И предложил сопровождать меня по магазинам, поискать вместе подарок Гошке. Идти никуда не хотелось, но сидеть в четырех стенах было невыносимо, и я согласилась.

На улице мне полегчало. Я даже стала улыбаться. Обойдя несколько магазинов, мы купили ребенку плейер, зашли в бистро и выпили по бокалу белого вина, так что жизнь постепенно налаживалась.

На обратном пути, раз уж он по чистой случайности пролегал мимо РУВД, я заскочила в дежурную часть и поинтересовалась, не прорезался ли Буров. Дежурка заверила, что как ушел утром, так они его и не видели. Да мало ли, дело молодое. А и правда, подумала я, мало ли где Буров гуляет в выходной. Поэтому, перестав интересоваться местонахождением Бурова, я попросила оперативного дежурного связаться с главком — а вдруг они что-то установили по поводу вчерашнего звонка в квартиру Климановой.

Сегодня, видимо, день с утра не задался, и настроение у всех было не ахти.

Во всяком случае, наш районный оперативный дежурный битый час потратил на объяснения, чего же нам, собственно, надо. Вчерашняя смена отдежурила и ушла домой, как водится, не передав ничего следующей смене. Ну ладно, в понедельник я из вас душу вытрясу, мстительно подумала я, и, подхватив Сашку, гордо вышла из РУВД.

А на улице я опустила плечи и понуро побрела, волоча ноги по сухому асфальту. Настроение опять испортилось. Некстати я подумала о том, что Сашка провел со мной целую ночь и целый день, что в последнее время бывает совсем не часто, но при этом ни словом не обмолвился, желает ли он восстановления со мной прежних отношений, ведения совместного хозяйства и т. п. Ведь знает, что я ненавижу неопределенность, мне нужно обязательно поставить все точки над «и»; однако ведет себя так, как будто все само собой разумеется. А на самом деле ничего не разумеется.

Я брела и думала о том, что сейчас дойду до дома и лягу спать. А если Сашка, проводив меня до квартиры, как бы автоматически попытается остаться у меня, со всей решимостью пресеку эту попытку, вежливо, но твердо объясню, что у него есть своя квартира, а мы с ним не находимся ни в каких отношениях, дающих основания спать в одной постели.

— Зайдем? — Сашка показывал мне на витрину маленького симпатичного кафе, мимо которого я сто раз проходила, возвращаясь из РУВД в прокуратуру, но в котором ни разу не была. И я снова поддалась на провокацию, хотя ни пить, ни есть не хотела.

Мы зашли и сели за столик в углу. Здесь было миленько, свечки на столах, и живые цветы. И цены не шокировали.

Заказав по какому-то проходному салатику и по свежевыжатому морковному соку, который, к моему восторгу, обнаружился в меню — я его с детства обожаю, раньше мама мне каждое утро выжимала по стакану, еще на ручной терке, потому что электрическая соковыжималка тогда была экзотикой, — мы посмотрели друг другу в глаза, и Сашка спросил:

— Зачем тебе Буров?

Я удивилась.

— Это ревность?

— Ну что ты. Просто ты целый день его домогаешься. С утра звонила, сейчас аж на работу к нему притащилась… Он тебе так понравился?

Я недоверчиво посмотрела на Сашку — уж больно нехарактерно для него было такое мелкособственничество; но увидела, что он, как всегда, ерничает.

— А что уж, мне понравиться никто не может? Ты думаешь, что на тебе свет клином сошелся?

— Упаси Господь. Просто хотелось бы отдать тебя в хорошие руки. А не невесть кому.

— Почему же невесть кому? Оперативник, не бандит, хорош собой, неглуп, возраста не пенсионного.. Чего тебе еще?

— Хотелось бы знать семейное положение.

— А какая разница? Как говорит Регина, жена не стена, можно и отодвинуть.

— А ты не задумывалась, зачем это он во цвете лет вдруг так кардинально сменил место жительства и место работы?

— А что тут такого? Повысили.

— Какое ж «повысили»? Пришел на ту же должность — старшего оперуполномоченного.

— Мало ли…

— Значит, были причины валить из сельской местности. А вдруг он страшный коррупционер или, того хуже, маньяк несексуальный? Там накрошил людей и решил отсидеться в Питере. А?

— Какой ты, Саша, остроумный. А еще есть к Бурову претензии?

— У него жилплощади нет.

— У меня есть.

— Злоупотребляет.

— Вот уж нет. Главное — не сколько мужчина пьет, а как себя после этого чувствует. А ты же видел — он был вполне адекватен.

— А как насчет характера? Вдруг неуживчивый?

Я вымученно улыбнулась, а сама подумала: «Более уживчивого, чем ты, я в жизни не видела, а вот поди ж ты — не ужились мы с тобой».

— Ладно, — Сашка вдруг съехал с темы, — Что это мы все о нем?

Мое сердце замерло, потом стукнуло не в ритм. Логично было бы услышать после этого «давай поговорим о нас»… Но если бы с Сашкой было так просто…

Так что я услышала совсем другое продолжение.

— Давай лучше о вчерашнем трупе.

— Давай, — согласилась я, про себя скрипнув зубами.

— Как ты думаешь, зачем она так накрасилась перед тем, как слопать полкило димедрола?

Я задумалась; саму-то меня это не удивило, просто я подбирала слова, чтобы объяснить это Сашке.

— Дело в том, что она — актриса. У нее профессия такая — не быть, а казаться.

— Не все ли равно? В морге ее вымоют.

— Сашка, она-то этого не знает. Это ты работник морга.

— Не морга, а танатологического отделения, — машинально поправил Александр.

— Конечно, конечно. Наверное, она и к своему самоубийству относилась, как к роли. Считала, что должна хорошо выглядеть. На ней практически театральный грим, не просто макияж.

— Ага, ты все-таки считаешь, что это суицид?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Похоже. Как можно женщину убить таким способом? И чтобы ни синячка не осталось?

— Как? — переспросил Стеценко. — Существует масса способов.

— Например?

— Например, заставить ее принять таблетки.

— Интересно, как ты заставишь женщину принять таблетки?

— Угрожая ей.

— Саша, ну что ты говоришь? Чем можно угрожать женщине, заставляя ее покончить с собой? Что может быть страшнее, чем потеря жизни? Детей, да и вообще близких, которыми ее можно шантажировать, у нее не было.

— Ну, ты же сама сказала, что она актриса. Можно угрожать ей потерей внешности.

— И ты хочешь сказать, что она решила сохранить внешность путем потери жизни?

— Почему бы нет? Представь, что некто предлагает ей выбор: или она сама совершает суицид, или он ее обезобразит. Раз уж, как ты говоришь, ей небезразлично, как она будет выглядеть после смерти…

— Ага, и она понимает, что смерть неизбежна, поэтому предпочитает избежать мучений, — я стала обдумывать то, что сказал Сашка. — Возможно, конечно. Только мы этого никогда не докажем.

— Прибедняешься, — Сашка чокнулся со мной морковным соком.

— Да нет, просто реально оцениваю свои возможности. А потом, где мотив?

— Маш, ну ты же знаешь, мотив может появиться только после задержания преступника.

— Нет, ты сам подумай: приличная женщина, ведет скромный образ жизни, даже в гости не ходит, в театр — домой — в театр. После «Сердца в кулаке» в кино она не снималась. В театре играла роли классического репертуара, ничего экстремального. Любовников, насколько я знаю, не было, только по бывшему мужу страдала. Слушай, а можно при вскрытии установить, что человек умер от тоски?

— Нет, это можно установить только по предсмертной записке.

— Ха-ха. Саша, я одного не понимаю: даже если кто-то так изощряется, что заставляет ее принять таблетки… Зачем? А потом, раз этот некто такой хитромудрый, что ж он стаканчик с водичкой рядом не поставил?

Сашка помолчал.

— Может, его спугнул кто?

— Во-первых, кто? Пока что никто не признался. А во-вторых, уйти из квартиры, тщательно заперев двери, некто успел, а стаканчик поставить не успел?

— Постой, Маша. «Не успел» — это не правильная постановка вопроса. Она должна была чем-то запить таблетки. Она их запила, иначе ее бы стошнило.

Значит, некто убрал стаканчик. Понимаешь?

Я кивнула. Получается, что так.

— Но я смотрела и на кухне, и в ванной, и вообще везде. Значит, он его помыл и убрал туда, где хранится посуда.

— Но это при условии, что некто был, — Сашка усмехнулся. — А если таблеточки она приняла в пустой квартире? Помыла стаканчик, поставила его в мойку, собрала упаковочки от димедрола, пошла прилечь в постельку, но упала по дороге? Могло так быть?

— Тьфу на тебя, Стеценко! — Я махнула на Сашку соломинкой, через которую пила морковный сок. — Только я поверила в то, что некто был, и на тебе! Теперь ты мне доказываешь, что его не было.

— Диалектика. Ну что, пошли?

Он подозвал официантку и рассчитался.

— Конечно, — язвительно сказала я. — Производственное совещание провели. А больше нам поговорить не о чем…

— Почему? — растерянно спросил Сашка. — Мы еще поговорим про кино…

Несмотря на злость, я невольно улыбнулась.

Просто нет слов…

По дороге домой мы действительно говорили про кино: про «Сердце в кулаке», с Климановой в главной роли. Я уже с трудом сдерживала раздражение. Конечно, дорогая подруга Регина мне все время внушает, чтобы я не гневила Бога: мужик в моей жизни есть, вон, гулять со мной ходит, спать со мной готов, и при этом не претендует на то, чтобы проживать со мной в одной квартире, что само по себе уже счастье. Впрочем, у Регины семь пятниц на неделе, и счастьем она каждый раз считает разное — например, иметь интимные отношения и не вести совместное хозяйство, а через неделю для нее счастье — это как раз наоборот, общий банковский счет и никакого секса.

Но я-то не такая. Я же следователь с большим стажем; привыкла к четким ответам и недвусмысленным формулировкам. Вину признаете? Да. Любите? Люблю.

Хотите с ней жить вместе? Хочу. Тогда почему бы не сказать об этом той, кого любите? В общем, ничего не понимаю.

С другой стороны, факт может доказываться конклюдентно. Это если, например, двое совершают преступление в группе, действуют согласованно, но вслух распределение ролей не обсуждают, и так ясно, что один стоит на стреме, а второй тащит мешок с награбленным. Может, и Сашка считает, что все и так ясно, чего воздух сотрясать?

Я запуталась окончательно. Как в собственных отношениях с мужчиной, так и в происшествии с актрисой. Что же мне сказать шефу в понедельник?

Решая про себя сложные вопросы бытия, я и не заметила, как мы подошли к моему дому. Свет в моих окнах горел, — значит, Хрюндик уже вернулся от папы.

Возле парадной Сашка нерешительно посмотрел на меня, видимо, ожидая приглашения, но я мстительно промолчала. Тогда он довел меня до квартиры, дождался, пока я выну ключи, но я молчала, как партизан. Сашка вздохнул и сказал:

— Ну что, пока?

— Пока, — я смотрела в сторону. Он поцеловал меня в щеку и стал медленно спускаться по лестнице. Медленно-медленно, так, чтобы я имела возможность окликнуть его, если захочу… Не захочу, злорадно подумала я, и тут же захотела с такой силой, что срочно открыла дверь и проскользнула внутрь, дабы не поддаться искушению. Теперь надо тихо засунуть куда-то подарок, чтобы Хрюндик не заметил раньше времени.

Хрюндика я застала за уборкой помещения. Он, как белка орешки, распихивал по разным щелочкам своей мебели тетрадки, учебники, огрызки ручек, и всякий мелкий мусор, создавая видимость идеального порядка. И дораспихивался до того, что нечаянно открыв дверцу верхнего шкафчика, был стукнут по темечку вывалившейся оттуда деревянной колобахой непонятного назначения.

— А, мам! Привет. Нагулялась?

— Нагулялась, — ответила я, подумав, что на самом-то деле не нагулялась, но не будем о грустном.

— А ты завтра когда уйдешь?

— А когда надо? Надеюсь, не в восемь утра?

— Ну-у… не в восемь, конечно… В десять.

— Послушай, — возмутилась я, — как тебе не стыдно! Я выспаться хочу! А потом, к тебе гости, что, в десять утра придут?

Ребенок промолчал, а я вдруг сообразила, что с утра он собирается прихорашиваться: укладывать челку специальной пенкой, может, даже, ради праздника примет душ…

— Мое последнее слово — пол-одиннадцатого. А кто тебе бутерброды делать будет?

— Ух ты, про них я забыл, — с досадой признался ребенок. — Ладно, можешь уйти в двенадцать.

— Ваша добрость не знает границ, — проворчала я.

Наконец мое дитя победоносно оглядело свои владения, приобретшие после уборки сносный вид. А ведь сколько я ему талдычила: приберись в комнате, приберись в комнате… Никаких эмоций, ответ один — мне нормально. Неужели тебе не противно, — взывала я к эстетическим струнам души, — ведь у тебя не комната, а дно помойного ведра, опилки какие-то валяются, чипсы недоеденные, треснутые коробки от компакт-дисков, штаны и носки раскиданы…

— А я не замечаю, — стоически отвечал ребенок, забравшись с ногами на диван и уставившись в какой-нибудь юниорский журнал. А отвечал, между прочим, уже басом.

Сама я принципиально не убиралась у него, ожидая, когда уровень грязи поднимется выше ординара. Но эксперимент был сорван, и слава Богу.

Нет, с мужиками надо иметь стальные нервы. Моя созидательная женская натура не в состоянии, как предписывают модные психоаналитики, принимать этих человекообразных, как они есть. Подождав, пока утомленный уборкой новорожденный свалится в кровать, я пристроила возле его подушки завернутый в блестящую бумагу подарок и пошла в свою одинокую постельку. Где же все-таки Буров, подумала я, уже засыпая.

Утром я поздравила своего пусика, накрыла ему праздничный завтрак.

Завтракал он уже в плейере, в связи с чем был недоступен для общения. Потому что еще и глаза закрывал от удовольствия.

Перекусив, пусик отправился в ванную шарить в моих средствах для укладки.

Выбрав пенку сверхсильной фиксации, он долго и старательно ставил челку перпендикулярно черепу, а после еще и поливал ее лаком, чем свел все свои труды на нет. Я одновременно посмеивалась и умилялась, уповая на то, что это повышенное внимание к своей внешности — симптом переходного возраста, а потом пройдет. Потому что мужчина, постоянно глядящийся в зеркало и поправляющий идеальную прическу (видела я таких) у меня вызывает странные чувства, далекие от симпатии. Слава Богу, пока ребенок не заикается про пирсинг.

Выполнив обязанности прислуги за все, наведя на жилище окончательный марафет, развесив вдоль комнаты фонарики и флажки с надписью «Happy birthday!», приготовив и разложив на три больших блюда сэндвичи и выставив на видное место стаканчики с соломинками для коктейлей, я отправилась на работу, втайне надеясь, что празднующие глотнут пепси-колы за мое здоровье.

Выходя из дома, я столкнулась с ватагой гостей, вооруженных смешными воздушными шариками и парадными пакетами. Мой зоркий следовательский взор отметил, что мальчиков и девочек в компании было поровну, причем все девчонки были ровно наполовину выше и крупнее мальчишек, как будто из другого измерения, и вся группа походила на мамаш с детьми школьного возраста.


В прокуратуре было тихо и спокойно, и я подумала, что выходные — идеальное время для работы, — никто не дергает, в кабинет не забредают заблудившиеся граждане, не звонит телефон, и только ветерочек тихо колышет занавеску… Но работать по выходным — это не дело, особенно если у тебя подрастает сын, и в ванной куча грязного белья. Я уж не говорю про то, что следователь должен быть гармоничным человеком и время от времени посещать учреждения культуры.

Вздохнув, я открыла сейф и оглядела кучу папок с мыслью о том, что в ближайшее время мне явно придется чем-то пожертвовать, стиркой или учреждениями культуры.

После недолгой внутренней борьбы вопрос был решен не в пользу культуры.

На самом верху пачки из Лешкиных дел лежал серый скоросшиватель с уголовным делом о похищении человека и убийстве. Я знала эту замечательную историю с самого начала, но не отказала себе в удовольствии достать дело и снова перечитать избранные места.

Полгода назад трое дерзких представителей одного преступного сообщества получили заказ на похищение, с последующим физическим устранением, некоего бизнесмена. Выследили его и, переодевшись в омоновскую форму, подъехали к его дому на «девятке», купленной специально для этой цели. Но бизнесмен оказался не промах — выйдя из дома и увидев подозрительную машину и «омоновцев», прогуливавшихся с автоматом наперевес, он бросился наутек через дворы.

Киллеры, заметив, что жертва сбежала, прыгнули в машину и стали гнаться за бизнесменом сначала сквозь аркаду проходных дворов, а потом выскочили на оживленный проспект и понеслись по тротуарам, не разбирая дороги, и вот-вот догнали бы его, но ушлый беглец успел вскочить в отъезжающий с остановки трамвай. И отдувался, думая, что спасен. Киллеры понуро ехали за трамваем на «девятке» и соображали, как бы половчее грохнуть заказанного, как вдруг им дорогу перегородила патрульная машина территориального отделения милиции.

Потенциальная жертва наблюдала за происходящим через окно трамвая и, надо полагать, испытала некоторое злорадство. Но, как оказалось, он рано радовался.

Один из киллеров не растерялся и крикнул патрульным — мол, свои, преследуем опасного преступника, перекройте улицу. Патруль, недолго думая, остановился поперек трамвайных рельсов, и терпеливо ждал, пока не чаявшие такой удачи бандюки заберутся в трамвай. В трамвае тот же сообразительный киллер предупредил публику — «спокойно, работает РУБОП!», после чего несчастному бизнесмену закрутили руки и вывели из трамвая, посадили его в «девятку» и увезли в неизвестном направлении под одобрительное лопотание бабушек на сиденьях для пассажиров с детьми и инвалидов.

А территориальный патруль еще полчаса добросовестно перекрывал улицу, не давая проехать трамваю.

Вечером очевидцы этого происшествия наверняка восторженно рассказывали домашним, при какой серьезной операции РУБОПа им довелось присутствовать, прямо как в кино. И так бы все и было шито-крыто, если бы не одна заслуженная гражданка с активной жизненной позицией. Это была бывшая общественная деятельница, член партии Бог знает с какого года, которой случилось ехать в пресловутом трамвае. Она внимательно наблюдала за происходящим; из-за упомянутых событий опоздала в поликлинику на прием к специалисту, запись к которому производилась аж за месяц, оказалась из-за этого серьезно расстроена и жаждала наказания тех, по вине кого это произошло. В трамвайном парке ее с ее претензиями просто послали, и оттуда она направилась прямиком в прокуратуру города.

Пробившись к дежурному прокурору, она предъявила ему все свои орденские книжки и членские билеты, после чего сказала, что пережила гражданскую войну, НЭП, блокаду, перестройку, но такого безобразия ей видеть не приходилось, и в красках поведала о происшедшем.

Дежурный прокурор, сообразив, что от него бабушка, не получив удовлетворения, пойдет не иначе, как в Генеральную, попросил старую леди подождать в коридоре, снял телефонную трубку и набрал номер заместителя начальника РУБОПа. «Слушай, — сказал он, — у меня тут заявительница права качает, ты мне расскажи быстренько, какую такую операцию вы проводили давеча там-то и там-то. Я ей баки забью сказкой про то, каких страшных преступников вы разоблачили, авось ей крыть будет нечем, она и заткнется». Замначальника РУБОПа на том конце провода пожал плечами и открестился от каких бы то ни было операций, проводимых в тот день на территории означенного района, да и вообще от каких-либо аналогичных операций. «Да мы, — сказал он, — в тот день вообще никого не задерживали».

Вот так все и раскрылось. Старушка дала ценнейшие показания, касающиеся обстоятельств похищения, подробно описала приметы всех лже-омоновцев, а также похищенного ими бизнесмена. Приметы идеально совпали с данными о внешности известных боевиков достославного господина Карапуза, лидера одного из крупнейших преступных сообществ нашего замечательного города. РУБОПу удалось получить данные о том, что похищенный бизнесмен в последнее время был для господина Карапуза как бельмо в глазу, и с его исчезновением перед лидером ОПГ открывались широкие экономические горизонты. Нашлись даже люди, согласившиеся дать показания о том, что слышали угрозы; был установлен магазин, где киллеры покупали машину, их по фоткам опознали территориальные милиционеры — те самые, перекрывавшие улицу по их заданию, ну вот и взяли ребят в ресторане «Царица Савская», самом модном на сегодняшний день местечке, где за одним столиком можно встретить лидеров нашей организованной преступности и реликтовых воров в законе, а также приблатненных шоуменов. Киллеры, только что закопав потерпевшего в лесу, все вместе, торжественно, отмечали успешное окончание сложной операции. Они были настолько деморализованы задержанием, что даже показали место захоронения. Кроме того, в багажнике машины их старшего — г.

Кости Барракуды — аккуратно сложенные, дожидались оперов три комплекта омоновской формы.

В дело была вложена Лешкина записочка: «Маша! На Костю Барракуду есть информация, что он причастен к похищению картины из Эрмитажа. По-моему, это туфта. Я не успел это проверить, но ты съезди к нему. Думаю, что с ним можно говорить в открытую». С Костей Барракудой — Бородинским — я была знакома, допрашивала его как-то по одному из своих дел, тогда он был на свободе, выглядел франтом, и вроде бы мы понравились друг другу. Я подумала, что не без удовольствия с ним пообщаюсь.

К вечеру мне удалось более или менее систематизировать нагрузку. За это время я раза три-четыре набрала номер буровского кабинета, но телефон не отвечал. В дежурку я уже звонить не стала, а то они, как и Сашка, могли подумать что-нибудь не то.

Написав неотложные бумажки, я решила поработать сверхурочно. Завтра докладывать шефу материал по актрисе, надо бы определиться, возбуждаем мы дело или нет. Взяв бланк постановления о возбуждении дела, я долго присматривалась к нему, решая, что можно в нем упомянуть в качестве признаков преступления, и после долгого размышления пришла к выводу, что по сути ничего. Зыбкие подозрения, обстоятельства, которые вольно истолковать как угодно, — вот и все.

На каждый довод, — отсутствие ручки, которой была написана записка, обращение актрисы в прокуратуру, странный звонок, — имелся контрдовод: записка была написана в другом месте, но однозначно ее рукой, звонки могли быть не связаны с угрозой ее жизни, и прочее. Самоубийство, и все тут. В данной ситуации гораздо легче написать обоснованное постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. А все-таки надо поехать на вскрытие. Почему-то, совестливая идиотка, я чувствовала некую моральную ответственность из-за того, что при жизни Климанова приходила ко мне и рассказывала о своих проблемах.

Так что надо убедить шефа подождать с решением вопроса о возбуждении, или об отказе в возбуждении дела, до вскрытия. Так, а что у меня в понедельник? Я заглянула в свой календарь. У меня по плану забор крови у обвиняемого в тюрьме и доставка ее на экспертизу, находящуюся в том же здании, что и морг. Кровь взять можно только с утра, вот и славно. Заодно поговорю с Барракудой, и успею в морг как раз на вскрытие.

Я отложила дела и потянулась; На часах было восемь вечера. Боже, как быстро пролетел день! Так и жизнь пройдет, не заметишь. И проходит, что характерно… Пора идти разгонять молодежную вакханалию.

Я сняла трубку телефона и набрала свой домашний номер. Ребенок подошел не сразу, а когда откликнулся, я поняла, что гулянка в самом разгаре. Слышалась музыка, девичий смех, звяканье посуды. Я робко поинтересовалась, когда будет очищено помещение. Хрюндик, зажав трубку рукой, посоветовался с гостями и сообщил, что если я приду через два часа, то они даже успеют убраться и помыть посуду.

— Да, мам, — добавил он, — тебе звонил кто-то.

— Кто?

— Не представились.

— А мужчина или женщина?

— Мужчина.

— А как спрашивал? — в зависимости от того, как звонивший меня называет, можно понять, кто звонит.

— Марию Сергеевну. Голос незнакомый, такой тебе раньше не звонил.

— Ладно, позвонят еще.

Работать мне уже категорически не хотелось. Я, кстати, заметила, что работа без выходных только вредит, потому что человеку жизненно необходимо менять обстановку и расслабляться. Конечно, если есть необходимость, то вполне возможно поупираться, провести ночь без сна и сделать то, что нужно. Но работать трое суток без отдыха с одинаковой интенсивностью ни один человек не может. А что уж говорить про бедных оперов, у которых что ни месяц, то усиление. А если человек месяцами не уходит с работы, то в конце концов он эти стены начинает ненавидеть. А в выходные им зачем сидеть на работе, если какой-нибудь министр осчастливил наш город своим визитом, только и всего, — не понимаю! Все равно все учреждения закрыты, людей тоже не особенно повызываешь, настроение хреновое, потому что жена ругается и ребенок уже перестал папу узнавать, вот и остается водку пить. А потом удивляются, чего это опера хронически пьяные и на работу ходить не хотят.

В процессе уборки дел в сейф и приведения кабинета в порядок меня посетила удачная мысль. Время до контрольной явки домой у меня еще есть; а что, если мне зайти в РУВД, поговорить с Буровым, тот наверняка уже вернулся, и там наверняка найдется машина, которая подбросит меня домой.

От радости, что я так хорошо придумала, я быстренько сдала прокуратуру на сигнализацию, и вприпрыжку поскакала в РУВД.


В дежурной части кипела работа. Бурова я в управлении не нашла, дежурный сказал, что он еще не возвращался. Зато был начальник убойного отдела Костик Мигулько, который сегодня заступил ответственным от руководства. Он забрал из дежурки какие-то бумажки, пообещал, что через час будет машина, выяснил, что я сегодня не обедала, и зазвал к себе в кабинет попить чайку.

Мы пошли в убойный отдел, и я машинально подергала дверь буровского кабинета.

— Чего, очень тебе Буров нужен? — спросил Мигулько, отпирая свою дверь.

Я кивнула.

— Мы с ним в пятницу были на трупе, хотела поговорить.

— Ага. Я тоже хотел с тобой поговорить насчет этого трупа.

Костик бросил бумажки на диван и включил электрический чайник.

— Присаживайся, хочешь на диван?

— Нет уж, там пружина колется. А чего ты кужеровский диван к себе не перетащил? Тот получше будет.

Костя тем временем достал из шкафчика печенье, пакетики с чаем, сахар.

— Понимаешь, Маша, к нам новый опер в отдел перевелся, Буров, ему пока жить негде, он в кабинете живет. Что ж я буду ему поганый диван подсовывать?

Я-то и в кресле посижу, а ему ночевать надо, на чем поприличнее.

— Какой ты благородный начальник.

— Просто на этом диване спать невозможно.

— А ты как спишь, когда дежуришь?

— Ха, — Костик ухмыльнулся, — в последнее время не очень-то и поспишь в дежурство. А потом, у меня же ключи от всех кабинетов, если надо, открою чей-нибудь кабинет и там посплю.

Я обвела взглядом кабинет начальника отдела по раскрытию умышленных убийств крупнейшего района города. Много лет назад, когда я пришла работать в этот район, отдела по раскрытию умышленных убийств еще не было, но кабинет был, в нем сидел начальник уголовного розыска. С тех пор много воды утекло, стены облупились, потолок потрескался, мебель развалилась.. Все это великолепие освещала тусклая лампочка в засиженном мухами абажуре. С тех пор сменилось правительство, название города и даже страны, были приняты новые Конституция и Уголовный кодекс, а обои в этом кабинете так ни разу и не клеили.

— Слушай, а откуда вообще взялся этот Буров? Как он из области перевелся сюда? — спросила я Костика, с жадностью набросившись на печенье и набив себе полный рот. Разговаривая, я поперхнулась, и Костик вынужден был постучать мне по спине, чтобы я прокашлялась.

— Ой, Маша, он — несчастный парень. Работал в области, город Коробицин.

— Не знаю такого.

— Ну уж. Между прочим, старинный город, там кино любят снимать. Стоит на реке, там замок есть, и монастырь. Триста тысяч жителей.

— Ну и что?

— Он там опером работал.

— Ну и что? Чего ему там не хватало? Мафия стала наезжать?

— Да нет, — Костик помолчал, грея руки о чашку с чаем. — Он сам-то вообще питерский, здесь закончил Техноложку, туда его распределили на химкомбинат, а он покантовался пару лет и пошел в милицию. Тогда это модно было…

Костик завздыхал. Он и сам так же пришел в милицию по комсомольской путевке; тоже закончил Технологический институт, распределился на завод, подумал и пошел работать в уголовный розыск. Тогда это было не только модно, но и почетно, и денег больше платили. А главное — романтика борьбы с преступностью. Романтика быстро выветрилась, и сменилась инерцией. Хотя нет, Костик — человек увлекающийся, у него инерция на романтике сидит, и чувством долга погоняет. У меня иногда складывается такое впечатление, что опера — это последние люди в наше время, чувствующие ответственность за страну.

Бизнесмены всякие несут ответственность за свою фирму, нувориши, крепкие мужики, вьющие кирпичные трехэтажные гнезда, — за свою семью. А эти ребята семьи имеют, а денег не имеют, и времени у них тоже нет жене за картошкой сходить, зато «нам надо поймать Лысого, а то кто же его поймает»…

— А что ж он в кабинете живет, раз он питерский?

— А то ты, Маша, не понимаешь! Он по распределению уехал в свой Коробицин, родители его здесь умерли, квартира была государственная, государству и ушла, он-то ведь выписался.

— Ну, а там-то он где жил?

— Жил с женой в однокомнатной квартире, квартиру продал за три тысячи.

— А чего так дешево? — удивилась я.

— А сколько ты думала? Это в Питере квартиры дорогие. А в Коробицине никому на фиг не нужны. Ну вот и смотри, что он может здесь купить на три тысячи. Даже комнаты не купит.

— Подожди, а где его жена живет, раз ты говоришь, что он квартиру продал?

Костик помрачнел.

— Жена… Вот он из-за этого и перевелся.

— Что, жена бросила?

— Хуже. Убили у него жену.

— Господи! — я отставила кружку с чаем и замолчала. — А как убили? Кто?

— Глухарь, — Костик пожал плечами. — Ушла с работы, а до дому не дошла.

Нашли труп на берегу речки. Следы сексуального насилия, ребра переломаны.

— Господи, какой ужас, — меня передернуло. Не дай Бог никому пережить такое. — Подожди, ты сказал, что он Техноложку закончил? Он с тобой учился?

— Ну да. А когда в Питере появился, стал искать старые связи, наткнулся на меня. А у нас Кужер ушел, как раз вакансия.

— Ну и как он, ничего?

— Опер он нормальный, грамотный. Жену его жалко, я у них на свадьбе гулял.

И надо же так…

— И что, Костик, версий никаких? Городишко-то у них маленький, неужели там такой глухарь может зависнуть?

— Да вот завис. Он сам попытался раскрывать, но ничего не получилось.

Тупик. Ну ладно. Ты мне про пятницу расскажи. Меня в главк дернули, я у них до вечера проторчал. Что там? Известная актриса таблеток наглоталась? Надеюсь, ты возбуждать ничего не будешь?

Я помолчала, и Костик насторожился.

— Э-э, э! Насколько я знаю, там чистый суицид, даже записочка имеется. Не хватало мне только убийства известной актрисы накануне главковской проверки!


— Там, Костик, ситуация оценочная, — согласилась я, — но все будет зависеть от того, будет кто-то жаловаться или нет, если мы откажем в возбуждении.

— Подожди, — насторожился Мигулько, — кому там жаловаться? Насколько я знаю, актрисочка одинокая была, разведенная…

— Кто жаловаться будет? Либо бывший муж, либо коллеги по театру.

— Да ладно, — недоверчиво посмотрел на меня Костик. — Так прямо бывший муж и разбежался. Он после развода-то женился, небось?

— Женился.

— А на ком? Небось на лучшей подруге актриски?

— Вот этого я не знаю. Но он с Климановой остался в хороших отношениях.

— Я тебя умоляю! Это он тебе сказал?

— Нет, это мне сама Климанова сказала.

Мигулько уставился на меня.

— Что, мертвая?

— Да почему. Живая. — Пришлось повторить Мигулько про визит актрисы Климановой к дежурному прокурору.

Костик почесал в затылке.

— Ага. Значит, говоришь, лечилась в клинике неврозов…

Я вздохнула. Это еще один довод против возбуждения уголовного дела, причем самый сильный.

На столе Мигулько зазвонил телефон, соединяющий его кабинет с дежурной частью. Мы оба с неприязнью посмотрели на аппарат, как будто он был в чем-то виноват. Мигулько снял трубку, и я через сильную мембрану услышала голос оперативного дежурного. Первую фразу я не разобрала, но увидела, как Мигулько посерел лицом.

— Где? — спросил он сквозь зубы.

Дежурный назвал ему номер отдела милиции.

Выслушав ответ, Костик ударил кулаком по столу и бросил трубку на рычаги.

— Ну что за невезуха! — простонал он. — Бурова задержали на убийстве.

— Что?! — я не поверила своим ушам.

— Что слышала! Говорят, взяли рядом с трупом, пьяный в хлам, слова сказать не может. При нем ксива.

Костик вскочил со своего места, резким движением распахнул сейф, достал кобуру с пистолетом и начал нервно прилаживать ее на себя.

— Костя, хочешь, я поеду с тобой? — спросила я, соображая, во сколько же я попаду домой.

Мигулько благодарно посмотрел на меня. — Поехали. А то я за себя не ручаюсь. Нет, что-то здесь не так, что-то не так, — бормотал он, закрывая дверь кабинета, быстрым шагом идя по коридору и прыгая по лестнице через ступеньку. Я с трудом успевала за ним и даже, торопясь, больно подвернула ногу. Дожидаясь, пока пройдет острая боль в лодыжке, я подумала, что Костик зря переживал по поводу возбуждения дела об убийстве Климановой; убитая актриса — это еще цветочки по сравнению с опером-убийцей.

До нужного отделения мы домчались за пять минут, поскольку Костик в сердцах не церемонился, полностью игнорировал светофоры и встречные машины, и за всю дорогу ни разу не притормозил.

Выскочив из машины перед отделением, он так хлопнул дверцей, что у меня зазвенело в ушах. Я все время отставала от него на пару шагов.

В дежурной части отдела милиции соседнего района пожилой капитан за пультом тихо переругивался с главком. В углу два молоденьких милиционера деловито связывали пьяного, который вяло сопротивлялся, при этом ни он, ни милиционеры не издавали ни звука, даже не ругались. Пахло обычным воскресным вечером в милиции — дешевым табаком, сапогами, перегаром.

Костик подлетел к пульту, сунул под нос капитану свое удостоверение и прорычал:

— Мигулько, начальник убойного! Где задержанный? !

Говоря, он пожирал взглядом лежащее на пульте красненькое удостоверение ГУВД Санкт-Петербурга и области, с оборванной металлической цепочкой, которой оно крепится к одежде, — наверняка буровский документ!

Дежурный внимательно рассмотрел фотографию на удостоверении Мигулько и неторопливо поднялся из-за пульта.

— Пойдемте, — сказал он. — А барышня кто?

— Следователь наш, — нетерпеливо отмахнулся Костя.

Я поняла, что надо предъявляться, и вытащила из сумочки свой документ.

Дежурный внимательно рассмотрел и его, кивнул и жестом предложил следовать за ним.

Вслед за капитаном мы поднялись на второй этаж, к двери, запертой на цифровой замок. Дежурный набрал код, открыл дверь и пропустил нас вперед, в маленький коридорчик, где располагались кабинеты уголовного розыска. Все двери, кроме одной, были закрыты, а из открытого кабинета доносилось невнятное мычание. Костик, отпихнув нашего сопровождающего, рванул туда так, что аж ветер пронесся по коридору. Дежурный остался невозмутим.

— Я в главк пока не сообщал, — тихо поделился он со мной, — сейчас начальник ваш посмотрит на своего орла, и решим, что делать. Труп мы охраняем, следователя я тоже еще не вызывал.

Заглянув в кабинет, я увидела молодого оперативника, сидящего за столом над какими-то бумажками. Из-за стола он не встал и с интересом смотрел на Костика, который, ворвавшись в кабинет, пробежал к короткому топчанчику возле окна. На топчанчике как-то боком валялся мужчина, руки его были сцеплены сзади наручниками. Его лицо было отвернуто к стене, но даже мне от двери было видно, что оно все в крови, волосы на голове тоже слиплись от крови. Мужчина то ли храпел, то ли хрипел, распространяя вокруг себя чудовищный запах перегара.

Костик некоторое время неподвижно стоял над телом, потом повернулся к оперативнику.

— Что произошло? — спросил он резко.

Оперативник сложил свои бумажки в стопочку и аккуратно подровнял, не торопясь с ответом.

— Гриша, это начальник их убойного, — подал голос из коридора дежурный.

— Понятно, — сказал опер. Он встал из-за стола и, подойдя к Мигулько, протянул ему руку.

— Алексахин. Вашего бойца взял патрульный наряд. Увидели мужика, выходящего из парадной, весь был в крови — лицо, руки. Подошли к нему, а он еле на ногах держится. Только мычит. Ребята проверили документы, у него ксива вашего оперативника. Заглянули в парадную, а там труп.

— Что за труп? — быстро спросил Костик.

— Мужчина, молодой, похоже — черепно-мозговая. Личность пока не установили, документов у него нету. Что делать будем, брат?

Костик не ответил. Он напряженно вглядывался в распростертое на топчанчике тело, потом нагнулся и резко перевернул мужчину на себя. Несколько секунд он смотрел на залитое кровью лицо, после чего оглянулся на дверь и встретился со мной глазами.

— Маша, подойди-ка, — негромко сказал он.

Я подбежала к Костику, наклонилась и тоже заглянула в лицо задержанного.

Потом выпрямилась и, повернувшись к Мигулько, отрицательно покачала головой.

— Я, конечно, мало общалась с Буровым, но с пятницы он не мог так измениться, — тихо сказала я Косте.

Костя развернулся на каблуках к оперативнику и к дежурному, которые молча наблюдали за нами.

— Мужики, у вас как с глазами? — с тихим бешенством спросил он. — Вы фотографию на удостоверении видели?

Опер с дежурным переглянулись.

— А ты сам-то ее видел? — вопросом на вопрос ответил дежурный. — Фотка там с гулькин нос, а у этого рожа вся в крови, не разберешь. Что, не тот?

— Не тот, — бросил Мигулько уже на ходу. — Где труп?

Дежурный поспешил за ним. Оперативник рванулся было следом, но капитан осадил его, показав глазами на задержанного.

— Ты этого постереги, — сказал он оперу, — а я гостей провожу.

Чувствовалось, что дежурный испытывает одновременно и смущение, и облегчение. Ну да, облажались, а с кем не бывает, зато славно, что задержанный за убийство оказался не опером. А вот мы с Костиком помрачнели: буровское удостоверение в кармане окровавленного пьяного мужика, выходящего из парадной, могло означать только одно — там, в парадной, лежит с размозженной головой труп Бурова.

— Костя, а как, кстати, Бурова зовут? — спросила я Мигулько, еле успевая перепрыгивать через ступеньки. — А то знаю только фамилию…

— Алексей Васильевич, — через плечо бросил Костик. — Звали…

— Ты думаешь? — робко спросила я.

Мигулько остановился так неожиданно, что я налетела на него. Обернувшись ко мне, он горько сказал:

— А что тут думать? Думать надо, за что его грохнули.

— Костя, подожди, мы же еще трупа не видели, — неуверенно проговорила я, но Костик махнул рукой и понесся дальше через ступеньки.

В парадной, которую охраняли два постовых, сочувственно на нас посмотревших, Мигулько опустился на колени перед трупом и слегка повернул его голову, стараясь не запачкаться в крови. Потом встал и, закусив губу, стал тереть запачканный все-таки палец. Постовые деликатно молчали. Труп лежал лицом вниз, но мне не надо было в лицо заглядывать, сомнений у меня не было — это Буров.

— Маша, — наконец выговорил Костя, — слетай назад в отдел, организуй следователя, ну и экспертов, в общем, кого там надо… А я тут побуду.

Чувствовалось, что каждое слово дается ему с трудом; он все отворачивался, чтобы я не заметила слезы у него на глазах.

— Конечно, Костя, я все сделаю, — тихо ответила я, положив ему руку на плечо. Бросив последний взгляд на убитого, я побрела к машине. Забравшись в кабину, я боковым зрением увидела, как Мигулько изо всей силы шарахнул кулаком по стене парадной.

Из отделения я позвонила домой. Мой ребенок отрапортовал мне, что они заканчивают мыть посуду, и почти все уже убрали.

— Ну как, все там покрутили? — спросила я.

— Да нет, я думал, будет хуже, — признался Хрюндик.

— Ну ладно. Как прошел день рождения?

— Отлично. Мне подарили пивную кружку и кольцо в нос, — похвастался сын.

Я вяло повосхищалась. Вот и пирсинг замаячил, чего я так боялась.

— Гошенька, мне придется задержаться на работе, у нас тут ЧП. Сам ляжешь спать? Гоша вздохнул.

— Жалко. Я хотел тебе кольцо показать.

— Завтра покажешь. Я тебе позвоню через час, пожелаю спокойной ночи, хорошо?

— Хорошо, — покорно сказал сын.

Я положила трубку, чувствуя себя гадко. Все-таки у ребенка день рождения… Но и Мигулько бросить в такой момент я тоже не могла.

В отделении начинали тихо скапливаться всевозможные руководители. Приехал недовольный начальник нашего РУВД, дыша каким-то дорогим алкоголем, г его вытащили из-за стола. Приехали из ГУВД — кто-то из кадров и старший наряда из Управления уголовного розыска, вместе с дежурным оперативником из отдела по раскрытию заказных убийств. Медики приехали вдвоем — Боря Панов и какая-то молоденькая экспертрисса, мне незнакомая. Вот и хорошо, подумала я, один будет труп осматривать, а второй пусть посмотрит задержанного — где у того источник кровотечения. Следователь прокуратуры, дежурящий по городу, должен был подъехать вот-вот, с другого происшествия. Кроме того, ждали дежурного из Управления по расследованию бандитизма и заказных убийств прокуратуры города.

Насчет последнего я никаких иллюзий не питала, кто бы оттуда ни приехал — будет только путаться под ногами и создавать нервозную обстановку; ну, может, за исключением двух-трех приличных людей, там теперь работали юноши и девушки, а точнее — мальчики и девочки, с минимальным опытом и максимальным самомнением, и это еще мягко сказано.

В общем, собиралась грандиозная тусовка, и с организационной точки зрения, мне тут совсем нечего было делать. Выждав момент, когда телефон в дежурке оказался свободен, я позвонила домой нашему прокурору. Выслушав мое сообщение, шеф минуту помолчал. Я прямо представила, как он насупился и жует губами, собираясь с мыслями.

— Мария Сергеевна, я вас попрошу проконтролировать ситуацию, если надо — подключитесь к осмотру, с городской я формальности улажу. И дело, я думаю, надо будет забрать к нам. Завтра в девять мне доложите.

— Я завтра в морг собралась и в тюрьму, — ответила я. — Мне надо кровь обвиняемого на экспертизу отвезти. И успеть на вскрытие актрисы, я в пятницу выезжала…

— В девять ко мне, — повторил шеф устало, — кстати, доложите и по актрисе.

А потом я дам машину. Все успеете.

Положив трубку, я пошла к дежурному — пожилому капитану. Мне он показался добродушным дядькой, и я честно призналась ему, что у моего сына сегодня день рождения.

— Дайте машину, — попросила я, — слетаю домой на двадцать минут, здесь недалеко. И вернусь, меня мое начальство попросило подключиться к осмотру.

Капитан посмотрел на меня с сочувствием и покачал головой.

— Да конечно, машину дам. Поезжайте. Может, вам не возвращаться? Вон здесь сколько работников — как саранчи налетело…

— Не могу, старший приказал. Дежурный вздохнул и покачал головой.

— Сыну-то сколько стукнуло?

— Тринадцать.

— Глаз да глаз нужен. С девками еще не путается?

— Вроде нет.

— Анашу не курит?

— Типун вам на язык.

— Ну смотрите. А то потом спохватитесь, да поздно будет…

— Тьфу-тьфу-тьфу!


Домой я забежала, когда ребенок уже лежал в кровати.

— Ты еще не спишь, Хрюндик? — крикнула я, сбрасывая туфли.

— Не-а, — отозвался он совершенно сонным голосом.

Я подошла к нему и поцеловала в нос.

— Ну как, новорожденный? Доволен?

— Доволен, — улыбнулся он. — Мы посуду вымыли…

— Тебе девочки помогли?

— Нет, девочки раньше ушли. Мне Пеструхин помог и Пимен.

— Вова Пименов?

— Ну да. Мам, мы потолок тортом испачкали, ничего?

Я вздохнула.

— Что нужно делать, чтобы торт попал на потолок?

Ребенок пожал плечами.

— Не знаю, как-то так получилось. Ты опять уедешь?

— Ты спи, малыш, — я снова поцеловала его в нос. — Я постараюсь побыстрее обернуться. Надеюсь, пока меня нет, ты ни с кем не спутаешься, и не ступишь на плохую дорожку.

— Забей, — отозвался ребенок уже с закрытыми глазами, и засопел раньше, чем я вышла из его комнаты.


К моему возвращению на место событий начальство, тихо посовещавшись, собиралось разъезжаться, не усмотрев в насильственной смерти оперуполномоченного ничего, подрывающего основы государственного строя.

Остались только те, кому непосредственно предстояло работать, — следователи и эксперты. Писать протокол я не собиралась, поэтому получила возможность спокойно побродить по месту происшествия и ко всему присмотреться. Боря Панов, как старший в смене, оставил свою молодую напарницу осматривать труп, а сам изъявил желание глянуть на задержанного, уж коль скоро тот был весь в крови и ему предстояло проводить медицинскую экспертизу. Я решила отправиться с ним, а потом вернуться на место осмотра трупа.

В отделении задержанный валялся на топчане в той же позе. Местный опер Алексахин все так же сидел рядом, отписывая свои бумажки и время от времени поглядывая на задержанного. В вытрезвитель решили его не отправлять, чтобы не пропустить момента, наиболее благоприятного для работы с ним, — это когда он уже сможет говорить, но еще не в силах будет контролировать свои слова.

Боря натянул резиновые перчатки и присел на краешек топчана рядом с задержанным. А я тем временем присматривалась к лежащему на топчане мужчине. На гопника он не походил, одет был вполне прилично. Куртка и ботинки выглядели достаточно дорогими; ноги его свешивались с топчана, и осмотреть подошвы ботинок было очень удобно. Странно, но следов крови на подошвах не было; а в подъезде, между тем, крови натекло много. Надо будет съездить на место и проверить, есть ли там следы ботинок; на всякий случай я запомнила рисунок подошв нашего фигуранта. Боря Панов прикоснулся к голове мужчины, тот замычал, а может, застонал и дернулся. Но кардинально изменить положение ему не давали наручники. Панов потрогал скованные за спиной руки клиента и обратился к оперативнику:

— Послушай, сними с него наручники. Во-первых, мне его осмотреть надо, а во-вторых, у него скоро кровообращение нарушится.

— Да? А если он буйный? — возразил опер.

— Ну, это твои проблемы, милок. Мне нужно качественно осмотреть клиента, а уж ты, будь добр, обеспечь мою безопасность.

Опер скептически хмыкнул, но Боря заверил его в том, что на самом деле задержанный не опасен. И не будет опасен еще как минимум несколько часов, в силу скотского опьянения.

Опер, все еще хмыкая, расстегнул наручники. Задержанный действительно не набросился ни на кого с кулаками. И даже не особо изменил позу. На его запястьях проступали багровые борозды от наручников; Боря подержал его за руку, прослушав пульс, и покачал головой:

— Могло кончиться ампутацией. Или, не дай Бог, аспирацией рвотных масс. Вы больше так, ребята, не шутите. Он бы еще пару часов так полежал, и каюк.

— Ну и что? — пробормотал опер. — Воздух чище будет.

— Ой, ну как же так можно? — Боря укоризненно посмотрел на оперативника. — Ты же не знаешь, кто он такой.

— Да ублюдок он, вот кто. Он опера грохнул по пьяни, — возразил оперативник.

— Родненький, да кто это видел? А может, он там случайно оказался.

— Ага, будучи мимо проходя, по уши в крови вымазался.

Боря бросил на опера долгий взгляд, а потом махнул рукой, видимо, решив, что воспитывать бесполезно.

— Ладно, где у вас вода? Марлечку надо намочить, смывы сделать…

Опер, недовольно бухтя что-то себе под нос, повел Борю в туалет, а я осталась наедине с задержанным. Он застонал и перевернулся на бок. Руки его безвольно, как плети, лежали вдоль туловища. Интересно, кто же он такой.

Надеюсь, что местные догадались провести поквартирный обход и поспрашивать население насчет задержанного, не из этого ли он дома. Если что, Мигулько им подскажет.

Вернувшись, Боря снова присел рядом с задержанным и тщательно ощупал его голову, а потом осмотрел его руки. Смыв на марлечку кровь с запястий и с лица задержанного, Боря стал раздевать его. Я вышла в коридор, попросив позвать меня, как только он закончит.

В коридоре деваться было решительно некуда. Я успела крепко задуматься о своей неудавшейся личной жизни и о том, как бы не запустить ребенка в его трудном переходном возрасте, потом стала перебирать в уме дела с ближайшими сроками, прикидывая, что я успею сдать в этом месяце, потом снова вернулась в мыслях к ребенку и к приближающимся каникулам. Решив, что в этом году разобьюсь в лепешку, но съезжу куда-нибудь с Гошкой, я услышала, как Боря Панов зовет меня из кабинета.

Войдя туда, я увидела, что задержанный снова одет, и заботливо уложен на топчан, ботинки его аккуратно поставлены под топчаном, а под голову ему подложена подушка. Лицо задержанного было чисто вымыто, волосы зачесаны наверх.

— Маша, я ему ногти состриг, и волосы взял с пяти областей головы, вот тут в конвертиках все смывы и объекты. А кровушка-то на нем чужая, источников кровотечения я на нем не обнаружил.

— И голова целая? — спросила я недоверчиво, уж больно много кровищи было размазано у него по черепу.

— И голова целехонька, — подтвердил Панов. — И носовые ходы чистые, то есть это даже не носовое кровотечение. И на руках ни царапины.

Я подошла и оглядела руки спящего. Лицо Борька ему помыл, а руки так и остались в крови, и у меня мелькнула одна мысль.

— Я сейчас, — пообещала я и, выбежав в коридор, рванулась вниз по лестнице.

Добежав до дежурной части, я вцепилась в пожилого капитана.

— Ваши постовые вытащили удостоверение откуда? Из кармана задержанного?

— Да-а, — протянул дежурный, взирая на мое возбуждение слегка недоуменно.

— Но если надо, я уточню.

— Уточните, — распорядилась я.

Дежурный стал связываться с постовыми по рации, и через некоторое время сообщил мне, что удостоверение, без всяких сомнений, постовые вытащили у мужика из кармана куртки.

— Дайте посмотреть удостоверение, — попросила я, и дежурный подвинул ко мне красную книжечку. Я осмотрела ее снаружи, потом раскрьша и разглядела внутренние поверхности, и даже изучила болтавшуюся на нем цепочку.

Удостоверение было новеньким, ведь Буров только недавно перевелся в Питер и документы менял; оно было обернуто в пластик, не успевший залосниться и затрепаться. Никаких следов, похожих на кровь, ни мазка, ни пятнышка, на нем не было видно, во всяком случае — невооруженным глазом. Как мог человек с руками, обагренными кровью по локоть, и это не метафора, вытащить у своей жертвы удостоверение, засунуть его к себе в карман и при этом не испачкать его?

Своими сомнениями я поделилась с дежурным. Он задумался, потом предположил, что сначала удостоверение попало в карман к задержанному, а уж потом он испачкался в крови.

— Но тогда надо допустить, что Буров ему добровольно отдал ксиву, — возразила я, — а на ней, между прочим, цепочка оборвана. Нет, сначала Бурову голову разбили. А уж потом вытащили ксиву.

— Так что ж, вашего опера кто-то другой замочил? — удивился дежурный. — А что, возможно. Этот уж больно лыка не вязал. Его сюда, как куль, притащили. Как же он тогда мог справиться с опером-то?

— Вот-вот. Дадите машину на место съездить?

— УАЗик стоит во дворе, я сейчас водителя подниму.

На месте происшествия работа шла споро. Мигулько нервно курил на улице. Он спросил меня, как задержанный, я рассказала ему о результатах осмотра.

— Костя, ты не выяснял, где именно этого деятеля задержали?

Костя показал мне дорожку, по которой, исходя из показаний постовых, брел наш подозреваемый.

— А фонарик у тебя есть? — спросила я.

— Обижаешь, — Костя вытащил из кармана и протянул мне фонарик.

Направленным лучом света я прочесала эту дорожку, ничего заслуживающего внимания на ней не найдя, потом пошла от парадной в противоположном направлении. Хоть я и не надеялась на столь глупую удачу, мне все-таки повезло.

— Смотри, Костя, — я присела и показала подошедшему Мигулько на рыжие капли и мазки вдоль стены дома. — Смотри, здесь тащили кого-то. И кровь капала.

А вот здесь ее размазали.

Костик выхватил у меня фонарик и стал обследовать землю дальше. И нашел явственные следы протекторов шин. Именно от них тянулись мазки и капли.

— На машине привезли? — он посмотрел на меня.

Я кивнула.

— Костя, здесь делали поквартирный обход? Установили личность задержанного?

— Обход сделали, я лично вместе с участковым прошелся по квартирам. Пока все отрицают.

— И Буров сюда притяжения не имел?

— Ну, вот этого я не знаю, но пока данных таких нет. Здесь никто не признался, что Бурова знает.

— Еще вопрос. Чем Бурова ударили?

— Не знаю, Маша. Там, в парадной, орудия нету. Здесь ребята осмотрели окрестности. Мусорные бачки и урны проверили, тоже ничего не нашли.

— Ага. Значит, орудия нет. И при нашем задержанном тоже нет ничего, чем он мог тюкнуть Бурова. Зато ксива буровская в кармане. Куда ж он в таком случае дел орудие убийства, если считать, что он вот только вывалился с места совершения преступления? А?

— Подставили? — Костик полез за новой сигаретой.

— Подставили. Те, кто убил Бурова и привез труп сюда.

— Куда ж он поперся в выходной? Вот дурак, хоть бы меня предупредил…

Хотя он до меня мог не дозвониться.

— Послушай, Костя, мне ребенок сказал, что мне кто-то звонил днем. У Бурова мобильника не было?

— Что ты, откуда? А вот телефонная карта была. Пойдем-ка, посмотрим.

Мы вошли в парадную, и сразу увидели рядом с телом на листке бумаги, расстеленном на полу, все буровское богатство, аккуратно вынутое у него из карманов: одноразовая зажигалка, старенький бумажник, перочинный нож и таксофонная карта. Отлично; можно будет проверить, звонил он мне или нет.

Может, телефонная карта хранит сведения и о другом звонке — связанном с убийством. Хуже, если Буров звонил из кабинета, или ему звонили в кабинет.

Мы с Мигулько рассказали дежурному следователю, занятому протоколом, о том, какие следы мы обнаружили на улице. Следователь пообещал, что все зафиксирует. Здесь вроде бы все шло, как надо, и я, отведя Мигулько в сторону, предложила ему не терять времени — поехать в наше РУВД и открыть кабинет Бурова. Вдруг там есть хоть что-то, что натолкнет нас на разгадку. После того, как стало ясно, что труп Бурова привезли сюда на машине, в «пьяное» разбойное нападение уже не верилось.

— Смотри, — рассуждала я по дороге, — если его сюда привезли аж на машине, значит, его убили в таком месте, которое само по себе может указать на убийцу.

Значит, надо искать место, где его убили.

— Остались сущие пустяки — найти это место, — цедил Костя. — Как ты себе это представляешь?

Я пока себе этого не представляла, хотя некая смутная идея брезжила в мозгу, но никак не могла оформиться во что-то конкретное.


В дежурке РУВД нас встретили сочувственными взглядами, и явно рассчитывали на подробности, но Костя, ответив на слова утешения, быстро прошел наверх, а я поторопилась за ним.

Поднявшись в убойный отдел, мы немного постояли возле двери в буровский кабинет, невольно оттягивая момент, когда мы войдем туда. Войдем и осознаем, что хозяина кабинета уже нет в живых. Потом Костя достал связку ключей, и, выбрав нужный, открыл кабинет; я заметила, что руки у него слегка дрожали.

Остановившись на пороге, мы обвели кабинет взглядом.

Вот на подоконнике вымытые и перевернутые бокалы, из которых мы пили коньяк в ночь с пятницы на субботу. В углу у сейфа стоит пластиковая бутылка с коньяком; насколько я могла судить, содержимого в ней с пятницы не уменьшилось, значит, после нашего ухода Буров не пил в одиночестве.

Все в кабинете было так же, как в пятницу; только Бурова уже не было в живых. Обводя глазами кабинет, я видела перед собой замызганный пол парадной и кровь вокруг трупа. Мигулько присел на диван и обхватил голову руками. Я присела рядом, и выждав некоторое время, тронула его за рукав.

— Костя, — позвала я, — какими делами он занимался в последнее время? Не мог он начать что-то раскручивать и наступить кому-то на хвост?

Костя поднял голову.

— Нет, — уверенно сказал он. — Ничего такого взрывоопасного у Лехи не было. Он месяц всего работал; за такое время врагов не наживешь.

— Как знать, — я покачала головой. — Давай посмотрим его бумаги.

— Давай, — Костя слабо улыбнулся. — Леха нам время сэкономил, все тут — и место работы, и место жительства. Эх.

Пока Костя размышлял, стоит ли приглашать начальников и создавать комиссию для того, чтобы вскрыть сейф своего покойного сотрудника, я подошла к шкафу, распахнула его дверцы и снова пробежалась глазами по полкам. Аккуратно расставленный чайный сервиз, не мейсенского фарфора, а значительно попроще, постельные принадлежности — это я уже видела. Я присела и заглянула на нижнюю полку. Там стояла старенькая спортивная сумка, форменные ботинки, а в угол были задвинуты две пятикилограммовые гантели. Оглянувшись на Мигулько, который все еще совещался сам с собой, я вытащила из шкафа сумку и решительно расстегнула на ней молнию. Так, полиэтиленовый пакет с трусами, носками и майками отложим в сторону; джинсы, носовые платки, бритва, коробка с какими-то гайками.. Вот то, что мне нужно: из-под хозяйственных принадлежностей я выудила потрепанную записную книжку с разлохматившимися страничками. В нее были вложены какие-то бумаги — ксерокопии, сложенные вчетверо.

— Костя, — позвала я Мигулько, — давай вот это посмотрим.

Я показала ему свой трофей, и Костя безучастно кивнул.

— Давай, только что ты там найдешь интересного?

— Эх, Костя, — вздохнула я, — ты же сам говорил, что в Питере он врагов нажить еще не успел. А что, если его смерть связана с убийством его жены? А тут какие-нибудь записи важные…

— Маша, — Костя устало поднял на меня глаза, — давай без фантазий. Где убийство его жены и где его убийство… Если тебе так хочется, забирай его архив себе и хоть наизусть его учи. Ты же видишь, этим бумажкам сто лет в обед.

Они все в Коробицине написаны. А Леху убили в Питере…

— Хорошо — я не стала спорить. — А у тебя какие версии?

— Никаких. Для версий мы еще мало знаем.

— Значит, версия о связи его убийства с убийством жены тебе не подходит? А как тебе версия о связи его убийства со смертью актрисы Климановой?

Костя резко повернулся ко мне.

— Не вздумай. При чем тут убийство Климановой?

Я пожала плечами.

— Сама не знаю, Костик. Я же с Буровым познакомилась на ее трупе. Поэтому мне такое в голову пришло. Тем более, что он говорил, у него есть какие-то идеи. А вдруг он начал раскрывать, и попался?

— Ну какая может быть связь между тем, что Леху стукнули по голове, и самоубийством какой-то актрисы?! — Мигулько почти кричал.

— Ладно, успокойся. А если, выяснится, что актрису все-таки убили?

— Тогда я в запой уйду. Только этого убийства мне еще не хватало.

— Ладно, Костик. Я завтра съезжу на вскрытие. А все-таки прикинь: смерть актрисы была последним происшествием в его жизни. Когда мы со Стеценко уходили из отдела, Буров обмолвился, что у него есть какие-то идеи. Утром в субботу он ушел и пропал. Куда он так сорвался?

— Да мало ли… Позвонил ему кто-нибудь, встречу назначил…

— Встречу по поводу чего? Больше тебе скажу — Буров и Климанова могли встречаться. Кино с ее участием снимали как раз в Коробицине.

— Только этого мне не хватало! — простонал Костик. — Ты пойми, Маша, я сейчас не в состоянии хладнокровно рассуждать. Давай завтра.

— Давай. Так я забираю это? — я показала Косте черную записную книжку Бурова, и он махнул рукой.

— Забирай. Потом расскажешь.

Оставив Костика в кабинете его погибшего оперативника, я спустилась в дежурную часть, чтобы поклянчить машину. Была уже глубокая ночь; дежурная смена согласилась доставить меня домой в обмен на подробный рассказ о том, что произошло. Пришлось рассказывать.

— А ты знаешь, Маша, — вспомнил помдежурного, толстенький Боря Спицын, — утром в субботу кто-то звонил и интересовался телефоном Бурова. Я только сменился, а Макарыч отошел, и я трубку взял.

— Да? И кто же звонил?

— А хрен его знает. Голос такой странный, как тебе объяснить… Ну, как будто механический. Я сначала даже не разобрал, мужской или женский.

— Механический?

— Ну… Ну как будто неживой какой. Как у привидения.

— А как спрашивал?

Спицын наморщил лоб, силясь воспроизвести все максимально достоверно.

— Значит, так. Спросили: «Это милиция?» Потом: «Как позвонить оперуполномоченному Бурову?» Я спросил, по какому вопросу. Мне ответили — по вопросу убийства. Ну, я думаю, может, важное что. Дал его телефон. А через минут двадцать он вниз проскочил, мне еще рукой махнул… Не могу поверить…

Спицын покрутил круглой стриженой головой.

По дороге домой я пыталась сопоставить известные мне факты из последних двух дней жизни оперуполномоченного Бурова. Утром в субботу ему звонит некто с безжизненным механическим голосом, и через двадцать минут после звонка Буров уходит из РУВД. Он где-то пропадает почти два дня, а в восемь вечера в воскресенье его труп находят в парадной дома, к которому он не имеет никакого притяжения. По словам молоденькой докторши, осматривавшей труп Бурова, его смерть наступила не больше чем за час до обнаружения. Значит, субботу и почти все воскресенье он был жив. Что же он делал все это время?

Убийство Бурова и смерть актрисы Климановой странным образом переплелись в моем усталом мозгу. Улегшись в постель, я почти сразу задремала, и вдруг, как от толчка, проснулась от голоса, прозвучавшего во сне, или наяву, сразу я не разобрала. Безжизненный, лишенный модуляций голос говорил мне прямо в ухо:

«Тебя никто не любит, ты должна умереть»… Я села в постели, натягивая на себя одеяло. За стенкой посапывал Гошка, в окно светила луна. Все-таки голос был из сна. Но фраза, которую он сказал, была из яви. Я слышала ее по телефону в квартире Климановой. И адресована она была наверняка ей. И голос был безжизненный, механический. Такой же, как тот, который звонил оперуполномоченному Бурову. Интересно, что же этот голос сказал Бурову? То же, что и актрисе? Я поежилась. Мне стало страшно, и я зажгла свет. Полежав некоторое время со светом, я мысленно рассмеялась над собой. Следователь с большим стажем, не девочка, какого черта я дрожу от страха? Ничего потустороннего не бывает.

Успокоившись, я погасила свет и откинулась на подушку. Но не успела моя голова коснуться подушки, как прямо над моим ухом прозвонил телефонный звонок.

Даже не успев сообразить, сколько времени, и кто это может звонить мне глубокой ночью, я тренированным жестом схватила телефонную трубку. Я наловчилась делать это даже с закрытыми глазами, и очень быстро, чтобы ночной трезвон не разбудил Хрюндика.

— Слушаю, — проговорила я в трубку, но мне никто не ответил.

— Алло, — повторила я в надежде, что это звонит дежурный по РУВД, я ведь в районе осталась одна, Лешка болен, и все происшествия теперь мои. Но трубка не отзывалась. Я уже хотела положить ее на аппарат, решив, что кто-то просто ошибся номером или не прошло соединение, но, прислушавшись, уловила на том конце провода какой-то шорох и еле слышное дыхание. Дело было не в ошибке и не в качестве связи. Все то же самое я слышала, сняв трубку в квартире у Климановой.

Я не стала класть трубку на рычаг. Дрожащими руками я засунула ее под подушку, встала и поплотнее притворила дверь в комнату Хрюндика, чтобы не разбудить его. Потом я на всякий случай проверила, хорошо ли заперта входная дверь, потом вернулась к постели и приложила трубку к уху. Там все было по-прежнему, кто-то продолжал молчать и ждать.

Сердце мое колотилось, как бешеное. Я порылась в сумке, нащупала подарок Пьетро — свой мобильный телефон, которым пользовалась крайне редко, и, чертыхаясь про себя, включила его. Секунды, прошедшие до того момента, как на дисплее высветился значок оператора, показались мне необычайно долгим сроком.

Наконец я набрала потаенный, не всем известный телефон нашей дежурной части, и задыхаясь, попросила снявшего трубку Борю Спицына связаться с главком и выяснить, откуда звонят в мою квартиру. Боря, проникнувшись моим волнением, пообещал, что сейчас все сделает и перезвонит мне на трубку. А я, проверив еще раз, не отключился ли звонящий, отправилась с мобильником в ванную, и запершись там, стала ожидать звонка дежурного. Наконец Спи-цын позвонил.

— Маша, — сказал он, — непонятки какие-то, но они не могут определить, откуда звонок. Может, ты с ним поговоришь, чтобы он не отключался?

— О, Господи! — голос у меня задрожал, — Боря, я боюсь с ним говорить…

Я и в самом деле боялась; не считая спящего ребенка, я в квартире одна.

Устанавливать контакт с неизвестным, который откуда-то узнал мой номер телефона, и не исключено, что из того же источника он знает мой адрес… А после его звонков люди либо кончают с собой, либо их находят в парадных с проломленным черепом. Сгоряча я почему-то уверилась, что обладатель того самого зловещего голоса, являющегося предвестником всяческих несчастий, сейчас домогается меня.

Трясясь от страха, я просидела в ванной около сорока минут; потом, посмотрев на часы, которые я не снимаю с руки даже на ночь, подумала, что уснуть мне сегодня все равно не удастся. Пошла на кухню и заварила себе чай.

Налив крепкого чаю, я сначала обозрела пятно от торта на потолке кухни, соображая, как можно его ликвидировать. А потом не утерпела, принесла из прихожей свою сумку с черной записной книжкой Бурова и стала методично просматривать записи.

Это был старый, затрепанный ежедневник. Судя по календарю — двухгодичной давности, относящийся к тому периоду, когда Буров еще работал оперативником в своем захолустном Коробицине. Записи, сделанные в первой половине года, носили абсолютно служебный характер: фамилии, назначенные встречи, видимо, места контактов с агентами или просто фигурантами по делам. Изредка проскальзывали записи личного плана, например, — «Д.р. Лили, цветы у Тимура на 100 р.». Надо спросить, как звали жену Бурова, если Лиля, то это запись о ее дне рождения и о заказе цветов на скромную сумму, какую может позволить себе оперативник. Другие женские имена в таком лирическом контексте не поминались, из чего я сделала вывод, что это все-таки жена, и моя догадка подтвердилась, когда я обнаружила запись — «Годовщина свадьбы, подарок Лиле». Дата 13 августа была жирно обведена черным фломастером. А дальше — два дня без записей, и потом жирно, наискосок через всю страницу: «Похороны Лили. Дать телеграмму Караваевым».

Я перевернула страницу ежедневника. Между двумя листами был вложен какой-то документ с разлохматившимися краями и истершимся сгибом. Я развернула его и обнаружила, что это копия акта судебно-медицинской экспертизы трупа Буровой Лилии, двадцати шести лет, горничной в гостинице «Ковчег».

С трудом разбирая почти слепой машинописный шрифт, отчасти потерявшийся при копировании, я прочла выдержки из протокола осмотра трупа: тело Буровой Л. обнаружено на берегу реки, наполовину в воде, одежда смещена, нижняя часть туловища обнажена, белье разорвано, трусики найдены в пяти метрах от тела, обувь не обнаружена. Трупное окоченение хорошо выражено, кости при пальпировании подвижны. Я расправила следующую страничку. Внутреннее исследование: содержимое желудка — так, это пока пропустим, ничего особенного; оскольчатые переломы четырех ребер по передне-подмышечной линии слева, кровоизлияние в полость плевры, разрывы плевры, односторонний пневмоторакс; причина смерти — рефлекторная остановка сердца в результате травмы рефлексогенной зоны. Повреждения возникли от нанесения не менее, чем четырех ударов тупым твердым предметом, возможно — кулаком или обутой ногой, в левую половину грудной клетки. И наконец — этилового спирта в крови не обнаружено.

Из записей в ежедневнике, которые следовали за датой, обведенной черным фломастером, можно было понять, что самого Бурова неоднократно вызывали в прокуратуру и допрашивали по делу об убийстве его жены. В октябре — пропуск трех дней, чистые даты, перечеркнутые латинской буквой «Z», и над каждой датой аббревиатура «ИВС», что означает «изолятор временного содержания». А на четвертые сутки — «зайти в прокуратуру за документами». Так, понятно: Бурова задерживали на трое суток по подозрению в убийстве собственной жены. Но выпустили без последствий, обвинения не предъявили.

К концу ежедневника записей было все меньше и меньше. Некоторые страницы заложены водочными этикетками, почерк владельца ежедневника менялся в худшую сторону, становился все менее разборчивым. На страничке 31 декабря — горькая запись: «С Новым годом, Леха. Счастья тебе уже не видать, валить надо отсюда. В Питер или на край света. Без Лили все равно».

Я перелистала ежедневник с первой страницы. Две страницы, относившиеся к сентябрю, склеились, и с первого раза я их пропустила. Я аккуратно разлепила страницы, стараясь не повредить текст. На первый взгляд — ничего особенного, какие-то текущие дела, но вдруг мой взгляд упал на самую нижнюю строчку. Там мелкими буквами было выписано несколько слов, и, прочитав их, я не поверила своим глазам. Эти слова даже не были заключены в кавычки, но подчеркнуты. И выписаны тщательно, гораздо тщательнее, чем обычно писал автор ежедневника. Эх, Буров, Буров, почему ты не сказал в пятницу, что уже слышал эти слова? Может, если бы ты поделился с нами, ты остался бы жив. Но ты промолчал. Почему? Вряд ли ты забыл про них. В квартире у Климановой ты не мог про них не вспомнить, потому что видел ее предсмертную записку. А я сказала тебе и Пете Козлову про то, что услышала в телефонной трубке. Именно эти слова ты записал в свой ежедневник десятого сентября два года назад. Именно это:

«Тебя никто не любит, ты должна умереть».

В восемь утра я спохватилась, что телефонная трубка так и лежит у меня под подушкой. Я подкралась к собственной постели, как будто именно там затаилось привидение с безжизненным телефонным голосом, и осторожно поднесла трубку к уху, вознося про себя молитвы, чтобы мне услышать короткие гудки. Но не тут-то было; в трубке по-прежнему раздавалось дыхание и невнятные шорохи. Было полное ощущение, что этот неизвестный находится у меня в квартире. Психанув, я бросила трубку на рычаг, и тут же телефон зазвонил снова.

Накрыв аппарат подушкой, я набрала по мобильнику номер дежурной части РУВД. Долго никто не подходил, потом ответил заспанный Спицын.

— Маша, ты, что ли?

— Я! — заорала я в трубку. — Вы там спите, а меня маньяк преследует!

— Ты чего? — удивился Спицын. — Я думал, ты спишь.

— Заснешь тут! — меня трясло в самой натуральной истерике. — Он мне всю ночь звонит! Ты слышишь? До сих пор звонит!

— Маш, ты, во-первых, успокойся. Во-вторых, кто звонит?

— Это я и сама хотела бы знать!

— Успокойся, — еще раз рассудительно повторил Спицын. — И скажи — он тебе угрожает?

Я растерялась.

— Нет… Просто молчит.

— Ну вот видишь. Ничего страшного. Вот если бы он угрожал…

— Боря, ты издеваешься надо мной? — я почувствовала, как к глазам подступают предательские слезы. — Я-то ладно, но у меня ребенок. Если этот тип знает мой телефон, кто ему мешает узнать мой адрес? Это же маньяк! Сделайте что-нибудь, пожалуйста! — вот тут я расплакалась по-настоящему.

Боря, похоже, закрыл трубку рукой, и в дежурной части начались какие-то переговоры, после чего трубку взял оперативный дежурный Василий Макарыч.

— Маш, ну чего ты раскисла? Сейчас машину пришлю, ребята лестницу проверят, ребенка твоего отвезем в школу, а тебя на работу.

— А потом? А из школы кто ребенка заберет? А ночью? А вдруг он попытается вломиться?!

— Да ладно, успокойся. Если бы хотел вломиться, не звонил бы. Ну чего ты прямо, как будто с психами никогда дела не имела!

Несмотря на разумные доводы сотрудников дежурной части, я никак не хотела соглашаться с тем, что ничего особенного не произошло. Бедная Климанова! Как я ее теперь понимала! У меня хоть Хрюндик за стенкой, а каково ей было в пустой квартире?

Поговорив с Макарычем, я отправилась на кухню и ревизовала свои запасы успокоительных средств. Запив какой-то просроченный транквилизатор валерьянкой, я подумала о том, что если бы у меня не было Хрюндика, то, наслушавшись этих безумных звонков, я бы в недобрый час тоже могла наглотаться димедрола, лишь бы не слышать того, что по ночам доносится из трубки.

Кое-как приведя себя в порядок, я растолкала Гошку, сообщила, что в школу он поедет на милицейской машине, а домой пусть один не возвращается ни в коем случае, я приеду за ним в школу. Сонный ребенок ничему не удивился и покорно согласился на все.

На милицейском «козлике» мы с помпой подъехали к школе, я проследила, чтобы ребенок вошел в школьные двери, и меня повезли в прокуратуру.

В кабинете у шефа выдержка снова мне изменила. Не успев вымолвить ни слова, я стала плакать. Но у шефа был наготове полный арсенал, специально припасенный для таких случаев. Для начала он достал огромный квадратный носовой платок, потом накапал мне двадцать капель валерьяночки, потом сунул в зубы конфету и придвинул чашку чаю с мятой.

После этих реанимационных мероприятий я с грехом пополам изложила шефу события прошедшего уик-энда и спросила совета. Шеф помолчал и пожевал губами.

Потом отобрал у меня недоеденную конфету и запил ее чаем.

— Для начала, — сказал он мне, — вам нужно переехать. Есть куда?

У меня затряслись поджилки.

— Владимир Иванович, вы считаете, что так опасно?

— Нет, я считаю, что в таком состоянии вы работать не сможете, — невозмутимо пояснил прокурор. — Если некуда переехать, хотя бы на время, то поселим вас в гостиницу.

— В гостиницу? А деньги?

— Да, это накладно будет. Тогда ищите другие варианты. К доктору своему переезжайте.

— К Стеценко? — я задумалась. Конечно, я могу переехать к маме вместе с Хрюндиком. Но маме придется объяснять причины перемены места жительства, а это означает, что истерика начнется у нее. А придумывать что-то правдоподобное, и чтобы она ничего не заподозрила, да еще поддерживать легенду, у меня сейчас сил не хватит.

— Хотите, я с ним поговорю? — тем временем предложил шеф, имея в виду Сашку. — Пусть вас охраняет в порядке служебного задания, позвоним заведующему моргом…

— Кстати, о морге, Владимир Иванович. Я хотела поехать на вскрытие Климановой, — вспомнила я.

— Давайте вместе съездим, — шеф против обыкновения легко поднялся из-за стола. — Заодно я со Стеценко поговорю.

— Владимир Иванович, а дело возбуждать будем по факту смерти Климановой? — поинтересовалась я, пока шеф доставал из шкафа китель и облачался в него для поездки.

— А вот сейчас узнаем результаты вскрытия, и определимся.

Выйдя из кабинета шефа в приемную, я прямо в дверях столкнулась с юным оперуполномоченным Козловым, пришедшим отчитаться за поквартирный обход в доме Климановой, и рвавшимся доложить мне результаты своей работы прямо в кабинете у прокурора района.

— Петр Валентинович, вы уже знаете?.. — спросила я, подразумевая смерть Бурова. Он кивнул головой.

— Мария Сергеевна, это наверняка связано с убийством актрисы, — жарко проговорил он. — Я бы хотел работать и по убийству Бурова; это возможно?

Я объяснила Петру Валентиновичу, что нам еще не передали дело. Конечно, хотелось бы получить его в свой район, но это как городская решит.

Петр Валентинович аж приплясывал, так ему хотелось принять участие в раскрытии.

— Я имею на это право, — убеждал он меня, — мы ведь были практически последними, с кем он общался…

— Последними были убийцы, — мрачно уточнила я.

Петр сдал мне на руки увесистую пачку объяснений жильцов климановского дома.

— Ну что? — спросила я, взмахнув пачкой. — Жемчужные зерна есть?

Козлов погрустнел.

— Никаких посторонних не выявлено, — признался он. — Я всех очень тщательно опросил, но никто ничего не вспомнил.

— Понятно, — сказала я. — А вы знаете, Петр Валентинович, что теперь маньяк мне звонит?

Петр Валентинович изменился в лице.

— Мария Сергеевна, — произнес он проникновенно, — надо же обеспечить вашу безопасность! Вы уже приняли меры?

— А РУВД наше считает, что ничего страшного не происходит, — наябедничала я. — Мол, пока в мой адрес угроз не высказывают, бояться нечего. Знаете, как в старом анекдоте — «вот когда убьют, тогда и приходите».

Петр Валентинович стиснул зубы.

Пообещав ему рассказать о результатах вскрытия, я забежала к себе в кабинет собраться, и вычеркнула из своего плана поездку в тюрьму. Завтра, сегодня надо решать вопросы собственной безопасности. В конце концов, спасение утопающих — дело рук утопающих, и пример Климановой мне это наглядно доказал.

Но уехать сегодня в морг мне оказалось не так просто. Когда я торопилась за шефом на выход, в конце коридора замаячила фигура писателя Латковского.

Блин, я вспомнила, что должна оформить ему разрешение на захоронение его бывшей жены. Объяснив ситуацию шефу, я вернулась в канцелярию, быстро настрочила ему разрешение и рассказала, куда ему следует обращаться для организации похорон.

— Андрон Николаевич, — сказала я ему на прощание, уже на бегу, — после похорон зайдите в прокуратуру, я хотела бы с вами поговорить.

— Хорошо, — кивнул он мне вслед. — А у вас что-то случилось?

Я не ответила.

Всю дорогу в морг шеф молчал. И я тоже молчала, пытаясь собрать воедино все факты, которые мне были известны по поводу последних происшествий. И к концу дороги пришла к выводу, что нужно ехать в Коробицин. Там какой-то узел, ниточки из которого завязаны со смертью Климановой, и Бурова, и к его погибшей жене тянутся. А еще я пришла к выводу, что к Стеценко переезжать не буду.

Только куда же мне тогда деться? Ну, положим, я уеду в командировку в Коробицин. А Хрюндик? А Хрюндик поживет у бабушки. Только надо договориться, чтобы его кто-то поохранял. Мало ли что на уме у этого маньяка.

В морге мы рассредоточились. Шеф пошел к заведующему, а я, узнав в канцелярии, кто вскрывает труп Климановой, стала искать нужную мне секционную.

Заглянув в одно из помещений, я увидела эксперта Маренич, которая как раз трупом Климановой и занималась. Она помахала мне рукой и приветливо спросила:

— Ты к нам? Заходи.

Я вошла в секционную и приблизилась к столу. До сих пор не понимаю, какими душевными качествами надо обладать, чтобы хладнокровно копаться в человеческих внутренностях, и при этом оставаться интеллигентным человеком.

— Ты немножко опоздала, — посетовала Марина Маренич, продолжая манипулировать над секционным столом, — я уже разрез сделала.

Я испытала некоторое облегчение от того, что опоздала к этому торжественному моменту. Но хорошо, хоть самое существенное я не пропустила.

Марина сочла своим долгом подробно комментировать, специально для меня, процесс вскрытия.

— Вот смотри, — продолжила она, — разделили грудинно-ключичное сочленение, дальше по хрящам отделяем грудину, подрезаем язык… так, тут плевра… прямая кишка… и — единым органокомплексом извлекаем, отсепаровываем мягкие ткани…

Да ты не отворачивайся.

В секционную заглянула девочка из канцелярии в белом халате.

— Марина, — крикнула она, — ты свитер берешь? А то его унесут.

Марина рукой в окровавленной перчатке махнула девочке, при этом брызги крови с секционного ножа веером разлетелись по кафельному полу.

— Киска, неси сюда свитер, я со следователем посоветуюсь, а то меня цвет смущает.

Киска исчезла на пару секунд, и тут же появилась с ярко-фиолетовым свитером в руках.

— Иди сюда, — ласково сказала ей Марина. — Приложи его ко мне, видишь, у меня руки заняты. Работница канцелярии послушно приложила к Марининой груди джемпер, и я не могла не признать, что это Маринин цвет.

— Классно, — от души сказала я.

— Правда? — обрадовалась Марина. — Тогда я его беру. Ты понимаешь, я чего-то засомневалась, все-таки цвет обязывающий. Говорят, что много фиолетового может привести к депрессии…

Я про себя порадовалась за Марину, которая каждый Божий день вскрывает трупы, причем не всегда такие красивые, как сегодня; бывают и зеленые совсем, и вонючие, и опарышами набитые, — но которая искренне считает, что депрессия ей может угрожать только в связи с обилием фиолетового цвета в одежде.

Девочка в белом халате унесла джемпер, а Марина продолжила.

— Ты мне скажи, возбуждать будешь что-нибудь?

— Все от тебя зависит, — сказала я. — Что ты там навскрываешь.

— Там же вроде записка предсмертная?

— Есть записка, — подтвердила я.

— Чем травилась барышня? — Марина вскрыла желудок и собрала из содержимого остатки таблеток.

— Судя по упаковкам — димедрол.

— Похоже. Отправлю химикам. Ну что, патоморфологическая картина неспецифичная. Беру кровь, мочу, стенку и содержимое желудка, кишечника, почку, печень, желчь. Головной мозг еще возьму. Через недельку позвони, будем знать про нее все.

Марина углубилась в разверстое перед ней тело.

— Скажи, а правда она — известная актриса?

— Да. Ты «Сердце в кулаке» смотрела?

— Конечно. Так это она там играла? Надо же! А так и не скажешь! — Марина отвлеклась от вскрытия и, откинувшись назад, придирчиво осмотрела то, что лежало перед ней. — Как все-таки грим меняет. Слушай, а писатель этот, по которому кино поставлено, он муж ее, что ли?

— Муж, — кивнула я. — Сегодня придет свидетельство о смерти оформлять, можешь посмотреть на него. Только он бывший муж.

— Вот посмотри, — Марина снова откинулась и любовно оглядела труп. — Вот что им надо? Актриса, талантливая, молодая, красивая.. Чего ему не хватало?

— Эх, Марина… Мы с тобой на этот вопрос не ответим.

— Да уж, — согласилась Маренич. — Ты на себя посмотри. Сашка Стеценко извелся весь. Чего ты мужика мучаешь? Все капризы; а ты плюнь на свои капризы.

Стукни кулаком по столу и скажи: пошли в ЗАГС, етит твою…

— Что-то я не заметила, что он извелся.

— Извелся, извелся, — пробормотала Марина, погружаясь в процесс исследования трупа и потихоньку абстрагируясь от окружающей обстановки. — Скажи-ка, — внезапно спросила она, — твоя девушка горнолыжницей не была?

— Не-ет, — протянула я, — таких данных у меня нет.

— А что, со стропил она не падала? — продолжала допытываться Маренич.

— Да нет же, она вообще вела очень размеренный и спокойный образ жизни.

Кроме как в театре, нигде не бывала.

— Может, она играла в чем-нибудь таком авангардистском? Я вот смотрела один оперный спектакль, там прима пела на кровати, а кровать висела метрах в трех над сценой. И я ее почти не слушала, а все думала — а ну как она оттуда навернется…

— Ты знаешь, насколько мне известно, она только в пьесах Островского играла. А в кино последний раз снималась как раз в «Сердце…», два года назад.

Но там вроде тоже никаких трюков от нее не требовалось.

— Тогда я ничего не понимаю. — Марина положила секционный нож на край стола и тыльной стороной руки в резиновой перчатке отерла лоб.

— А что такое?

— Подойди сюда, Маша. Подойди, подойди, не бойся. Я мягкие ткани уже с костей сняла, оголила надкостницу, и что я вижу?

— Что? — переспросила я, наклонясь над трупом.

— Смотри, что на ребрах, — Марина провела пальцем по оголенным ребрам, неприятно напомнившим мне мясную лавку. — Вот тут утолщения. У нее костные мозоли. Ребра были сломаны.

— Ну и что? — я поспешила отойти на безопасное расстояние. — Мало ли…

— Мало ли? Человек травится, а до этого ломает ребра? И тебя не интересует, при каких обстоятельствах это произошло?

— Да может, это произошло сто лет назад.

— Вот уж нет. У нее мозольки-то еще не сформировавшиеся. На, потрогай. Им две-три недели. Конечно, рентгенологи тебе точнее скажут, но поверь мне, это свежие следы переломов ребер. Через месяц-полтора мозоль уже не такая.

— Ты хочешь сказать.

— Не желаешь потрогать? Вот здесь, где пристеночная плевра покрывает ребра, проведи рукой, и почувствуешь их.

Я вежливо отказалась, заверив Марину, что я ей полностью доверяю. Не прекращая водить рукой по ребрам, она объяснила мне, что через две-три недели после перелома на кости начинает образовываться утолщение, которое выбухает вперед в виде бугра, — это костная мозоль, которая так и остается навсегда.

— Матушки! — воскликнула Марина, продолжая исследование трупа; про свитер и прочие бытовые мелочи она явно забыла. — Да у нее и старые переломчики имелись. Бурная жизнь была у девушки. Говоришь, бывший муж — писатель?

— Марина, она у меня была в прокуратуре незадолго до смерти. И сказала, что хоть и развелась с Латковским, но продолжает его любить. И они после развода остались в хороших отношениях. Если бы он ей регулярно ребра ломал, ты думаешь, она бы так переживала развод, что аж в клинике неврозов полечилась?

— Не знаю, не знаю, — пробормотала Марина. — Тогда ищи того, кто ей кулаки под ребра совал. Это последствия ударов тупым твердым предметом с ограниченной ударяющей поверхностью. Кулак или обутая нога. Басни про падения с высоты собственного роста я даже слушать не буду.

— Я поняла. А ты сможешь мне определить сроки переломов?

— То есть когда ребра были сломаны? Ну, не с точностью до дня, но я из рентгенологов выжму все, что возможно. Но одно скажу тебе сразу: у нее как минимум три перелома разной давности.

Зайдя в кабинет к заведующему моргом, который вел задушевную беседу с нашим прокурором, я с места в карьер сообщила шефу, что дело по факту смерти актрисы надо возбуждать. Шеф ответил мне слово в слово то, что я сама придумала, ища доводы против возбуждения: во-первых, есть записка; во-вторых, нет данных о том, что ее кормили димедролом насильно — ни синяков на теле, ни повреждений слизистой оболочки рта. В-третьих, девушка лечилась от нервов, и наконец, самый мощный довод — у нее был мотив к самоубийству. Несложившаяся личная жизнь и страхи, вызванные непонятными звонками.

— Вот именно, — сказала я. — Давайте возбудим хотя бы доведение до самоубийства.

— Давайте пока подождем, — возразил шеф.

— Владимир Иванович, есть основания считать, что Бурова убили из-за того, что он что-то знал о смерти актрисы.

— Вот и хорошо, — кивнул прокурор. — Разбирайтесь с актрисой в рамках дела Бурова. Найдете связь — никто вам не помешает привлечь виновных. А пока помните про посмертную психологическую экспертизу. Понятно?

Мне было понятно. Посмертная экспертиза ответит, что психологическое состояние Климановой перед смертью вполне отвечало намерению покончить с собой.

И потом, кто виноват в доведении до самоубийства? Кого привлекать? Того, кто звонил ей по ночам? А кто это, интересно? И почему никак не получается установить, откуда идут звонки? С того света он звонит, что ли?

Заведующий моргом выглядел озабоченным, и я не сразу поняла, что озабочен он не своими, а моими проблемами.

— Маша, — серьезно начал он, — надо подумать о твоей безопасности.

Я вздохнула. Круглосуточно меня охранять никто не будет, у нашей милиции нет таких возможностей. Управление по борьбе с организованной преступностью вообще ни при чем, поскольку угрожает мне не представитель преступного сообщества, а какой-то призрачный маньяк. И даже не угрожает, а так — я думаю, что угрожает. От чего меня охранять? От звонков из ниоткуда?

— Мы тут посовещались с Владимиром Ивановичем, — продолжил завморгом, — я сейчас поговорю со Стеценко, и тебе сегодня же надо к нему переехать.

Мне стало смешно. Если мне звонит представитель потусторонних сил, то он меня найдет и у Стеценко.

— Юра, — сказала я без улыбки заведующему моргом, — хорошо бы еще нам со Стеценко срочно зарегистрировать брак, и мне сменить фамилию. В целях безопасности.

— Сделаем, — кивнул Юра.

— Ты как, приказом по моргу проведешь? Или будет совместный приказ? — я повернулась к шефу. Он улыбался, в отличие от Юры поняв, что я прикалываюсь.

— Не надо ничего, — сказала я им обоим. — Ребенка я сдаю бабушке. А сама поеду в Коробицин. Там меня никто не достанет.

— Ох, Мария Сергеевна, — покачал головой шеф, — вот там-то страшнее всего..

— Если надо, пошлем Стеценко в Коробицин вместе с Машей, — тут же отреагировал завморгом.

Я отмахнулась. Вошел Стеценко, и все мое внимание переключилось на него.

Мы еще некоторое время поболтали, посмеялись над тем, как его начальство чуть не женило его в принудительном порядке, и мы с шефом собрались уезжать. Шеф хотел заехать в городскую прокуратуру и договориться о передаче дела об убийстве Бурова для расследования в наш район, а меня ждала тюрьма. Кровь для биологической экспертизы у своего подследственного забрать я уже не успевала, а вот с Барракудой поговорить нужно до моего отъезда в командировку.

Мы уже выходили, когда нас окликнул высунувшийся из своего кабинета Юра.

— Маша, подойди к моему телефону, там тебе из уголовного розыска звонят.

Это был Костя Мигулько, который успел оперативно проверить сведения, зафиксированные в памяти таксофонной карты Бурова и решил сразу сообщить мне о результатах.

— Он действительно звонил тебе домой в шесть вечера в воскресенье.

— А откуда он узнал мой телефон? — удивилась я.

— Да ты что, Маша? Телефоны следователей прокуратуры, в том числе и домашние, есть у каждого опера моего отдела, ты забыла?

— Так. А других интересных звонков нету?

— Нет, за выходные это единственный звонок. Последний раз он пользовался картой днем в пятницу.

— Понятно. Значит, в шесть вечера в воскресенье он еще был жив и имел возможность воспользоваться своей картой? Мог позвонить из автомата?..

Тут я замолчала. А с чего мы, собственно, решили, что с помощью этой карты мне домой звонил именно Буров? Ведь трубку снимал ребенок, который голоса Бурова не знал. Более того, Гошка ему сказал, что я на работе. Почему тогда не перезвонили в прокуратуру?

Юра, завморгом, тревожно смотрел на меня, пока я говорила по телефону.

— Что-то плохое? — поинтересовался он, когда я положила трубку.

— Да нет, — успокоила я его. — Текущая работа.

— Ага, текущая работа, — проворчал он. — Вон один уже доработался, вашего опера к нам привезли, сейчас вскрывать будем. Ты, Маша, правда, не шути. Если что, мы всегда поможем.

— Вскроете без очереди?

— Тьфу на тебя! Дурацкая шутка. Ты ведь знаешь, что мысль материальна, а слово — тем более.

Я притормозила уже в дверях.

— Конечно, слово материально. Особенно если повторять его психически неуравновешенному человеку.

— Ты о чем? — Юрка насупился.

— Если тебе будут повторять, что тебя никто не любит, и ты должен умереть, что ты сделаешь?

— Морду набью, — ответил Юра.

— А если некому набить морду. Если ты слышишь только голос?

— Если мне голоса начнут слышаться, встану на учет в ПНД. Ты куда сейчас?

— Собиралась в тюрьму, но поеду в театр.

Я крутанулась на каблуках, и выскочила. Поеду-ка я, правда, в театр. Мы не раскроем убийства Бурова, пока не ответим кое на какие вопросы, касающиеся Климановой.

Шеф на прокуратурской машине забросил меня в театр драмы и комедии, благо это было по дороге в городскую прокуратуру. Пока не решен вопрос о передаче дела в наш район, командировку мне не оформить. Хоть это и область, куда доехать можно часов за пять-шесть, и не надо брать билеты на самолет, но лучше все-таки сделать все, как положено.

Уже входя в здание театра, я подумала, что время сейчас неудачное, вряд ли я кого-то застану, ведь актеры наверняка собираются к вечеру; но мне неожиданно повезло. В театре был почти весь актерский состав, за исключением тех, кто находился в отъезде, — готовились к гражданской панихиде, убирали сцену траурными принадлежностями. Я предъявила свое удостоверение молодой женщине в окошечке с надписью «администратор», и она повела меня в кулуары.

Бывая в театре, я никогда не задумывалась — а что там, за сценой.

Оказалось, что там вторая половина театра, с многочисленными коридорами, какими-то каморками, арками, холлами. По узенькой лестнице, чуть ли не винтовой, я вслед за администраторшей вскарабкалась на второй этаж, и она провела меня по длиннющему коридору мимо запертых комнат с фамилиями актеров на дверях. Наконец мы остановились перед дверью с табличкой, на которой значились две фамилии — Климанова, Райская.

— Вот здесь Татьяна сидела, — пояснила администратор. — А Лиза Райская сейчас там, она уборную приводит в порядок. Заходите.

Я постучала в дверь и, когда женский голос откликнулся, зашла. Крохотную комнатку с двумя трюмо, с какими-то ящиками на полу, и сложенной ширмой у окна, веником подметала молодая женщина с бледным заплаканным лицом, чем-то неуловимо похожая на Климанову, какой она мне запомнилась в прокуратуре.

Я представилась и показала удостоверение, но женщина на него и не взглянула. Она бросила веник в угол, подошла ко мне и протянула руку.

— Елизавета.

— А по отчеству?

— Не надо отчества, я не привыкла. Садитесь. Вы расследуете смерть Татьяны?

Я про себя отметила, что она грамотно выразилась, обозначив то, что я расследую, не словом «убийство», а словом «смерть». По-моему, она тоже играла в пресловутом фильме «Сердце в кулаке». Но я уже убедилась, что актрис в жизни узнать непросто, если видел их только на экране.

Присев к туалетному столику перед зеркалом, я немного поколебалась — с чего начать. И решила для начала спросить про личную жизнь.

— Лиза, вы можете сказать, что у Климановой происходило в личной жизни? Вы вообще тесно общались?

— Теснее некуда, — усмехнулась она. — Видите, какая огромная гримерка?

Локтями стукались.

— Но не ссорились?

— Упаси Боже! С Татьяной вообще поссориться было невозможно. Она ведь в Бога верила…

— Так что у нее было с личной жизнью? — повторила я вопрос.

— А ничего. — Райская снова подхватила веник и стала им поигрывать, разметая маленькую кучку мусора под стулом.

— Что, вообще ничего?

— Она развелась два года назад. Вы знаете, наверное, что она была замужем за Андроном Латковским, — при этом Райская сделала такую, почти неуловимую, гримасу, из которой стало абсолютно ясно, что Латковского она не жалует. Я решила проверить свои ощущения.

— А вам он не нравится?

— С чего вы взяли? — мгновенно ощетинилась она. — Мне не за что его не любить. Равно как и любить, — подумав, добавила она.

— А из-за чего они разошлись?

— А я ей говорила — нельзя так цацкаться с мужиком. Нельзя! Она же совершенно была сдвинутая на нем, — Райская с остервенением завозила веником по полу. — Вот он и распоясался. Пока просто по бабам ходил, это было еще ничего.

Он бы и дальше ходил, но ему попалась ушлая девушка, очень ушлая. Ничего, что я так говорю? Не мое это дело…

— Вы же не просто сплетничаете, — утешила я ее, — следствию нужны эти сведения.

— Да? — переспросила она и успокоилась. — Конечно, конечно. В общем, девица вцепилась в него, как клещ, и даже сыграла беременность.

— Сыграла?

— Ну да, поймала его, как маленького. Ничего там не было. Но Танька сама ему сказала, чтобы он женился на этой… как честный человек. Вот дура!

— Они остались в хороших отношениях?

— Я этого никогда не понимала. Никогда! Я бы не простила.

— А Климанова?

— Я же говорю — дура. Конечно, нехорошо так про покойницу, — глаза Райской наполнились слезами, — но ведь дура! Андрон воспользовался ее благородством и ушел. Женился сразу на той самой вертихвостке. Но и к Татьяне захаживал…

— Захаживал? В каком смысле?

— В каком смысле? Ну, я уж не знаю, до чего там доходило, но в гостях бывал.

— Лиза, скажите, вам Татьяна в последнее время не рассказывала ни о каких странных вещах?

— Например? — Райская отбросила веник и уставилась на меня.

— Ну, о звонках каких-то странных по телефону…

— Так. — Райская выпрямилась, подобралась и поджала губы. — Значит, опять у нее началось? Говорила я ей, нельзя так на мужике зацикливаться!

— Что началось? У нее уже такое бывало?

— Бывало. Еще два года назад. Мы с ней вместе были в экспедиции в захолустье. В Коробицине, есть такой городишко старинный. У нее еще там началось. С ней в гостинице припадки были, она орала на весь городишко.

Прибегаем к ней в номер, стучим, чуть ли не дверь ломаем. Она открывает и говорит — мне звонил кто-то, говорил, что я умру. Она так пару съемочных дней сорвала, не могла выйти на площадку.

— Почему? Боялась или плохо себя чувствовала?

— Почему? Да просто пластом лежала, не могла подняться. И все плакала, говорила, что какой-то голос ей говорит, что ее никто не любит. Вы представляете, снимается она в главной роли, в роли актрисы, которой маньяк звонит и говорит, что ее никто не любит, и она должна умереть. А Танька начинает наяву это лепетать. Мол, ей и вправду кто-то звонит. Что мы все должны были подумать? Что у нее крыша поехала. Вжилась, понимаете, в роль жертвы.

— Она лечилась после этого?

— Ну да, когда вернулись в Питер, Латковский ее положил в клинику неврозов. Но толку было мало.

— Лиза, а вы считаете, что у нее были галлюцинации, что ей никто не звонил на самом деле?

— Господи, да конечно. А потом еще эту горничную убили, Татьяна вообще с цепи сорвалась, все твердила, что она виновата, что эту Лилю из-за нее убили.

Перепутали потусторонние силы, — Райская усмехнулась.

— А про горничную что вам известно?

— Известно, что нашли ее на речке, убитую, вроде даже изнасиловали ее. Во всяком случае, белье валялось рядом. Дело в том, что они с Татьяной были похожи, это все замечали. Они как-то даже платьями поменялись. Самое интересное, что нашли ее в Татьянином платье.

— В платье Климановой? Так, может, действительно хотели убить Климанову?

— Послушайте… — Лиза посмотрела прямо мне в глаза, — за что ее было убивать? Кому она мешала?. Это несерьезно. И потом, все знали, что Климанова свое платье подарила горничной. Да нет, это просто совпадение. Меня допрашивали по делу об убийстве горничной, я все это рассказала.

— А кого подозревали в убийстве, вы не знаете?

— Кого? Мужа, конечно. Или местную гопоту. Там места-то дикие, не академгородок.

— Значит, вы считаете, что на самом деле угроз не было? Что Татьяне все это казалось?

— Ну посудите сами: она ночью всю гостиницу перебудит, орет. Мы приходим, она дверь открывает и говорит — кто-то звонил, говорил эти гадости. Мы ее успокаиваем, а я потом у дежурной спрашиваю — звонил кто-то к Климановой в номер? Соединение-то через коммутатор. Оказывается, никто не звонил.

В дверь просунулся молодой человек ангельской наружности и, извинившись, позвал Райскую куда-то, где без нее обойтись никак не могли. Райская заизвинялась передо мной, но объяснила, что она вынуждена уйти.

— Конечно, Лиза, — я поднялась. — Мы еще встретимся, мне нужно будет записать все, что вы рассказали. Последний вопрос: Климановой были травмы?

— Травмы? — переспросила Райская. — Что вы имеете в виду?

— Только то, что сказала. Не падала ли она? Не нападал ли на нее кто-нибудь? Не ушибалась ли она? Может, в театре на репетиции?..

Райская недоуменно покачала головой.

— Да нет, насколько мне известно, никаких травм. Никогда. Вообще люди часто ломают руки и ноги, а у нее даже переломов никогда не было. Она была такая спокойная, ходила аккуратно, даже зимой не поскальзывалась. Нет, никаких травм.

Мы попрощались, и я ушла. Я понимала, что свидетельство одного человека надо перепроверять, допросить еще кого-то, но времени не было. Надо Петю сюда прислать, пусть он артистов подопрашивает. Он такой дотошный, душу из них вынет. А я пока подумаю над тем, что узнала от Райской. Все-таки близкая подруга. Значит, травм не было, и никто ей на самом деле не звонил. Только вот куда девать костные мозоли от переломов ребер, зафиксированные при вскрытии трупа Климановой, и потусторонний голос, который я сама слышала по телефону в ее квартире?


С тюрьмой тянуть было нельзя. Помимо беседы насчет похищенной из Эрмитажа картины, Лешка просил срочно подписать у Бородинского протоколы, без которых нельзя было отправить дело на экспертизу.

Удивительно, но мне повезло, и народу в изоляторе было немного. Правда, на первом контрольно-пропускном пункте, где отбирают удостоверения, оружие и мобильные средства связи, а взамен выдают карточки-заместители, назревал какой-то скандал, но я, не особо прислушиваясь, прошла на выход, миновала металлоконтроль, предъявила сумку, в которой даже не пыталась пронести в изолятор что-либо запрещенное, чего, впрочем, и без меня хватало там в избытке, и направилась в следственные кабинеты.

Не успела я раскрыть принесенную с собой газету, как выводной открыл дверь в занятый мною следственный кабинет и представил моему взору господина Бородинского, одетого в белоснежный спортивный костюм, чисто выбритого и довольно улыбающегося.

— О! Какая встреча! Мария Сергеевна! — радостно восклицал Барракуда, осознав, что вызвали его ко мне. — А я-то, грешным делом, подумал, что меня не в тот кабинет привели. Думаю, следак болен, а адвокат вчера был. Чем обязан?

Я вкратце объяснила ему ситуацию, и не удержавшись, выразила удивление тем, что он меня помнит.

— А как же! Век не забуду!

Несмотря на свою внешнюю лощеность, Костя Барракуда был по натуре парнем довольно простоватым и абсолютно необразованным. Но к культуре тянулся и всегда использовал возможность поговорить с культурным человеком. В данном случае, по его представлению, со мной. Я с ним виделась второй раз в жизни, а познакомилась при довольно смешных обстоятельствах.

Несколько лет назад мне по одному из дел было очень нужно допросить некоего Альберта Бородинского, на которого в подтверждение своего шаткого алиби ссылался один из задержанных бандюганов. Поскольку сведениями о местонахождении искомого свидетеля я не располагала, я отправила в РУБОП, осуществлявший оперативное сопровождение моего дела, отдельное поручение с просьбой найти и представить ко мне в прокуратуру господина Бородинского. Отдельное поручение, как водится, потерялось, а сроки по делу потихоньку текли, и настал день, когда они должны были кончиться. Я позвонила начальнику отдела РУБОПа и раздраженно напомнила про свое затерявшееся поручение. Буквально через пять минут мне перезвонил оперативник, специализирующийся на борьбе с карапузовской группировкой и попросил подтвердить, что мне нужен Бородинский. Я подтвердила, совершенно забыв, что помимо моего свидетеля, в карапузовской группировке существует некий Костя Барракуда по фамилии Бородинский, в то время уже являвшийся заметной фигурой, собственноручно замочивший по заказу Карапуза несметное количество видных отечественных бизнесменов и, по досадной случайности, одного иностранного, оказавшегося на линии огня в казино, где Барракуда исполнял очередной заказ.

В семнадцать часов того же дня, когда я уже отчаялась получить нужные свидетельские показания, открылась дверь моего кабинета, и на пороге встал во всей красе молодой человек с лицом типичного представителя криминалитета, одетый, однако, в шелковый костюм и благоухающий невероятным парфюмом. Мои коллеги потом еще два дня принюхивались в коридоре и закатывали глаза.

Молодой человек спросил:

— Бородинского вызывали?

— Документы, — рявкнула я, пребывая в гневе оттого, что этого вшивого Бородинского мне пришлось домогаться полгода, а он еще и улыбается.

Молодой человек растерянно развел руками:

— У меня с собой нету документов. Я, знаете, с собой не ношу…

Тоном чрезвычайно язвительным, способным с ног свалить кого-нибудь более впечатлительного, я высказалась в том смысле, что если человек не полный идиот от рождения, то, идя в прокуратуру, он уж как-нибудь догадается прихватить какую-никакую корочку для подтверждения своей личности, а то мало ли кто тут шляется.

Молодой человек смутился еще больше.

— У меня права в машине, — тихо сказал он. — Можно, я принесу?

— Жду ровно три секунды, — я не сбавляла тон, — одна нога здесь, другая там.

Через три секунды он, запыхавшись, появился в кабинете и положил передо мной права, из которых явствовало, что он — Бородинский Константин Алексеевич, а вовсе не требуемый Альберт Аркадьевич. Мне стало ужасно стыдно, и смешно одновременно, поскольку я сообразила, что за ксивой бегал сам страшный Барракуда, за свои молодые годы успевший навалить столько коммерсантов, сколько вся его группировка, вместе взятая.

Но не признаваться же мне было ему, что вышла ошибочка. Я допросила его по каким-то незначительным темам и отпустила с Богом. Этот «левый» протокол я даже не подшила в дело, он так и валялся у меня в сейфе, напоминая про знакомство с выдающимся киллером современности.

— А вы-то сами, Мария Сергеевна, помните, как мы встретились? — спросил Барракуда, присаживаясь на привинченную к полу скамейку и закуривая «Мальборо лайт».

— Да, — хихикнула я и призналась Барракуде, что тогда мне нужен был вовсе не он, а его однофамилец.

— А я это понял, — сказал Барракуда.

— Правда? Что ж, у вас тогда ни один мускул не дрогнул, вы стоически это издевательство вытерпели.

Барракуда хмыкнул и потушил сигарету.

— Это у вас мускул не дрогнул. А я потом пил два дня. Вы помните, как мы расстались?

— Ну, как… Попрощались, и вы ушли.

— Ага, попрощались… Я, Мария Сергеевна, уже встал и к выходу пошел, а вы вдруг мне и говорите: мол, Константин Алексеич, что это у вас за перстень на руке? Я так и обмер.

— А про перстень я не помню, — призналась я. Барракуда расхохотался.

— Неужели? А у меня ноги подогнулись. Я — дело прошлое, теперь могу и сказать, — я тогда этот перстень с убитого «зверя» снял. Думаю — ну все, кранты, поеду отсюда прямиком на Каляева. А вы посмотрели и отпустили. А чего вам этот перстень тогда сдался?

Слушая Барракуду, я начала припоминать, что у меня в розыске тогда был человек, не снимавший с пальца массивный золотой перстень с оригинальной печаткой, и я тогда машинально присматривалась к похожим украшениям. Надо же, я всего лишь задала невинный вопрос, а Барракуда чуть не описался. Если бы можно было всегда правильно оценивать впечатление, которое мы производим, раскрываемость преступлений близилась бы к уровню мировых стандартов. Ну ладно, еще пара реплик в качестве дани приличиям, и вечер воспоминаний пора закрывать.


— Как сидится, Константин Алексеич?

— Не жалуюсь, — Барракуда довольно ухмыльнулся. — Тренажерник здесь приличный, сауна два раза в неделю, ну, девочки там, массаж, все, как у людей.

— Рада за вас.

Я вытащила из сумки протоколы и попросила Барракуду в них расписаться.

— Надеюсь, что вы из-за этой ерунды не станете требовать адвокатов.

Алексей Евгеньевич просто не успел эти протокольчики оформить и прихворнул.

— Знаю-знаю, — пропел Барракуда, размашисто расписываясь в бланках. — Ногу сломал, бывает.

Меня всегда поражало, как молниеносно распространяется информация в определенных кругах. Интересно, что он еще знает.

— Еще Алексей Евгеньевич просил поговорить с вами насчет одного громкого преступления. Есть информация, что вы к нему причастны, хотя Алексей Евгеньевич придерживается другого мнения.

Барракуда насторожился.

— Вы про что? — опасливо сказал он. — Про опера, что ли, вашего? Клянусь, ни сном, ни духом.

Подивившись еще раз, что им тут и про опера известно, я заметила, что даже и в мыслях не держала примеривать его к убийству опера, поскольку он сидит уже довольно длительное время. Но Барракуда возразил, что заказать и организовать и отсюда можно, и даже еще и удобнее, в смысле наличия алиби.

— Господи, только не говорите, что вы меня на актрису крутите, — замахал на меня руками Бородинский, и я удивилась еще больше. По факту смерти Климановой даже дело еще не возбуждено, а тут уже данный факт муссируют.

— Да нет, Константин Алексеич, успокойтесь. Горчаков считает, что с вами можно говорить откровенно, поэтому крутить не буду и скажу прямо: на вас есть показания по краже картины из Эрмитажа.

— Что-о?! — я испугалась, что у Барракуды глаза выскочат из орбит. — Меня подозревают… в краже картины?! — он даже стал заикаться от негодования.

— Ну что вы так раскипятились? Не скрою, что есть показания одного господина, который якобы слышал, как вы вступили в сговор на похищение картины со своими знакомыми.

— Так, — Костя мгновенно посерьезнел. — И как фамилия этой гниды, которая меня закладывает таким образом? Вы верите, что я к картине не имею ни малейшего отношения? Я-то, грешным делом, думал, что меня на убийство какое примеряют, а тут кража «антиквара»… Это ж надо — меня! И по краже «антиквара»! — Костя покрутил головой, разлохматив суперукладку, и выставил напоказ свои трудовые ладони, как бы демонстрируя, что эти руки в жизни не держали никаких инструментов хитрее автоматического оружия.

Поколебавшись немного, я назвала Косте фамилию. Буквально в течение пяти минут мы разобрались, что данный господин состоит с Барракудой в неприятельских отношениях, и таким образом просто свел с ним счеты, поскольку, по уверениям Барракуды, очень похожим на правду, в том месте, где якобы происходил сговор, данный господин присутствовать никак не мог, по объективным обстоятельствам, — в силу того, что его туда просто на порог не пускали.

Я быстро зафиксировала на бумаге комментарии Бородинского по поводу инсинуаций в его адрес, он подписал их, но долго не мог успокоиться и призывал на голову кляузника кары небесные.

— Нет, Мария Сергеевна, это ж надо, на меня повесить кражу из Эрмитажа!

Это ж уму непостижимо! Я на такое не пойду никогда.

Я глупо спросила, почему, и Костя распалился еще больше.

— Как почему? Да потому, что я люблю свой город. У меня бабушка — блокадница, и чтобы я из музея картину спер?! Как я ей потом в глаза смотреть буду?!

Я согласилась, что это серьезные доводы. Дела между нами были закончены, и оставалось еще немного времени на светский треп. Барракуда, несмотря на свой отягощенный анамнез в виде шлейфа заказных убийств, был очень обаятельным парнем, харизмой обладал сокрушительной.

На смерть актрисы Каймановой Барракуда свел разговор сам. Вернее, сначала он поведал, что знавал ее мужа, Латковского.

— Этот Латковский лет пять назад денег искал, вместе с режиссером, Генкой Фиженским. Им очень хотелось кино снять. Латковский сценарий написал, а бабок не хватало. Они как-то по знакомым до Карапуза дошли и денег попросили. А наш Папа — известный покровитель изящных искусств, — Костя усмехнулся, — бабок он им дал. И сняли они такую лажу, не помню, как называлась, в общем, что-то типа «Бандитского Петербурга». Про наше житье-бытье, с этим, известным… Ну, как его…

— Казаровым, — подсказала я. Картину «Денежный залог», очень смешную и острую криминальную комедию, я смотрела. Героями там, действительно, выступали бандиты, но изображены они были с изрядной долей социальной сатиры и одновременно с авторской симпатией. В общем, насколько я знала, это был уникальный продукт современного кинематографа, который одинаково нравился и братве, и интеллигенции.

— Во-во. В общем, дал Папа им денег, сняли они картину, и Папа устроил просмотр. Прокрутили кино, свет зажгли, они смотрят, ждут, а Папа молчит. Потом говорит: мол, ладно, ребята, деньги у вас назад забирать не буду, только вы никому не говорите, что это я вам бабки давал.

Костя заржал, а я удивилась.

— Что, ему не понравилось?

— Ага. Не понравилось. Но с тех пор этот Латковский с Папой закорешился.

Вроде даже будет избираться в Законодательное собрание на Папины бабки. Вы не слышали, выборы-то в декабре будут?

Я кивнула. Значит, Латковский собрался баллотироваться. Тогда он явно не будет жаловаться на отказ в возбуждении уголовного дела по факту смерти его жены. Ему сейчас шумиха ни к чему, ни скандал, ни даже тень скандала.

— Там в кино Казаров на черном «порше» рассекает, — продолжал Барракуда. — Они эту тачку из Москвы пригнали. А у нас в городе только одна такая была, у меня. Я как-то сижу у шефа, а мне ребята звонят, говорят — где тачка твоя? Я говорю — как где? В гараже стоит. Они мне — нет, мы ее в городе видели. Я даже в гараж позвонил, мне сказали, там она. А это Казаров по городу катается, а ребята на номера-то не смотрят, думают, что моя тачка. Потом артист этот заехал в кабак пожрать, выходит, а у его тачки ребята стоят. А Пузо, — ну, знаете, здоровый такой, его спрашивает лениво так: слышь, а где Коська? Он чуть не обделался…

Барракуда опять захохотал, здоровым смехом человека с чистой совестью.

Хотя можно признать, что он человек с принципами. Лешка мне рассказывал, что когда Барракуду взяли, убоповцы его пытались примерить на тройное убийство — президента топливного холдинга, его жены и дочки, которых расстреляли в машине из любимого оружия Барракуды — короткоствольного автомата «Узи». Но Костя гневно отверг эти инсинуации, а мотивировал, знаете, как? «Я, Алексей Евгеньевич, — сказал он, — человек с принципами. Сейчас много отморозков, которые за двести баксов маму родную грохнут. Но я не такой, чтобы детей вместе с родителями мочить. Я вот, если кого-то держал на мушке, то всегда одного мочил. А если заказанный вместе с ребенком идет, или там с бабой, я лучше подожду, пока один пойдет. В детей и женщин не стрелял». Вот так.

Из беседы с Барракудой, нечаянно свернувшей на интересующую меня тему, я вынесла убеждение, что мне надо срочно допрашивать всех членов съемочной группы фильма «Сердце в кулаке», а в первую очередь — режиссера Фиженского. И, конечно, целесообразно сделать это еще до моего отъезда в командировку в Коробицин. Вопрос только, когда. Собираясь в командировку, я как-то упустила из виду, что помимо своих собственных дел со сроками, на мне еще по крайней мере пять Лешкиных дел, которые надо срочно закончить и сдать, не говоря уже про то, что если я уеду, то оголю район, и дежурить будет некому. Ну, и я совершенно не принимала во внимание, что дело об убийстве оперуполномоченного может запросто осесть в городской прокуратуре, как общественно значимое; а я-то уже в мыслях распоряжалась им, как своим собственным…

Выйдя из следственных кабинетов, я столкнулась с летевшим по коридору начальником оперчасти СИЗО Симановым. Потирая ушибленное при столкновении плечо, я поинтересовалась, что за пожар.

— Надеюсь, не захват заложников?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — сплюнул Симанов через плечо. — Пойдем со мной, может, пригодишься.

Он направлялся к первому КПП, а поскольку именно там был выход из изолятора, мне ничего не оставалось, как следовать за ним. По дороге он рассказал волнующую историю про то, как из области приехала молоденькая милицейская следовательница.

— А ты же знаешь, их клиенты в нашем изоляторе сидят, и на экспертизы городские их следственные отделы завязаны. Если кто-то в Питер у них выбирается, то ему обязательно поручений надают выше крыши, по всем экспертизам пробежаться. Вот она и пробежалась. Пришла в изолятор с пакетом. Контролер ее спрашивает, что в пакете, она ему честно отвечает — анаша с химической экспертизы. Контролер ей предложил оставить пакет в камере хранения; знаешь, у нас камеры прямо в шлюзе на КПП?

Конечно, я знала. Далее Симанов поведал, что девушка сделала свои дела, вышла из изолятора, забрала из камеры хранения свой пакет, и уже в метро решила проверить, все ли там в пакете в целости и сохранности. Пересчитала, как она выразилась, стебельки анаши, и ужаснулась, так как вместо шестидесяти четырех в наличии было лишь пятьдесят восемь стебельков.

Она не поленилась вернуться в тюрьму и потребовать у контролера недостающую анашу. Контролер возмущенно ответил, что никакой анаши не брал, и сто лет она ему не нужна. Девушка настаивала, в процессе у нее потекли слезы.

Кончилось тем, что Симанову позвонил растерянный контролер, который не вправе был оставить пост, но полноценно продолжать работу не мог. Он пожаловался, что девушка не хочет покидать шлюз, требует анашу и по мобильнику звонит папе. Туда уже вызван замначальника изолятора по режиму и начальник дежурной части, которые не знают, что делать в этой ситуации, а вырывать у нее мобильник боятся.

— Кто у нас папа? — спросила я. — Случайно, не начальник ГУВД?

— Вроде нет, — на бегу ответил Симанов. — Правда, я не всех замов министра по имени-отчеству помню. Но ничего, отобьемся. Если что, поможешь?

Я заверила, что помогу.

Перед шлюзом скопилась громадная толпа, поскольку впуск и выпуск были приостановлены до выяснения обстоятельств пропажи анаши. Рыдания девушки были слышны аж на втором КПП. На правах помогающего разобраться я пробилась сквозь очередь и прошла в шлюз вслед за Симановым.

— Вот начальник оперчасти, — представил Симанова молоденький контролер, по лицу которого было видно, что за время этого шоу ему безумно осточертела не только девушка с ее анашой, но и вся тюрьма вкупе с начальником оперчасти, про себя уж я не говорю.

Услышав, что Симанов какой-то там начальник, девушка моментально бросилась ему на грудь и зарыдала еще громче. Сквозь рыдания были отчетливо слышны ее отчаянные слова:

— Скажите, Бога ради, где у вас здесь можно купить анашу?! Я уже и деньги собрала…

Симанов не то чтобы грубо, но бестрепетно оторвал от своего мундира выпачканные в туши для ресниц пальцы девушки и предложил не задавать глупых вопросов, а сначала разобраться.

— Что ж ты не скажешь, что у вас анашу можно купить в любой камере? — шепотом поинтересовалась я, стоя за плечом у Симанова. Он дернул этим самым плечом, и отвернувшись от девушки, вполголоса возразил:

— Обижаешь. У нас в камерах можно купить героин. А анаши давно уже нету.

— После чего оборотился к девушке и мужественной дланью стер с ее левой щеки потеки туши.

— Сейчас разберемся. Вот я привел вам Марию Сергеевну, — при этих словах я чуть заметно наклонила голову, как народная артистка, представляемая публике в рабочий полдень, а Симанов продолжал:

— Она опытный следователь, прокурорский работник, женщина; она мать, наконец. — Он обернулся ко мне за подтверждением:

— Ты мать?

Я кивнула и шепотом спросила, при чем тут это.

— Но она же папе звонила, — так же шепотом пояснил мне Симанов, — может, это ее успокоит… — Ну вот, — обратился он к девушке, — сейчас все решим.

Я поняла, что надо что-то делать. Девушка уже икала от рыданий, а туши по лицу ее было размазано столько, что она казалась загримированной под Аиду. Я решительно вытащила у нее из подмышки пакет с анашой, и пока Симанов елозил по ее лицу своей лапой, добавляя черных разводов, я стала пересчитывать стебельки.

Насчитав шестьдесят четыре штуки, я стала вспоминать, а сколько было нужно. Пока я вспоминала, я перепроверила себя и посчитала еще раз. Ошибки не было, ровно шестьдесят четыре. Начальник дежурной части и зам по режиму все это время стояли навытяжку и явно думали о чем-то своем.

— Прошу прощения, — вмешалась я в общение Симанова и юной следовательницы, — а сколько надо стебельков?

— Шестьдесят четыре, — прорыдала девушка.

— Ну так здесь шестьдесят четыре, — я отдала ей пакет.

— Не может быть, — закричала она и зарыдала с новой силой.

— Да как же не может быть, — мы стали пихать пакет друг другу, я ей, а она мне. Мы пихались до тех пор, пока мне это не надоело. Я сунула пакет в руки потерявшему бдительность Симанову, и протянула свой пропуск совершенно ошалевшему контролеру, махнув рукой, чтобы он меня выпускал.


Идя к метро, я подумала, что справилась со своей ролью женщины и матери, сделав то, чего до меня никто не догадался сделать, — пересчитать анашу.

Четверо мужиков слушали вопли, что анаши не хватает, и принимали это за чистую монету, соображали, где взять недостающую анашу. А все потому, что они не следователи. Мы-то постоянно сталкиваемся с ситуациями, когда на слово верить никому нельзя. Все нужно проверять. Даже то, что кажется очевидным. Вот Климанова, проживая в гостинице в городе Коробицине, всем рассказывала, что ей кто-то звонит в номер и говорит гадкие слова. А ее подружка Райская перепроверила и выяснила, что звонков не было. Да, но почти то же самое Климанова говорила мне в прокуратуре — что ей звонит кто-то и молчит в трубку, и это подтвердилось, такой звонок я слышала своими ушами, и даже больше — в трубку сказали гадость. Так все же были звонки или их не было?

.Дойдя до метро, я посмотрела на часы и помчалась со всех ног. Через пятнадцать минут у ребенка кончатся уроки. Нужно притащить его домой, собрать и отвезти к бабушке. И предупредить бывшего мужа, чтобы присмотрел за сыном и обеспечил его безопасность.

От школы мы добирались на такси, поскольку я отчетливо поняла, что если сегодня еще раз проедусь на метро, то просто сдохну. Добравшись до дому, я оставила Гошку внизу. А сама проверила парадную. Лестница была пустой, никто не таился за поворотами, и я быстро протащила ребенка наверх к квартире.

Мой многоопытный ребенок совершенно спокойно воспринял известие о том, что я еду в командировку, а ему придется пожить у бабушки. Я договорилась с прокурором, что к бабушке нас доставят на прокуратурской машине, которая должна подойти за нами через сорок минут. Ребенок с космической скоростью собрал свои манатки и занялся игрой на гитаре. Заглянув к нему, я униженно попросила помыть посуду, брошенную в раковину после завтрака, — не Бог весть что, две чашки и два блюдца, ну, и там по мелочи. А я пока простирну его носки.

Через двадцать минут, провернув носки и повесив их на обогреватель, я обнаружила, что посуда нетронута. Сил на полемику уже не было, поэтому я еще раз засучила рукава.

Как раз когда я ставила чашки в сушилку, на кухню прибрел Гошка.

— Ты чего, посуду, что ли, помыла?

— Помыла.

— А зачем?

— Ну так тебя ведь не дождешься.

— А я как раз хотел помыть.

— Не ври.

— Да правда, я собирался уже.

— Ты уже часа полтора собираешься (про себя я отметила, что мы с ним дома всего-то полчаса, но из воспитательных соображений не стала это уточнять).

— Ну и что? Я правда хотел помыть. А ты меня даже не поуговаривала.

— А я вообще не люблю мужчин уговаривать.

— А я не мужчина.

— А кто же, интересно?

— Я? Большой ребенок.

— Все вы мужики — большие дети, с рождения и до старости. И любите, чтобы вас уговаривали.

Сын ушел доигрывать на гитаре, а передо мной со всей очевидностью открылась суть проблемы моих взаимоотношений с доктором Стеценко. Конечно, ему нужно, чтобы его по-уговаривали. В его представлении должно быть так, а не иначе. А все, что развивается не по плану, сбивает его с толку, поэтому он так глупо себя ведет.

А вот фиг тебе, мстительно подумала я. Его уровень развития вполне позволяет отказаться от стереотипов и не дать сбить себя с толку.

Организовывать кофе в койку не буду, и не надейтесь.

Раздался Телефонный звонок. Это звонил наш прокуратурский водитель, сказать, что машина сломалась, он застрял где-то на выселках, и сегодня мы на него можем не рассчитывать.

Замечательно, в сердцах подумала я, достойное завершение трудового дня. А я еще собиралась найти и допросить режиссера Фиженского. Но я-то женщина, меня, в отличие от особей мужского пола, внеплановым развитием событий из седла не вышибешь. Я набрала телефон Регины.

— Дорогая подруга, — взяла я быка за рога, как только она отозвалась, — удели мне полчаса твоего драгоценного времени, отвези мое чадо к бабушке.

— Нет проблем, — тут же отозвалась подруга. — Сейчас буду, я как раз неподалеку от тебя.

Через десять минут она уже звонила в дверь и претендовала на чашку кофе.

— Что-то у тебя бледный вид, — сказала она, сделав первый глоток.

— Устала, — коротко ответила я. Мне не хотелось вдаваться в подробности насчет событий последних дней и особенно насчет звонков маньяка.

— Зачем тогда тебе командировка? Отдохни.

— Не могу.

— А ты через «не могу». — Совет, достойный Регины.

— Я не могу бросить дела на полдороге.

— А почему, собственно? Ты вот не интересуешься жизнью ближайшей подруги, а я тут на две недели легла в клинику неврозов. Отдохнуть от этой сумасшедшей жизни. И мне там провели курс психотерапии.

— Ив чем он заключается? — мне стало смешно.

— В том, что себя надо беречь. Вот ты похожа на пугало огородное, потому что ты слишком много ответственности на себя взвалила.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что. Я еще мягко выразилась, щадя твои чувства. Так вот, основной принцип: будь проще. Пыль у тебя дома лежит? Ляг рядом с ней и отдохни.

— Ну и как там в клинике неврозов? — я мягко изменила тему.

— Нормально. Публика там, конечно, зашибись. Но больных ни одного. В основном все отдыхающие.

— То есть?

— Клиника неврозов, — популярно объяснила мне Регина, — это место, где модно отдыхать от нервной жизни под присмотром специалистов. Там полно актеров, телеведущих, еще там были две дамы-романистки.

Я подумала, что отвезя Гошку к бабушке, можно сегодня не искать Фиженского, а съездить в клинику неврозов, Регина с удовольствием мне там все покажет и расскажет.

Я погрузила Гошку с гитарой и рюкзаком в машину к Регине, и мы двинулись в путь. По прибытии ребенок был сдан бабушке по описи в целости и сохранности, получил от меня ценные указания по безопасному поведению, как всегда, отмахнулся от них, считая себя умнее всех, и я вместе с Региной отбыла на экскурсию в заведение, где нынче модно отдыхать от превратностей судьбы.

Регина заверила меня в том, что в силу заведенных ею там прочных связей она может проникать туда в любое время суток. Нас действительно пустили туда беспрепятственно, и даже, на мое счастье, дежурил доктор, который два года назад обслуживал актрису Климанову, — колоритнейший пожилой дядечка, с роскошными усами и англоманской курительной трубкой.

Я и оглянуться не успела, как он уже поил нас кофе в ординаторской, и даже достал бутылочку ликера. Ликер оказался ароматным, доктор симпатягой, его белый халат вкусно хрустел, и вообще обстановка тут была такой располагающей, что я ощутила острую зависть к Лешке Горчакову, который лежит себе сейчас в больничной палате и имеет уважительную причину не думать о работе.

Доктор поинтересовался, какой у меня стаж следственной работы, и выразил вежливое удивление, что я до сих пор еще не была пациенткой их богоугодного заведения.

— А вы не хотите у нас полежать? — спросил он. — Палату отведем самую лучшую…

— Вы думаете, уже пора?

— Конечно. Ваша работа связана со стрессами и перегрузками. Более того, простите за неделикатность, с личной жизнью у вас тоже не все в порядке.

— А это вы откуда знаете? — ощетинилась я, переведя грозный взгляд на Регину, но та сделала вид, что кофе очень горячий.

— Вижу, — сказал доктор. — Лучше восстановиться, пока не дошло до галлюцинаций. Выйдете отсюда как новенькая, и со всеми расправитесь одной левой.

— А как у Татьяны Климановой, получилось компенсироваться?

— Вы имеете в виду мою бывшую пациентку? Увы. Но моей вины тут нет.

Раскрою вам одну маленькую тайну. Она только по документам у нас лежала.

— Вот как? А где же она была на самом деле?

— А на самом деле она лечилась в полноценной психиатрической больнице, — поведал мне доктор после недолгой, но явной внутренней борьбы. — Это, безусловно, секрет. Просто вы рано или поздно это узнали бы, а я не хочу оказаться в глупом положении.

Это я понимала. Доктор объяснил, что у Климановой было серьезное психическое расстройство, которое требовало наблюдения специалистов-психиатров, а не психологов и психоаналитиков.

— А каков был характер расстройства?

— Насчет характера расстройства вам лучше поговорить с психиатрами. Но как психолог могу сказать, что у нее был жесточайший комплекс вины. И такой синдром психологических проявлений, который я бы назвал одержимостью ролью жертвы.

— А подробнее?

— Она попала к нам сразу после съемок фильма, в котором сыграла актрису, то есть вроде как отчасти и себя. По сценарию, ее героиню преследует маньяк. Из анамнеза я узнал, что в городе, где они снимали фильм, в гостинице, Климанову тоже кто-то преследовал. Ее героине звонили, и ей тоже звонили.

— Вы уверены?

— В чем?

— В том, что ей звонили?

Доктор развел руками.

— Ну, проверять это в мои обязанности не входило. Во всяком случае, она это сообщила врачам.

— Хорошо, звонили. А чего хотели?

— Вот тут, на мой взгляд, проявлялась ее явная одержимость образом, который она сыграла. По ее словам, звонивший говорил ей те же слова, что и маньяк ее героине в фильме. Когда пациент перестает отличать реальность от вымысла, дело плохо. Вот тут-то я и отправил ее в психиатрическую больницу.

— Доктор, а вы не предполагали, что Климанова говорит правду, что ей действительно звонят и говорят те же слова, что и ее героине?

— То есть вы меня упрекаете в том, что я здорового человека засунул в психушку? Помилуйте. Есть набор профессиональных приемов, позволяющих распознать, действительно ли пациент разбалансирован. Поверьте, что я, как психолог с почти сорокалетним стажем, могу отличить человека, который напуган чем-то реальным, от психически нездорового человека, который настрадался от ветряных мельниц.

— Вы хотите сказать, что Климанова боялась призраков?

— Более того, дорогая, она так и говорила докторам.

— Что боится призраков?

— Ну да. Что боится существа с бесплотным голосом, виртуального порождения того маньяка, который преследовал ее в фильме. У нее была навязчивая идея, что мысль и слово материальны…

— Но эта же идея владела умами классиков философии…

— Безусловно, но не в болезненной форме. Климанова же довела эту идею до абсурда. В ее представлении все написанные и сыгранные образы начинают жить своей жизнью, и реальные лица, их воплотившие, обязательно встречаются с ними.

И после встречи начинается борьба реального лица и персонажа, поскольку двоим тесно в одной и той же шкуре. И на помощь персонажу могут приходить его виртуальные партнеры, потому что, по сути, это борьба миров — реального и виртуального, как теперь модно говорить. Противоборство, которое должно закончиться победой одного мира и поражением другого.

— Как интересно, — заметила Регина, которая просто заслушалась доктора.

Впрочем, я тоже. — Но почему вы считаете, что эта идея — проявление болезни?

По-моему, это просто оригинальная мысль, не более.

— Региночка, да потому, что ваша актриса была в прямом смысле слова одержима этой идеей. Любая идея утрачивает свое гносеологическое значение, превращаясь в идею-фикс. Повторяю, я бы ее синдром назвал синдромом роли жертвы. А знаете, в чем проявляется эта болезнь, кроме генерирования красивых идей?

— В чем? — спросили мы с Региной хором.

— В том, что больной делает все, чтобы действительно стать жертвой. И если не представляется удобного случая, он этот случай конструирует специально.

— Скажите, пожалуйста, доктор, — я пыталась сформулировать какую-то постоянно ускользающую от меня мысль, — а могло быть такое, что Климанова просто болезненно воспринимала какую-то реальную ситуацию?

— То есть что психическое расстройство произошло из-за того, что она испытала страх перед чем-то реальным?

— Ну да.

— Конечно, такое могло быть.

— И еще вопрос: она поправилась после лечения?

— Вопрос некорректно поставлен, — засмеялся доктор, — не после, а в результате лечения.

— Конечно, простите.

— Ничего. Скажем так: наступила ремиссия.

— Что это такое? — шепотом спросила меня Регина.

— Ремиссия — это улучшение, восстановление, — пояснил доктор, обладавший острым слухом.

— То есть вы не утверждаете, что она выздоровела?

— Давайте определимся с терминологией, — похоже, что доктор начинал терять терпение. — Выздоровление — это, конечно, замечательный результат, но не самоцель. Бывает, что больной неизлечим, его просто компенсируют и приостанавливают лечение, но постоянно наблюдают.

— Но она продолжала играть в театре…

— Ну и что? Такого плана нездоровье не вредит творческой стороне натуры. А для окружающих она была не опасна.

Допив кофе с ликером, я поблагодарила доктора, так и не прояснив до конца, что же реально происходило в жизни Климановой, а что ей казалось.

Мы с Региной поднялись и засобирались. И тут я решила задать доктору еще один вопрос.

— Доктор, а вы ведь ее осматривали при поступлении в клинику?

— И не один, целая комиссия осматривала.

— Вы не заметили у нее каких-то соматических отклонений?

— Отклонений или заболеваний? Это разные вещи.

— Ну, в общем, что-то необычное заметили?

— Необычного — нет. А вот что грудная клетка у нее болезненна при пальпации, заметил. Но она не позволила ее как следует пропальпировать.

— В тот момент, когда она к вам поступила, у нее как раз зарастали переломы ребер, вот и была болезненность.

— Да что вы! — доктор был как громом поражен. — Вы уверены?

— Видела своими глазами при вскрытии костные мозоли на ребрах.

— Та-ак. Если бы тогда это заподозрил, я бы иначе оценивал ее состояние.

— Иначе — это как?

— Я бы тогда сказал, что она была психически менее декомпенсирована, чем я поставил.

— А почему?

— Почему? — чувствовалось, что доктор устал на пальцах объяснять двум дилетанткам азы специальности. — Потому что реальная опасность и навязчивый страх — это как сообщающиеся сосуды. Чем сильнее реальная опасность, тем меньше оснований полагать, что у пациента — навязчивое состояние. Вам понятно?

Мне было ничего не понятно. Была психически больная актриса, которой все время что-то чудилось. В итоге мы имеем ее труп, труп женщины, похожей на нее, и труп мужа этой женщины. Неужели смерть Бурова — это простое совпадение, а не продолжение цепочки?

— Медицинские документы будете забирать? — спросил меня доктор, и я очнулась от своих мыслей.

— Да, конечно. Можно прямо сейчас?

— Можно, можно, — по-моему, у доктора это уже в крови было: не перечить своим собеседникам.

Он сходил куда-то и вернулся с историей болезни в красивой папочке, с розовым корешком. Подсел к нам и стал перелистывать папочку.

— Раз уж случай представился, освежу в памяти.

Я терпеливо ждала, пока доктор освежит в памяти историю лечения Климановой, потом поинтересовалась тем, чем мне надо было поинтересоваться с самого начала:

— А как насчет ее переживаний, связанных с разводом?

Доктор поднял глаза от бумаг:

— Не понял.

— Она же попала к вам из-за того, что развелась с мужем и испытала стресс.

— Вот как? — доктор с любопытством смотрел на меня. — Впервые слышу.

— Вы что, хотите сказать, что не знали этого?

— Не знал. За все время общения с пациенткой я не слышал от нее ни единого слова по поводу развода. Более того, я ее мужа хорошо знаю. Очень хорошо, — он помолчал. — Это муж ее к нам положил.


Режиссер Фиженский на вид был большим добродушным увальнем, толстым и лохматым. Однако Регина, крутившаяся одно время в мире богемы, была наслышана про то, что актеры считают его зверем, и что на съемочной площадке он орет и даже дерется.

Мне пришлось ехать к нему в монтажную. Найдя во дворах неприметную дверь, без всяких опознавательных знаков, мы вместе с увязавшейся за мной Региной долго звонили в спрятанный за плинтусом звоночек. Наконец нам открыл невразумительного вида юноша, поинтересовался, кто мы такие, и обещал поискать режиссера.

Нас впустили в помещение, предложили присесть в небольшом холле и пошли искать Фиженского. Мы с Региной присели на диванчик и стали прислушиваться к темпераментной беседе, доносившейся из приоткрытой двери комнаты напротив.

— Ты сценарист? Или не сценарист? — напористо спрашивал густой мужской голос.

— Сценарист, — уныло соглашался голос пожиже.

— Тогда переписывай эту сцену.

— Зачем? — сопротивлялся сценарист.

— О, Боже! — басил его собеседник. — Я ж тебе сказал, завтра последний съемочный день. Снимаем пятьдесят восьмую сцену, труп в квартире. Мы квартиру нашли — закачаешься, трехкомнатная, выгоревшая дотла. Ну просто дотла.

Заплатили кучу бабок. Хата в кадре смотрится обалденно, сгорело все, одни головешки остались. Фиженский вызвал пожарников для консультации, те сказали, что три дня хата так гореть не могла, чтобы никто не спохватился. А у тебя же написано, что труп обнаружили через три дня. Вот и давай, устраняй это противоречие.

— Какое противоречие? — устало проговорил сценарист. — Какое еще противоречие? Что ты мне сценарий суешь?

— Ну вот здесь перепиши, — раздался шелест бумажных страниц.

— Хорошо, — согласился сценарист. — Я исправлю. Только, Боря, при одном условии: ткни мне пальцем в место, вот здесь, в сценарии, где написано, что квартира выгорела дотла. У меня написано «обгорел стеллаж». Понимаешь?

Об-го-рел стел-лаж!

После паузы густой голос проговорил:

— Ну, не знаю. Завтра последний съемочный день. Пиши давай.

Вернувшийся в холл молодой человек, несколько запыхавшись, сообщил, что Геннадий Михайлович ушел поужинать, и мы можем найти его в кафе за углом.

Регина сказала, что это очень кстати, что она с большим удовольствием перекусит, и даже выпьет, совместив приятное с полезным, и потащила меня искать кафе.

Я подумала, что с моей стороны было большим свинством выразиться в том смысле, пусть и про себя, что Регина за мной увязалась. Она, жертвуя личным временем, любезно согласилась потаскаться со мной по городу в поисках людей, которых мне нужно было допросить, и даже предоставила для передвижений свой транспорт. Хотя ей вообще-то заняться нечем, а так хоть при деле. Главное, чтобы она не лезла в допросы и не мешала.

Однако, войдя в кафе, я подумала, что уж где-где, а в беседе с режиссером Регина не то что не помешает, а просто будет главным стимулом. Большой лохматый увалень с интеллектуальным блеском в глазах, сидевший в углу и уплетавший непотребных размеров кусок мяса, окинул Регину таким оценивающим взглядом, что она, — между прочим, видавшая виды барышня, — даже споткнулась.

Повинуясь манящему взгляду режиссера, мы подошли и представились.

Фиженский вздохнул и пригласил нас присесть. И даже предложил что-то из местного небогатого меню. И даже взял нам, и себе тоже, по бокалу вина, чтобы отметить знакомство.

— Что снимаете сейчас? — кокетливо спросила Регина, соблюдая законы вежливости.

— Сейчас? Очередную жопу, — культурно ответил Фиженский.

Мы с Региной переглянулись, не зная, как реагировать.

— Что, сценарий такой неважный?.. Или много нетрадиционной… э-э-э… эротики? — нерешительно спросила я наконец.

— Почему? — удивился режиссер. — А-а, вы не так поняли. «Жопа» — это просто термин. Означает «женщина в опасности». Жанр такой.

— Да-а? — заинтересовалась Регина. — А кто будет играть главную роль?

Фиженский назвал фамилию молодой актриски, которая засветилась уже в паре сериалов, но на мой взгляд, кроме смазливой физиономии и шикарной фигуры, ей блистать было абсолютно нечем. Он сказал, что пробовались трое артисток, но он остановил свой выбор именно на ней. Я тактично промолчала, а Регина продолжала приставать к режиссеру.

— А почему именно она?

Фиженский мечтательно прикрыл глаза и объяснил:

— Она самая талантливая. У нее такая грудь!..

Опуская подробности стремительно начавшегося флирта между режиссером и Региной, умалчивая про штрихи поведения этих двоих, носившего откровенно фривольный характер, — типа целования кончиков дамских пальчиков и якобы нечаянного толкания под столом коленками, суть беседы можно свести к следующему.

Два года назад режиссер Фиженский решил снять фильм по книге своего старого друга и соратника Латковского. У давнего спонсора были получены деньги (нетрудно догадаться, что и эту съемку финансировал господин Карапуз, видимо, не терявший надежды на то, что опекаемый им режиссер когда-нибудь все же снимет фильм, отвечающий взыскательному вкусу мецената). Сценарист Латковский настаивал, чтобы в главной роли сняли его бывшую жену, между прочим, хорошую актрису, и именно по этой причине кандидатура Климановой возражений не вызвала, а, скорее, даже наоборот. Латковский же нашел обалденную натуру, где планировалось снимать, — старинный городочек с архитектурой семнадцатого века, пальчики оближешь.

Съемочная группа приехала и поселилась в местной гостинице. Не Бог весть что, конечно, но учитывая наличие в гостинице неплохого бара, поскольку в этот городишко турфирмы постоянно таскали иностранцев, жить вполне было можно.

Однако со съемочной группой стало твориться что-то непонятное. Для начала дамы все сплошь перессорились, причем не интеллигентно, а совершенно площадно, с криками и тасканием друг друга за волосы, а мужики просто передрались. Потом у технического персонала началась белая горячка, их трясло и ломало, а. водитель и осветитель каждый Божий вечер бегали друг за другом с ножами.

Татьяна же Климанова в силу своего мягкого характера и набожности в оргиях участия не принимала и избежала страшных дамских разборок. Однако с ней приключилась другая напасть.

— Мы не знали, что и подумать. Она всегда производила на меня впечатление нормального, здравомыслящего человека. Еще можно было что-нибудь понять, если бы она напивалась до изумления, — мало ли что спьяну причудится. Но она же не пила вообще. И по ночам орала, как резаная. Прибежим, стучим ей в дверь. Она открывает вся белая, сна ни в одном глазу, трясется. Говорит, ей звонит маньяк из фильма, который мы снимаем. Представляете? Что мы должны подумать?

— Что девушку надо полечить, — подсказала Регина, допивавшая уже третий бокал вина.

— Ага, полечить; съемки в разгаре. Деньги, что называется, уплочены.

График съемок утвержден. Поначалу я думал, что это наш Пересылкин ее разыгрывает, — исполнитель роли маньяка; он, по-моему, был тихо в Татьяну влюблен. Но нет, он вместе с нами прибегал.

— Ну и что? — заметила я. — Он мог позвонить, а потом вместе с вами прибежать.

— Нет, — решительно отверг эту версию Фиженский. — Дело в том, что мы пару раз с ним вместе пили, у меня в номере. И как раз в это время Татьяна начинала орать. Прибежим, она только трясется и на телефон показывает. Трубка снята, а там кто-то молчит и дышит.

(Вот тебе раз! А подружка Климановой, актриса Райская мне рассказывала совсем иное. Сказала, что проверяла, что никто Климановой не звонил в номер…) — Вот и представьте, что мне было делать? Лечить Климанову и срывать съемку? Если бы она пила, было бы проще — вечером проследил, чтобы она приняла «лекарство», и до утра спокоен. А так… Лечил ее сам.

— Интересно, каким образом?

— Покупал ей в аптеке димедрол, она его горстями пила. Сразу после съемок водичкой запьет и спать. Ни один маньяк бы не дозвонился. Наутро, правда, еле вставала, ходила — пошатывалась, зато такой мутный глаз в камеру выдавала — залюбуешься!..

Конечно, это были ценные сведения, запутавшие ситуацию еще больше. Но всего хорошего понемножку, и режиссер, дико извиняясь — почему-то в основном перед Региной, — расплатился по счету, встал и откланялся: нужно было возвращаться в монтажную, которую выделили только до утра.

Уже после того, как он ушел, мне пришло в голову, что следующим из съемочной группы мне нужен реквизитор или как он там правильно называется. В общем, человек, который пришивает к одежде актеров оторвавшиеся пуговицы, и обеспечивает съемочный процесс, раздобывая необходимые для съемок предметы.

Говоря иносказательно — перед первым актом вешает на стенку ружье, которое в последнем акте должно выстрелить.

Поскольку у режиссера, отправившегося назад в монтажную, глаза уже по пути зажглись возвышенным огнем, и общение с ним на любые темы, кроме монтажа фильма, стало затруднительным с того момента, как он встал из-за стола, я поняла, что списков съемочной группы мне сегодня не получить. Ладно, получу их завтра у кого-нибудь более адекватного. Не все же на студии творцы. Наверное, есть и нормальные люди.

Мы с Региной еще посидели в кафе минут пятнадцать, отходя от бурной манеры общения Фиженского, и Регина спросила:

— Ну что, на сегодня все? Куда тебя везти?

И тут я с ужасом осознала, что ребенок у бабушки, а я еще в командировку не уехала. И мне предстоит вернуться в свою пустую квартиру и провести там ночь в ожидании звонка маньяка. Ну уж нет!

Регина усмехнулась.

— Конечно, я могла бы пригласить тебя к себе. Но лучше совместить приятное с полезным.

— Ты о чем?

Не отвечая, Регина вытащила из сумки мобильный телефон и набрала какой-то номер. Я не сразу поняла, что она звонит в морг. Ей ответили буквально сразу.

— Привет, Сашунчик, — проворковала она в трубку. — Слушай, ты уже в курсе, что Машку ночью чуть не убили? Кто-кто… Маньяк. И представляешь, охраны никакой ей никто не выделил. Ребенка она отвезла в безопасное место, а что ей самой делать? Мне ее так жалко, ужас! На ней лица нет. И она все время за сердце хватается. Все-таки она моя ближайшая подруга, если ее грохнут, кто меня тогда будет от ментов отмазывать? Ха-ха-ха, — Регина жеманно засмеялась. — Нет, ее рядом нету, она в туалет пошла. А я решила с тобой посоветоваться, что с ней делать? Да? А ты еще на работе? Но я могу ее подвезти, куда скажешь. Могу и в морг, ничего, что она еще живая? Ты по знакомству примешь? Отлично. Теперь осталось ее уговорить, но предоставь это мне.

Я не могла не восхититься Регининым виртуозным интриганством, мы выпили напоследок за ее дипломатические способности, и она повезла меня в бюро судебно-медицинской экспертизы.

— Вот я даже выпивши не боюсь за руль садиться, — трещала она по дороге. — Потому что я уверена в себе как в водителе. Мой тушканчик, — это она так ласково именовала своего очередного возлюбленного, — чуть что, чуть нас кто-нибудь подрежет, или бибикнет громко, так он чуть что — сразу клеймо ставит: «девушка за рулем». На себя бы посмотрел! Я его всегда спрашиваю — много он знает женщин, осужденных за дорожно-транспортные преступления? Вот то-то же. Только мужики!..

— Регина, а зачем мы едем туда? Я что, буду ночевать в морге? — тревожно спрашивала я. Регина бесподобно поводила плечами.

— Что ты переживаешь? Лучше в морге с мужиком, чем у себя дома в одиночестве. Он тебя к себе заберет.

— Это прогресс. Обычно он ко мне намыливается ночевать…

Сашка вышел нас встречать на улицу, поскольку Регина заявила, что в помещение морга она не войдет.

— Вы представляете, сколько там душ неприкаянных? — спрашивала она. — Жаждущих отмщения? Сашка, я вообще не понимаю, как эксперты там работают? Вот клиенты ваши там лежат мертвые, а души их концентрируются…

Мы со Стеценко благопристойно сделали вид, что поцеловались, коснувшись друг друга щеками. Регину это зрелище вполне удовлетворило.

— Ну что, если вас никуда не надо везти, я поеду? — спросила она, уже практически сидя за рулем своей машины.

— Счастливо, — помахал ей Сашка.

Регина с шиком развернулась и умчалась прочь. И странное дело — как только мы со Стеценко остались наедине, во мне проснулся бес противоречия. Я уже предчувствовала, что помимо своей воли буду возражать каждому Сашкиному слову и активно спорить с любым его действием. Что характерно, больше нет на свете человека, вызывающего у меня такие чувства. Наверное, это любовь.

Стеценко под локоток завел меня в опустевшие лабиринты танатологического отделения, доставил в свой кабинет и, не спрашивая, налил мне чаю, а также любезно сдвинул со стола препараты кожных лоскутов, чтобы мне было где этот чай попить.

— А ты будешь? — спросила я.

— Буду, — Сашка и себе налил чаю и присел напротив меня.

Я чуть-чуть отпила из своей кружки.

— Горячий… Саш, пока чай стынет, можно я позвоню?

— Конечно.

Я последовательно прозвонила сначала канцелярию, а потом все кабинеты родной прокуратуры; конечно, уже поздно, все ушли, только я болтаюсь по казенным домам, как будто у меня нет других радостей в жизни. А между тем хорошо бы хоть Зою найти, чтобы выяснить последние новости. Посмотрев на часы, я прикинула, что если Зоя с последним ударом часов сорвалась с рабочего места, то с учетом времени, необходимого на закупку вкусной и калорийной пищи для пациентов травматологического стационара, она уже минут пять как должна скрашивать койко-день Горчакову. Оставалось набрать номер мобильного Лешкиного телефона.

— Ну ты, старуха, с головой-то дружишь или совсем уже охренела? — ласково спросил меня друг и коллега Горчаков вместо «здрасьте». — Вон Зоя тут уже подпрыгивает, тебя обыскались. Передаю трубку.

Зоя бешеной скороговоркой, чтобы не ввести Горчакова в расход, выпалила мне в ухо, что во-первых, дело по убийству оперуполномоченного Бурова уже пришло в район и поручено («догадайся, кому», — прокричал в трубку Горчаков), конечно, мне; во-вторых, меня искали: шеф, убойный отдел, городская прокуратура по поводу оформления командировки в Коробицин, оперуполномоченный Козлов Петр Валентинович, криминалист Федорчук, писатель Латковский, мама, бывший муж, завморгом, эксперт Маренич, два адвоката по моим делам и три адвоката по делам Горчакова…

На пятой минуте перечисления Лешка просто забрал у Зои трубку и спросил, какого черта я, имея мобильную связь, отключила телефон и ушла в подполье?

— Леш, я забыла про телефон. А с утра вообще в тюрьме была, Барракуда велел тебе кланяться.

— Протоколы у него подписала?

— Подписала.

— По краже поговорила?

— Поговорила. Отрицает, и довольно убедительно.

— Чем мотивирует?

— Бабушкой-блокадницей.

— Чего? — удивился Лешка.

— Я тебе с Зоей передам протокол его допроса, почитаешь.

Я спросила Лешку, как его нога, порадовав тем, что весь следственный изолятор уже знает про его травму.

А Лешка сказал, что хахаль здешней медсестры — той самой, с людоедскими манерами — меня знает, я его якобы допрашивала.

— Ага, Лешка, — засмеялась я, — уголовный мир сжимает вокруг тебя свои кольца?

— Да нет, этот хахаль — бывший работник милиции.

— Фамилия?

— Киреев.

— Не знаю такого.

— Вспомни хорошенько.

— Ладно, заеду к тебе, поговорим.

— Он тебе привет просил передать. Кроет тебя на чем свет стоит, говорит, ты его допрашивала три часа.

— Да не знаю я такого, — прервала я Лешку, но он продолжал.

— Ты дослушай; говорит, ты его три часа допрашивала, не выпуская изо рта сигарету.

Я хихикнула.

— Тогда понятно. А самогон из большой бутыли я не прихлебывала?


Попрощавшись с Лешкой, я начала прозванивать всех по вышеприведенному списку. Сначала позвонила маме, и узнала, что сыночек мой проболтался относительно истинных причин его эвакуации из дома, поэтому мама, в течение целого дня не сумев застать меня на работе, сходит с ума от страха, воображая, что маньяк уже напал на меня, разрезал на кусочки и развеял по ветру. Так, с мамой я провела профилактическую беседу, убедила ее в том, что до кусочков еще дело не дошло, и что не родился еще маньяк, способный справиться со мной. Маму я относительно успокоила.

Следующим в списке, по старшинству, был шеф. Я осмелилась побеспокоить его дома, услышала, что дело об убийстве оперуполномоченного стоит на контроле в городской прокуратуре, поэтому до отъезда к командировку я должна представить развернутый план расследования, назначить основные экспертизы, а завтра к девяти утра мне следует быть в городской с рапортом, содержащим подробное обоснование необходимости проведения следственных действий лично мной в Коробицине, поскольку наш зональный настаивает на том, чтобы в командировку ехал оперативник, а не я. Шеф же считает, что целесообразно ехать мне, а я должна доказать это руководству. Так, если в девять мне нужно быть в горпрокуратуре (не понимаю, что изменится, если я там буду не в девять. А в десять, например), то не позднее половины девятого нужно поймать шефа, чтобы он завизировал мой рапорт. Я уж не говорю о том, что этот рапорт нужно составить.

Теперь, по логике вещей, надо связаться с Костей Мигулько. Но сначала я набрала номер нашего экспертно-криминалистического отдела. Мигулько еще долго будет торчать на работе, а Федорчук вот-вот уйдет, если уже не ушел. А если он меня искал, то значит, у него что-то важноe. Tрубку в ЭКО долго не снимали, я уж решила, что упустила Федорчука, и расстроилась. Но тут мне ответили, к телефону подошел сам Гена и сказал, что торчал на работе специально, ждал моего звонка; отчаялся и собрался домой, но уже с лестницы услышал телефон, пришлось вернуться, о чем он не жалеет.

— Маш, я чего тебя искал, — Гена, как обычно, говорил тихо и обстоятельно, — я тут исследовал записку из квартиры актрисы. Может быть, тебе будет интересно?

— Будет, — мгновенно подтвердила я.

— Я почему-то так и подумал. Пальцев на ней огромное количество. Но старых. Пальцы разные. Ты не забудь мне заслать ее дактило-карту.

— Геночка, если дело возбудим, зашлю обязательно.

— А что, дело не возбудили? — удивился Гена.

— Пока нет.

— Странно. Там же типичное убийство. Я усмехнулась.

— Похоже, Гена, ты один так считаешь.

— А ты?

— А я пока сомневаюсь. Но думаю, что там действительно убийство.

— Вот видишь. И еще одного человека я знаю, который готов это убийство раскрывать.

— Ты про Петра Валентиновича, что ли?

— Ну да. Между прочим, ты к мальчику присмотрись, с ним в разведку пойти можно. Он уже ко мне прибегал, интересовался, чего я выжал с места происшествия. А вот ты не удосужилась пока.

— Я вообще-то тоже не груши околачивала, — обиделась я.

— Пошутил, — невозмутимо сказал Гена. — Так вот, слушай дальше про записку.

— А что, еще не все?

— Да нет, это только начало. Я еще почерк посмотрел, у меня допуск есть на почерковедение.

— Она писала?

— Она, без сомнения. Только очень давно. Я насторожилась.

— Что значит — давно? Почерковедение почерковедением, а чтобы определить давность исполнения документа, нужна другая экспертиза. И потом, за два дня ты давность не определишь, там методика очень трудоемкая, требует времени.

— Конечно, я тебе заключения за два дня не напишу. Я посмотрел предварительно, но думаю, что коллеги подтвердят мои догадки. Этой записке не меньше двух лет.

Я помолчала, и Гена забеспокоился.

— Маш, ты где?

— Я здесь. Ген, знаешь, что самое смешное? Я сегодня подумала, что мне нужен реквизитор из съемочной группы фильма «Сердце в кулаке». Интересно, кто писал предсмертную записку героини? Помнишь, там актриса оставляет записку «Меня никто не любит, я должна умереть»? Эта записка в кадре.

— Нет, Маша, самое смешное — это то, что у меня в видике кассета с фильмом «Сердце в кулаке», — поделился Гена. — Я сегодня сделал стоп-кадр на записке и провел сравнительное почерковедческое исследование. Та записка, которая использована в фильме, написана рукой самой Климановой.

— Я так и думала. Поэтому у меня к реквизитору вопрос — а куда потом записка делась, после того, как фильм сняли?

— Маш, ты можешь даже не искать реквизитора, я тебе и так скажу. На записке, использованной в фильме, имеется ряд характерных особенностей: почерка, расположения текста на бумаге, качества красителя и так далее.

Совпадений по этим параметрам с нашей запиской достаточно для категорического вывода…

— Что это та самая записка?

— Да, — просто ответил Гена.

— Нет, реквизитор мне все-таки нужен. Мне интересно, записку сразу сперли, два года назад, или уже сейчас?

Сашка, с любопытством прислушивавшийся к моим репликам, и, очевидно, хорошо понимавший, о чем идет речь, тихо заметил:

— А ты не допускаешь, что записку тогда, на съемках, взяла себе сама Климанова? Может, она собирает реликвии какие-нибудь с фильмов, в которых снимается?

— Ген, извини, — я закрыла трубку рукой и повернулась к Сашке. — Никакого архива мы у нее не нашли.

— Это ты с кем обсуждаешь секретную информацию? — ревниво спросил Федорчук.

— А ты еще не понял? С доктором Стеценко, — услышав это, Гена сразу успокоился.

— Гена, я поняла. Но у тебя на такие исследования допуска нет?

— В принципе, у меня есть допуск на техническое исследование документов, просто для такой» экспертизы у меня возможностей нет.

— Ген, а куда назначать? Это Москва делает?

— Поскольку речь идет о старом документе, давностью более года, это тебе специалисты в региональном экспертном центре сделают, у нас. А Москва делает давность до года.

— А почему? — удивилась я.

— Вот такое у них. распределение. Так что вези в региональный центр.

Да, Гена Федорчук меня озадачил. Неужели еще тогда, два года назад, кто-то стибрил записку-реквизит, имея дальний прицел на инсценировку самоубийства Климановой? Хотя можно допустить и такой вариант: кто-то утащил со съемок записку, собираясь воспользоваться ею немедленно, тогда же. Но почему-то не смог. Или не захотел. Или отпала нужда. А теперь опять появилась. Тогда надо признать, что похититель реквизита — весьма дальновидный субъект, с недюжинным терпением.

Интересно, что же такого сногсшибательного расскажет мне Костик Мигулько?

Сегодня все сговорились меня удивлять, начиная с доктора-психолога и режиссера.

А Костик-то что приготовил, раз Зоя говорит, что он так меня домогался?

Костик сообщил мне, что они тоже времени зря не теряли и установили личность окровавленного гражданина, в кармане у которого было найдено буровское удостоверение.

— Старший менеджер фирмы «Бест-ойл». В связях, порочащих его, не замечен.

Выходил от своей любовницы с третьего этажа.

— А это, по-твоему, не порочащая связь?

— Напротив, это его очень хорошо характеризует. Именно поэтому поначалу возникли сложности в его привязке к месту — он джентльмен и даму впутывать не хотел. А дама тем более впутываться не хотела. Но блестящая оперативная работа….

— Хорошо, а что он говорит?

— Маша, ты же видела, в каком он был состоянии. Неужели ты думаешь, что он что-то помнит?

— А любовница что говорит?

— Говорит, что он пришел к ней с обещанием любви и вместо этого напился до зеленых чертей. Она его выставила.

— Понятно. Тут мы не продвинулись ни на шаг, хотя я примерно представляю, как оно было.

— Да и я тоже представляю, — уныло сказал Костик. — Притащили труп, бросили в парадной, а тут вываливается такой подарок судьбы, лыка не вяжущий.

Вымазали ему рожу и руки в крови, сунули в карман буровскую ксиву, чтобы уж точно не отвертелся…

— Костя!

— Маша! — это мы сказали одновременно, нас обоих осенило в одну и ту же минуту. — Кто навел патруль на этого старшего менеджера? Что-то мне не верится, что они сами проявили такую бдительность.

— Да. Ты же видела дорожку, по которой он шел. С чего бы вдруг они поперлись за кусты? Кто-то явно им подсказал.

— Костик, займись постовыми, вытряси из них все, что есть.

— Хорошо бы. Ты в командировку-то едешь?

— Еду. А ты не хочешь со мной?

Сашка, до того момента делавший вид, что изучает высохший кожный лоскут, валяющийся на столе рядом с пряниками, перегнулся через стол и сказал в трубку негромко, но внушительно:

— Мигулько, если скажешь, что хочешь, тебе и пистолет не поможет.

— Маша, ты передай Стеценко, — не растерялся Костик, — чтобы он в наши с тобой семейные дела не вмешивался. А вообще мы тебе хотим Петра Козлова в пару выделить. Он парень грамотный, и тебя в обиду не даст. Ты заметила, как он на тебя смотрит?

— Господи, — театрально простонал Стеценко, — еще одного мочить придется!

Этак у вас вообще никого не останется.

— И этот человек давал клятву Гиппократа! — сказал мне в трубку Костик. Но Стеценко услышал:

— Ничего подобного. Я давал клятву советского врача, там говорилось, что мы должны бороться с империализмом, вот и все.

— Я вам не мешаю? — осведомилась я, и получив заверения, что не мешаю, распорядилась:

— Раз со мной Петр Валентинович едет, вся организационная сторона на нем.

Как мы поедем? Что в этот Коробицин идет, едет или плавает?

— Поедете на машине с Петром.

— Отлично.

После разговора с Мигулько я сделала менее важные звонки, и в итоге не дозвонилась только до Латковского. Но я понадеялась, что он меня простит, — Зоя сказала ему, что я уезжаю в командировку. Хотя по уму-то надо было его допросить перед командировкой….

Часа через полтора, когда я исчерпала список и наконец пристроила на законное место слегка сплавившуюся телефонную трубку, Сашка вволю поизображал, специально для меня, жгучего ревнивца, и только после этого поинтересовался, где мы будем ночевать.

Понятно, что ко мне ехать нельзя. Даже если я не буду снимать телефонную трубку, я все равно не смогу абстрагироваться от телефонного маньяка.

— Маша, неужели действительно за такое телефонное хулиганство нельзя привлечь к ответственности?

— Нет.

— И получается, что мы все совершенно беззащитны в таких ситуациях?

— Практически да.

— Что за бред?

— Знаешь, Саша, — устало сказала я, — если речь идет о нашем законе, то про логику порой можно забыть. Наверное, дело в том, что нашим законодателям не звонят по ночам телефонные маньяки.

— А я такую историю слышал, — не успокаивался Сашка, — про то, что к одному помощнику прокурора пришла женщина на прием и пожаловалась, что ей по ночам кто-то звонит и угрожает.

— И что же помощник прокурора? Стал дежурить по ночам у ее телефона?

— Нет, он ей сказал, что ничем помочь не может. Мол, закона такого нету, привлекать к ответственности за то, что кто-то по телефону звонит..

— А как насчет угроз?

— А как доказать, что ей действительно кто-то угрожает?

— Поставить ей на телефон записывающее устройство.

— А где гарантии, что не она сама организовывает эти звонки с целью бросить тень на кого-то?

— Это ты придумал такое?

— Нет, помощник прокурора.

— Так; и что же?

— Отказали ей в возбуждении дела.

— И все?

— Нет, не все. Через некоторое время этому помощнику прокурора кто-то стал звонить по ночам домой и угрожать.

— Какой ужас!

— И этот помощник прокурора вызвал заявительницу и возбудил уголовное дело по хулиганству.

— В отношении того, кто ей звонил?

— Нет, в отношении этой заявительницы.

— С какой это стати?

— А он решил, что она мстит ему таким образом за отказ в возбуждении дела.

— Это сюрреализм какой-то.

— Да уж. Маш, ты там в командировке поосторожнее, ладно?

— Да ладно, Саш. Что там со мной может случиться? Я же с Петром еду.

— И это тоже я имею в виду. Звони, ладно?

Я дала торжественное обещание звонить, и с тоской подумала про то, что мне еще писать рапорт с обоснованием необходимости командировки, составлять развернутый план расследования и назначать экспертизы.

— Ну что, поехали ко мне? — предложил Сашка.

— Не хочу, — уперлась я.

— Маша, — произнес он терпеливо, — к себе домой ты не хочешь, ко мне ты не хочешь, а больше вариантов нет. Только здесь остаться.

— Я лучше здесь останусь, — неожиданно для себя сказала я.

Справедливости ради следует отметить, что Стеценко перенес мой очередной закидон с удивительной снисходительностью. Он покладисто сказал:

— Здесь, так здесь. Пойдем, я тебя устрою в комнате дежурного эксперта.

— А почему там? Я здесь хочу! — капризничала я.

— Там спальное место лучше, — уверял Сашка, — но если ты хочешь остаться здесь…

Я сразу заподозрила, что уговаривая меня пойти спать в комнату дежурного эксперта, Сашка просто боится, что завтра утром Марина Маренич придет на работу и застукает в их общем кабинете меня спящую. Как только мне это пришло в голову, мое желание остаться на ночь в кабинете Сашки немедленно возросло.

Жалко, у меня презервативов с собой нет, я бы и презервативы, якобы использованные, подсунула бы под нос Маринке. Ладно, ограничусь эротической позой, якобы принятой мной во сне после всяких любовных излишеств, пусть поревнует.

Сашке я объяснила, что хочу остаться в его кабинете, потому что мне надо поработать на компьютере, которого в комнате дежурного эксперта нет. Стеценко изобразил лицом такую гримасу, долженствующую дать мне понять, что даже если я захочу походить по потолку, он будет только счастлив, и включил компьютер. Я разложила бумажки и углубилась в творческую работу. Оторвал меня от составления плана расследования резкий телефонный звонок. Стеценко снял трубку, коротко поговорил и, обняв меня сзади, поцеловал в шею.

— Машуня, — позвал он, — меня на труп вызывают…

— А ты разве дежуришь? — спросила я под негромкий шелест клавиш.

— Нет, но дежурная смена не справляется.

— А ты вернешься?

— Постараюсь, но ты ведь знаешь — зависнуть можно надолго.

— А ты меня в командировку проводишь?

— Буду стремиться. Тебе не страшно оставаться?

— Не-а.

— Ну и правильно. Внизу охрана. Телефонная связь функционирует. Когда пойдешь в туалет, говори «кыш-кыш».

— Зачем?

— Наши клиенты иногда встают и бродят по коридорам. Ха-ха…

Он изобразил утробный хохот.

Конечно, после его ухода я закрыла дверь изнутри на ключ, щеколду и еще ножкой стула приперла (я хоть и понимаю отчетливо, что жмурики не встают и не бродят по коридорам, но знаю, что с наступлением ночи можно поверить во все, что угодно). Но распечатав все свои бумажки, улегшись на заботливо расстеленную мне Сашкой постель, я вдруг осознала, что здесь, в пустынном и гулком морге, мне значительно спокойнее, чем дома. Может, мне вообще в морг переселиться, пока не найдут урода, который мне названивает?


Естественно, проснулась я от стука в дверь озверевшей Маренич, которая безуспешно пыталась сорвать с двери собственного кабинета щеколду и выражалась таким затейливым матом, что я даже помедлила с отпиранием двери, заслушавшись.

Поскольку Маринке все было понятно, впускать ее, а потом принимать эротическую позу я посчитала излишним. Добрая Марина тем не менее напоила меня чаем, накормила меня из принесенной мисочки творожком со сметаной, и дала свою тушь накрасить глаза. Времени было в обрез, домой заскочить я уже не успевала, — только-только в прокуратуру. Шеф уже сидел в кабинете, дожидаясь меня. Я вкратце доложила ему о достижениях вчерашнего дня.

— Значит, соприкоснулись с миром искусства? — задумчиво спросил он, подписывая мой рапорт. — Ну, и как?

— Сложные впечатления, — призналась я.

— Я тоже когда-то соприкасался с этим миром, — признался прокурор. — Консультантом был на съемках…

Я заинтересовалась.

— А что консультировали, Владимир Иваныч?

— Фильм на правовую тему, — вздохнул шеф и пожевал губами, вспоминая. — Вызвали меня на съемочную площадку. Прихожу, вижу картину: сидят в комнате трое мужчин в штатском и один в прокурорской форме, о чем-то разговаривают. В разгар беседы входит девушка в короткой юбке, всех чаем обносит. Спрашиваю, что здесь происходит. Режиссер говорит — это совещание суда в совещательной комнате.

Хорошо, спрашиваю, а прокурор тут зачем? Нарушается тайна совещания судей, кроме них, никто не имеет права там находиться. А режиссер говорит — как же, прокурор дает составу суда умные советы. А это кто, — я на девушку показываю. А это секретарь суда, она несет эстетическое начало… В общем, прокурора мне удалось из совещательной убрать, а секретаршу режиссер не отдал, так она и мельтешила по совещательной с голыми коленками…

Выйдя от шефа, я наткнулась на Петра Валентиновича, который в приемной ожидал указаний. Договорились, что как только я буду готова, я позвоню. Я, правда, немножко обидела Петра Валентиновича, спросив, есть ли у него пистолет.

— Конечно, есть, — подтвердил он и покраснел до корней волос.

— А стрелять вы из него умеете? — задала я дополнительный вопрос, и была посрамлена.

Петр Валентинович, покраснев еще больше, сообщил, что вообще-то он мастер спорта по стрельбе, и предложил отвезти меня в прокуратуру города. Я не стала спрашивать, есть ли у него права.

К моему удивлению, со всеми бумажными процедурами я справилась уже к обеду. На сборы мне хватило полутора часов. А поскольку машина, на которой мы с оперуполномоченным Козловым собирались ехать в командировку, отходила не по расписанию, а когда мы захотим, — мы так и поехали: когда захотели.

Проезжая мимо РУВД, Петр Валентинович предложил заскочить к Мигулько, в последний раз обсудить план действий. Мы заскочили, и Мигулько, заспанный и небритый, с красными глазами, порадовал меня сообщением о том, что они установили, откуда были звонки мне домой ночью.

— Костя, — я восхищенно сложила руки, — как тебе это удалось?

— Дедукция, — скромно сказал Мигулько. — Я телефонную станцию запросил, были ли к тебе звонки из межгорода. Раз наши не смогли установить, откуда пошел к тебе звонок, это мог быть только межгород.

— Ну? — поторопила я.

— Ну, это довольно непросто было сделать. Подключили спецслужбы, то, се…

В общем, звонки были из Коробицина.

— А кто звонил?

— Кто, не знаю. У меня пока только номер телефона, но это не квартира.

— А что?

— Маша, — сказал Костя, щуря воспаленные глаза, — я дам Петру координаты, вы там на месте установите.

— Послушай, Костя, — спросила я напоследок, — а Климановой откуда звонили?

Может быть, оттуда же?

— Может быть. Пока не знаем. Как ответ получим, сразу сообщу.

По дороге выяснилось, что Петр Валентинович машину водит просто виртуозно.

Я узнала, что он еще и в ралли участвовал. Разглядывая его бесхитростный профиль, я подумала, что у парня просто идеальная подготовка для работы в спецслужбах: стрелковое мастерство, водительское мастерство, да еще и внешность такая, что заподозрить в нем работника правоохранительных органов затруднительно. Распорядиться бы его талантами с толком, а не использовать его как извозчика…


В город Коробицин мы прибыли ровно в ноль часов. Выехав из-за леса, мы понеслись по трассе прямо на замок с зубчатыми стенами, возвышавшийся на утесе над рекой. Этот замшелый замок в ярком свете полной луны выглядел просто фантасмагорически, и когда из леса донесся волчий вой, он так вписался в общую картину, что у меня не осталось сомнений — здесь должны водиться привидения и вампиры.

Петр Валентинович по дороге рассказал, что на самом деле в замке располагается химкомбинат — градообразующее предприятие, которое дает работу восьмидесяти процентам населения Коробицина. Что замок построен в восемнадцатом веке для графини Молочковой, фрейлины двора ее императорского высочества, которая влюбилась в гвардейского офицера, младше ее на десять лет, и с ним вместе убежала в его родовое имение Коробицино. Муж покинутый ее проклял, родня отвернулась, император чуть было не взял под стражу вместе с любовником, но императрица очень за свою фрейлину просила, и беглецов простили, гвардейского офицера даже не стали лишать прав состояния. Возлюбленный графини, чтобы компенсировать ей ее мезальянс и потерю положения при дворе, построил для нее вот это палаццо, которое и по сей день в хорошем состоянии. Во всяком случае, замок не развалился даже после открытия в нем химкомбината. И вообще, гвардейский офицер так старался скрасить провинциальные будни своей Брунгильды, что устроил в родовом имении прямо-таки центр развлечений, балы закатывал…

Постепенно имение его разрослось, и село Коробицино стало именоваться городом, Коробицином.

А самая главная достопримечательность города, после химкомбината, — это могила графини и офицера на местном кладбище. Дата на могиле стоит одна — графиня и ее возлюбленный умерли в один день. Каждое лето на могиле буйно зацветает белый шиповник, и его нещадно обламывают местные кавалеры. Хоть и существует примета, что с кладбища ничего уносить нельзя, здесь, в Коробицине, верят, что если подаришь своей девушке цветок шиповника, натыренный с той могилы, — приворожишь ее навсегда, до смерти.

— Откуда вы все это знаете? — поразилась я. — Вы тут бывали?

— Нет, — пожал он плечами, — я просто звонил сюда в уголовный розыск, договаривался, чтобы нас в гостиницу поселили, если мы ночью приедем…

— Это вам что, уголовный розыск по телефону рассказал?

— Нет, я еще книжку купил «Ленинградская область», там все написано.

Видимо, в книжке был еще и подробный план Коробицина, который Петр Валентинович, наверное, учил всю ночь, поскольку он без всяких проволочек, не скитаясь по пустынным улицам города, лихо подкатил к гостинице с сияющей надписью «Ковчег».

— Петр Валентинович, а в городе одна гостиница? — поинтересовалась я, пока он парковался и глушил мотор.

— Две, — сосредоточенно ответил он.

— Тогда я вас поздравляю, мы будем жить там же, где и Климанова два года назад.

— Я знаю, — сообщил мне Петр Валентинович. — Я специально договорился, чтобы нас именно сюда поселили.

Естественно, двери гостиницы были уже накрепко заперты. Но Петр Валентинович позвонил в звоночек, и нам открыли. Встречали нас аж двое — женщина-портье и директриса гостиницы, судя по бэйджику на лацкане ее пиджака.

Они выдали нам по листику анкеты и терпеливо ждали, пока мы заполним свои данные.

— Куда вас поселить? — приветливо спросила директриса. — Есть пожелания? У нас даже люкс имеется.

Я даже не поняла, что меня толкнуло, но вдруг я поинтересовалась, свободен ли номер, в котором два года назад, когда тут снимали кино, жила актриса Климанова. Портье и директриса переглянулись и помолчали. Потом портье уточнила:

— Вы хотите туда заселиться?

— Ну да.

Они снова переглянулись, и директриса чуть заметно кивнула. Только после этого портье пожала плечами:

. — Ну хорошо. Это как раз люкс. Номер тринадцать.

Петр Валентинович получил номер по другую сторону коридора. Нам выдали ключи и проводили в наше временное пристанище.

Мой сопровождающий, дождавшись, пока местные дамы откроют номера и отправятся спать, жестом предупредил мое намерение войти в номер, достал пистолет, передернул затвор и тщательно осмотрел мои апартаменты. Только после этого он разрешил мне занять мой люкс.

Люкс состоял из двух комнат — будуара и гостиной. Вообще интерьеры тут были миленькие, хоть и мрачноватые. А из моего окна открывался вид на замок.

Вид, если честно, невероятный; сразу приходили мысли, почему при наличии такого замка город Коробицин до сих пор еще не центр мирового туризма.

Пока я наслаждалась видом из окна, Петр Валентинович, не говоря лишних слов, пристроил мои вещи, повесил в шкаф мою куртку, которую тащил в руке из машины; еще раз окинул взглядом номер и пожелал мне спокойной ночи, дав наставления по безопасному поведению. И хотя от этих наставлений я отмахнулась точно так же, как мой ребенок отмахивается от моих материнских напутствий, я подумала, что мой спутник — удивительно надежный мужчина, из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя спокойно и уверенно.

В ночной тишине гостиницы, прерываемой только далекими криками ночных птиц, я слышала, как Петя открыл свой номер и зашел в него. Не в силах оторваться взглядом от завораживающей громады замка на отвесном берегу реки, я вдыхала воздух коробицинской ночи, который казался мне коктейлем из горького запаха диких трав, речной свежести и аромата шиповника.

Вдруг мимо окна пронеслась тень. Я вздрогнула, но это была всего лишь сова, которая тяжело опустилась на толстый сук дерева неподалеку от гостиницы, не торопясь сложила крылья и уставилась на меня своими желтыми глазами. Я задернула шторы, в соответствии с указаниями Петра Валентиновича, и отправилась в ванную. Директриса предупредила нас, что до утра горячей воды не бывает. Что ж, это не самое страшное испытание, которое подстерегает в командировках.

Спать мне совершенно не хотелось, но на следующий день предстояло включаться в работу с самого утра, завтрак планировался аж в восемь, поэтому я забралась в постель и честно попыталась уснуть. И когда мне это уже почти удалось, ночную тишину вдруг нарушил телефонный звонок. Я вздрогнула, потому что зуммер был очень резким и непривычным. Подумав, что Петр Валентинович что-то забыл мне сказать, я сняла трубку и сказала:

— Слушаю, Швецова.

Но вопреки моим ожиданиям, голоса Петра я не услышала. В трубке молчали, и почему-то это молчание было ужасно мне знакомо. У меня вдруг от ужаса онемел позвоночник. В панике я бросила трубку на рычаг, но тут же звонок раздался снова. Дрожащей рукой я подняла трубку, и снова уловила оттуда еле слышный шорох и сдерживаемое дыхание. Как в лихорадке я сообразила, что даже не знаю, как позвонить в номер Петру. Но даже если бы я знала, мне бы это не удалось, потому что как только я клала трубку на рычаг, звонок тут же раздавался снова.

В этом была какая-то мистика. Должен же быть какой-то перерыв, хотя бы на набор номера. Но новые звонки раздавались в течение доли секунды после разъединения.

Я не успевала вклиниться между ними даже для того, чтобы просто снять трубку и создать видимость, что мой телефон занят.

Наконец я устала от этого единоборства. Проверенным способом я засунула звонящий аппарат под подушку, подумав, что неизвестно, что хуже — непрерывные звонки или молчание в трубке. О том, чтобы выйти в коридор и постучаться в номер к Петру Валентиновичу, не могло быть и речи. Неизвестно, что подстерегало меня в коридоре. Может, конечно, и ничего, но мое воображение уже вовсю подкидывало мне картинки одна краше другой. На негнущихся ногах я вышла из будуара в гостиную и стала рыться в сумке, ища мобильный телефон. Перерыв всю сумку, раскидав по паласу все свои вещи, я убедилась, что мобильник я успешно забыла дома. Минуты три ушли на разборки с самой собой; за эти три минуты я сказала себе все, что я о себе думаю.

Что же делать? Стиснув зубы, я заставила себя подойти к двери номера, приговаривая мысленно, что раз кто-то звонит мне по телефону, значит, он не может в то же самое время стоять у меня под дверью. Значит, я могу выйти в коридор и постучаться к Петру. А у него есть пистолет.

Но как раз в тот момент, когда я уже отпирала задвижку, зажмурив глаза и трясясь от ужаса, телефонные звонки смолкли. Я как ошпаренная отдернула руку от задвижки и некоторое время стояла перед дверью, не в силах пошевелиться. Потом отошла. Стоять у двери, прислушиваясь к тишине в коридоре, было выше моих сил.

Я села на диван в гостиной и обхватила голову руками. И услышала, как кто-то заскребся в дверь моего номера.

Я почувствовала себя в западне.

Бросив отчаянный взгляд на дверь номера, я с каким-то даже безразличием подумала, что замок хлипкий, нажмешь плечом — и вошел. С тем же безразличием я стала ждать взлома, и вдруг услышала из-за двери тихий голос, зовущий меня по имени:

— Мария Сергеевна, Маша!..

Голос был какой-то завывающий; но как ни странно, именно он меня отрезвил.

Хватит уже трястись как заячий хвост, ожидая того, что маньяк утащит меня в преисподнюю. Я решительно встала, подошла к двери и твердым голосом спросила:

— Кто там?

— Это я, Петр, — ответили из-за двери.

— Петр Валентинович? — я не поверила своим ушам.

— Ну да. Мария Сергеевна, у вас все в порядке?

— Нет! — крикнула я. — А это точно ты?

Сгоряча я не заметила, что назвала Петра на «ты». Но если это действительно был он, в эту секунду я уповала на него, как на единственную родственную душу в огромном враждебном мире.

— Ну, я, — подтвердил голос за дверью.

— Тогда скажи номер телефона Мигулько, — продолжала я, не придумав больше никакого испытания с целью установления личности человека в коридоре. Но он справился с ним блестяще, без запинки назвав Костин телефон, и даже не выказав удивления.

Будь что будет, — подумала я. Если это злоумышленник или ужасный фантом, он так быстро назвал конфиденциальную информацию, что мне все равно с ним не справиться. И я распахнула дверь.

Это действительно был Петр Валентинович. И даже с пистолетом в руках. Я высунулась в коридор, проверяя, нет ли кого-нибудь поблизости. Убедившись, что коридор пуст, я втащила Петра в свой номер и заперла дверь.

— Чего? — спросила я, отдышавшись.

Даже в таком состоянии я смогла оценить то, что Петр Валентинович ведет себя абсолютно спокойно. Ничему не удивляется, не ахает и не смотрит на меня как на припадочную. Окинув быстрым взглядом номер, он убрал пистолет в кобуру.

— Здесь слышимость отличная, — объяснил он. — Я уловил телефонные звонки, понял, что звонят к вам в номер, а вы трубку не берете. Мне это не понравилось, вот и решил проверить, все ли в порядке.

— Не все, — с истерическими нотками в голосе сказала я. — Мне звонили и молчали в трубку. Так же, как и в Питере. Петя, что происходит?!

— Так. Посидите здесь? Я схожу вниз, к дежурной…

— Нет, — завопила я, ухватившись за его рукав, и тут же устыдилась своего поведения. Что это я, как истеричка, не могу с собой совладать?

— Тогда пошли вместе, — невозмутимо предложил он. Как будто я и не вела себя постыдно, визжа от страха.

И я решилась.

— Хорошо, пошли.

Мы вышли из номера и побрели по коридору. Как я ни храбрилась, мне все равно для некоторого душевного равновесия пришлось уцепиться за Петра и висеть на нем. А Петя меня даже приобнял, демонстрируя, что моя безопасность в надежных руках.

Как только мы покинули номер, я мгновенно успокоилась. Мы с Петей спустились по лестнице и вышли в темный холл. За стойкой никого не было. Мы подошли поближе, заглянули туда и увидели дежурную, мирно спящую на раскладушке. Петя кашлянул, и дежурная тут же открыла глаза.

— Что случилось? — спросила она совершенно бодрым голосом.

— Извините, — сказал Петр Валентинович, — у нас звонки какие-то в номере странные; то ли соединение не прошло, то ли еще что.

— Звонки? — дежурная откинула одеяло и села на раскладушке, спустив ноги на пол и протирая кулаками глаза. — Какие звонки? По телефону?

Мы оба закивали, подтверждая.

— Да нет, ребята, вы что-то путаете, — сказала дежурная. — У нас коммутатор по ночам не работает. Одна телефонистка, она на ночь домой уходит.

Не может у вас телефон звонить. Говорите прямо, что случилось?

— Ну как же не может, — робко пискнула я. — Он звонил…

— Звонил-звонил, — подтвердил Петр. Дежурная, кряхтя, стала ногой искать под раскладушкой тапочки.

— Что-то вы мне голову дурите, ребята, но в гостинице из персонала больше никого нет. Все по домам пошли. Котельная на ночь закрывается, я же говорила, воды ночью нету горячей. Телефонистка отдыхает, даже коммутатор заперт.

Посмотрев на наши недоверчивые лица, она пошарила в шкафчике под стойкой.

— Пойдемте, я вам коммутатор открою. Сами убедитесь, что там никого нет.

Вытащив связку ключей, она повела нас из холла в маленький коридорчик, упирающийся в железную дверь. Дверь была опечатана пластилиновой печатью.

Дежурная, позевывая, оторвала веревочный хвостик, утопавший под печатью, и звеня ключами, отворила дверь.

— Пожалуйста, смотрите.

Она посторонилась, пропуская нас с Петром внутрь. Мы вошли и осмотрели крошечную комнатку с аппаратурой. Спрятаться там было решительно негде, даже кошке было бы не притаиться.

— А иначе, чем через коммутатор, звонить нельзя? — недоверчиво спросила я Дежурная покачала головой.

— Ну, а как же иначе? У номеров же нет городского телефона. У гостиницы один номер, а на коммутаторе распределяют звонки. Только так.

— А вы что же, по ночам без связи? — мой разум никак не хотел соглашаться с тем, что у меня галлюцинации.

— Почему же? — дежурная вытащила из кармана и показала нам мобильный телефон. — У меня сотовый, на всякий случай. Ну что? Можно коммутатор запирать?

Мы оба кивнули, и отправились восвояси. У дверей своего номера я остановилась и спросила:

— Петя, а ты тоже считаешь, что мне показалось?

— Почему же, — отозвался Петр. — Я слышал звонки. Вам ничего не показалось.

— Петя, давай на «ты», — предложила я.

На лице у Пети отразилась сложная гамма чувств, потом он покраснел. Но решительно тряхнул головой:

— Хорошо. Вы… Ты… Если хочешь, я могу посидеть до утра в твоем номере…

— Конечно, хочу, — отозвалась я. Мысль о том, что я войду в довольно большой, двухкомнатный номер, и закрою за собой дверь, оставшись в полной власти телефонного призрака, была мне невыносима. Петя кивнул.

— У меня есть чай, — сказал он. — И печенье. Принести?

— А как мы воду вскипятим? — засомневалась я.

— А у меня есть кипятильник, — успокоил меня мой надежный спутник, и мы вместе пошли к нему в номер за чайными принадлежностями.

Хорошая идея была попить чайку; заснуть я бы сейчас вряд ли смогла.

Взяв пакет с чаем, печеньем и кипятильником, Петя проводил меня в мой люкс. А пока грелась вода, он опять обошел мой номер с пистолетом наготове; ничего. За время нашего отсутствия ничего не изменилось, не прибавилось и не убавилось, но я все равно с опаской косилась на черный старомодный телефон.

Впрочем, он молчал, и я подумала, что если целью звонков было напугать меня, то он с этой целью справился. Интересно, насколько он всемогущ, если умудряется позвонить ко мне в номер, при условии, что это технически невозможно.

Чай в Петиной компании стабилизировал состояние моей нервной системы настолько, что я смогла покинуть гостиную и лечь в кровать. Уговорил меня Петр, настаивая на том, что завтра нам нужна свежая голова, а до утра осталось не так много времени, поэтому обязательно надо поспать. Сначала мне казалось, что телефон зазвонит снова, стоит мне только лечь в постель; но он не звонил, и я сама не заметила, как уснула.


Поутру, угостившись вполне сносным завтраком в чистенькой, хоть и бедненькой гостиничной столовой ресторанного типа, мы отправились в местную милицию. Утром было уже не так страшно, как ночью, поэтому я беспрепятственно отпустила Петра Валентиновича в его номер совершить утренний туалет, да и сама без сердцебиения закрылась в санузле люкса.

Днем замок, нависший над излучиной реки, надо признать, выглядел ничуть не хуже. Погода стояла прекрасная, и мы с Петей решили прогуляться. Дежурная, чуть иронически посматривая на нас, объяснила, где милиция.

В коробицинском УВД нас проводили в кабинет, где сидели три оперативника примерно одного возраста. Они встретили нас приветливо, хотя и без ажиотажа, солидно пожали руку Петру, привстав со своих мест, церемонно поклонились мне, и в знак гостеприимства предложили обязательный чай.

Несмотря на чай, только что выпитый в гостинице, отказаться было бы неполитично, и мы уселись за шаткий журнальный столик, причем Петр Валентинович в который раз поразил меня своей предусмотрительностью, вытащив из-за пазухи и положив на столик, в качестве гостинца, коробку «Рафаэлло».

Сделав глоток чаю, я упомянула про смерть Бурова. Оперативники, конечно, уже знали об этом. Оказалось, что с Буровым работали все трое, и двое из них искренне посожалели. Однако третий, высокий мрачноватый парень, которого коллеги звали Сэм, насупился и пробормотал что-то вроде: «Бог не фраер»…

— Сэм, ты не прав, — мягко заметил ему коллега. — Как бы там ни было, Лехи Бурова нет, и светлая ему память.

— Интересно, кто ему башку проломил? — упрямо поинтересовался Сэм. — Вот кому спасибо. Народный мститель…

— Ну что ты несешь, окстись, — вступил в разговор третий опер.

— Имею право на собственное мнение, — настаивал Сэм. — Я уверен, что это он жену убил. Наша прокуратура беззубая не справилась, так хоть так он получил, что заслужил.

— А вы все-таки считаете, что это он жену убил? — поинтересовалась я.

— А больше некому, — мрачно ответил Сэм, но развить эту тему не успел, пришла секретарша и позвала его к начальнику.

После его ухода один из оперативников извинился.

— Не обращайте внимания, его тогда зациклило на Лехе. Дело прошлое, и Бурова уже в живых нету, так что можно сказать: Сэм неровно дышал к жене Бурова. Вот он и уперся, — мол, Буров из ревности Лилю замочил.

— А вы как считаете?

— Я по убийству Лили не работал, — уклонился от ответа мой собеседник, — все возможно. Но Сэм уперся в одну версию. Хотя вам все равно придется дело смотреть, раз уж вы по убийству Бурова приехали. Вот и решите сами, все там отработано или нет.

— Все не бывает отработано, — включился в беседу третий опер, по виду — явный службист. — Когда все отработано, убийство раскрывается. Лилька тогда вертелась около артистов, почему они не отработаны? Сэм зациклился на том, что труп привезли на берег реки, значит, Буров якобы ее дома убивал, и ему надо было от трупа избавляться. С таким же успехом ее могли в гостинице замочить, там тоже надо было от трупа избавляться.

— А что думает ваша прокуратура? Оба опера синхронно усмехнулись.

— А она вообще ничего не думает, — сказал службист. — Прокуратура считает, что ее прямо на речке и убили.

Чаепитие закончилось, и Петр вытащил из кармана бумажку с номером телефона, откуда по сведениям, полученным Мигулько, был звонок в мою квартиру.

— Мужики, нам надо номер пробить, не поможете?

— Наш, коробицинский? — спросил один из оперов.

Мы кивнули.

— Сейчас посмотрим.

Оба склонились над бумажкой.

— Это у моста, — сказал один. — Номер какой-то знакомый.

— Знакомый, — согласился второй, вытаскивая из стола телефонный справочник. Сверяясь с бумажкой, он быстро нашел нужную строчку.

— А вы где остановились, ребята? — спросил он, подняв на нас глаза от справочника.

— В гостинице «Ковчег», :

— ответила я.

— Так вот это телефон «Ковчега». Там и ищите.

Сэм в кабинет так и не вернулся. Двое его коллег еще посожалели насчет Бурова.

— Надо же, судьба какая, — сказал один, — сначала жена, потом он сам…

Второй вздохнул.

— Да, просто не верится. Еще в субботу виделись, а в понедельник уже узнали, что его в живых нет.

— Как в субботу виделись? — мы с Петром переглянулись.

— Вы были в Питере? — спросил оперативника Петр.

— Да нет, Буров сюда приезжал.

— Когда? — спросили мы с Петром в один голос.

Оперативник задумался, вспоминая.

— Да после обеда он приехал.

— А зачем приезжал? — поинтересовалась я.

— Не сказал, а я не спрашивал. Мало ли, надо человеку…

— А сколько он тут пробыл?

— Он у меня взял ключ от кабинета, попросил разрешения переночевать тут. В воскресенье, в два часа он мне ключ домой занес, и сказал, что поехал назад.

Я застонала.

— А он ничего не рассказывал? Не упоминал знакомых? Не говорил про убийство жены?

Оперативник отрицательно покачал головой.

Выйдя из милиции, мы с Петром устроили небольшое совещание. Было понятно, что наш путь так или иначе лежит в прокуратуру, нужно было знакомиться с делом об убийстве Буровой. Петя предложил разделиться: мне идти в прокуратуру, а сам он поработает в гостинице, раз уж все ниточки тянутся туда. Или оттуда.

Скрепя сердце, я согласилась, хотя в душе страшно не хотела с Петей расставаться. Он проводил меня до прокуратуры, сдал на руки прокурору, который тоже бросился поить меня чаем, а сам отбыл в гостиницу, пообещав забрать меня отсюда в три часа дня.

Прокурор с большим удовольствием выслушал все наши городские сплетни, мы поделились взглядами на политику Генеральной прокуратуры, в том числе и кадровую, после чего он пригласил своего старшего следователя, у которого в производстве находилось дело Буровой.

Старший следователь, которого хаяли опера, оказался пожилым и невозмутимым. Он был в форме, а это уже определенный показатель. Узнав, что я приехала из Питера посмотреть дело об убийстве Буровой, восторга он не проявил, но, в принципе, отнесся к этому вполне спокойно.

Он привел меня в свой кабинет, предложил чаю, от которого я отказалась, содрогаясь, после чего вытащил из сейфа бутылку коньяка и поставил на стол две хрустальные стопочки.

— Тогда, может, глоточек? — спросил он.

Я отказалась так деликатно, как только могла. Хозяин кабинета не обиделся, одну стопочку убрал, а вторую наполнил до краев и смачно выпил.

— Теперь можно и о деле поговорить, — сказал он, спрятал бутылку в сейф, и оттуда же вытащил не слишком толстое дело.

— Сначала читать будете, или прежде поговорим? — уточнил он.

Я минуту поколебалась, потом решила, что вначале прочитаю дело, а потом выслушаю, какие там подводные камни.

Следователь усадил меня за свой стол, и сказал, что сам пойдет на химкомбинат, ему там надо изъять какие-то бумажки.

Опять я остаюсь одна, поежилась я, но деваться было некуда.

Хозяин ушел, а я раскрыла дело. Ну что ж, версия о причастности к убийству мужа Буровой была отработана на совесть, надо отдать должное Сэму. В дело были даже подшиты результаты оперативных мероприятий — прослушивания телефонных разговоров Бурова, и справка о внутрикамерной разработке его, пока тот сидел в ИВС. Более того, дело начиналось — и это меня поразило в самое сердце — с аккуратно подшитого плана расследования, где были обозначены основания подозревать в преступлении мужа погибшей. Ревность — вот основной мотив.

По делу были допрошены две соседки Буровых, одна из которых заявила, что видела, как однажды Буров ударил жену (Буров, кстати, на допросе это категорически отрицал и объяснял показания соседки оговором — он сажал ее младшего сына, и теперь она мстит). На допросе целая полемика разгорелась: следователь его спрашивал, почему в таком случае соседка говорит об одном факте нанесения побоев; уж если мстить, то говорила бы про то, что Буров систематически избивал жену. Буров отвечал, что это легко проверить. Если муж систематически бьет жену, то скрыть это невозможно. А про единичный случай можно наврать безнаказанно.

Алиби у Бурова не было. Но в то же время не было и прямых улик, указывающих на его причастность к убийству. Видимо, и задержал его следователь под нажимом оперативника, уверявшего, что через трое суток у них будет весь расклад через камеру. Но это не оправдалось, и Буров был отпущен без предъявления обвинения.

Но эта версия — о том, что убийца муж — и впрямь была единственной. Были допрошены сослуживцы Лилии Буровой по гостинице, было установлено, что, закончив работу, она ушла из гостиницы, но домой не пришла (это — из показаний Бурова, других свидетельств тому, что Лилия не дошла до дому, не было), а наутро ее труп обнаружили на берегу речки. Однако ни словом в деле не упоминалось о присутствии в то время в Коробицине съемочной группы, и вот это уже было странно, особенно в свете той информации, которую я получила от актрисы Райской: убитая тесно общалась с Климановой, менялась с ней платьями, и в подаренном актрисой платье была в тот день. Да, кстати: помнится, Райская даже сказала, что ее допрашивали.. Где же тогда протокол допроса?

Конечно, я допускала, что съемочная группа была отработана оперативными мероприятиями, а следователь просто не стал возиться с заведомо пустыми допросами. Но странно было то, что упоминания про съемочную группу и про близость горничной Буровой к актерам, по крайней мере, к одной актрисе, отсутствуют и в показаниях работников гостиницы.

Но что удивило меня больше — это то, что и сам Буров ни словом об этом не обмолвился. И это могло объясняться либо тем, что он просто не знал об этом, а значит, не так уж безоблачно он жил с Лилей, либо тем, что не придавал этому значения, во что мне мало верилось. Кто-то другой мог без души раскрывать это преступление, но сам муж, при условии, что он сотрудник уголовного розыска…

Да еще если учесть, что его самого подозревали в убийстве. Тут сам Бог велел цепляться за каждую мелочь.

А в плане расследования почему нет других версий?

Я вернулась к первой странице и перечитала план. Нет, о возможной причастности к убийству кого-либо из постояльцев гостиницы даже не упоминалось.

Но так не бывает. Бывает так: следователь полностью профнепригоден, и дело представляет собой набор случайных фактов, никак не систематизированных. А если из допросов, запросов и постановлений видно, что следователь не осел, и более того, что он целенаправленно отрабатывает какой-то вариант, и делает это на совесть, — значит, отработка других версий почему-то не входит в его планы.

Допустим, сначала он был во власти одной версии, да и оперативники настаивали.

Но ведь-версия о причастности Бурова не подтвердилась. Почему бы в таком случае не начать работать по другим?

Вернулся следователь, дыша ароматами химкомбинатовской столовой. И я прямо спросила его, почему встало расследование.

Следователь помялся, пряча глаза, а потом шумно вздохнул и решился.

— Конечно, знал я про актеров. И все знали. Только не велели нам соваться.

— Кто не велел?

— А это вы у прокурора спросите. Кто-то ему из Москвы звонил.

— Из Москвы? — удивилась я. — А не из Питера?

— Нет, из Москвы. Из Генеральной. Попросили уважаемых людей не трогать, чтоб даже не упоминались.

Я задумалась.

— А вас это не насторожило? Раз просят, значит, у кого-то рыло в пуху?

— Возможно. Но мне до пенсии доработать надо.

— А сколько вам осталось?

— Восемь месяцев. Куда я подамся, если меня из прокуратуры вышвырнут?

— Так уж и вышвырнут, — усомнилась я.

— Да, вот так и вышвырнут. Вам в больших городах хорошо. А у нас, по сути, большая деревня. У меня приусадебного хозяйства нету, так что даже на рынок торговать не пойду. Только на комбинат юристом идти, так там все вакансии на сто лет вперед забиты, дети и внуки нынешних юристов в очереди стоят.

— А вы сами-то что думаете, при делах съемочная группа?

— Уж не знаю, при делах или нет, — неожиданно сварливо сказал следователь, — а то, что вели себя тут, как скоты, это точно. Водку жрали, порядок нарушали, весь город переполошили, это точно. В гостинице перекрестились, когда они наконец съехали.

Я полистала дело. Вот почему оно такое тоненькое. Могло быть повнушительней, если бы не звонок из Москвы.

— А вы для себя не пытались выяснить про съемочную группу? Что за отношения у Буровой были с ними?

— Я вообще-то Пилю знал еще при жизни, — вздохнул следователь. — Шустрая была девушка, очень общительная. И очень принципиальная. Правду-матку резала, никого не стеснялась. У меня вообще-то первая версия была — что-то она разнюхала там в гостинице, и за это ее убрали. Чтобы рот не раскрывала. Но там люди-то прозрачные, в «Ковчеге». Кому это надо было? Вроде у них все нормально в бизнесе.

— А вы не думали, что раз она так тесно общалась с актерами, то могла что-то узнать про них?

— Да думал я, — уныло признался следователь. Чувствовалось, что ему стыдно. — А что такого она могла узнать? Актеры приехали и уехали. А Лилька анонимок писать бы не стала, да и кого теперь этим удивишь, что люди в пьяном безобразии валяются и с чужими женами спят?

— А что ж сам Буров-то? — спросила я. — Ладно, вы там в гостинице не копали, но он-то наверняка из всех душу вынул…

— Эх, — махнул следователь рукой. — Его туда и на порог не пустили.

— Вот как?

— Ну да. Сначала Самохин поработал, оперативник наш, всем в гостинице рассказал, что Буров — главный подозреваемый. А потом, я думаю, им тоже намекнули, чтобы они держали рот на замке.

— Последний вопрос, — сказала я. — Место убийства. Берег речки, или ее туда привезли?

Следователь как-то странно посмотрел на меня. Он явно колебался — сдавать ли мне все свои секреты, или это для него плохо кончится? Потом решился. Открыл сейф и бросил передо мной фотографии.

— Что это? — я повертела снимки в руках, не сразу разобравшись, где верх, где низ.

— Я же не ишак. Как бы меня милиция наша ни поливала, я двадцать лет следователем работаю, кое-что понимаю. Вот это — следы волочения. Трусы валялись в трех метрах, туфли были сброшены — так это ее тащили. Никакие это не следы сексуального насилия. А тащили, знаете, откуда?

— Откуда? — послушно перепросила я. Следователь ткнул пальцем в фотографии.

— Там берег песчаный. А вечером влажно было. Следы там остались — любо-дорого.

— Следы? Чьи?

— Следы машины. Это снимки следов. А я сгоряча сделал слепки отпечатков протектора. Потом, когда дело чистил, убрал их к себе в сейф. А разбить рука не поднялась.

Он распахнул нижнее отделение допотопного сейфа и показал на газетный сверток. Из свертка торчали характерные края шершавой гипсовой заливки.

— А протокол осмотра вы что, переписали?

— Переписал, — кивнул он.

— А как же криминалист?

— Какой криминалист? У нас тут не столица. Я сам и фотографирую, и слепки делаю. Да и трупы, бывает, сам осматриваю.

— Где у вас почта? — спросила я, разглядывая снимки следов протектора.


На почте мне удалось отправить по фототелеграфу выцарапанные у следователя снимки в наш криминалистический отдел, Гене Федорчуку. Оттуда же я позвонила ему и предупредила, что он получит фотографии, которые надо сравнить с отпечатками шин, изъятыми при осмотре места обнаружения трупа Бурова. Косте Мигулько я тоже позвонила. Не вдаваясь в рассказы про ночное происшествие, я попросила его срочно переправить Федорчуку отпечатки протекторов от парадной, где нашли труп Бурова. Конечно, надежда призрачная, но я привыкла, что если есть два однотипных объекта, их надо сопоставить. Чем черт не шутит. И еще об одном я попросила Костю, — на всякий случай. Он очень удивился, но обещал выполнить мою просьбу, и мы договорились созвониться завтра. После того, как мы попрощались, Костя спохватился, что не сказал мне важной вещи: в квартиру Климановой тоже звонили из Коробицина, во всяком случае, в последний раз. С того же телефона.

— Вы там установили, чей телефон? — спросил Мигулько.

— Отчасти. Телефон гостиницы.

— Ну, пусть Петр поработает. Удачи.

Я тоже спохватилась и спросила, говорил ли он с постовыми, которые задержали окровавленного менеджера из «Бест-ойла».

— Говорил. Действительно, им наколку дал мужик на белой «десятке», номер они, конечно, не запомнили.

— Но мужика-то хоть запомнили?

— Смутно.

— Опознают?

— Не уверены.

— Черт!

К трем часам я вернулась к зданию прокуратуры. Петр Валентинович уже маячил там с озабоченным выражением лица. Увидев меня, он просветлел. Понятно было, что он за меня боялся. Мы присели на лавочку, и я рассказала ему про коллизии следствия.

— Я понял, что там что-то не то. Они явно не хотят говорить. Мы еще с вами посоветуемся, как из них что-то вытащить…

— Петя, мы же на «ты», — напомнила я ему.

Он опять заалелся, как маков цвет.

— Хорошо, — послушно сказал он, — я попробую. Мы с тобой обсудим, как их разговорить. Но я пока проверил другое.

— Петя, я говорила с Мигулько, он сказал, что Климановой тоже звонили из гостиницы «Ковчег».

— Да, вот я как раз это и проверял. Ночью, когда тебе звонили, коммутатор ведь был отключен.

— Да.

— Но звонки были.

— Да.

— Какой вывод?

— Вывод? — повторила я. — Значит, звонили не через коммутатор.

— А как?

— Петя, я не знаю. У меня технический кретинизм.

— Как-то напрямую подключились к кабелю.

— Интересно, кто это делает и зачем.

— Я пока нашел только одну кандидатуру. — Петя протянул мне какую-то бумагу. — Это список работников гостиницы и людей, которые так или иначе гостиницу обслуживают.

— Ага! — я сразу нашла в списке данные работника АТС, закрепленного за гостиницей. — Телефонный мастер вполне мог подключиться напрямую к кабелю. И звонить мне в номер, и даже в Петербург. Но фамилия его и имя, хоть и были достаточно необычными, — Опорос Михей Николаевич, — ничего мне не сказали. Если это действительно он звонил, то зачем?

— Зачем ему это делать, Петя? — повторила я уже вслух.

— Пока не знаю, — вдумчиво ответил Петр Валентинович. — Надо изучить его личность. А пока мы, знаете, что сделаем?

— Что?

— Пойдем пообедаем. А из ресторана позвоним Михею Николаевичу. Я тут присмотрел чудный ресторанчик, называется «Белый шиповник». Я тебя приглашаю.

Ресторанчик действительно был чудный. Он находился прямо на берегу реки, стилизован был под охотничий домик, увитый белым шиповником. В обеденном зале на стенах висели картины, изображающие псовую охоту, а над камином располагались два портрета — мужской и женский, изображающие, надо думать, беглую графиню и ее любовника. Тем более, что мужчина, запечатленный на портрете, был одет в гвардейскую форму. И внешне кого-то мне напоминал. А может, мне это казалось.

Народу в ресторане не было вообще. Заглянув в меню, я подумала, что вряд ли отсутствие наплыва посетителей объясняется дневным временем. Скорее всего, тем, что цены здесь были обозначены в у. е., что для области вообще не характерно. Все знают, что в области уровень цен сильно отличается от питерского, и вчетвером там можно наесться до отвала на сумму, которой в городе едва хватит одному погрызть что-нибудь в скромном бистро.

Тем не менее я была приглашена, и решила, что могу абстрагироваться от столбика цен в меню.

— А что мы скажем этому Михею? — робко спросила я у Пети после того, как официант, принявший у нас заказ, отошел от столика. — Надо придумать, что ему сказать, а то вдруг спугнем.

— Сейчас придумаем, — отозвался Петя. Он вертел головой, осматривая зал.

Взгляд его задержался на портретах графини и офицера, и он спросил:

— Лицо мне кого-то напоминает. Не знаешь, на кого офицер похож?

— Я тоже не могу вспомнить. Но кого-то он точно напоминает. Может, какого-то артиста? Официант принес аперитив.

— А позвонить от вас можно? — спросил Петя.

— Конечно.

С любезной улыбкой официант притащил на наш столик телефонный аппарат с длинным шнуром.

— Скажите, а это, как мы поняли, графиня Молочкова и ее возлюбленный? — поинтересовался Петя, кивком головы показав официанту на портреты.

— Точно так, — подтвердил официант. — Это подлинные портреты, работы крепостного художника Владимирова, восемнадцатый век.

— На кого он так похож? — продолжал расспрашивать Петя. — Может, на какого-то артиста? Официант покачал головой.

— Мне он никого не напоминает, — ответил он вежливо, но безразлично.

Выждав несколько секунд и убедившись, что вопросы мы исчерпали, и просьб никаких больше не имеем, он отошел к стойке и застыл.

Петя подвинул аппарат ко мне и положил передо мной на стол бумажку с номером телефона.

— Звони, — сказал он, — это его рабочий. Я некоторое время поколебалась, потом набрала номер. Мне ответил женский голос.

— Здравствуйте, — сказала я в трубку, — а Михея можно?

— Одну минуточку. А кто спрашивает?

— Из гостиницы, — ответила я, немного поколебавшись.

Женщина на том конце провода зажала трубку рукой и крикнула куда-то:

— Опороса кликните, его к телефону. Из гостиницы.

— Одну минуточку, — повторила она уже мне, — сейчас он подойдет.

Я поблагодарила ее и стала ждать. В трубке шуршало, потом послышались шаги, и кто-то взял трубку.

— Опорос слушает, — сказал мне прямо в ухо глухой, безжизненный, лишенный всяких модуляций голос. Голос робота. Или призрака. Теперь голос обрел имя, отчество и фамилию — Опорос Михей Николаевич. Хоть я готовилась внутренне, мне все равно стало не по себе. И стоило большого труда собраться и продолжить разговор.

— Ой, Михей Николаевич, простите, позже позвоню, — пискнула я и бросила трубку.

— Ну что? — Петя все это время не сводил с меня глаз.

— Это он. Гад, — не удержавшись, прошипела я.

— Что будем делать? — спросил Петя; видно было, что он немножко растерялся.

— Работать, — вздохнула я. — Как теперь к нему подбираться? Мигулько вызвать, что ли?

— А ты думаешь, я не справлюсь?

Я вздохнула.

— Петя, жена Бурова была, говорят, очень общительной и принципиальной. За это, я думаю, и поплатилась. Самое простое, что напрашивается, — это то, что она узнала кое-что, а огласка была кому-то нежелательна. Но неужели она при своей общительности никому об этом не рассказала?

— Послушай, а если исполнитель — Михей, может, она узнала, что он подключается к телефонам гостиницы?

— И что? Нет, это ерунда. Каким бы Михей ни был, это не повод для убийства. Есть что-то более серьезное.

— И все равно, — Петя упрямо наклонил стриженую ежиком голову, — я бы проверил, где был этот Михей в интересующее нас время.

— Ты имеешь в виду смерть Буровой или смерть Климановой? Не забывай, что когда мы находились в квартире у Климановой, он звонил туда из Коробицина.

— Да, — погрустнел Петя, — это точно. Но тогда получается, что он связан с кем-то в Питере.

— Почему ты так считаешь?

— Ну, не может быть таких совпадений. Климанова умирает, и он ей звонит в квартиру. Буров приезжает из Коробицина, и его убивают. Ты расследуешь эти дела, — и тебе звонит Михей.

— Может, нам улыбнется еще одно совпадение, — задумчиво сказала я. — Пойдем после обеда позвоним в Питер. Может, нам Гена Федорчук что-то скажет.

— Я на всякий случай запросил здешнее адресное бюро, — скромно признался Петя, — всю съемочную группу проверил. Никто из них в городе не зарегистрирован.

— Я тоже об этом думала, — сказала я, — и Костю Мигулько попросила кое-что для меня выяснить. Потом скажу.

Обед был потрясающим. И опровергал мои наблюдения о том, что чем дороже место, тем хуже кухня.

Уходя, мы кинули прощальный взгляд на портрет гвардейца. Его мужественное и благородное лицо просто притягивало. Да, в такого человека можно влюбиться. И все бросить ради него — и двор, и знатного мужа… Казалось, что графиня со своего портрета смотрит на него влюбленными глазами.

За десертом мы пошли на почту. Гена Федорчук по телефону подтвердил, что насколько возможно судить по фотоснимкам следов машины, присланным мною, они оставлены тем же протектором, что и следы возле парадной, где нашли труп Бурова.

— Ну что, ребята, чем дальше в лес, тем больше дров? — спросил он. — У вас там действие вовсю разворачивается?

— Ох, не спрашивай. Ты не знаешь, Мигулько для меня сведения запросил?

— Не знаю, я его сегодня не видел.

— Ген, передай ему номер факса ОВД, пусть, если что, туда скинет.

Распрощавшись с Федорчуком, я спросила у Пети, какие будут предложения. Он подумал и высказал самое простое и в то же время самое умное предложение: пойти в милицию и поспрашивать про Михея там.

Из Пети определенно выйдет толк, подумала я, когда оперативники услышали фамилию Михея и заулыбались.

— Местная достопримечательность, — сказали они. — Кто ж не знает Опороса!

И рассказали, что оказывается, Михей Николаевич известен в Коробицине тем, что у него рак горла, в гортань ему вставлен какой-то хитроумный протез, поэтому говорит он так, что с непривычки, услышав его, можно коньки отбросить.

— Такой механический голос. Как у робота.

— Но это еще не все, — добавил второй оперативник. — Михеюшка у нас городской сумасшедший.

— То есть? — не поняла я.

— Ну, псих он. Невменяемый.

— А как же он работает? — удивился Петя.

— Ну, он же не в милиции работает. А куда ж его девать?

— Но все-таки, работает на телефонной станции, на стратегическом объекте…

— Это у вас в Питере стратегический объект, а у нас — работает, и хорошо.

Что ж ему, попрошайничать, что ли?

— Говорите, что он псих. А убийство он. может совершить?

Оперативники дружно рассмеялись.

— Михей? Нет. Он безобидный совершенно, — сказал один, но второй его поправил:

— Да нет, не такой уж он безобидный. Ты что, не помнишь, за что его первый раз привлекали?

— А, кстати, за что? — заинтересовались и мы.

— О, это целая история. Михеюшка на станции подключался к телефонам одиноких женщин и своим ангельским голоском, через трубочку в горле, им сипел:

«Тебя никто не любит, ты должна умереть». Во как!

Я почувствовала себя совершенной идиоткой.

Вот мы нашли маньяка, который развлекается телефонным хулиганством. И что дальше? Конечно, надо еще посмотреть на него, но опера уверяют, что он не убийца. А кто же тогда убийца?

— А когда это было? — догадалась спросить я.

— Что именно? Когда Михей по телефону женщин пугал?

Опера переглянулись.

— Лет пятнадцать назад, — неуверенно сказал один.

— Нет, лет тринадцать. Я тогда первый год работал.

— Ничего не понимаю, — сказала я сначала про себя, а потом вслух. — Как он мог говорить фразу из фильма, когда фильма еще не было. И даже книга не была еще написана.

— Какой фильм? — спросил один из оперов.

— Какая книга? — одновременно с ним спросил другой опер.

— У вас тут фильм снимали по книге одного писателя, — объяснила я. — Там маньяк звонит актрисе и говорит ей: «Тебя никто не любит, ты должна умереть».

— Маньяк? — со смехом переспросил один из оперов.

— Актрисе звонит? — заливался второй.

— А фильм-то когда сняли? — хихикал первый.

— Да два года назад, — сказала я с досадой.

— Офигеть, — сказали они хором. А у меня в голове проскочила какая-то, пока еще смутная, мыслишка: если Михей употреблял фразу из книги, когда книги еще не было, значит…

— Петя, ты что-нибудь понимаешь? — обратилась я к оперуполномоченному Козлову.

— Ребята, — обратился он к операм, — меня мучает вопрос: а что все-таки тут делал Буров.

Опера переглянулись.

— Он у меня «дорожку» спрашивал, для ЦАБа [1], — неуверенно сказал тот, кто давал Бурову ключ от кабинета.

— Давайте выясним, что он по ЦАБу пробивал, — предложила я им.

Они еще повыпендривались, но стали выяснять. Через двадцать минут мы знали, что Буров интересовался полными данными Михея Опороса.

— Идем след в след, — сказала я Петру.

— Не хотелось бы придти туда же, куда и он, — тихо отозвался Петя.

Именно в этот момент заглянула секретарша с сообщением, что для нас идет факс из Петербурга. Воцарилась тишина. Секретарша убежала, заверив, что сейчас все принесет.

Видимо, решив скрасить ожидание, Петя задал оперативникам вопрос, который мучил его с обеда.

— Мужики, а этот ваш гвардеец императорский, который графиню соблазнил, — на кого он так похож? В ресторане говорят, что портрет там настоящий. Я уже всю голову сломал, где-то я видел похожего.

— Это в «Белом шиповнике»? — уточнил один из оперов. — Да, говорят, портрет восемнадцатого века. А на кого похож, не знаю.

— Черт, мне это покоя не дает, — признался Петя. — А как фамилия его была?

Гвардейца этого? Может, я, когда в Питер вернусь, пороюсь в исторической энциклопедии, или еще где.

— Как фамилия? — переспросил старший по возрасту опер. — Гвардейца-то?

В этот момент вбежавшая в кабинет секретарша положила передо мной факс с теми сведениями, которые любезно получил для меня Костя Мигулько. Читая факс, где было написано, что по сообщению издательства «Юпитер», автор Опорос Андрон Николаевич публикуется под псевдонимом «Латковский», я услышала, как один из оперов, вспомнив фамилию гвардейца, назвал ее Пете:

— Гвардейца-то? — переспросил он. — Латковский, это все знают.


Больше всего я жалела, что мне не разорваться. Мне, конечно, необходимо было быть и тут, и там, и в Петербурге, и в Коробицине. Но это бьшо невозможно, поэтому пришлось смириться с тем, что важные следственные действия будут за меня выполнять другие люди.

И главное, Лешка так не вовремя сломал ногу. Он бы мне очень пригодился…

Как только мы связались с Мигулько и вывалили ему ту информацию, которой располагали, наш убойный отдел тут же взял в оборот новую жену Латковского, и попутно еще трех девушек, имевших с ним продолжительные амурные отношения.

Сам Костик поехал в клинику неврозов, к тому самому доктору, который пользовал актрису Климанову. Поехал с целью выяснить впечатления доктора от господина Латковского.

Доктор знакомство признал. Но поначалу ссылался на врачебную тайну. И только после длительной и кропотливой обработки поведал, что пользовал и самого Андрона Николаевича. Причем очень удобно было завести на него историю болезни на его настоящую фамилию. Даже если бы эта история болезни попалась на глаза, кому не надо, фамилию Опорос никто не связал бы с известным писателем, автором бестселлеров.

Доказательства посыпались, как из рога изобилия. Давно у меня не было такого дела. Доктор только подтвердил то, что рассказали девушки и последняя жена писателя. Андрон Опорос страдал серьезным психическим расстройством.

Непредсказуемая агрессивность, вспышка, и рукоприкладство. Так он несколько раз ломал ребра любимой жене Татьяне Климановой. Когда ему стало стыдно смотреть ей в глаза, он ушел. Женился на другой, но продолжал захаживать к Татьяне.

Она-то понимала, что его поведение — следствие болезни, и врач ей все объяснил, про то, что эта болезнь наследственная, и вряд ли излечима.

И молчала, никому, даже ближайшим подругам, не говорила про сломанные мужем ребра. И кто знает, сколько бы это продолжалось, если бы в экспедиции она не сблизилась с молодой горничной Лилей. Климановой, конечно, уже было невмоготу держать историю отношений с Латковским в себе. А тут — возможность поделиться, потом уехать и забыть и про Лилю, и про исповедь. Только Лиля расценила все иначе.

— А вот по-моему, это не болезнь, а распущенность. И надо принимать меры…

Татьяна, как могла, пыталась отговорить Лилю от принятия мер. Подарила ей свое платье, косметику, но когда Лиля оказалась нечаянной свидетельницей вспышки Латковского — в люксе Климановой, она вмешалась. И попала под горячую руку. Латковский набросился и на нее, но не рассчитал. Произошла достаточно редкая вещь — рефлекторная остановка сердца от удара.

От трупа надо было избавляться. Климанова помогла бывшему мужу вывезти тело Лили на берег реки, благо в Коробицин Латковский приехал на своей машине.

Но после этого сама она стала вести себя неадекватно. Она твердила, что Лиля погибла из-за нее, она стала кричать по ночам, полошила всю гостиницу.

Латковский не знал, что делать. Обратился к брату. Что-то наплел ему, благо псих не особенно вдавался в подробности. Латковский попросил брата Михея звонить по ночам в номер к Климановой и говорить те самые слова, которые много лет назад доставляли больному Михею такой кайф. Но просил делать это не через коммутатор, иначе их могли засечь. Михей с удовольствием вспомнил прошлое.

Латковскому надо было как-то объяснить нервозность Климановой. Пока все укладывалось в историю о том, что ей кажется, что ей звонят по ночам.

Оттуда, из Коробицина, уехали без последствий. Дело по факту убийства Лилии Буровой было приостановлено, Латковский попросил известного мецената Карапуза воспользоваться своими связями и сделать так, чтобы в этом деле не особенно копались. Все было исполнено.

Но вот в Питере ситуация осложнилась. Татьяна действительно заболела. Она все чаще говорила Латковскому, что должна рассказать об убийстве. И это в тот момент, когда Карапуз предложил ему баллотироваться в депутаты. Если Татьяна где-то проговорится, на всей жизни можно ставить крест.

(Услышав это от Латковского, я мысленно чертыхнулась. Ведь сказал мне Барракуда, что Латковский собирается баллотироваться; а я не правильно это интерпретировала, хотя отметила, что скандал ему не нужен).

Поскольку она все время пугала его прокуратурой, он сам сходил туда на прием под каким-то надуманным предлогом, и пытался исподволь выяснить, а не приходила ли его бывшая жена туда.

Когда он пришел к Татьяне в последний раз, она собиралась в театр — была уже накрашена, но еще не одета. Между делом упомянула, что была в прокуратуре, — возможно, хотела проверить его реакцию. Тут у Латковского случился приступ страха. Между ними произошел скандал, и она выкрикнула, что больше не в силах выносить такую жизнь. Попросила у него воды. Он поднес ей стакан, и только потом заметил, что она запила водой огромное количество таблеток — димедрола, оставшегося еще со времени экспедиции в Коробицин.

Он сбежал. Вернулся через пару часов, когда труп уже остывал. На туалетном столике увидел стакан и записку, в которой Татьяна объясняла, почему она уходит из жизни.

Стакан он отнес на кухню, помыл, вытер и убрал. Но эта записка ни в коем случае не должна была попасться кому-то на глаза. А если ее уничтожить, это будет подозрительно. И он вспомнил, что еще со времен съемок фильма у него хранится записка, написанная рукой Татьяны. Это было спасение.

А потом он связался со своим больным братом и попросил его позвонить в квартиру Татьяны со своей коронной фразой. Но только в нужный ему, Андрону, момент.

Подходя к квартире, он по мобильному телефону позвонил брату и дал отмашку — мол, действуй.

Всю эту картинку мы составили, как из мозаики, из показаний доктора, из отрывочных сведений, полученных от больного брата Андрона, и из того, что нам рассказал сам Латковский. Рассказал, как мне чудилось, испытывая облегчение оттого, что все кончилось. Под конец он даже повеселел.

— А мне-то зачем звонили? — спросила я. Он смутился.

— Думал, что так вы еще больше запутаетесь. Я твердо знал одно — раз в момент звонка к Татьяне на квартиру я был у вас на глазах, на меня вы не подумаете. Вот и надо было остановиться. А лучшее — враг хорошего. Решил улучшить, и попался.

— А Буров раскопал, что Михей — ваш брат?

— Вы знаете, когда я его увидел, я смертельно испугался. Решил, что все раскрыто. Опять попросил брата позвонить этому оперативнику на работу и выманить как-то, а там бы я с ним разобрался. Но он, видимо, каким-то образом узнал голос Михея. Если он жил в Коробицине, и тем более, жена его в гостинице работала, он мог там с ним сталкиваться. Вот и щелкнуло у него в голове. А в воскресенье вечером он пришел ко мне. Вы же понимаете, мне ничего не оставалось делать…

— Не понимаю, — жестко сказала я. Он не производил впечатление больного, поэтому мне не было его жалко. Я вызвала конвой.

— До свидания, — улыбнулся он мне от двери.

— Подождите минутку. А вы действительно родственник гвардейского офицера Латковского? Который графиню соблазнил?

— Ну что вы, — протянул он. — Мне просто с детства говорили, что я на него похож, я даже псевдоним такой взял. А Татьяна хорошо сыграла, правда?..

— Правда, — хмуро сказала я. — Она сыграла ту роль, которую вы для нее придумали.

— Роль жертвы? — спросил он и хищно улыбнулся. И стало видно, что он действительно болен.

Примечания

1

Центральное адресное бюро. «Дорожка» — пароль для получения сведений, обычно название города.


Купить книгу "Роковая роль" Топильская Елена

home | my bookshelf | | Роковая роль |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 15
Средний рейтинг 4.1 из 5



Оцените эту книгу