Book: Пока смерть не обручит нас



Пока смерть не обручит нас

ПОКА СМЕРТЬ НЕ ОБРУЧИТ НАС

Ульяна Соболева


Пока смерть не обручит нас


Аннотация:

Открыв глаза, я поняла, что кошмар начался не на заснеженной дороге, когда мы с бывшим мужем Мишей попали в аварию, а именно сейчас. Потому что я очнулась в ином мире, связанная, в железной клетке и меня зовут Элизабет. И меня везут на собственную казнь… либо я должна согласиться стать игрушкой мрачного герцога Моргана Ламберта, которого боятся даже молекулы воздуха и который похож на моего супруга, как две капли воды… или это и есть он?



ПРОЛОГ

Я проснулась от того, что все мое тело сильно трясло, словно меня везут на какой-то тележке по ухабам и кочкам. Холод пробирает до костей, и от этого холода даже глаза открывать не хочется, но я все же открыла и… и увидела перед глазами железную решетку. От неожиданности хотела вскочить в полный рост и не смогла, ударилась головой и упала обратно в сено на колени. С ужасом оглядываясь по сторонам, я вдруг поняла, что нахожусь в клетке. В клетке на колесах, и меня куда-то везут. Впереди виднеется круп лошади и длинный хвост. Воняет навозом, железом и… человеческим потом.

Тронула сено и, увидев свои руки, вскрикнула – мой маникюр куда-то исчез, и вместо него грязные пальцы с заусеницами и запыленные манжеты, отвернутые на черные суконные рукава какого-то странного платья. У меня его отродясь никогда не было. Я попятилась назад и уперлась спиной в клетку, вскрикнула, увидев собственные босые ноги в странных сандалиях под длинной испачканной и ободранною юбкой. Точнее, несколькими юбками. Дернула подол вверх и чуть не закричала, обнаружив под ней какие-то идиотские чулки и края панталон. Это… это какой-то бред. Я, наверное, получила травму головы, и мне все это кажется. Потрогала волосы, и меня всю сотрясло в лихорадке от ужаса – вместо моих аккуратно постриженных под «карэ» волос, у меня на голове была целая копна буйной растительности темно-коричневого цвета, закрученной кольцами, и эта грива опускалась ниже плеч и локтей. Я дернула себя за космы, думая, что это парик, и от боли на глаза слезы навернулись. Снова прижалась лицом к клетке, а потом заметила какого-то мужика верхом на рыжей кобыле, в странной одежде, как будто здесь кино про средневековье снимают. Кажется, он или солдат, или воин. Высокие сапоги покрыты пылью, на боку привязан меч. Господи! Какой к черту меч? Где я? Что это за сумасшедшие галлюцинации или розыгрыш.

– Эй! – крикнула я. – Эй, вы!

На меня даже не посмотрели, словно я пустое место. Несколько солдат гремели кольчугами или каким-то железом и не произнесли ни слова.

– Эй, вы! Да, вы! Что здесь происходит и куда меня везут? Где мой телефон? И… и мне холодно!

Никакой реакции, а у меня уже зуб на зуб не попадает, и с неба срываются снежинки. Осмотрелась по сторонам – заснеженная местность, густой хвойный лес и дорога… широкая дорога, не асфальтированная, со следами проехавших по ней миллиона колес. Только не от автомобилей, а от таких вот телег или карет.

– Эй! Мне холодно! Это похищение? Или розыгрыш? Куда вы меня везете?

Несколько раз дернула решетку, а потом заорала так громко, что лошади шарахнулись в сторону и чуть не выкинули своих всадников из седла.

В ту же секунду сквозь прутья клетки просунулся меч и чуть не уперся мне в горло. Я тут же дернулась назад, глядя расширенными глазами на блестящее лезвие. Настоящее, судя по всему, и очень остро наточенное.

– Заткнись, ведьма проклятая! Еще раз лошадей испугаешь, пешком за телегой пойдешь!

– Я не ведьма. Я… я Лиза Ше…Лагутина. Я… мы в аварию попали. Там… ээээ, – я беспомощно посмотрела назад на припорошенную снегом дорогу, узкой лентой уходящую к горизонту. – Не знаю, где мы сейчас, но мой муж… бывший муж – ему нужна помощь и…

Солдат заржал, показывая мне ряд желтых зубов, а потом сплюнул себе под ноги.

– Какой муж? Ты что несешь? Ты же монашка! Тебя отец в монастырь запер, когда тебе еще и одиннадцати не было, чтоб не позорила его род физиономией своей и глазами жуткими. Совсем с ума сошла? Все! Кончилось царство Блэров.

– Что? Куда везут? Какие Блэры?

– Вряд ли Ламберт тебя пощадит.

– Ламберт?

– Морган Ламберт. Герцог Аргонский. Наш повелитель и Господин! Владыка трех Королевств и пяти морей. Теперь Блэр принадлежит ему. Как и ты!

О Боже! Они здесь все сумасшедшие? Больные на голову? Они что-то курят, принимают транквилизаторы? Нет, это секта. Точно — это секта каких-то староверов или черт его знает кого!

– А я… кто я?

Он снова усмехнулся.

– Ты дурой не притворяйся. Здесь все знают, кто ты. Элизабет Блэр. Дочка графа Антуана Блэра.

– Кого? – у меня в висках застучало, и я от ужаса чуть не сошла с ума. – Вы меня с кем-то спутали. Я… я – Елизавета Лагутина. Я – врач. Я… замужем… ну почти… мы развелись. Я не та женщина, о которой вы говорите, слышите? Отпустите меня! Я никому не скажу про вас. Честно! – я переползала по клетке вдоль решетки, так, чтоб не выпускать всадника из вида.

– Меня предупреждали, что ты – ведьма и что будешь притворяться… заткнись! Не то я сам тебе рот заткну! Мне велено особо не церемониться!

Кошмар! Они здесь все сумасшедшие. Надо… надо как-то выбраться отсюда. Может, я сама смогу сбежать.

– Куда мы едем? – хоть бы понять, где мы находимся.

– В герцогство Адор. На главную площадь. Там тебя сегодня казнят! Башку тебе отрубят, как и всем вашим, кто в живых остался. Так что молись. Если такая тварь, как ты, умеет молиться!



ГЛАВА 1


Я смотрела на его профиль. Безупречный, словно высеченный из мрамора. Ровный нос, густые брови, резко очерченные широкие скулы. Четкая линия волевого подбородка, мягкие губы с прячущейся за изломанной чувственной линией, саркастической усмешкой и сумасводящая, ухоженная и всегда умопомрачительно пахнущая щетина. Вот он сидит рядом… словно все еще мой и в то же время уже совершенно чужой. Точнее, несколько часов назад он был еще моим… пока мы не переступили порог ЗАГСа и не получили на руки свидетельство о расторжении брака. Так странно, какая-то бумажка с двумя подписями и одной печатью вдруг превратила человека из твоего в постороннего, как прохожего на улице. Ведь не зря говорят, что дальше всех от тебя оказывается именно тот, кто был настолько близок, что чуть ли не являлся самим тобой.

Больно сжималось сердце и казалось, что в кабине машины невыносимо холодно. Несмотря на включенный обогрев салона и сидений новой «Тойоты» мужа. Бывшего мужа. Одернула сама себя. Он спокойно подписал все бумаги и отпустил меня на все четыре стороны. Зачем я ему? У него таких, как я, не счесть. Вечные, нескончаемые светские львицы, вьющиеся рядом и мечтающие раздвинуть ноги перед перспективным молодым бизнесменом, ворвавшимся на рынок недвижимости, как комета. Он покорял город так же, как в свое время покорил и меня.

А ведь я отличалась от них. Я была все той же Лизой, которая млела от одного его взгляда и готова была за ним сквозь огонь и воду. И долгое время не замечала, что он уходит далеко вперед, а я все та же и такая же. Я вся в семье. Я вся в мечтах о тихом, уютном доме, о детях. Простушка, безумно влюбленная в него, которая так и не осознала, что такие, как мой муж, не для таких, как я. И бизнесмен Михаил Шеремет (у него даже фамилия кричит о мезальянсе между нами) устал от рутины. Он развивает огромный бизнес, а я… а я, что я? А меня нет рядом. Есть посудомойка, повариха, уборщица и недоженщина, которая так и не родила ему ребенка. Врач, которая так и не состоялась, как специалист, потому что у него была карьера, а я мечтала быть хорошей женой и матерью… не стала ни тем, ни другим. Год надежды, на второй подозрения и специалисты, на третий обследования и диагнозы… диагнозы. От этих диагнозов хочется сразу в петлю… или с моста в реку. И снова попытки, снова разочарования, слезы, медицинские центры, больницы, анализы… анализы… анализы. У него все в порядке, он на мои метания смотрит, как на блажь… а у меня…

«– Елизавета Викторовна, вы врач, вы понимаете, что мы не волшебники. Мы ищем проблему, мы проверяем все возможные варианты и хотим узнать, по какой причине не наступает беременность.

– Но вы за столько времени так и не нашли проблему. Столько обследований, столько анализов и… и ничего.

– Так бывает. Медицина не всесильна. Есть вещи, которые от нас не зависят. И вы должны это понимать. На данный момент мы ставим вам диагноз – первичное бесплодие.

– Это приговор?

– Пока у вас есть матка, трубы и яичники, ничто не может стать для вас приговором. ЭКО никто не отменял. Возраст и здоровье вам позволяют. Давайте сделаем последнюю проверку и убедимся окончательно».

Позволяют… Конечно, позволяют. А я сама? Я сама себе не позволяю. Я больше так не могу. Я ненавижу всех вокруг. Ненавижу мужчин, женщин, особенно беременных женщин. Знаю, что это плохо, понимаю, что они не виноваты, что у меня так. И мне кажется, что все вокруг на меня смотрят с жалостью. Что все вокруг сочувствуют ему, что у него я… вот такая ущербная… Особенно его мать и сестра.

«– Миш, вы женаты всего три года. Ни детей, ничего общего. Она же совсем тебе не подходит! Ты мог бы построить семью с другой женщиной...Твоего круга, умной и без этих вот проблем…

– Я не собираюсь обсуждать с тобой Лизу, мама!

– Она просто пользуется твоей добротой! Держит тебя! Я бы на ее месте, если б не могла иметь детей, не портила бы жизнь..

– Хватит! Я сказал!»

Прислониться спиной к двери и закрыть глаза, стараясь взять себя в руки, чтобы не заорать… чтобы не завыть и не выплеснуть им всем в лицо, что его никто не держит. Что он может заводить себе семью хоть с десятью женщинами.

Наверное, он именно так и собирался сделать. Ему осточертело делать анализы, искать проблемы, утешать меня... мужчины хотят видеть рядом женщину, а не домработницу в халате, вечно помешивающую что-то на плите и названивающую ему, чтобы спросить, когда он придет к обеду, а в ответ услышать, что он уже пообедал и будет нескоро. Говорят, что чувства уходят постепенно, а мне показалось, что это случилось в какое-то мгновение, как раз, когда он красиво и размашисто расписался, а я… а у меня в этот момент онемели кончики пальцев и захотелось зарыдать: «Неееет. Я же люблю тебя… неееет. Давай все исправим, Мишааа. Я не хотела вот так… я просто… я просто так сильно люблю тебя… И хочу родить тебе ребенка и не могу…»

***

Я хотела, чтобы мы побыли на Новогодние праздники вместе. Я мечтала о семейном ужине, елке, просмотре кинофильмов, как когда-то, когда он был просто Мишкой для всех, а не Михаилом Станиславовичем и на «вы».

Но он должен уезжать, у него новый серьезный проект с новозеландцами, и это принесет нашей семье большие деньги. Михаил Шеремет никогда не уступит и не сделает по-моему. Только, как он сказал, решил, надумал. Кого волнует мое мнение? Оно вообще у меня должно отсутствовать. У домохозяек верное мнение только «мужнино», а свое можно засунуть куда-нибудь очень и очень далеко. Именно тогда я поняла, что женщина всегда должна быть самореализована, иначе она просто придаток к мужчине. По сути – никто. Все эти домохозяйки с новыми шубами, машинами, квартирами на самом деле просто квартиранты на съемном жилье, с вещами, взятыми напрокат, и с жизнью такой же съемной и временной. Их в любой момент можно вышвырнуть. Но ведь никогда так не думаешь о себе. О себе всегда «я особенная», и «он меня любит», и «со мной так не поступят».

Пока не увидела его по телевизору. Да, по телевизору. Так смешно видеть собственного мужа не дома, а где-то на экране, в другом измерении и в другой Вселенной. Видеть, как он вышел из машины с другой женщиной, как положил по-хозяйски руку ей на бедро и что-то шепнул на ухо. В это никогда не хочется верить. Это ведь случается с кем-то другим, но только не с тобой. И ворох оправданий, ворох причин, которые на самом деле просто придуманы для себя лично. Потому что не хочется верить… Хочется верить ему. А его-то уже давно рядом нет, только этого не замечаешь сразу… И трезвеешь медленно в каком-то одурманивающем похмелье, с ужасом цепляясь за былое опьянение, потому что трезвость принесет с собой самую настоящую боль.

Но боль мне принес телефонный звонок. Когда увидела, что это номер врача, затряслись руки и колени. Надежда ослепила на какие-то мгновения и даже затрепыхалась под рёбрами.

– Да. Я вас слушаю, Георгий Владимирович.

– Мы получили результаты ваших анализов, собрали консилиум и…

– И что?

– К сожалению, мы ничего особо сделать и не сможем. Вы бесплодны.

Мне показалось, что только что мне всадили нож прямо в сердце по самую рукоять.

– А…а ЭКО? Вы говорили, что…

– Даже ЭКО. Только суррогатное материнство.

Я отключила звонок и сползла по стенке на пол.

Долго приходила в себя, глядя в одну точку… пытаясь собраться с мыслями и с силами. А мне кажется, что все стены навалились со всех сторон на меня и не дают дышать. Вот-вот раздавит. И срочно надо на улицу. Срочно надо свежего воздуха. Сбежала по лестнице, выскочила из подъезда и столкнулась нос к носу с Ириной Федоровной – моей свекровью.

– Ооо, Лизочка, а я к тебе.

– Ко мне?

– Да, к тебе. Миша на работе?

Я кивнула, глядя на холенное лицо матери Михаила, на ее массивную золотую цепочку на шее.

– Вот и отлично. Поговорим один на один.

– Вы…вы простите, мне некогда. У меня много дел сегодня. Давайте поговорим в следующий раз.

– Какие такие дела у тебя? Ты ж не работаешь?

Презрительно скривила тонкие губы.

– У человека могут быть дела кроме работы.

– Например, какие?

Я не собиралась перед ней отчитываться. Я вообще сейчас была на грани срыва, и нам нельзя говорить. Нельзя, или я скажу что-то лишнее.

– Простите, мне надо идти.

– Идти ей надо! Хорошо! Не хочешь впустить в квартиру, поговорим тут. Я пришла сказать тебе, чтоб ты оставила в покое моего сына! Чтобы перестала поганить ему жизнь и ушла с дороги! Ему нужна другая женщина! Та, что детей родить может! И ты, Лиза, должна была это и сама понять, а не цепляться за него и давить на жалость!

У меня перед глазами потемнело, и захотелось за что-то схватиться. Хотя бы за воздух. Это он ей так сказал? Сказал, что он со мной из жалости?

– Я… я его не держу!

– Держишь! И я знаю почему. Я даже могу тебя понять. Такой успешный мужчина, при деньгах, красивый, молодой. Где такая, как ты, найдет себе такого еще? И… я даже готова тебе кое-что предложить.

Я слушала ее молча, чувствуя, как расплываются пятна перед глазами и как бешено колотится в горле сердце.

– Здесь дарственная на двухкомнатную квартиру в центре города, кредитная карточка с очень круглой суммой. Я отдам тебе все оригиналы, когда ты подашь на развод с моим сыном!

Я медленно взяла из ее рук конверт и, глядя в ее маслянисто-голубые глаза, так же медленно его разорвала и швырнула обрывки ей в лицо. Развернулась и быстрым шагом пошла к машине.

– Дрянь! Сука бездетная! Эгоистка! Не нужна ты ему! Ты не женщина! Ты одно название!


***


Я тогда приехала к мужу в офис. Помню, как вошла в здание, оглядываясь по сторонам, и как на меня посматривали секьюрити и девочки в информационном центре. Когда я подала документы для пропуска в офисы, одна из работниц вздернула жирную бровь (теперь модно непременно жирные, да так, чтоб на пол-лба и над глазами карнизом нависли вместе с ресницами размера 5хххl) и беззвучно хмыкнула. Я гордо прошла мимо нее к лифту и поднялась наверх в офис мужа. Он был не один. С ним была ТА женщина в элегантном костюме кофейного цвета с узенькой юбкой и блузкой с шикарным декольте, с распущенными светлыми волосами, она сидела на краю стола и что-то показывала пальцем на разложенной карте. А мой муж… он стоял рядом с ней, чуть придерживая ее за локоть, и следил за ее кроваво-красным когтем. Еще никогда я не чувствовала настолько обжигающую ревность. Дикую и неуправляемую по своей силе. Вспомнила свое лицо в зеркале – без косметики с коротким хвостиком на затылке, одетая в свитер и в джинсы… Какая же я по сравнению с ней убогая. Теперь все женщины вокруг казались мне выше меня на тысячу ступеней. Они были самками, сильными, здоровыми, а я… я в свои двадцать восемь пустышкой, которая только выглядит как женщина.

Ревность меня буквально ослепила в тот день, вывернула наизнанку. Иногда достаточно какой-то капли, и вас взрывает, в вас просыпается дьявол. Я тогда помешала им с проектом. Мадам ушла, одарив меня таким взглядом, будто я зарвавшееся ничтожество, пообещав, что они продолжат беседу завтра, а мой муж, который любезно провел ее до двери, был дьявольски красив и так же дьявольски зол на то, что я им помешала. И я впервые вдруг ощутила, что он чужой. Что на самом деле я его совершенно не знаю. Я живу с тем Мишей… в прошлом. А его уже давно нет…



ГЛАВА 2


– А мне не нужны деньги, понимаешь? – кричала я, прикрыв дверь его кабинета. – Мне ты был нужен! Муж был нужен рядом!



Михаил повел широкими плечами, словно скидывая с себя каждое из моих слов.

– Был? С каких пор все стало в прошедшем времени? Я рядом. Ты просто не замечаешь. Я жизни хочу для нас иной, хочу, чтоб не нуждались ни в чем, и когда у меня начало получаться, ты закатываешь истерики?

Мне даже показалось, что я его раздражаю своими просьбами. Наверное, она права… его мать. Не нужна я ему.

– Это не истерика. Это… как ты не понимаешь, я целыми днями одна, я вечно жду тебя, а тебя нет! Ты женат на своей работе. На своих партнерах и… партнершах! Кто я для тебя?

Подошел ко мне… и сердце забилось надеждой… а потом обошел меня и распахнул настежь окно, демонстративно громко втягивая свежий воздух. Словно я пришла его задушить, и в моем присутствии дышать просто невозможно.

– А ты мне предлагаешь сидеть у твоей юбки и сериалы смотреть? Ты одна? На йогу сходи. Развивайся, если тебе скучно. У меня бизнес. Я делаю это для нас, Елизавета! Я не виноват, что тебе нечем заняться.

Даже в этих словах я услышала упрек. Словно звучал у меня в голове совсем иначе: «Если у тебя даже нет ребенка, чтобы им заняться». Когда он злился, то называл меня полным именем. Произносил его так уничижительно, что мне хотелось стать невидимой точкой и исчезнуть. Раствориться в кислороде, как в кислоте. Стать для него невидимой. Но не сегодня. Сегодня я прозрела, сегодня я увидела нас обоих совсем другими глазами.

– А эта блондинка, которая вечно рядом с тобой, ее ты тоже держишь для нас? А эти… все они, кто крутятся на твоих банкетах, собраниях… Господи, тебя даже по телевизору с ними показывают! – он усмехнулся так, словно я полная идиотка и несу несусветную чушь. – Хорошо! Я займусь собой! Я тоже найду себе какого-то партнера по бизнесу и…

Михаил вдруг резко развернулся и припечатал меня к стене у окна, и, нависнув надо мной, с яростью посмотрел мне в глаза, так, что морозом по коже пробрало.

– На вышивание иди или на вязание. Благотворительностью займись, если так скучно.

– Я не буду тебе подчиняться. Не буду делать, как ты говоришь. Не буду сидеть дома! Ясно?

– А что ты будешь делать?

– Работать по профессии! В клинику частную пойду. Мне предлагали.

– И кто предлагал?

– Алексеев. Он предлагал. А я отказалась, дура. Теперь соглашусь.

– Именно у него? Ты для этого пришла сюда? Получить от меня разрешение? Созрела?

Он говорил резко и грубо, словно специально пытался уколоть меня побольнее. А я и так сгусток боли. И этот сгусток пульсирует и готов взорваться в любую секунду.

– Я пришла сказать, что так продолжаться больше не может. И если ты не хочешь ничего менять, то это сделаю я.

Он усмехнулся своей отвратительно-обаятельно-сногсшибательной улыбкой, сверкая белыми зубами и чуть сощурив темно-серые глаза. Насыщенно серые, цвета мокрого асфальта или набрякших туч перед исторжением дикого урагана.

– Неужели? Наверное, съездишь на пару недель к своей маме, чтобы муж прочувствовал, какой он мудак, и приехал вымаливать прощения? Так ради Бога. Я скажу своему водителю, чтоб подкинул тебя до аэропорта. Билеты заказать?

Сколько высокомерия и презрения в голосе. Неужели от былой нежности и безумной любви остались вот эти нотки раздражения и ярости. Где оно? Где оно – наше счастье. Мы ведь были счастливы… или я все себе сама придумала? В какой момент в этом счастье я осталась сама? Или… или это потому, что я не могу забеременеть? Если бы у нас был ребенок, все было бы по-другому.

– Вот и отлично. Именно так я и поступлю.

– Прекрасно. Билет на «когда» взять?

От обиды у меня запершило в горле и начало печь глаза. Мне хотелось его ударить за этот издевательский тон и за то, что все решает за меня. Даже то, куда и когда мне от него уйти.

– Я сама решу на «когда» и сама возьму билет. Я не твоя вещь, и ты не будешь мною распоряжаться! Девками своими распоряжайся!

– Разумеется. Девками само собой, – хищно оскалился и приблизил лицо к моему лицу. – Ты – моя жена, и я не распоряжаюсь, а несу за тебя ответственность. Поэтому именно я и решаю – куда и когда ты поедешь.

– И в чем она заключается? В вечном отсутствии и в этой… этой женщине, которая скрашивает твой рабочий день? Я не стану все это терпеть. Я терпела годами! Я закончилась, понимаешь? Я хочу перемен.

– Каких таких перемен? Работать с Алексеевым, который мечтал тебя трахнуть еще со школы? Так и скажи, что хочешь получить разрешение наставить мне рога и раздвинуть перед ним ноги.

Я замахнулась, чтобы дать ему пощечину, но он перехватил мое запястье и завел мою руку мне за спину, дернув к себе, задавив между собой и стенкой.

– Ты – моя женщина, Лиза. Моя, понимаешь? Я готов выполнять любые твои прихоти, только скажи. Хочешь работать – ради Бога, работай. Но там, где я скажу!

Я попыталась освободить руку, но он сдавил мое запястье и не отпускал.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что все будет продолжаться, как раньше, и как ты сказал – не будет. Все. Те времена окончены. Я уже не та безропотная и на все согласная Лиза.

– Я не думаю, я знаю, что так и есть!

Тяжело дышит, и ноздри раздуваются от ярости. Такой красивый в этот момент и такой чужой, такой далекий. Мне не верится, что все это он говорит мне сейчас, не верится, что между нами разверзается пропасть, и никто не собирается через нее переступать. Я и так переступала все эти годы. Я считала, что женщина должна быть умной, женщина должна держать семью… а сейчас я устала держать. Я хочу, чтобы держали меня, а некому. Просто некому, черт возьми! И эта новость… как мне сказать ему? И надо ли теперь вообще что-то говорить. Я и так ничтожество в его глазах.

– Значит, у тебя устаревшие представления обо мне! Я больше не стану мириться с ролью мебели в нашем доме. Я человек, я женщина, и я хочу, чтоб это замечали.

Михаил хищно оскалился и тут же рывком привлек меня к себе, запрокинул мою голову, ухватив за волосы на затылке и всматриваясь в мои глаза, накрыл ладонью мою грудь, сжимая ее нарочито грубо через тонкую вязку свитера. Словно показывая, что имеет на это право в любую секунду.

– Я недостаточно тебя замечаю, как женщину? Так и сказала бы, что я мало тебя трахаю, и я разложу тебя прямо на этом столе. Да где угодно. Тебе мало секса, любимая? В этом вся проблема?

Насмехается, потому что именно с сексом у нас всегда все было в порядке. До этих проклятых отъездов и командировок. И даже вместе с ними мой муж был пылким и очень страстным любовником. Но мне этого мало! Мало быть просто телом. Я не хочу, чтоб меня кормили и трахали. Я хочу, чтоб меня любили и ценили, как женщину, как равноправного партнера. И я… я хочу его поддержку, хочу чувствовать себя нужной… а не жалкой.

– Мне мало тебя! Мне мало нас! Мне всего с тобой мало. Да что там мало – НАС НЕТ! Ты разве не замечаешь, что мы лишь одно название? Или ты видишь все только своими глазами? Только как тебе удобно? Появился твой бизнес, и пропали мы! Я так не хочу больше…

Я перегибала палку, но остановиться уже не могла. Я сорвалась, я словно увидела все без очков своей безумной любви к собственному мужу… и ощутила себя в этой любви, как на необитаемом острове.

– Так значит, для тебя нас больше нет? А кто есть, Елизавета? Кто теперь для тебя есть? Нашла мне замену?

– Это ты нашел замену. Кучу разных замен!

Прислонился лбом к моему лбу, но так и не выпустил из пальцев моих волос на затылке. Теперь он просто их перебирал, затуманивая мне мозг и лишая возможности думать. Но я не хотела поддаваться. Не хотела таять под его пальцами безропотной игрушкой.

– Однажды я уже сказал тебе, что люблю тебя. С тех пор ничего не изменилось, – прошептал очень серьезно, глядя мне в глаза и заставляя сердце пропускать удары, вспоминая, как часто раньше он мне это говорил.

– Для тебя вообще хоть что-то значит? Ты меня слышишь? Мишаааа, я больше так не хочу, ты понимаешь? Я пришла тебе сказать об этом!

– И что это значит? Ты хочешь развестись, Лиза?

Холодный тон, и взгляд мгновенно изменился, пальцы не ослабили хватку на моих волосах, он меня придавил к себе еще сильнее.

– А ты бы хотел, чтоб мы развелись?

– Ты пришла мне здесь рассказывать, чего хочешь ты. И я внимательно тебя слушаю.

– А я тебя… ты поедешь в свою командировку? С ней? Да или нет? Оставишь меня и поедешь?

Михаил посмотрел мне то в один глаз, то в другой.

– Я не оставляю тебя никогда — это моя…

– ДА ИЛИ НЕТ? Поедешь с ней?

– Да! У меня важный…

Я уперлась руками ему в грудь и силой оттолкнула от себя.

– Значит, да! Я хочу с тобой развестись! Хочу свободы от тебя!

И сама ошалела, когда произнесла это вслух, его взгляд вдруг стал пронзительно-ледяным. Изо всех сил ударил кулаком по стене возле моей головы.

– Это то, чего ты хочешь? Моя поездка и какая-то женщина, с которой у меня нет никаких отношений, кроме деловых, могут разрушить наш брак? Что ты придумала себе? Это только в твоей голове!

– Не какая-то женщина и не поездка, а твое равнодушие и твои приоритеты в отношении нас! А точнее, полное отсутствие нас в твоей жизни!

Я обхватила его лицо руками.

– Ты ничего не хочешь менять. А я ничего не хочу оставлять как прежде.. Мне был нужен ты… а ты не со мной. И все эти женщины вокруг тебя… их так много, мне уже кажется, что в тебя впитался их запах! И я… я больше не верю тебе! Не верю, что ты и они… что ты с ними не спишь!

Схватил меня за плечи и сильно тряхнул.

– Брееед! Это твои глупые выводы! Это все от скуки! Дай мне закончить этот проект, и я все тебе расскажу. Я с тобой. И нет никаких женщин, кроме тебя, Лиза!

– Я это слышала уже не один раз.

Он попытался привлечь меня к себе, но я уперлась руками ему в плечи.

– Не надо! Не надо снова мне лгать. Эта ложь не кончается годами. Я устала ждать, я устала считать твои командировки, устала постоянно подозревать, смотреть на них вместе с тобой. Я сегодня же уеду к маме. Насчет билетов не волнуйся – я сама куплю.

– Уже и чемодан собрала?

Рявкнул мне в лицо, потеряв полностью всякое терпение. И темно-серые глаза стали еще темнее, цвета графита. Как же я всегда любила его глаза… Грозовое небо… а плачу дождем именно я. Не хочу жалости… не вынесу ее больше.

– Соберу, не сомневайся!

– А Алексеев тебя встретит там?

– Возможно, и встретит.

Как же мне хотелось закричать ему, что сегодня мне сказали, что я никогда не смогу родить ему ребёнка… а вместо этого… вместо этого я готова лгать, что ухожу от него к другому мужчине. Потому что он весь там – на своем пьедестале идеальности, а я… я тут внизу со своим бесплодием. Ненужная ему с этими проблемами.

– Если ты уедешь, то обратной дороги не будет! Ясно? В одних трусах босиком к нему пойдешь!

– А ее и так уже нет! Я больше не люблю тебя! Ты разве еще не понял? Уйду хоть в трусах! Лишь бы от тебя подальше!

Выпалила и сама остолбенела, чувствуя, как дерет в горле и как эта ложь обжигает мне глаза. А он побледнел, стиснул челюсти, несколько секунд смотрел мне в глаза, а потом схватил за шиворот и, приподняв, поволок к двери.

– Тогда давай! Уходи! Ну? Что стала? Пошла вон!

Вытолкал меня в коридор и изо всех сил шваркнул ею так, что штукатурка посыпалась. На меня обернулся весь офис… и в их глазах не было сочувствия. Скорее, недоумение. И этим недоумением была именно я.



ГЛАВА 3


После того, как мы заехали на заправку, в его волосах запутались мелкие снежинки, они поблескивали на висках. Мне вдруг захотелось их смахнуть и пригладить его шелковистые каштановые пряди, откинуть назад. Даже пальцы заломило от этого желания, и я сжала их в кулак. Нельзя. Все. Теперь его волосы будет гладить кто-то другой. Может, и есть кому с тех пор, как я переехала. А сегодня… сегодня мы развелись. Звучит так, словно мы оба умерли. Точнее, я умерла, а он продолжит жить, как и жил. Потому что я оказалась далеко не в его приоритете. Бизнес оказался дороже. А я… с моими проблемами где-то за бортом. Без мужа, без ребенка… И сижу у разбитого корыта и понимаю, что вроде как блефовала и хотела получить нечто большее, а в итоге осталась ни с чем. Переоценила свою значимость в его жизни. Ради меня никто и ничего менять не захотел. И это не просто больно, это как тысячами иголок прямо в сердце. Так и надо. Я все это заслужила… Не надо было растворяться в нем, не надо было любить настолько сильно. Я просто слабачка… я просто его «не потянула». А теперь без него начну сходить с ума. Уже схожу. От одной мысли, что запах его больше не почувствую, шатать начинает и в глазах темнеть. Не нужна ему такая, как я. На дно его тянуть буду. Права его мать. Зачем ему бездетная серая мышь с кучей тараканов в голове. Он достоин лучшего… да и он тоже так считает. Я в этом уверена. Первые дни позвонить хотела. Рука к телефону тянулась, хватала несколько раз, потом бросала, блокировала его номер, прятала голову под подушку и выла, как обезумевшее животное. Нет, он не звонил и не приезжал за мной. Ему надоело… зачем я такая проблемная нужна? Если есть та блондинка или другая, а возможно, мама уже нашла мне замену.


Обратно в аэропорт, после ЗАГСа, Миша повез меня сам. Его водитель то ли отпросился, то ли заболел. Липкий, мокрый снег бил в лобовое стекло, оседал на дворниках, и я думала о том, что рейс, скорее всего, отложат из-за погоды. Он уедет, а я останусь одна на скамейке с сумкой, бумагами и пустотой в душе.

– Ну что, довольна? Этого хотела?

Я вздрогнула от неожиданности и повернулась к нему.

– А ты?

– При чем здесь я. Я исполнил твое желание. Ты ведь так хотела свободы. Счастлива?

На меня не смотрит – только на дорогу.

– Что молчишь? Отвечай, как есть. Когда свадьба с Алексеевым? Я слышал, ты устроилась к нему в клинику?

– Устроилась.

– Молодец. И как? Сбылась мечта о другой жизни?

– Пока нет. Но обязательно сбудется.

Посмотрела на его руку – на безымянном пальце по-прежнему обручальное кольцо. Не снял. На моем тоже. И опять стало больно. Так больно, что я не смогла больше на него смотреть и отвернулась к окну.

– С Алексеевым?

– Какая разница – с кем, главное, не с тобой! С тобой мои мечты не имели ни малейшего шанса.

Ухмыльнулся и вцепился в руль.

– И не будут иметь. Сегодня от этой клиники камня на камне не останется! Ты не выйдешь за него. Не выйдешь ни за кого! Будешь счастлива сама! В гордом одиночестве! Без меня – значит, ни с кем!

Не кричит, нет. Говорит с расстановкой, чеканя каждое слово.

– Ты не имеешь права! Мы развелись! Я могу теперь жить своей жизнью! Или ты развелся, чтобы свободно со своей той Алиной крутить? Шлюхой белобрысой?

– Конечно! С тысячью Алин, Ир, Надь, Свет! Всех перетрахаю теперь! Раньше-то меня бумажка сдерживала, а сейчас все. Свобода. Можно всем разрешение показывать, подписанное бывшей женушкой!

Мне захотелось вцепиться ему в лицо за этот сарказм, за то, что продолжает опускать все ниже и ниже.

– Ну так и у меня есть подписанная бумажка! Что хочу теперь, то и делаю! С кем хочу, с тем и трахаюсь!

Я выдернула из сумки свидетельство и помахала им у него перед носом. Но он тут же у меня его выхватил и, открыв окно, вышвырнул в снег.

– Херня твой развод! Мне насрать! Шею сверну каждому и тебе в том числе! Никто не приблизится. Я не позволю. Моей будешь, как говорится, пока смерть не разлучит нас. Только теперь без прав. Никто и звать никак. Хотела – получай. Я всегда исполняю желания женщин!

Стало не по себе… Он никогда раньше так не говорил со мной. Я никогда не видела его таким. Слезы навернулись на глаза от обиды и от того, что позволяет себе вот так со мной обращаться. Как с вещью.

– Тогда пусть бы она нас разлучила. Лучше смерть, чем с тобой! Ненавижууууу!

В эту секунду раздался скрип покрышек, и Миша крутанул руль, пытаясь выровнять машину, но нас уже развернуло и несло боком по скользкой ночной трассе. От ужаса я закричала, видя, как стремительно нас крутит и как впереди сверкают фары едущего навстречу автомобиля. Когда раздался удар, перед моими глазами вспыхнуло яркое пятно, и мне показалось, что я лечу в бездну из столпа ослепительного света.


***

Я проснулась от того, что все мое тело сильно трясло, словно меня везут на какой-то тележке по ухабам и кочкам. Холод пробирает до костей, и от этого холода даже глаза открывать не хочется, но я все же открыла и… и увидела перед глазами железную решетку. От неожиданности хотела вскочить в полный рост и не смогла, ударилась головой и упала обратно в сено на колени. С ужасом оглядываясь по сторонам, я вдруг поняла, что нахожусь в клетке. В клетке на колесах, и меня куда-то везут. Впереди виднеется круп лошади и длинный хвост. Воняет навозом, железом и… человеческим потом.

Тронула сено и, увидев свои руки, вскрикнула – мой маникюр куда-то исчез, и вместо него грязные пальцы с заусеницами и запыленные манжеты, отвернутые на черные суконные рукава какого-то странного платья. У меня его отродясь никогда не было. Я попятилась назад и уперлась спиной в клетку, вскрикнула, увидев собственные босые ноги в странных сандалиях под длинной испачканной и ободранною юбкой. Точнее, несколькими юбками. Дернула подол вверх и чуть не закричала, обнаружив под ней какие-то идиотские чулки и края панталон. Это… это какой-то бред. Я, наверное, получила травму головы, и мне все это кажется. Потрогала волосы, и меня всю сотрясло в лихорадке от ужаса – вместо моих аккуратно постриженных под «карэ» волос, у меня на голове была целая копна буйной растительности темно-коричневого цвета, закрученной кольцами, и эта грива опускалась ниже плеч и локтей. Я дернула себя за космы, думая, что это парик, и от боли на глаза слезы навернулись. Снова прижалась лицом к клетке, а потом заметила какого-то мужика верхом на рыжей кобыле, в странной одежде, как будто здесь кино про средневековье снимают. Кажется, он или солдат, или воин. Высокие сапоги покрыты пылью, на боку привязан меч. Господи! Какой к черту меч? Где я? Что это за сумасшедшие галлюцинации или розыгрыш.



– Эй! – крикнула я. – Эй, вы!

На меня даже не посмотрели, словно я пустое место. Несколько солдат гремели кольчугами или каким-то железом и не произнесли ни слова.

– Эй, вы! Да, вы! Что здесь происходит и куда меня везут? Где мой телефон? И… и мне холодно!

Никакой реакции, а у меня уже зуб на зуб не попадает, и с неба срываются снежинки. Осмотрелась по сторонам – заснеженная местность, густой хвойный лес и дорога… широкая дорога, не асфальтированная, со следами проехавших по ней миллиона колес. Только не от автомобилей, а от таких вот телег или карет.

– Эй! Мне холодно! Это похищение? Или розыгрыш? Куда вы меня везете?

Несколько раз дернула решетку, а потом заорала так громко, что лошади шарахнулись в сторону и чуть не выкинули своих всадников из седла.

В ту же секунду сквозь прутья клетки просунулся меч и чуть не уперся мне в горло. Я тут же дернулась назад, глядя расширенными глазами на блестящее лезвие. Настоящее, судя по всему, и очень остро наточенное.

– Заткнись, ведьма проклятая! Еще раз лошадей испугаешь, пешком за телегой пойдешь!

– Я не ведьма. Я… я Лиза Ше…Лагутина. Я… мы в аварию попали. Там… ээээ, – я беспомощно посмотрела назад на припорошенную снегом дорогу, узкой лентой уходящую к горизонту. – Не знаю, где мы сейчас, но мой муж… бывший муж – ему нужна помощь и…

Солдат заржал, показывая мне ряд желтых зубов, а потом сплюнул себе под ноги.

– Какой муж? Ты что несешь? Ты же монашка! Тебя отец в монастырь запер, когда тебе еще и одиннадцати не было, чтоб не позорила его род физиономией своей и глазами жуткими. Совсем с ума сошла? Все! Кончилось царство Блэров.

– Что? Куда везут? Какие Блэры?

– Вряд ли Ламберт тебя пощадит.

– Ламберт?

– Морган Ламберт. Герцог Аргонский. Наш повелитель и Господин! Владыка трех Королевств и пяти морей. Теперь Блэр принадлежит ему. Как и ты!

О Боже! Они здесь все сумасшедшие? Больные на голову? Они что-то курят, принимают транквилизаторы? Нет, это секта. Точно — это секта каких-то староверов или черт его знает кого!

– А я… кто я?

Он снова усмехнулся.

– Ты дурой не притворяйся. Здесь все знают, кто ты. Элизабет Блэр. Дочка графа Антуана Блэра.

– Кого? – у меня в висках застучало, и я от ужаса чуть не сошла с ума. – Вы меня с кем-то спутали. Я… я – Елизавета Лагутина. Я – врач. Я… замужем… ну почти… мы развелись. Я не та женщина, о которой вы говорите, слышите? Отпустите меня! Я никому не скажу про вас. Честно! – я переползала по клетке вдоль решетки, так, чтоб не выпускать всадника из вида.

– Меня предупреждали, что ты – ведьма и что будешь притворяться… заткнись! Не то я сам тебе рот заткну! Мне велено особо не церемониться!

Кошмар! Они здесь все сумасшедшие. Надо… надо как-то выбраться отсюда. Может, я сама смогу сбежать.

– Куда мы едем? – хоть бы понять, где мы находимся.

– В герцогство Адор. На главную площадь. Там тебя сегодня казнят! Башку тебе отрубят, как и всем вашим, кто в живых остался. Так что молись. Если такая тварь, как ты, умеет молиться!

Молиться я умела, правда, плохо, и наизусть знала лишь Отче Наш. Мне было не просто страшно, меня трясло от ужаса, как в лихорадке.

Наш отряд нагонял впереди еще несколько повозок, набитых пленниками, и когда я рассмотрела связанных, испуганных до полусмерти, ободранных женщин, детей и стариков, меня затошнило. Я прижалась спиной к решетке и судорожно глотала воздух сухим горлом, не веря своим глазам. Мы поравнялись с телегой, и я услышала голос своего конвоира.

– Мне велено к тебе ее скинуть, а самому ехать обратно в Блэр. Жечь будем там все. Очищать от скверны.

– Нееет! Не надо к нам! Только не ведьму! Нееет! – люди в телеге засуетились, заметались, поглядывая на меня с ненавистью и с опаской. – Пусть за телегой пешком идет!

– А ну заткнулись, крысы! Вас никто не спрашивает! Молчать!

Второй конвоир с жидкими волосами соломенного цвета и побитым оспинами лицом замахнулся хлыстом и ударил по решетке, люди тут же убрали руки.

– Давай ее сюда. И для нее места хватит.

Пока я жалась к решетке, глядя широко распахнутыми глазами на то, как страшно смотрят на меня люди в той телеге, как хватают на руки детей женщины и отворачиваются, я чувствовала, как нереальность происходящего начинает пульсировать в висках, и я вот-вот сорвусь в истерику.

– Когда у них отберут детей?

Шепот соломенноволосого раздался слева, и я, тяжело дыша, слышала, как он звенит ключами.

– Когда свернут к мосту, там у развилки их ждет Черд со своими людьми. Он заберет блэровских детенышей.

– Скорей бы. Мне осточертел их писк. Так бы и открутил им всем головы!

Лязгнул замок, и я увидела лошадиную морду всадника с желтыми зубами.

– Выходи, сучка. Или я выдерну тебя оттуда насильно.


Они шарахались от меня, как от прокаженной, осеняли себя крестами и старались не смотреть мне в глаза. Я не понимала, что происходит, я вообще находилась на грани жесточайшей истерики. Не переставала потряхивать головой, чтобы проснуться, вдруг очнуться где-то там на обочине в развороченном автомобиле. Я даже представляла себе, как мы оба с Михаилом лежим в снегу, истекаем кровью, и я вижу все эти жуткие галлюцинации перед смертью.

Я обвела взглядом женщин и детей. Засмотрелась на младенца, завернутого в одеяло. Мне было видно его личико со вздернутым носиком и пухлую ручку у матери на груди. Внутри больно защемило… наверное, я бы сдохла за то, чтобы ощутить на груди у себя пухлую ручонку моего малыша. За ноги этой же женщины держался кучерявый мальчик лет семи, он сжимал колени матери и боязливо поглядывал из-под нахмуренных бровей. Он боялся… и я боялась. Я – всего происходящего, а он – меня.

– Мама, а если ведьма меня сглазит, то я превращусь в лягушку или умру? Спрячь от нее Томми. Она на него смотрит.

В этот момент грудничок заплакал, и его мать тут же отвернулась, закрывая собой ребенка. Старший боязливо посмотрел на меня и спрятал лицо у нее в юбках. Да что со мной не так? Почему они все на меня смотрят, словно я лысая или уродливая до невозможности. Почему ведьмой меня называют? Стараясь не думать о том, что на них суконные юбки с потрепанным подолом, кофты с рваными швами, пестрые жилеты и платки на головах, башмаки со стертыми носками и шляпками гвоздей на подошве. Такое даже в самых забытых богом местах не носят. Не знаю, где такое вообще носили. Я все еще надеялась, что это какой-то розыгрыш… Сейчас выскочит какой-то ублюдок с камерой и заорет, что меня сняли в крутом пранке. Только авария с пранком совсем не вязалась, и в том, что она была, у меня не возникало ни малейших сомнений.

Надо успокоиться, взять себя в руки. Что бы они ни говорили, никакой казни быть не может. Мы не в средневековье на самом деле. В этот момент повозка свернула к мосту… Там нас поджидал отряд из десяти всадников в черных развевающихся плащах. Маскарад продолжается? Или мои галлюцинации выходят на иной уровень?

Наверное, это была самая жуткая минута истины в моей жизни, самое страшное лишение всех иллюзий и понимание, что если это и игра, то она зашла слишком далеко. Они отбирали у женщин детей. Такой кошмар я видела только по телевизору. Жестоко, хладнокровно выдирали из рук матерей и передавали друг другу, запихивали их в повозку с крытым верхом. От дикого крика, стонов и рыданий у меня закладывало уши и слепило глаза. Когда один из ублюдков схватил Томми за пухлые ручки и потянул к себе, выцарапывая у истошно орущей матери, которую он ударил кулаком в лицо, я набросилась на мразь, схватила за плащ и зашипела в перекошенное лицо:

– Все! Это зашло далеко! Хватит! Не трогайте детей! Прекратите весь этот цирк немедленно, не то я найду, как вызвать полицию, и когда я подам на вас в суд, этот розыгрыш будет стоить вам денег и свободы!

Солдат оторопел, глядя мне в глаза, а потом зашевелил губами, пытаясь отцепить мои руки от своего плаща.

– Карл, давай пошевеливайся! Время идет!

– Ведьма не дает забрать ребенка!

– Выруби суку! Не церемонься!

Но он боялся, я видела по его глазам, как он боится, и не знаю, зачем сказала:

– Руки убери, тварь! Прокляну! Язык отнимется! Кровью мочиться будешь!

Его руки разжались, и он попятился от меня назад, отпуская ребенка. Я протянула его матери, но та смотрела на меня примерно так же, как и солдат. С нескрываемым ужасом.

А потом меня ударили по голове рукоятью меча. Я только успела увидеть перекошенное лицо урода с соломенными волосами и гнилыми зубами и погрузилась во тьму. Крики ребенка теперь доносились откуда-то издалека, пока совсем не исчезли.


В себя пришла от мучительной боли в затылке и ощущения дикой жажды. С трудом разлепила веки, понимая, что нас все еще везут. И кошмар не закончился. Я по-прежнему в вонючей повозке с несчастными женщинами, которые обезумели от горя. Кто-то из них тихо скулил, кто-то молился и причитал. Я с трудом умудрилась сесть и тронула затылок, посмотрела на свою руку – на пальцах осталась кровь.

– У кого-то есть вода? Я очень хочу пить.

Никто даже не подумал мне ответить. Они переглянулись между собой, но даже не шелохнулись. Только та женщина, мать маленького Томми вначале долго копалась в складках юбок и протянула мне бутыль с водой.

– Для детей взяла, – и в глазах слезы блеснули, – теперь уже не надо.

– Спасибо.

Прижала горлышко к губам и жадно сделала несколько глотков.

– Они между собой говорили… детей увезут куда-то. Не убьют… Наверное, можно будет найти, – дурацкие слова утешения, которые звучали полнейшим абсурдом. – Сейчас бы компресс со льдом прямо из морозильника, и рану перекисью промыть, кто знает, где побывали их мечи.

Женщина смотрела на меня, как на какое-то исчадие ада или пришельца. Словно ничего не поняла из сказанного мною… Они просто в шоке от пережитого кошмара. Я и сама в шоке. Это определенно шок. Главное, не впасть в истерику.

– У вас, может, и йод найдется? – тихо спросила я с какой-то затаенной надеждой, что они знают, что это такое.

– Нет у нее твоих ведьминских зелий! Отстань от нее. Это ты во всем виновата, проклятая! Из-за тебя детей забрали. Ты на нас беду накликала. Надо было вышвырнуть тебя из повозки!

Старая карга с серым платком на седых волосах, пучком торчащих по бокам, тыкнула в меня скрюченным пальцем.

– Ты виновата!

– Да с чего вы взяли, что я ведьма?! Бред какой! Я… я не знаю, кто вы, что здесь происходит, но это должно скоро закончиться и… прекратите меня так называть!

– Не притворяйся. Все видят глаза твои жуткие. Их ни от кого не спрячешь. С такими только ведьмы рождаются. Это печать дьявола!

Они сумасшедшие. Все эти люди просто ненормальные. Или это я сошла с ума. И сходила с каждой секундой еще больше. Потому что мы приближались к огромной каменной стене. На которой виднелись смотровые башни, снующие люди с копьями, а вдалеке поблескивали шпили замка с развевающимися знаменами. С неба сорвались первые хлопья снега, и я поежилась от холода, обхватывая себя руками, и тут же одна из женщин дернулась в сторону и снова несколько раз перекрестилась. Я опустила взгляд и посмотрела на свое запястье, из-под манжеты виднелась словно татуировка – черная голова змеи с высунутым языком. Я тут же одернула манжет...

– Подъезжаем к воротам Адора! Пересчитать пленных!

Нас пересчитали, как скот. А я смотрела, как предводитель этих ублюдков с соломенными волосами отдает какие-то бумаги стражу с копьем. Бред! Сумасшествие! Копья! Стражи! Замок! Бумаги с круглой красной печатью!

– Семнадцать пленных. Среди них Элизабет Блэр собственной персоной.

– Баб забирайте, а ведьму возьмет Брэдли. Ее велено доставить в Начдар перед казнью.

– Может, вначале дашь моим людям поразвлечься с сучкой? Она ведь целка. Меня заводит монашеское платье и ее страшные глаза. Я б ее вздрючил прямо в этой повозке. Чистенькая тварь голубых кровей, от нее пахнет молоком и медом.

– Мне велено доставить графиню Блэр в Начдар. Для развлечения возьми другую бабу. У тебя их целых шестнадцать.

– Какая разница? Ее все равно казнят! И эти шестнадцать – взрослые курицы, которых уже имели.

– Лорд Ламберт приказал привезти дочь Антуана Блэра целой и невредимой в Адор. Целой и невредимой! Или в этих словах есть что-то непонятное?

– Никто б не узнал. Ее все равно сожгут!

– Даже у стен есть уши, Рам. Ламберт потом нам обоим оторвет яйца и заставит сожрать на главной площади на глазах у всех.

– Я бы хоть посмотрел на ее белую кожу. У северян она такая прозрачная. Говорят, и соски у их женщин светло-розового цвета, а половые губы похожи на лепестки чайной розы!

– Подёргаешь свой стручок при казни, романтик чертов. Ведьм сжигают голыми! Все! Хватит болтать! Герцог Морган не любит ждать!



ГЛАВА 4


Меня тащили следом за лошадью за связанные руки. Ступая по мосту, ведущему к массивным поднятым воротам, я чувствовала, как ужас окутывает меня все сильнее, накрывает с головой… Потому что это все уже совсем не походило на розыгрыш… Но тогда это могло означать, что я сошла с ума. Но разве галлюцинации могут быть настолько сильны, что я чувствую, как камушки забиваются мне в сандалии и болят мышцы рук и ног? Изуверы тащат меня еще с самой развилки, и я, не приученная к физической нагрузке, скоро просто упаду.

– Пошевеливайся, ленивая дрянь! Не то я пришпорю лошадь, и твоя белая кожа сотрется о мостовую в лохмотья!

Я прибавила шагу, понимая, что вот-вот рухну и не смогу пройти ни метра. Надо было заниматься спортом. Мама так и не отдала меня никуда. Жалела. Сама – бывшая гимнастка, решила не портить мне жизнь и вырастила комнатным цветочком, и теперь комнатный цветочек вот–вот погибнет от легкого бега трусцой за лошадью. Боже, о чем я думаю? Я неизвестно где! Меня тащат на казнь! В какой-то Адор, где все сумасшедшие изверги. На моих глазах у женщин отобрали детей, а еще какой-то вонючий солдат хотел меня изнасиловать прямо в повозке.

И я не смогу подумать об этом завтра, как моя любимая Скарлетт О’Хара. Я должна об этом думать прямо сейчас… должна лихорадочно пытаться сообразить, что мне теперь делать и как выжить в этом бреду. Как вернуться обратно. Может быть, там сейчас Миша истекает кровью и умирает. Если закрыть глаза и прошептать молитву, может, получится вернуться? Может, я плохо молилась?

– Что ты там бормочешь, ведьма? Жаль, мне не отдали приказ отрезать тебе язык!

Они все бешеные маньяки. Здесь нет нормальных людей. Здесь – это где? Нет, я понимала, на что это все похоже, я все же смотрю телевизор, хожу в кино и читаю книги. Только не исторические и не фантастику. Я всегда читала триллеры и детективы.

– Я устала и больше не могу идти.

Сэр Чарльз (так его называли другие солдаты) резко обернулся ко мне.

– Заткнись! Тебе запрещено говорить! Разве ты не знаешь, что давала обет молчания? Или у вас в Блэре нарушают даже обеты?

– Что? Я… я не давала никакого обета. Послушайте, Чарльз.., – что с моим голосом? Почему он как-то странно звучит? Словно и не мне принадлежит? – я… я случайно здесь оказалась. Я не Элизабет Блэр… я не монашка. Я вообще не отсюда. Я все объясню и…

– Еще одно слово, и я вырву тебе язык щипцами до того, как это сделает палач! Заткнись, твааарь!

Откуда это все берется? Откуда сваливается на меня вся эта немыслимая ерунда, какой-то дичайший бред сумасшедшего или наркомана. Наверное, я в больнице. Меня накололи какими-то транквилизаторами, я все это вижу, так как я под препаратом. Значит, я вот-вот очнусь. Надо просто потерпеть. Просто помолчать и перестать так трястись. Это все не на самом деле. Этого всего нет.

Едва мы ступили на мостовую, я зашлась глубоким вдохом. Потому что меня окружал самый настоящий средневековый город. Люди сновали по улице в старинной одежде, повсюду слышался гул и топот копыт, грохот колес и где-то крики петухов и блеяние овец. Но едва нас заметили, раздался первый вопль:

– Ведьма! Ведьму поймали настоящуююююю! Из Блэраааа! – завопил какой-то мальчишка, и нас постепенно начала окружать толпа.

Кажется, я когда-то смотрела такой фильм ужасов. Ведьма из Блэр. Он был мега популярным, и его сняли самой обычной любительской камерой. В нем подростки…. Боже! Как же мне страшно!

Надо думать о чем-то другом… Надо думать о дороге, об аварии и молиться. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое… Первый ком грязи ударил меня в плечо. Второй попал мне в живот, третий – в лицо. Это ведь не происходит на самом деле. Не происходит. Но мне же больно!

Ощутила, как чья-то рука дернула меня вверх, и я оказалась в седле.

– Успокой толпу, Генри. Она не должна сдохнуть до суда!

Прикрыл меня плащом и пришпорил коня. Я поморщилась, от него воняло потом, грязью и просто немытым телом.

– Проклятая ведьма! На костер ее! Без суда! Дочку Антуана Блэра сжечь! Сжечь, как он убивал наших детей!

Вскоре голоса остались где-то позади, но я боялась открыть глаза и боялась даже пошевелиться. Пока меня не швырнули вниз так, что я упала на колени, и не подняли тут же на ноги за шкирку. Не успела ничего рассмотреть кроме железных дверей и каменных стен. Меня потащили двое стражников, прихватив под руки, куда-то вниз и затолкали в темницу. Швырнули на тюфяк и лязгнули замком. Я тут же бросилась к решетке и затрясла ее изо всех сил.

– Выпустите меня отсюда! Слышите? Я не Элизабет Блэр! Я Елизавета Шеремет! Лагутина в девичестве! Я не ведьма! Я врач! Я… господи…. кому я кричу?

– Не ори, всем плевать. Могут прийти и забить до полусмерти за то, что орешь.

Голос доносился откуда-то сбоку, и я метнулась по клетке, чтобы рассмотреть ту, что сидела со мной по соседству. Я увидела женщину в ободранной одежде с всклокоченными светлыми волосами. Она сидела на соломе, откинувшись на каменную стену.

– Вы… вы кто? Как выбраться отсюда? Где найти телефон? Это ведь какая-то интерактивная игра для психопатов, да? Типа Голодных игр или, не знаю… Здесь же есть камеры, да?

Она смотрела на меня, как на умалишенную.

– Бесноватая ты какая-то. И словечки дьявольские, не с нашего языка.

Так. С ней все ясно. Она из той же шайки-лейки. Она мне не поможет… или… или…

– Эй, а… кто такая Элизабет Блэр, и почему ее называют ведьмой?

Женщина даже подалась вперед, всматриваясь в мое лицо и склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Словно пыталась разглядеть во мне нечто, скрытое под кожей.

– Ты – Элизабет Блэр. Ты что? Не помнишь себя? Не иначе как головой ударилась или свихнулась в своем монастыре Молчальниц.

– Каком монастыре?

– Монастыре, куда отдают всяких убогих, больных, бесноватых, юродивых, отвергнутых, одержимых дьяволом и нечистой силой и учат смирению, изгоняют дьявола и приближают к Богу. Молчать ты должна. Обет давала, что слова не произнесешь. Лишь поэтому живой осталась. В тебе живет голос зла.

– Ничего я и никому не давала. Я… – черт, с ней можно даже не разговаривать.

– В день совершеннолетия постриг принимаешь и голос отдаешь Всевышнему вместе с языком. Молчальницы немые.

– Почему они решили, что я зло? Почему отдали меня в монастырь? Что со мной не так?

– Так на тебе печать мрака. Никто с твоим цветом глаз не рождался веками. С тех пор как сожгли Клеменцию Блэр… у нее глаза были, как у тебя, светло-зеленые. Дьявольские глаза, звериные.

Я нервно рассмеялась. Нет. Этого не может быть на самом деле. Не может быть, чтобы… чтобы я слышала по-настоящему весь этот бред!

– Это и все? Просто цвет глаз? Только за это?

Женщина ухмыльнулась и прижалась лицом к решетке.

– Ты, и правда, притворяешься, что ничего не помнишь? Или это ведьминский трюк? Так от меня ничего уже не получить. Я уже даже не олла, я отработанный материал. Меня утопят в Эглане за прелюбодеяние.

Она снова расхохоталась уже истерически и сползла в свое сено.

– Присвоят себе моего мальчика, а меня… меня умертвят, и он никогда не узнает, кем была его мать.

Я не понимала, о чем она и кто такие эти оллы… или как она назвала это слово. Но ее отчаяние в эту минуту было таким сильным, что я ощутила его на физическом уровне.

– Может быть… будет ведь суд, да? Я слышала, они говорили о суде и о каком-то герцоге Ламберте. Может, тебя помилуют, может, он выслушает тебя и…

Она то ли зарыдала, то ли засмеялась снова. Я не видела больше ее лица.

– Кто помилует? Этот дьявол? Это исчадие ада? Да он скорее придумает способ принести как можно больше страданий, как можно больше увечий и душе, и телу. Он сама лють лютая. Нет зверя страшнее и твари более опасной и жестокой, чем… чем этот ублюдок!

Я, тяжело дыша, смотрела на нее, и вся моя надежда на предстоящий суд таяла так же, как и надежда, что я вот-вот очнусь от этого безумия.

– Кто такие оллы? – тихо спросила я, скорее, для того, чтобы просто что-то спросить. Потому что на меня наваливалась тяжесть всего происходящего, и я уже с ней не справлялась. Я чувствовала себя больной и… сумасшедшей.

– Никто… ничто… сосуды, вынашивающие семя богатеев. Хуже шлюх. Олла – просто вещь. Ее трахают, пока не обрюхатят, а потом уничтожают за ненадобностью после рождения ребенка.

Резко повернулась ко мне, цепляясь за прутья своей клетки.

– Все знатные женщины Адора бесплодны, они либо не вынашивают, либо рожают мертвых детей. Они думают, что об этом никто не знает… уничтожают каждого, кто пронюхал их тайну. Клеменция Блэр – твоя прапрабабка прокляла их до сотого колена!

Издалека послышался топот ног. Кто-то спускался по лестнице, и женщина тут же вскочила и вжалась в стену. Трое мужчин в черных плащах с капюшонами пришли в сопровождении двух стражников с копьями. Они вытащили несчастную из ее клетки. Она кричала и рыдала, умоляла их пощадить ее, просила отрезать ей язык, если не верят, что она будет молчать. Но ее никто не слушал, ее волокли по полу за волосы, как мешок, а я смотрела вслед и чувствовала подрагивание во всем теле и замерзание затылка, как и шевеление волос.

Этого не могло происходить на самом деле… но происходило.

***

Её монашеское одеяние навевало тоскливые мысли, при виде черного сукна с серыми вставками и белого воротника хотелось тотчас отвести от нее взгляд. Длинные каштановые волосы спрятаны под чепец, а тонкие пальцы перебирают четки. Размеренно и очень медленно, отщелкивая какой-то мотив.

Они ярко-красные и кровавым пятном выделяются на фоне черного платья. Ее называли ведьмой с рождения и говорили, что в ней течет кровь самого дьявола. Она родилась в самую темную ночь, когда луна прячется во мраке, а отряд Антуана Блэра захватывал земли Адора и сжигал мелкие деревеньки на границе с вражеским государством. Граф таскал свою жену за собой повсюду, любил ее дьявольской любовью. Никогда с ней не разлучался, но ушел в бой, а ее оставил под присмотром нескольких солдат. На сносях она уже почти была. А когда вернулся, не нашел… Выкрали ее адорские крестьяне, к столбу привязали и сжечь собрались. Избитую и окровавленную вынес ее из поверженной деревни Антуан. А наутро умерла графиня, родив ему дочь.

Всех мужчин Блэровские воины в том селении истребили, скотину угнали, женщин изнасиловали, а детей утопили в водах Эглана.

Когда Антуан увидел цвет глаз ребенка, то отступил от колыбели и велел за епископом послать. А мамки и девки крестным знамением себя осеняли и от колыбели шарахались, нашептывая молитвы. На этом напасти не закончились, едва епископ попытался прикоснуться к младенцу, как тотчас назад отпрыгнул. Словно какая-то сила оттолкнула его от ребенка, не позволяя дотронуться.


Сам епископ тогда испугался и вел длинную беседу с Антуаном о том, что пока не поздно надобно умертвить ребенка и сказать, что при родах померла малютка. В нее дух сожжённой Клеменции вселился. И дух этот изгнать надобно, не то поздно будет, и накличет она беду страшную на весь Блэр. Граф епископа не послушал, дочь людям показал, но все шептаться начали, что это дитя с ведьминскими глазами убило мать своим рождением и на них на всех тоже проклятия нашлет.

Антуан малышку окрестил Элизабет и отправил подальше от глаз людских и от сплетен в дальнее поместье в надежде, что со временем глаза свой цвет изменят, но чуда так и не случилось, со временем они становились все ярче, все зеленее, а люди злые, испуганные мятежи затевать начали, смуту разводить.

Граф подождал еще немного и отправил дочь от себя подальше в монастырь Молчальниц. Там она приняла бы постриг и навсегда отказалась от мирской жизни. Ей бы ничего не угрожало, и дожила бы до самой старости, а не была бы убита суеверными фанатиками. Он смотрел, спрятавшись за колоннами, как его малышке выжигают на ручке клеймо ведьмы, чтобы никогда в жизни она не могла покинуть стены монастыря.

Иначе быть ей узнанной людьми, как беглая монахиня Молчальница. Вот и все. Мирская жизнь малышки Элизабет была окончена, и он мог больше не волноваться о ее судьбе.

Так бы и было, если бы спустя пять лет в Блэр не пожаловал сам герцог Морган Ламберт и не предложил Антуану заключить перемирие. Объединить их народы, скрепить союз навсегда и заодно искоренить суеверия, будто Клеменция Блэр прокляла весь род Ламбертов.

Морган предлагал жениться на дочери Блэра. Но не ожидал, что ему откажут… Нет, не граф. Сам Антуан этого не ожидал. Он приехал тогда в монастырь на свидание к дочери.

– У тебя есть шанс выйти отсюда, есть шанс окончить кровавую бойню. Есть шанс начать жить, как нормальная женщина, родить детей.

Элизабет молчала, она смотрела отцу в глаза, и он не понимал, что означает этот взгляд. Ему вообще казалось, что дочь смотрит сквозь него.

– Выйдешь замуж за Моргана Ламберта, и война будет окончена.

Но она вскочила со стула, где сидела смирено сложив руки, и убежала в свою келью. Спустя время мать-настоятельница подала Антуану бумагу, в которой дочь наотрез отказывалась выйти за сэра Моргана Ламберта, сына убийцы ее матери и душегуба. Лучше отдать голос Всевышнему и навсегда остаться у него в услужении. Письмо Антуан передал в руки самому Моргану и даже испытал гордость за собственную дочь… а также и горечь понимания, что им против Адора никогда не выстоять.

Война началась почти в тот же день и продолжалась несколько долгих лет, пока Блэр не был окончательно повержен, а сам Антуан убит и растерзан на куски, разбросанные врагами по степям и лесам, а голову графа еще долго таскали нанизанной на копье и показывали оглушенным и онемевшим от ужаса жителям Блэра, которые все же преклонили колени перед победителями. Войско Адора приближалось к монастырю, окружая его со всех сторон. Элизабет Блэр смотрела, как конница подъезжает к воротам, из окна своей кельи и перебирала в руках четки. Она молилась, чтобы смерть забрала ее раньше, чем они переступят порог обители.

А потом начался жуткий кошмар, потом начался ад, который она никогда в своей жизни не забудет. Солдаты ворвались в святую обитель. Они насиловали монахинь и жестоко убивали. Они поглумились даже над мертвыми телами и развесили их в монастырском дворе и на колоколах.

Только Элизабет не тронули. Ее вытянули из кельи и поволокли к клетке… а она смотрела расширенными от ужаса глазами на раскачивающиеся на ветру трупы монахинь и беззвучно кричала, широко открыв рот, под тихий и жуткий звон колоколов.


***


Я подскочила на соломе, судорожно хватая холодный воздух пересохшими губами. О Боже! Это всего лишь сон. Этот кошмар всего лишь привиделся мне, и на самом деле я здесь в темнице… Я никакая не Элизабет. Я все еще Лиза. И тут же усмехнулась сама себе. Кошмар в кошмаре. И неизвестно, что страшнее. Нашла, чему радоваться.

По лестнице опять кто-то спускался. И, скорее всего, это пришли за мной. Я вскочила на ноги и прижалась к стене, всматриваясь в полумрак и приближающиеся блики факелов, кругами расходящиеся по каменному полу.

Вниз спускалась стража вместе с сэром Чарльзом. Почему-то именно его появление меня совершенно не обрадовало. Он мне напоминал инквизитора при исполнении.

– Элизабет Блэр, именем Адора и герцога Ламберта, вы должны прибыть в здание суда и выслушать обвинения, а затем и вынесенный вам приговор.

– Какой еще приговор? Уже? Или суд — это так, для видимости? Зачем тогда суд, если приговор уже вынесен?

Меня никто не слушал. Свои слова он произнес, как какую-то формальность, а потом меня схватили под руки и выволокли из темницы. Я упиралась, пыталась сопротивляться, но это было совершенно напрасно. Их сила превышала мою в десятки раз. Я была слаба, голодна и обессилена всеми кошмарами, что произошли со мной.

– Пожалуйста. Давайте договоримся. Вы мне просто дадите позвонить. Я… я просто позвоню, за мной кто-нибудь приедет, и я забуду про эту игру и про вас. Честно. Клянусь. Прошу вас… пожалуйста.

Они тащили меня вначале по лестнице, потом по длинным коридорам с висящими на каменных стенах факелами. Я сбила ноги, подвернула лодыжку и еле волочилась, но это никого не волновало. Когда после темного коридора я очутилась в просторной зале, залитой ярким светом, мне пришлось даже зажмуриться и тряхнуть головой.

– Ведьма боится света! Это явное доказательство! Смотрите, она жмурится!

– Конечно, жмурюсь! Мне больно! Я в темноте просидела несколько часов! Это обычная физиология и реакция зрачка на свет!

Меня тут же ударили чем-то по ногам, и я упала на колени, охнув от неожиданности.

– Кто позволял ей говорить? Почему у ведьмы до сих пор есть язык? Заткните ей рот!

Я даже не поняла, кто схватил меня за волосы и запихнул мне в рот кляп. Я вертела головой, но выплюнуть его так и не могла. Осмотрелась по сторонам, привыкая к свету. Вокруг меня женщины и мужчины в костюмах и ярких платьях, они сидят в ложах и смотрят на меня, как зрители в театре. Зала и напоминает чем-то даже не театр, а цирк. Я стою на своеобразной арене, внизу столы. За которыми сидят мужчины в белых напудренных париках. У них почти у всех одинаковые жирные морды, словно их откармливали с одного корыта.

Абсурд. Это какое-то издевательство, я должна проснуться прямо сейчас. Я должна открыть глаза и оказаться на трассе в разбитой машине… и на какое-то мгновение снова забыла про всех, сердце зашлось от ужаса – Миша, наверное, тяжело ранен. А вдруг он… НЕТ! Я даже думать об этом не стану.

– Дорогу герцогу Ламберту! Дорогу герцогу Ламберту!

Раздались голоса позади меня.

– Вы что – собрались судить эту ведьму без меня? А как же все лавры победителю?

От звука этого голоса у меня внутри все замерло, а потом дернулось с такой силой, что я словно рухнула в пропасть и медленно повернула голову. Очень медленно, так, словно вижу себя со стороны в замедленной видеосъемке.

И голоса становятся все тише и тише, отходят на второй план, остаются фоном, а я слышу свое собственное дыхание. Оно отрывистое и очень тяжелое. Я медленно моргаю и хмурю брови, снова моргаю. Наверное, я бы заорала, но у меня во рту кляп… и я так сильно дрожу от напряжения, что кажется, сейчас все мои нервные окончания лопнут.

Потому что ко мне идет… ко мне идет мой муж. Его начищенные до блеска высокие сапоги отчеканивают каждый шаг, бряцая шпорами, штаны заправлены в голенища, и на боку позвякивает меч. На нем длинный черный плащ и такой же черный камзол. А волосы развеваются в такт каждому шагу и падают на глаза. Дымчато-серые, как ураган или торнадо, под черными ровными бровями… Я не могу ошибаться. Это ведь он. Его нос с горбинкой на переносице, его выпирающие скулы, его щетина, его большие и чувственные губы и… этот взгляд. Замычала, пытаясь встать, но меня насильно удержали стоящей на коленях, а…а когда Михаил проходил мимо, схватили за затылок и ткнули лбом в пол, заставляя поклониться. Я увидела, как мимо моего лица прошли черные сапоги, и даже увидела собственное отражение в шпорах. Он просто не увидел меня. Там же герцог пожаловал. Вот и не заметил… наверное, он так же попал сюда, как и я. Он узнает меня, и все будет хорошо.

– Герцог Ламберт почтил здание суда Начдар своим присутствием. Наш Повелитель и Владыка. Победоносец, который разгромил проклятый Блэр и положил конец войне! Да здравствует Морган Ламберт!

Раздались крики и вопли, а я приподняла голову, жадно пожирая взглядом Михаила, пока все тело не начало холодеть от понимания, что герцог Ламберт и… и мой муж – это один и тот же человек. И это он отдал приказ казнить Элизабет Блэр. То есть МЕНЯ!



ГЛАВА 5


Я не могла сказать в свое оправдание ни единого слова. Все, что они говорили, слышалось мне бредом, и даже если бы у меня во рту не было кляпа, я бы все равно не смогла произнести ни слова… Да и я их не слушала. Я смотрела на НЕГО. Наверное, если бы сейчас с неба посыпались метеориты и оно упало на землю, я была бы менее ошарашена, чем этим жутким открытием.

Люди не могут быть настолько похожи. Словно это близнецы, но даже у близнецов есть отличия… Они были и здесь, но, скорее, продиктованные окружающим антуражем. Его одежда, длина волос… И все. В остальном это был один и тот же человек. Я жадно смотрела на него, на то, как взошел по ступеням на свое место – кресло, украшенное мехом и головой белого медведя. Только сейчас я заметила, что следом за ним шли три пса. Внешне похожие на доберманов. Черные, с лоснящейся блестящей шерстью, в шипованных ошейниках и взглядом серийных убийц. Люди шарахались от них в стороны, но те не обращали ни на кого внимание, величественно шли следом за хозяином, и едва он уселся на свое место, улеглись у его ног. Капюшон, под которым скрыли мои волосы и лицо, мешал мне смотреть, и я попыталась скинуть его, но меня толкнули в затылок, не давая поднять головы.

Поза герцога или Михаила (я даже не знала, что меня ужаснет больше всего из этих двух вариантов) была вальяжной и небрежной. Вытянув вперед ноги, он осмотрел залу, как осматривают собственные владения и овец в стойле. Овец, которые преданно повернули к нему головы и готовы были блеять его имя снова и снова.

Я узнавала его и в тоже время не узнавала. Или забыла, насколько красив мой муж, или из-за разлуки и расставания его красота жжет мне глаза. Было нечто иное в его жестах, облике, манере говорить. Или… или это тоже часть какой-то чудовищной и непонятной мне игры. Может, он попал сюда раньше, чем я, и приспособился. Он ведь всегда был очень умным, просчитывал все шаги наперед. Но как… как можно настолько приспособиться, чтобы буквально слиться со всей этой толпой и даже… даже возглавить ее. Сейчас на этом своем троне он казался мне еще более чужим, чем при нашем последнем разговоре. Насколько чужой, настолько и красивый, величественный, высокомерный. И ему шли все эти средневековые тряпки, сапоги, длинноватые волосы, кольца на пальцах и…. И внутри вдруг все похолодело. Да, можно придумать себе кучу оправданий, кучу причин, множество отговорок… Но эти кольца и псы. Кольца, которые блестят на длинных пальцах и идеально сидят на них, и псы, преданно лежащие у его ног. Значит, все не так просто. И к такому розыгрышу надо было готовиться годами.

Меня оттащили в сторону к стене, расчищая место для какого-то несчастного, которого тащила стража и швырнула в ноги герцогу.

– Стюарт Кэйн. Вторая рука Антуана Блэра. Обвиняется в преступлениях против народа Адора, в убийстве женщин и детей, в сожжении деревень и покушении на жизнь нашего великого герцога Ламберта!

Лицо мужчины, стоящего на коленях, больше напоминало месиво, и взгляд заплывших глаз выражал крайнюю степень ненависти и презрения.

– Вы признаете свою вину, сэр Сюарт Кэйн?

– Да! Признаю! Резал и резал бы своих врагов снова и снова. За мать, за сестру, за брата! За Антуана и за мою госпожу Элизабет!

Он говорил обо мне… точнее, о той, кем я сейчас была.

– Среди присутствующих здесь обвиняемых есть Элизабет Блэр, сэр Кэйн?

Мужчина обернулся ко мне и кивнул. А я впервые его видела и… даже не знала, кто он такой.

– Да!

– Так ради чего вы убивали мирных граждан Адора? Ради вашей госпожи-ведьмы? Или ради ее отца душегуба?

Голос Ламберта заставил снова вздрогнуть и дернуться всем телом. Я повернула голову к своему мужу… или к этому человеку, который непостижимым образом украл его лицо, голос и все, что являлось им.

– Госпожа Элизабет такая же ведьма, как ваша мать! А сэр Антуан – самый благородный человек в мире! И Бог покарает вас за его смерть!

Один из стражников ударил мужчину по ребрам, и тот закашлялся, согнувшись пополам.

К Стюарту вышел один из людей в парике. Видимо, прокурор, усмехнулась я и тщетно поискала адвоката. Его, конечно же, здесь не оказалось, как и журналистов и… никто здесь точно не слыхал о Женевской конвенции.


– Если ваша госпожа не ведьма, тогда почему Антуан Блэр поместил ее в монастырь Молчальниц? Почему ей было запрещено разговаривать, и она должна была принять постриг, лишающий ее права голоса?

– Потому что люди – суеверные фанатики и …

Человек в парике расхохотался.

– Конечно, все фанатики, и только вы знаете, что на самом деле Элизабет Блэр чиста и невинна.

– Чиста и невинна, как ангел! Вы недостойны даже ногтя на ее мизинце. Если она ведьма, то почему ваш дорогой герцог хотел соединить себя с ней узами бра…

– Довольно! – Ламберт поднял руку вверх, и Стюарта ударили по затылку. – Нам не интересны откровения еретика и пособника Блэра. Все его слова – ересь и ложь, а за ложь в Адоре отрезают язык.

Я еще ничего не поняла, я еще даже не успела испугаться или ужаснуться. Я понятия не имела, что они это сделают здесь. В этой зале при людях, при женщинах… при мне. В залу вошел мужчина в колпаке, закрывающем лицо, с прорезями для глаз и рта, в длинном фартуке со свертком в руках. Стража потащила Стюарта к помосту у стены неподалеку от меня, толкнули его туда, схватили за волосы и… я не смогла смотреть, я зажмурилась. Я мычала и трясла головой. Я ждала – в какую секунду кто-то все это остановит и пранк остановят. Все ведь должно исчезнуть прямо сейчас.

Я даже представила себе, как палач срывает маску и кричит несчастному Стюарту: «Улыбнитесь, вас снимают!»… Но вместо этого я услышала дикий вопль и какое-то маниакальное скандирование толпы. Меня затошнило от понимания, что все происходит на самом деле… я видела, как тащили за ноги Кэйна, как он оставлял за собой кровавый след на каменном полу, и за ним его подтирали тряпками слуги, а палач вытирал клещи о свой фартук после того, как швырнул что-то к ногам Ламберта, и псы жадно набросились на ЭТО и сожрали. Я не хотела думать, что это… не хотела даже представлять себе. Я тряслась всем телом, покрытая холодным потом, заледеневшая от ужаса.

– Стюарт Кэйн, как и остальные пособники, будет казнен на городской площади завтра рано утром. Он лишится головы и поплатится за гибель сотен адоровцев.

– Приведите второго свидетеля.

В залу втащили женщину в рясе с растрепанными волосами. Она испуганно озиралась по сторонам, а когда увидела меня, тут же указала пальцем:

– Это все она! Она приказывала воровать младенцев из деревень и приносить ей! Чтобы их кровь делала ее сильнее! Онааа! Ее отец исполнял все ее прихоти!

Что она несет? Я впервые вижу эту идиотку! Кто ее сюда привел? Какие младенцы? Господи, когда закончится весь этот кошмар?

– Представьтесь. Назовите суду ваше имя и кем вы приходились Элизабет Блэр?

– Я сестра Марта. Послушница монастыря. Никем не приходилась. Я ее боялась. Всегда боялась. Как огня.

«– Марта, милая, как же я люблю тебя, как родную.

– И я люблю вас, моя госпожа. Я с вами до самого конца и приму постриг, как и вы.

Лицо этой же женщины под головным убором, и карие глаза полные любви и преданности?

– У меня никого не осталось ближе, чем ты, Марта… все меня предали….»

Я тряхнула головой, не понимая откуда эти голоса, откуда эти картинки перед глазами, но от ужаса у меня волосы зашевелились на затылке.

– А по ночам… по ночам она отдавалась самому Дьяволу. Из ее кельи доносились стоны и крики. Она развратница. Она заклейменная самим Люцифером!

Толпа взвыла, застонала ненавистью, зашумела яростью, как шумит океан перед тем, как чудовищная волна взметнется в небо.

– Ведьма! Грязная тварь! Шлюха дьявола! Казнить! Сжечь суку! Она сжирала наших детей!

Я мычала и отрицательно качала головой. Сумасшедшую допрашивали и дальше, а я обессиленно осматривала толпу, и каждый раз мой взгляд возвращался к НЕМУ. Но он не смотрел на меня. Он со скучающим видом барабанил пальцами в перстнях по поручню своего трона, а другой рукой поглаживал одного из псов между ушами. Позади него сидели несколько женщин, и одна из них, золотистая блондинка, склонилась к его уху и что-то ему говорила. Иногда он ухмылялся на ее слова и что-то отвечал, и щеки миниатюрной блондинки вспыхивали алыми пятнами. Пока не сделал жест рукой, и она не замерла. Мне хотелось распутать веревки и броситься к нему, вцепиться в ворот его черной рубашки и трясти его, трясти и кричать, что это я. Чтоб посмотрел на меня. Чтоб объяснил, что за кошмар здесь происходит? И где мы оба находимся. Объяснил, что у него просто нет другого выхода.

– В виду смягчающих обстоятельств сестру Марту приговорить к десяти плетям, лишению языка, она ведь должна была принять постриг, и к вечному заточению в башню Свон.

– Нееет! – завопила женщина. – Неет! Только не в башню. Меня обещали помиловать! Ваше сиятельство, сжальтесь! Я ведь все рассказала! Я ведь покаялась!

Михаил махнул рукой, словно показывал убрать надоедливую муху, и когда женщину увели, он снова повернулся к своей собеседнице и что-то ей сказал, заставив ее опустить веки и улыбнуться. Когда меня подхватили под руки и подтащили поближе к трону, швырнули на колени на то место, где стоял несчастный Стюарт, я, широко раскрыв глаза, смотрела только на… Ламберта. И не могла поверить, что это Михаил. Не могла и не хотела. Это уже не просто кошмар, это какая-то лютая иная реальность. Я больше не могу….

– Элизабет Блэр, – передо мной появился «прокурор», он скрестил руки за спиной, – в виду обвинений, тяжких обвинения в колдовстве вам не дается право голоса. Так как и он может являться орудием, которое вы используете против церкви и человечества. Но вы можете кивать или качать отрицательно головой, отвечая на мои вопросы. Вы понимаете, что я говорю?

Я кивнула.

– Вот и хорошо. Правда ли, что вы своим колдовством помогали вашему отцу осуществлять свои гнусные преступления и убивать невинных адоровцев?

Я отрицательно задергала головой. Капюшон слегка спал, но мне его снова натянули на лоб.

– То есть вы не прибегали к заклинаниям, и монахини не носили вам кровь адоровских младенцев, чтобы укрепить вашу силу?

Я замычала отрицательно, качая головой и чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– А обвинения в колдовстве? Вы ведьма?

Снова качаю головой, как истеричка, чувствуя, как хочется заорать, выплюнуть проклятый кляп изо рта и заорать его имя. Заорать хоть что-то, чтобы посмотрел на меня, чтобы подал хоть какой-то знак и успокоил. Если…если я поверю, что это не он, то я, наверное, просто умру от отчаяния или сойду с ума.

«Прокурор» кивнул стражникам, и прежде чем я поняла, что они собираются сделать, один из них разодрал на мне платье. Вспорол кинжалом на левой руке, и оно обвисло лохмотьями на поясе. Я тут же инстинктивно закрыла грудь, прикрытую лишь тонкой белой сорочкой, руками. Неловко дернулась, и капюшон таки спал назад. Волосы водопадом рассыпались по спине и упали мне на лицо.

Зал дернулся, зароптал, и я увидела, как в меня впились сотни мужских глаз с каким-то алчным, бешеным блеском. Какая-то дикая волна похоти, от которой затрещал сам воздух и раскалился до предела.

– Вашу ж мать! Святые угодники! – раздался мужской стон.

– Такой красотой обладают только ведьмы! – чей-то хриплый голос.

– Отрежьте ей патлы! Сожгите их!

Заорала одна из женщин и другие ее подхватили.

– Ведьма! Такая белая кожа может быть только у мерзкой колдуньи! Она приворожит наших мужчин! Она сожрет наших детей!

А я посмотрела на Ламберта, который подался вперед, впившись одной рукой в поручень кресла. Теперь он уже смотрел на меня, и его темно-серые глаза казалось прожигали насквозь. Казалось, кожа задымится от этого взгляда, от этого безумного блеска, по которому я так соскучилась. Стражник схватил меня за левую руку и поднял ее насильно вверх.

– Клеймо ведьмы! Черная змея с жалом! – завопил «прокурор».

Ламберт-Михаил царапнул глазами мое лицо и опустил взгляд к груди, прикрытой тоненькой материей сорочки, прилипшей к воспаленной коже, и снова поднял глаза к моему лицу. Тяжелый взгляд, знакомый мне далеко не один год. Взгляд исподлобья, взгляд весом в несколько тон… Взгляд, от которого становится трудно дышать.

– Вы так же отрицаете, что эммм… хммм… совокуплялись с самим Сатаной?

Я не верю, что слышу это! Нееет! Нет же! Если только мой бывший муж не есть сам Сатана! Потому что за всю мою жизнь я совокуплялась только с ним.

Ламберт совершенно неожиданно резко повернулся и посмотрел на «прокурора».

– Пусть ее проверят прямо сейчас! Пусть удостоверятся в том, что эта грязная женщина лжет и суд честный в своих обвинениях.

Голос герцога заставил всех замолчать, и стихли даже ропот стражников у выхода из залы и голоса людей снаружи.

– Пусть ее осмотрит лекарь и вынесет свой вердикт. Если графиня Блэр не девственница, ее казнят сегодня же, но вначале отдадут на потеху солдатам.

О Боги! Какая девственность? Я была замужем… Мою девственность он и забрал несколько лет назад. Я хотела было кинуться к трону, но меня удержали, а мой взгляд скрестился с дымчатыми глазами моего мужа. Я увидела, как изогнулся в ухмылке красивый и безумно чувственный рот, но эта ухмылка не коснулась его глаз.


Он сдержал свое слово. Герцог Ламберт был на редкость честным человеком, хотя в отношении того – человек ли он, я не была уверена с самой первой встречи. И за время своего пребывания в замке поняла, что в этом были не уверены и другие. То, как они все смотрели на него, как склоняли головы, едва он появлялся, и не осмеливались поднять на него взгляд. Стоило Моргану заговорить, и смолкали все голоса, воцарялась тишина, как будто они боялись… смертельно его боялись. В свой первый день на конюшне я поняла, что это далеко не самое худшее, что могло со мной произойти, и в какой-то мере находиться подальше от герцога и его бешеного нрава намного лучше, чем мозолить ему глаза, пребывая в замке. И все же внутри саднило этим едким разочарованием, этим пониманием, что меня намеренно унижают и тыкают лицом в грязь, чтоб я и в самом деле ощутила себя полным ничтожеством… И пусть я не Элизабет Блэр… но Моргану Ламберту удалось пробудить во мне это ощущение собственной никчемности, как и невыносимое влечение, которому нет ни единого объяснения, кроме одинаковой внешности с моим мужем.

Работе меня учил пожилой конюх Шварц. Он напоминал мне гнома Ворчуна. Не потому что был мал ростом, а скорее, выражением лица, большим носом-картошкой с сизыми венами на кончике. Его глаза слегка косили, и очень маленькие круглые очки придавали вытянутому лицу еще больше забавности. Седые волосы щеткой торчали из-под великоватой потрёпанной шляпы, похожей на колпак, а башмаки с чуть загнутыми носками дополняли образ, как и хромота на одну ногу. Я бы назвала его безобразным, если бы не его уважительное отношение и какое-то внутреннее благородство. Я думала, что этому миру оно совершенно чуждо. Шварцу помогал молодой парнишка Оливер. Не знаю, сколько ему лет, но он моложе меня самой… точнее, моложе Элизабет, а меня и подавно. Огромного роста, похожий, скорее, на гориллу, а не на человека, светло-соломенную гориллу под два метра ростом, обросшую мышцами, с широченными запястьями, бычьей шеей и тяжелой поступью. Его квадратное лицо с тяжелым подбородком было очень добродушным, а светло-голубые глаза светились каким-то внутренним огнем, не подвластным пониманию. Едва он меня увидел, как его покрытые юношеским пухом щеки залил румянец.

– Что уставился? Иди займись Ураганом, он вчера колючку загнал в ногу.

Парень беспрекословно послушался и тут же ушел в соседнее стойло.

Рядом с лошадьми Шварц преображался, его неопределенного цвета глазки начинали светиться и гореть ярким пламенем, он со страстью и азартом рассказывал мне о каждом питомце, описывал какими болезнями они переболели, сколько им лет и когда и у кого день рождения. Каким образом попали к герцогу и кем были их родители. Миша обожал лошадей, мы часто ездили на ипподром, и он научил меня верховой езде. Конечно, я не была в этом профессионалом, но влезть в седло могла.

– Вы не бойтесь их, они все чувствуют и понимают. Дадите слабину, и затопчут. Лошади очень гордые и сильные животные, но они готовы склонить голову перед человеком, если посчитают его достойным.

Он подводил меня к каждому стойлу и описывал характер животного.

– Важно знать о них все. Каждая деталь сыграет на руку. Их надо любить. Если нет любви, то к любому животному лучше не приближаться. Первое время я буду заходить вместе с вами, они должны к вам привыкнуть, иначе не подпустят.

– Почему вы говорите со мной на «вы», сэр Шварц?

– Я не сэр, я просто Шварц. У меня нет знатной фамилии и нет имени. А вы… вы леди. Ваши руки… ваши движения, ваша кожа.

Я усмехнулась и взглянула на серую лошадку, рассматривающую меня издалека бархатными глазами. Не могу сказать, что я прониклась к лошадям любовью изначально, но они мне нравились.

– Разве леди убирают навоз и работают на конюшне?

– В жизни всякое случается. Человек может попасть в любую ситуацию. Ваше происхождение видно не в том, что вы делаете… поверьте старому Шварцу. Он много чего в своей жизни перевидал. А иногда с конюшни до трона рукой подать…

– Как и обратно.

– Верно. Как и обратно.

– А Оливер он…

– Оливер – сирота. Сэр Ламберт купил его в цирке… Точнее, выкупил. Оли работает на подсобных работах то в кузнице, то на кухне, то здесь. Хороший парень, добрый. Немного не в себе, правда, но это ему не мешает выполнять все мои поручения и поручения герцога.

– Что значит, не в себе?

Оливер как раз посмотрел на меня из соседнего стойла, и его широковатый рот растянулся в улыбке.

– Не в себе, это значит – не в себе.

С дальнего края раздалось фырканье и злобное ржание.

– А там кто?

– Там? – конюх снова оживился, и я увидела этот блеск азарта в его глазах, азарта и восхищения. – Ооо, там новое приобретение хозяина. Самое настоящее исчадие ада по имени Азазель. Хитрая и вредная тварь.

Хромой прошел вперед и остановился напротив стойла, я прошла следом за ним и увидела высокого стройного жеребца ослепительно белого цвета с ярко-голубыми глазами.

– Насколько он красив, настолько же коварен и опасен. Убил паренька, который приходил его кормить вчера утром. Подождал, пока тот подойдет сзади, и ударил копытом в грудь, а потом затоптал насмерть. Его так и не смогли объездить. Все закончилось весьма плачевно. Кормим зверюку, пододвигая корыто палкой, а то норовит и руку откусить. Вам к нему подходить не надо. Я сам с ним управлюсь.

Конь был не просто красив, а скорее, напоминал волшебное существо из сказки, ему не хватало крыльев и рОга на лбу, так он прекрасен. Нежный цвет глаз, светло-серебристая морда, волнистая белая грива и такой же шикарный белоснежный хвост.

– Он невероятно красив…

– О да, он невероятно красив. Хозяин привез его из последней поездки на север. Купил у барона Кельхе, известного разводчика самых великолепных скакунов. Но… видимо, Азазель все же бракованный. Он не поддается дрессировке. Если так продолжится и дальше – хозяин его прирежет.

Неделю я училась ухаживать за лошадьми, входила в стойло вместе с Шварцем, знакомилась, приносила еду. Первое время сильно боялась, потом страх начал уходить. Особенно с самой нежной кобылой по имени Рысь. Ее так прозвали за невероятный пятнистый окрас. Она встречала меня радостным ржанием и тыкалась мордой мне в шею, в волосы, шевелила губами, словно целуя, и в ответ я целовала ее так же нежно.

Иногда рассказывала ей, как прошел мой день. Хотя особо и нечего было рассказывать. С конюшни я видела сад и подъездную дорожку к центральному входу. Видела, как Морган уезжает на своем каштановом жеребце и как возвращается поздно вечером… Иногда не один. И нет, это не всегда его невеста. Я не знала, что именно испытываю, когда вижу этих женщин… Досада смешивалась со злостью, а еще со злорадством, что его Агнес не единственная. У таких, как герцог, не бывает единственных… А была ли я единственной у Миши? Или просто не замечала очевидного?

По утрам он выходил в сад, а я выливала ведра с грязной водой и смотрела, как он неизменно спускается вниз к беседке над обрывом и подолгу всматривается вдаль. А я чищу бока Рыси и всматриваюсь в него, пока не появляется Оливер с кувшином молока и куском хлеба. Женщины таким образом благодарили его за помощь по кухне, а он нес все мне… И садился у моих ног, чтобы смотреть, как я ем, не отводя от моего лица зачарованного взгляда. Оли оказался немым… а точнее, у него отсутствовал язык. Как и когда он его лишился, я не знала… Но отчего-то мне казалось, что это Ламберт приказал отрезать язык несчастному парнишке.

Наступила жара как-то быстро и совершенно неожиданно, и я сходила с ума от духоты в конюшнях. Поливала лошадей водой, как научил меня Шварц. Обычно он приходил одновременно со мной и занимался Азазелем, жеребцом Ламберта и кобылой его невесты.

Но однажды он не пришел. Я не знала, у кого спросить о нем. Полдня ходила вокруг стойла Азазеля, Ветра и Нимфы. Мне было запрещено их трогать. Но до обеда Шварц так и не пришел, и лошади громко ржали. Их надо было почистить, накормить, принести им воды. В конце концов я решилась и вначале вошла к Нимфе. Потом занялась Ветром. На удивление он оказался покладистым, не то что его хозяин. Позволил себя вымыть, накормить и даже расчесать гриву.

Оставался Азазель. И я прекрасно помнила, что именно мне сказал о нем Шварц. Хотя когда смотрела на великолепное животное совершенно нежного окраса и такими светлыми глазами, что с трудом верилось, что этот красавец может кому-то причинить зло. Я подошла к стойлу, и он тут же фыркнул и начал перебирать копытами.

– Жарко, да, милый. Очееень жарко. Я бы вымыла тебя и напоила, если впустишь.

Подняла щеколду и опасливо приоткрыла дверцу. Конь скосился на меня и нетерпеливо ударил копытом. Я сделала шаг внутрь, удерживая ведро с водой и приподняв серую грубую юбку.

– Я просто налью воды.

Подошла медленным шагом к чану и не спеша вылила в него воду. Конь не двигался, молча за мной наблюдая. А я завороженно наблюдала за ним. От жары он приоткрыл рот, а ноздри раздувались от быстрого и тяжелого дыхания.

– Ну что, Блондин, если ты позволишь мне тебя вымыть, станет намного легче. Сразу говорю, что ты не в моем вкусе, я люблю брюнетов, так что приставать сильно не буду.

Я вернулась еще с двумя вёдрами и осторожно поставила их на пол. Смочила тряпку водой и протянула руку к коню, тот шарахнулся назад, а я от испуга споткнулась, опрокинула ведро, упала в воду. Больно ударилась головой о чан. Зажмурилась, поняв, что конь приблизился ко мне. Один удар копытом, и меня не станет. Но вместо этого ощутила, как моего лица коснулись шершавые губы, открыла один глаз, потом другой. Белобрысая зверина обнюхивала меня и даже лизнула в щеку.

Вблизи он оказался еще прекрасней, и его шерсть лоснилась и переливалась, как серебро.

– Ладно… я признаю, что ты самый умопомрачительный блондин из всех, кого я когда-либо видела. Но если тебя вымыть, ты будешь еще красивее. Ну как? Согласен?

Конь потрепал меня за волосы, я приняла это за знак одобрения, и спустя полчаса я намыливала ему бока, напевая под нос «Натуральный блондин», подоткнув мокрую юбку за пояс вместе с передником. Сняла корсаж платья, оставшись в одной легкой сорочке, прилипшей к мокрому телу. Пришлось вылить на себя ведро воды, чтоб отмыться от грязи и налипшей соломы. Мокрые волосы закрутила в узел на макушке, чтоб не мешали, и, шлёпая босыми ногами, щедро поливала водой белокурого красавца под дурацкий припев песни Коли Баскова.

Зверине явно нравилась и песня, и, кажется, даже я, потому что он покорно позволял себя натирать и поливать из ведра и даже пощипывал губами мои волосы. Я так увлеклась, что не услышала, как в конюшню вошли. А потом услышала голос герцога, и дух захватило от волнения.

– Здесь налито много воды, – послышался женский голос, и в ответ на него Азазель дернулся, шарахнулся в сторону, – ручьи грязи на полу. Где ваш конюх, герцог?

– Шварца придавило телегой на площади. Если вы передумали кататься верхом, я прикажу запрячь вашу карету, и вы вольны ехать домой к отцу.

– Нет. Я просто имела в виду, что здесь грязно.

Герцог ей не ответил, я услышала шаги и бряцание шпор.

– Кто здесь? – властно спросил он, приближаясь к стойлу, остановился в проходе и посмотрел на меня – всю мокрую, с тряпкой в руках и задранной юбке. Обжигающий взгляд с головы до пят, не пропуская ни миллиметра, заставляя затаить дыхание. Я одернула юбку, а он проследил взглядом за медленно сползающей по мокрым ногам суконной тканью и повернулся к своей невесте.

– Очень грязно, но к вечеру будет убрано, иначе прикажу всех высечь, – бросил на меня взгляд, который я так и не смогла прочесть. Я услышала легкие шаги и затем увидела Агнесс в розовом муслиновом платье, расшитом белыми цветами, она приподняла подол и аккуратно переступала через лужи, а когда увидела меня, ее светлые брови сошлись на переносице.

– Что она здесь делает?

– Моет моих лошадей.

Ответил Ламберт, а я краем глаза заметила, как начал переминаться с ноги на ногу Азазель.

– Прекрасное место для нее, надеюсь, ты не вернешь ее в дом и уже нашел ей замену.

Удар копытом, и из-под копыт вылетели комья грязи, они запачкали белоснежные сандалии Агнес, и та отскочила назад. А мне захотелось вылить на нее ушат помоев и вывалять ее в мокром сене, чтоб вся эта розовость стала грязной. Чтоб вся ее идеальная красота испачкалась и больше не выглядела так высокомерно прекрасно.

– Помоги мне взобраться в седло, Морган. Иначе я вся испачкаюсь.

Вдруг вдалеке раздались крики, кричала женщина.

– Помогите… кто-нибудь, мой Хью умирает… помогитеее. Он задыхается.

Ламберт вышел из конюшни, за ним следом, аккуратно ступая, вышла Агнес, я выглянула в окно и увидела женщину с ребенком на руках, она вертелась из стороны в сторону.

– Не дышииит! Господи! Помогитеее!

Не знаю, как я выскочила на улицу, приподнимая юбки, бросилась к женщине.

– Что с ребенком?

– Он ел орехи и подавился… он не дышит.

Совсем крохотный, лет двух-трёх. Какие к дьяволу орехи? Куда она смотрела, дура эта? Потом увидела ее красные от стирки руки с мозолями и тяжело выдохнула. Я выхватила у нее ребенка и опустила его в траву, прислушиваясь к дыханию, приподняла подбородок малыша и отвела голову назад, чтобы язычок не закрывал дыхательное горло, приоткрыла рот ребенка и наклонилась к нему, чтобы прислушаться еще раз – дышит или нет. Но грудная клетка мальчика не поднималась. Я начала делать ему искусственное дыхание, но его мать дернула ребенка к себе.

– Ты что делаешь с моим сыном, ненормальная? Отдай его мне! Ты совсем обезумела? Ты хочешь его укусить?

О боже! Дай мне сил справиться с этой серостью!

– Пытаюсь вернуть его к жизни, – зашипела я на нее и склонилась над малышом, вдыхая в его приоткрытый ротик воздух снова и снова.

– Она выпивает его дыхание! Она чокнутая и убьет твоего сына, Рив!

Я перевернула мальчика и ударила несколько раз по спинке, кто-то заохал и запричитал, что я искалечу ребенка. Я вновь открыла рот мальчику и придавила язык большим пальцем, силясь рассмотреть в гортани инородный предмет. Но малыш начал синеть и хрипеть.

– Она его убивает… убиваеееет! Я же сказала, что мальчик умрет!

– Заткнись ты, Даниэлла! Хватит каркать! Может, спасет его!

Я приподнялась, обводя взглядом женщин, потом посмотрела на Ламберта и на Агнес. Вспомнила, что в конюшне осталась курительная трубка Шварца. Посмотрела на Оливера:

– Оли, милый, принеси мне трубку Шварца. Быстреее.

Когда парень вложил в мою холодную от волнения ладонь стеклянную трубку, я с облегчением выдохнула, успев увидеть любопытный взгляд Ламберта и женский, полный неприязни и ненависти.

– Нож дайте!

– Она убьет его! Рив! Она сейчас зарежет твоего сына!

Я посмотрела на женщину, та бледная, как смерть, с расширенными глазами, вспотевшая и покрытая испариной, как водой, смотрела то на меня, то на сына.

– Я заставлю его дышать, потом извлеку орех, и он сможет выжить. Найди мне нож.

Герцог подал мне нож, не сводя с меня тяжелого взгляда, словно говорящего мне, что, если сделаю что-то не так, мне не жить.

И я снова склоняюсь над умирающим ребенком. На память приходит то, чему меня учили, но как-то смутно шрифтом в учебнике. Найти щитовидный хрящ, спуститься чуть ниже в ямочку под ним и теперь резать… а это сложнее всего. И я понимаю, что, если ничего не выйдет, меня могут казнить прямо здесь и сейчас. Взяла лезвие так, чтобы было видно только кончик, установив нож в углублении, строго по серединной линии шеи, быстро рассекла кожу и вставила тонкую стеклянную трубку.

Раздался первый хриплый вдох, я помогла малышу – вдохнула в него свое дыхание. Удерживая трубку окровавленными пальцами, повернулась к матери:

– Он дышит, теперь помоги мне. Держи трубку, а я попытаюсь достать из горла орех.

Мокрая уже от пота, а не от воды, я наконец-то смогла извлечь проклятый лесной орех из горлышка малыша, тот кашлял и плакал от испуга и от боли, к этому времени прибежал лекарь. Он что-то говорил, кричал, даже сотрясал кулаками в мою сторону, но я его не слушала. Я знала, что мальчик будет жить. Дырка зарастет и останется лишь неприятное воспоминание.

Пошатываясь от усталости, я пошла обратно в сторону конюшни.

В эту ночь мне снился Азазель, снилось, как я мчусь на нем по полю, устланному синими цветами, навстречу горизонту с клубящимися тучами и зигзагами молний.

Утром меня разбудила Молли. Она сообщила, что вечером приезжает король Карл со свитой в преддверии свадьбы герцога, и мне велено прислуживать за столом, что, впрочем, не отменяло конюшни, о чем она мне тоже напомнила.

– Господин уезжает и велел тебе приготовить его коня.

– Ветра?

– Нет. Азазеля.

***

Прикасаться именно к этому животному казалось каким-то таинством, особенно потому что он позволял мне это делать, склонял голову, тыкался мне в лицо своей серебристой мордой, ел с моих рук и закрывал глаза, когда я гладила его по лбу и трепала мягкую гриву.

– Кто сказал, что ты исчадие ада? Кто придумал такую наглую ложь?

На улице вдруг раздался крик, больше похожий на мычание. Я выскочила наружу, стягивая расстегнутую на груди блузку рукой, и замерла, увидев опрокинутого навзничь Оливера и герцога над ним с хлыстом в руках. На щеке парня вздулся рубец, как и на плече, виднеющемся в разорванном, окровавленном рукаве. Герцог замахнулся и снова ударил беднягу, тот прикрыл лицо ладонями. Когда хлыст опустился на дрожащее большое тело Оли еще раз, я не выдержала.

– Не надооооо! – закричала и бросилась к ним, схватила Ламберта за руку, нависая всем телом, прижимая его руку с хлыстом к себе, не давая ударить еще раз.

– Не надо его бить! Умоляю! Не надо! Вы убьете его, не надооооо!

Парень вырвался и побежал в сторону замка, мыча и размазывая слезы, а Ламберт схватил меня за волосы, сильно тряхнул и придержал на вытянутой руке, опустил взгляд к моим голым ногам, чуть прищурившись, осмотрел их, скользнул по расстегнутой на груди блузке, по волосам, собранным на макушке, по раскрытой шее и вдруг хрипло спросил:

– Это ваши привычные игры? Ты стоишь полуголая, а он запускает руку в штаны и самоудовлетворяется? Или потом его ублажаешь ты?



ГЛАВА 20


– Я никого не ублажала, – выдохнула и встретилась взглядом с его дымчатыми глазами, – кроме вас.

При этих словах его глаза вспыхнули, а у меня в горле стало сухо и захотелось пить, ужасно, словно меня вымучила многодневная жажда. Сердце билось как бешеное в груди. И это ощущение… словно я вся в ожидании чего-то, в предвкушении, и все это граничит с ненавистью к самой себе за слабость. Этот Дьявол отправил меня на конюшню, этот Дьявол (да, с большой буквы, потому что это его второе имя) унижает меня при каждом удобном случае, он держит меня здесь, как свою собственность бесправную и безмолвную… но я ничего не могу с собой поделать. Словно где-то свыше все решено за меня, словно сознание живет вне времени и пространства, вне моего тела, которое дрожит от его прикосновений и близости. Оно не согласно разделять их… моего мужа и герцога, оно воспринимает их, как одного и того же человека, и я не знаю, почему так происходит.

– А мне кажется, ты ублажала тысячи, прежде чем…, – склонился к моему лицу, – чеееерт, как ты это делаешь? Как? Что такое в твоих глазах сводит меня с ума, почему для меня они всегда зеленые? Как омут, как затянутое изумрудом болото… ты тащишь меня в самую трясину, на дно…

Я в изнеможении прикрыла веки, впитывая его невыносимый запах, понимая, что он не изменился ни в том мире, ни в этом. Они… пахнут одинаково. Мой муж и… Морган Ламберт. Говорят одинаково, смотрят одинаково. Безумие.

– Понимаю, что ты дрянь, ведьма, шлюха и ни черта не могу с собой поделать. Что ты такое… Элизабет Блэр? Где это сидит в тебе, чтоб я мог это вырвать, как жало у змеи? Подскажи мне… сжалься, чертовая сучка…

Он такой высокий, такой огромный нависает надо мной, мощный, излучающий первобытную силу, превосходство и эту ощутимую каждой молекулой кожи власть. Тембр его голоса хриплый, низкий, вибрирующий где-то внутри меня странной нарастающий пульсацией. Как будто самим голосом трогает мою душу и сердце.

Затащил меня обратно внутрь, заполнив собой все пространство конюшни, заставляя меня ощущать себя очень маленькой, крошечной, словно задыхающейся в лапах необратимой стихии.

Беспомощная перед его пламенем… а я не хотела пылать, я не хотела быть такой, какой он меня считал… не хотела после унижения и этих слов, что мне говорил.

– Ты можешь меня убить… разве это так трудно?

Встретилась с ним взглядом и вздрогнула от обжигающего огня в его зрачках.

– Трудно, невыносимо трудно… я столько раз хотел.

– Зачем я тебе? Ты меня ненавидишь, ты презираешь мою семью и все, что со мной связано.

– Играться, – тихо ответил он, наклоняясь все ближе, – упиваться твоими слезами, унижением, мольбами, насладиться твоими страданиями.

Мне захотелось ослепнуть, чтобы снова не чувствовать эту невероятную власть надо мной, над моим телом и разумом, едва взглянув ему в глаза.

– Делать тебе больно снова и снова. Это был смысл моей жизни – наказать всех проклятых Блэров. Изничтожить их семя… Но ведь гораздо вкуснее, чтобы мое семя проросло в семени Блэр, при этом стерев с лица земли их фамилию.

Все, что он говорил, было правдой, это читалось по глазам, по губам и в каждом движении. Морган Ламберт искренне, неподдельно меня презирал, как только может презирать человек человека, а мужчина женщину. И его ненависть причиняла мне боль. Потому что я не Элизабет. Потому что моя семья… Господи, да разве кто-то станет меня слушать? Сочтут за сумасшедшую.

– Еще раз посмеешь раздеться и задрать юбку, я велю исполосовать тебя плетьми, чтоб места живого не осталось. Или ты решила совратить Оливера? Думаешь сбежать с его помощью? Легкая добыча?

Пальцы, впившиеся в мои волосы, перебирали их и снова сдавливали, едва я успевала подумать, что они разожмутся.

– Я никого не соблазняла, – голос сорвался, и я опустила взгляд на его губы, они так близко… я целую вечность не видела эти губы настолько близко. От дикого желания ощутить их на своих губах свело скулы и перехватило дыхание. Я хочу впиться в его рот, хочу, чтобы он терзал меня, ощущать вкус его дыхания, слюны, запах табака. Последний раз Миша целовал меня так давно… так мучительно давно, что мне казалось, это было в прошлой жизни. Вспомнила, как губы герцога ласкали мое тело, и почувствовала, как по коже пробежала волна мурашек, и кончики груди напряглись.

– Никого? – опустил взгляд чуть ниже, оттянул мою губу большим пальцем, тронул подбородок, спускаясь вниз. Я напряглась, а он зажал мне горло рукоятью хлыста, заставляя держать подбородок вздернутым вверх.

– Ты совращаешь каждого мужчину в округе, каждого, у кого есть член между ног. Они все смотрят тебе вслед и мысленно дергают свои отростки, представляя, как вбиваются в твое тело. И ты об этом знаешь… проклятая ведьма.

Говорит грубо, а пальцы скользят вниз к груди, и тут же накрывает полушарие ладонью, сильно сжимая, со свистом выдыхая мне в рот сквозь сцепленные зубы.

– Ты им снишься по ночам. Они представляют, как лапают тебя, как трогают твою матовую белую кожу… у нас, у южан, нет такого цвета кожи, как у тебя. Наши женщины темноглазы, грубы, они рано стареют, у них длинные носы и много волос на теле… и тут появляешься ты. Искушение в чистом виде. Ты вызываешь жажду и ненависть. Твоя красота будит самое низменное и… самое возвышенное. Что это, если не колдовство?

Его голос, все эти слова, что он говорил, я дрожала только от одного взгляда и от того, как они звучат… Внизу живота стало горячо, между ног пульсировало желание. Я хотела большего, хотела, чтобы он опрокинул меня в сено и наконец-то взял. Я словно увидела эти картинки перед глазами – себя, извивающуюся под ним с голыми ногами, скрещенными за его бедрами, выгибающуюся от каждого толчка и царапающую его голую мощную спину.

– Твою маааать, – прохрипел герцог в унисон моим мыслям, придавил к стене еще сильнее и со стоном впился в мой рот своими умопомрачительными мягкими, горячими губами, впился так, что я всхлипнула от этой ожесточенной силы поцелуя. Казалось, все мое дыхание Морган втянул в себя, жадно настолько, что у меня потемнело перед глазами, и я судорожно поглотила его хриплый выдох, чувствуя, как бьется язык у меня во рту, сплетаясь с моим языком, как сжимают его пальцы мои волосы, а другая рука задирает мою юбку вверх на бедро.

– К черту ритуалы… к дьяволу их. Моя шлюха или олла, какая на хрен разница.

И все внутри вихрем поднялось вверх, завертелось в бешеной ярости. Я уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, а потом со всей силы укусила герцога за губу так, что кровь брызнула мне в рот. Он тут же отстранился, а я ударила его по лицу и замерла, тяжело дыша, глядя на тонкую алую струйку, стекающую по его подбородку.

Замахнулся хлыстом, и я закрыла лицо руками, свист раздался в воздухе, но я вздрогнула так, словно он меня ударил. Но вместо этого Морган отшвырнул хлыст и рванул меня к себе снова, выкручивая мои руки назад, за спину, стягивая с меня тонкую блузку вниз, обнажая грудь.

– Сопротивляйся… это заводит. Ненавижу доступных кобылок, необъезженные мне больше по нраву.

Вжался лицом в мою шею, укусами за ухом, все ниже, саднящими поцелуями, сдавливая грудь пятерней, удерживая мои руки своей широкой ладонью. И вместе с яростью и адреналином меня накрывает похотью. Такой примитивной, дерзкой и дикой похотью, что кажется я сейчас взвою.

Задрал юбку еще выше, раздвигая мне ноги коленом, но я впилась руками ему в плечи, завертела головой, пытаясь вырваться, и на какое-то мгновение мне это удалось. И по телу побежали мурашки только от одного его бешеного взгляда. Голодного. Одичалого. Он смотрит на меня, как зверь, поймавший в свои лапы законную добычу, на которую имеет все права. От борьбы его волосы растрепались и теперь падают ему на лоб, тонкая рубашка плотно облегает мускулистую грудь… И какая-то часть меня восторженно стонет от этого буйства тестостерона.

Мне хочется его оттолкнуть, ударить, оскорбить. Сделать так, чтоб не прикасался… не смотрел. Господи, пусть не смотрит на меня так. Соски предательски сжались в предвкушении прикосновения. Так противоестественно. Так порочно. Словно зачарованная я следила за его лицом и чувствовала воспаленной кожей прикосновения его сумасшедшего взгляда. Обжигающие до костей. Морган резко подался вперед и набросился снова на мой рот. Грубо, жестко, кусая и проникая в мой рот языком, прижимаясь всё сильнее, вызывая дрожь по всему телу. Только от осознания того, что это он… внутри разливалась горячая лава, изнеможение, дичайшее адское удовольствие.

– Я трахну тебя сейчас… сейчас… – шепчет в каком-то исступлении.

И горячая ладонь скользнула по моему бедру, сдирая вниз панталоны. Я сильно дергалась под ним, пытаясь его оттолкнуть, но у меня ничего не выходило. Наглые пальцы сдернули ткань вниз и проникли между моих ног, раздвигая складки плоти.

– Лгунья, – шепчет мне в искусанные губы, опухшие от его поцелуев, – мокрая, горячая, такая податливая лгунья. Когда я возьму тебя, я хочу, чтоб ты еще раз сказала, что не хочешь меня.

Еще немного и его пальцы сорвут меня в пропасть… обессиленная, возбужденная, почти сломленная этим адским огнем, который он обрушил на меня, я потянулась губами к его губам, и в эту секунду что-то ударилось в окно конюшни.

А потом еще и еще. Ламберт резко обернулся, и я увидела из-за его плеча, как расползается грязь по стеклу.

– Выходи, ведьма! Выходи, убийца! Выходи, гадина!

– Ты убила его! Убила мальчика!

– Выходи, шлюха, мы посадим тебя на кол!

Морган впился взглядом в мои глаза, его брови сошлись на переносице.

– Мы сожжем тебя вместе с этой конюшней! Выходи! Посмотри, что ты наделала! Он мертв! Мой малыш меееертв! Ты, тыыыы его убила!

Морган продолжал смотреть мне в глаза и вдруг сильно сдавил мое горло.

– Ты что с ним сделала? – прошипел мне в лицо, с недоверием рассматривая меня, словно впервые увидел.

– Это неправда… он не мог умереть. Там всего лишь ранка. Даже инфекция так быстро не могла бы его убить. Дайте взглянуть на тело… я скажу, что случилось.

– Тебя казнят, не дожидаясь моего приказа или разрешения, а не дадут посмотреть на тело. Я видел, как ты порезала ему горло!

– Чтобы он задышал. Орех мешал сделать вдох. Это же элементарная анатомия, – задыхаясь шепчу ему в лицо, слыша, как на улице суетится толпа, как они что-то выкрикивают.

– Сожжём сучку сами! Никто нас за это не осудит! Несите ветки!

– Анатомия?

– Да. Наука о человеческом теле. Орех… это как пробка в трубке, представьте себе, как выглядит трубка с пробкой внутри, а воздух это… это, например, вода, – я говорила быстро, чтоб он мог себе представить, – пробка не пропускает поток воды, и чтобы вода вышла наружу, я сделала в трубке вторую дырочку под пробкой. Поэтому он смог дышать и не умер. Я извлекла орех, и все… потом дырочке оставалось только зажить. Это ерунда. Максимум там могла быть инфекция… но он бы от нее не умер!

– Тащите еще хворост, выходи, ведьма, не то сгоришь! Живьем тварь… будешь мучиться, как мой сын! Выходиииии! Нет! Не надо выходить! Заприте ее там! Пусть сдохнет!

Ламберт продолжал смотреть мне в лицо. Его пальцы медленно разжались.

– Выйдите к ним, и они прекратят, – тихо сказала я. – иначе мы здесь сгорим.

– Поздно. Они уже подожгли конюшню, – процедил сквозь зубы Ламберт. – отпирай стойла, выпускай лошадей! Живо!

Я бросилась открывать перегородки и выводить несчастных животных из стойла, хотела открыть дверь, чтобы выпустить их, но та оказалась запертой снаружи.

– Нас закрыли! – закричала я. – Скажите им, что вы здесь, и они отпустят нас! Скажите же!

Ламберт прищурился и закатывал быстро рукава, схватил ведро воды, опрокинул немного на себя, пролил коней и остатки льнул в мою сторону так, что окатило с ног до головы. Я вскрикнула от того, как ледяные струи потекли по разгоряченному телу, вызывая лихорадочную дрожь.

– Думаешь, отопрут? Чтобы потом я их казнил? Люди не так тупы, как это кажется… если только ты не идиотка, если не понимаешь этого!

– Пообещайте им, что не казните! Это ведь так просто!

– Зачем обещать… если я действительно их казню? – мрачно спросил герцог и взломал перегородку в стойле Азазеля.

– Он необъезжен и взбесится, когда я вскочу на него. От ярости он снесет здесь даже стену, как только жеребец вынесет дверь, садитесь на Рысь и скачите за мной следом. Остальные лошади последуют за нами. Они уже давно признали эту зверину своим вождем.

Я невольно задержала дыхание, когда Ламберт, схватив веревку со стены, вскочил на неоседланного белоснежного демона, и мне отчего-то подумалось, что сам дьявол объезжает исчадие ада. Конь громко заржал, стал на дыбы, когда Морган набросил на его морду веревку и завязал в виде уздечки за ушами. Азазель заржал с такой яростной силой, что у меня заложило уши, снова поднялся на дыбы, перебирая копытами. Мне стало жутко, что он может упасть на спину и раздавить герцога под собой, но тот силой сдавил коню шею. Азазель несколько раз поддал задом кверху, пытаясь скинуть всадника, а когда не смог этого сделать, зарычал, как самый настоящий хищник.

– В сторону! – заорал герцог и, ударив коня по бокам пятками изо всех сил, направил его к выходу, дым уже полностью заполнил помещение, и я задыхалась от кашля, когда увидела, как осатаневший Азазель понесся на дверь и действительно вынес ее к чертовой матери. Я тут же вскочила на Рысь и сдавила ее бока, прижимаясь телом к сильной шее, благодаря Бога и своего мужа за то, что научил меня ездить верхом. Вырвавшись на улицу, я поняла, что люди бросились врассыпную. Кашляя и чувствуя, как текут от дыма слезы по щекам, я мчалась следом за Азазелем, уносящим на своей спине герцога. Остальные лошади остались крутиться неподалеку от горящей конюшни.

Конь скрылся в кромке леса за густыми ветвями деревьев. Я направила Рысь туда же. Наверное, другая на моем месте сбежала бы, но мне было некуда бежать, я даже не знаю, в какую сторону надо скакать, чтобы покинуть пределы герцогства, и куда меня приведет дорога. Скорее всего, меня поймают, и каким будет гнев герцога, я бы все же знать не хотела.

Выскочив на опушку, я мчалась вперед, пока резко не натянула поводья, увидев впереди овраг. Соскочила с кобылы, бросилась к краю и замерла.

Азазель лежал в самом низу на боку, тяжело дыша, а герцог стоял над ним, направив на коня дуло мушкета (Или как тогда назывались эти длинные пистолеты? С историей у меня все же, оказывается, большие проблемы)

– Нееет! – крикнула я и побежала вниз, глядя, как голубые глаза коня смотрят на своего палача и как тяжело дышит несчастный. – Не стреляйте!

– Он сломал ногу! – с горечью ответил герцог и поморщился, – это конец. Гуманней пристрелить жеребца. Не приближайтесь, он опасен.

– Это вы опасны! – я проигнорировала вытянутую с мушкетом руку, с натянутыми канатами вен и напряженными пальцами, сжимающими ствол. Приблизилась к коню. Тот тихо заржал и дернул ногами, громко фыркнул, тряхнул серебристой гривой.

– Я сказал — отошла в сторону! Раненый жеребец может быть опасней волка или медведя!

– Когда вы в него целитесь, конечно! Он все чувствует и понимает! Уберите ваш пистолет!

– Что убрать?

– Вот эту штуку уберите! Я посмотрю ногу коня.

Опустилась медленно на колени. Конь действительно очень боялся, он весь дрожал и покрылся потом. Думаю, он тоже знал, кто из них здесь опасней волка или медведя.

– Красивый мой… тшшш.. тихо. Я тебя не обижу. Посмотрю, что с тобой. Ты мне позволишь?

Конь повел ушами и устремил свой невыносимо пронзительный взгляд на меня. Я склонилась над его ногой, одной рукой потянулась, чтобы погладить, но конь дернулся, словно не позволяя.

– Это не больно, я только приласкаю тебя. Да, вот так.

Все же тронула взмыленный круп и погладила шерстку.

– Какой же ты красавец, ты бы видел себя, насколько ты прекрасен.

Продолжая гладить, склонилась к ноге, рассматривая рану.

– Здесь нет перелома, ветка проткнула ему мякоть, и то, что вы приняли за торчащую кость, – кусок деревяшки. Ее надо вытащить, туго перевязать коню ногу, и при надлежащем уходе все очень быстро заживет.

– Ну так вытаскивай.

Я обернулась на герцога – тот уже опустил мушкет и теперь смотрел на меня с нескрываемым раздражением.

– Давай. Вытаскивай, а ты… – он перевел взгляд на коня, – одно твое неверное движение, и я тебя пристрелю. Понял?

Я продолжила поглаживать коня по боку, а сама взялась за ветку и попробовала потянуть, конь вскинулся, задергался, чуть не прошиб мне голову копытом.

– Не стреляйте. Нет!

– Никто не вытащит эту деревяшку! Проклятый черт не дастся.

– Дастся! Я закрою ему обзор собой, буду гладить его и говорить с ним, а вы вытащите ее.

– Я? Еще чего. Проще пристрелить!

– Конечно, проще! – зло сказала я. – Намного проще. Я не думала, что герцог Ламберт ищет легкие пути и откажется от самого красивого жеребца. Я думала вы борец…, наверное, первое впечатление обманчивое.

– Я пристрелю вас обоих.

– Так что вам мешает это сделать?

Несколько секунд он молчал, стискивая оружие в ладони, потом кивнул на коня.

– Давай, заговаривай ему зубы, попробуем сделать, как ты говоришь, но если не получится – я вышибу ему мозги!

Я гладила морду коня, глядя в голубые глаза, водила пальцами по скулам, по гриве.

– Будет больно всего несколько секунд, а потом я забинтую тебя, и все пройдет. Обещаю.

– Вы еще станцуйте для него.

– Любой зверь любит ласку, – тихо сказала я, продолжая гладить коня между ушами и видя, как он закрывает веки, наслаждаясь нежностью.

– Резким рывком тяните ветку, он успокоился. Сейчас. Давайте!

Конь не успел вскинуться, как герцог вскрикнул, что достал ветку, я продолжила гладить несчастное животное по морде. Потом оторвала от подола кусок ткани и перевязала ногу Азазеля.

Встала с колен, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

– Насчет зверя и ласки, – голос прозвучал у самого уха, и я вздрогнула, не успев обернуться, ощутила, как губы герцога коснулись моей шеи чуть ниже уха, – вы совершенно правы – любой зверь любит ласку.

Нежно обхватил мою шею ладонью, чуть разворачивая меня к себе.

– Если вы виновны в смерти ребёнка – вы умрете! – так же нежно прошептал над моим ухом, я хотела дёрнуться, но он не дал. – Молите Бога, чтоб его кто-то убил, и вы смогли это доказать.

Издалека послышались крики и топот лошадей. Охрана герцога наконец-то нашли нас. Они пытались поймать Азазеля, чтобы тащить его насильно, но конь вскочил на ноги и теперь никого не подпускал к себе. Одного из стражей ударил копытами в грудь, второму раздробил лицо.

– К черту этого зверя. Он мне надоел.

– Не надо!

Я бросилась к коню и выхватила веревку из рук одного из стражников.

– Я приведу его в замок. Отойдите от него. Он вас боится. Не доверяет вам.

Азазель позволил мне сесть ему на спину. Более того – он склонился передо мной, чтоб мне было удобнее это сделать, и когда я обхватила руками его шею, в толпе послышался шепот.

– Ведьма… и конь дьявольский ей покорился!



ГЛАВА 21


Барон Гортран Франклин Уэлч. Мой советник, мой брат по оружию, первый, кто признал меня, вернувшегося из лепрозория и похожего на ободранного больного пса. Первый, кто присягнул мне в верности и начал вместе со мной отстраивать Адор. Сейчас он стоял рядом со мной возле тела маленького Джека и смотрел, как лекарь накрывает простыней покойного.

– Никаких следов насильственной смерти нет. Как нет следов воспаления, отравления или других признаков инфекции.

– И что это по-вашему значит?

Спросил я. Хотя и знал ответ. Тот самый, в который верить не хотелось.

– Я не знаю, что вам сказать. Мы, люди науки, прагматичны и в высшие силы не верим. У всего есть начало и конец, есть причины для смерти, их не может не быть. Но не все подвластно медицине.

– Мать утверждает, что ее сын был совершенно здоров и что это ведьма его убила. Ведьма с зелеными глазами и со змеёй на руке.

Я бросил взгляд на Гортрана.

– Я знаю, что они утверждают.

– Все ли знаешь? Люди не скажут тебе в глаза… а мне приносят слухи. Она выпивала его дыхание, тянула в себя, и люди это видели.

– Бред! Люди видели, как она спасала ребенка. Она не выпивала его дыхание, а отдавала ему свое! Питер точно так же поступал, пытаясь вернуть к жизни полумертвых.

– Расскажи это толпе!

Гортран погладил густую соломенную бороду и устремил взгляд куда-то поверх тела ребенка.

– Я не собираюсь оправдываться перед толпой.

– Тебе придется. Они будут жаждать мести.

Я повернулся к лекарю.

– Напишешь заключение, что мальчишка был болен и умер.

Лекарь выпучил на меня свои карие глаза навыкате и стал похож еще больше на жабу, так его прозвали за глаза. Доктор Жаба.

– Чем болен?

– Плевать чем. Придумай. Так, чтоб выглядело правдоподобно. Чтоб они поверили.

– Но ведь мать и родня знают, что он не был болен и …

Я резко схватил лекаря за толстую потную шею и чуть приподнял вверх. Теперь его глаза грозили вывалиться из орбит.

– Ты – врач, ты понимаешь больше них. Я хочу, чтобы ты сказал то, что я велю, иначе у меня заболеешь ты сам, – я склонился к его уху, – предполагаешь, как легко устранить тебя без следов насильственной смерти?

Врач отрицательно задергал головой.

– Ты не хочешь этого знать. Только от мысли об этом тебе станет больно. – я сдавил жирную шею еще сильнее. – Я возьму кочергу, разогрею ее на огне так, что она станет белого цвета, поставлю тебя раком, сдеру штаны с твоей толстой задницы и всажу в твое тело эту кочергу. Она сожжет все твои внутренности, а с виду ты будешь целехонек, как огурчик. И ни один лекарь не найдет, чем ты был болен. В колдовстве я обвиню твою жену… или дочь, или их обеих. И они последуют на тот свет за тобой. Возможно, я так же прикажу сварить живьем вашего кота.

– Кота не надо, Морган. Кота-то за что? – серьезно сказал Гортран и в задумчивости покрутил в руках кочергу, перекидывая ее с одной ладони в другую. Я с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться, так как представлял, о чем мог думать Гортран в эту секунду.

– Ладно. Кота не трону, – снова посмотрел в выпученные глаза лекаря, – ну так как? Ты уже вспомнил, какую болезнь обнаружил у мальчишки?

– Дааа, – тот быстро закивал кудрявой седой головой, – у него было острое воспаление кишечника.

– Вот и хорошо. Пиши свое заключение.

***

Мы с Гортраном вышли на улицу, и я подставил лицо прохладному воздуху. Наконец-то она настала, эта вечерняя прохлада после полуденного зноя. У меня все еще дымилась кожа то ли от жары, то ли от того, что я все еще оставался возбужденным до предела. Барон хлопнул меня по спине:

– Они ему не поверят. Ты сегодня собрался казнить несчастную женщину, потерявшую сына и сошедшую с ума от горя.

– Ни черта подобного. Я сегодня собрался казнить толпу чокнутых безумцев, спаливших мою конюшню.

– Нет, ты собрался наказать толпу, посмевшую тронуть ЕЕ. Если бы там не было тебя, она бы сегодня сгорела вместе с конюшней.

Да. Черт его раздери, он был прав. Она бы сегодня сгорела вместе с конюшней, и при мысли об этом у меня начинало выворачивать внутренности. Посмотрел в светлые глаза Гортрана, и он не отвел взгляд, так же пронзительно глядя на меня.

– Тогда я спалил бы всю деревню и посадил на кол каждого, кто был бы причастен к смерти Элизабет.

– Элизабет… называешь ее всегда по имени… Блэр. Она чертовая Блэр, Морган. Ты понимаешь, что это безумие?

– Понимаю.

– И продолжаешь этому безумию потакать.

– Оно сильнее меня.

– Когда-нибудь эта ведьма Блэр сведет тебя в могилу.

Я мрачно усмехнулся.

– Я туда отправлюсь только вместе с ней.

Он был прав. Это безумие, и я желал проклятую Блэр сильнее всего. Сильнее власти, сильнее золота, сильнее каких-либо других благ. Мне было уже совершенно плевать на то, чья она дочь, плевать на то, что из-за нее я собирался казнить около десятка крестьян. И нет, их вина не в том, что они спалили мою конюшню, а в том, что желали ЕЙ смерти. Посягнули на мое.

И на самом деле я не знал, от чего умер пацан. Нет, я не верил во всякую ересь про ведьм, но я думал о том, что она могла допустить ошибку. Женщина слишком глупа, чтоб быть лекарем, и эта дура провоцирует их… провоцирует считать себя ведьмой. Гортран прав. Как же он прав. Я обязан был сжечь Элизабет еще там на площади. Обязан своему народу, обязан каждому младенцу, убиенному Антуаном. Обязан своей матери, сестре и брату.

А я… я просто жду собственной свадьбы и совершенно не затем, чтобы отметить это прекрасное и знаменательное событие единения двух государств. Вовсе нет. Я жажду этого дня, чтобы наконец-то взять свою оллу. Уложить ее в постель и отыметь. Грязно, жестко, извращенно предъявить на нее свои права. И все это проклятие с первого взгляда. Увидел и в эту же секунду отравился ею. Стоит только подумать о ней, и весь контроль к дьяволу. Похоть накрывает адская, сумасшедшая. Тело ее, губы, кожа, волосы. Все с ума сводит. И глаза эти дьявольские. Свое отражение в них вижу и сатанею. Ни одна из моих шлюх и любовниц не доводила меня до состояния озверевшего хищника, готового выть и стонать от вожделения.

Сколько раз я кончал себе в ладонь, кончал на простыни, кончал на тела своих любовниц с мыслями о ней. Бессчётное количество раз.

И уже этой ночью я узнаю, что значит испытать оргазм с ней. По-настоящему. Внутри ее тела. Возьму ее… О, дьявол, как же я этого хотел. Пусть насильно, пусть видя ее ненависть и презрение. На все плевать. Я дошел до той точки невозврата, когда это не имело никакого значения. Хотя никогда в своей жизни не брал женщину силой. С ней я ощущал себя диким зверем, сорвавшимся с цепи.

Каждая эмоция страшнее другой, ядовитей, острее. Надо у Питера зелье взять, чтоб не понесла она от меня… Чтоб надолго. Чтоб моя до бесконечности.

– Задумался?

Да, каждый раз, когда мысли уносились к ней, я забывал, где нахожусь. И сейчас забыл.

– Когда-нибудь они узнают кто она и устроят апокалипсис.

– Не узнают, если никто болтать не станет.

– Думаешь, никто не заметит цвет ее глаз? Не заметит змею на ее руке?

– Она научится управлять этим. Ее отец говорил…

– Ты себя слышишь? Ты находишь кучу причин, находишь оправдания. Да что угодно. Эта женщина сводит тебя с ума. Люди будут недовольны казнью. Придумай другое наказание.

– Меня должно это волновать?

– Должно. Сейчас не время для мятежей и всплеска ненависти. Карл и так бесится из-за Блэра. Ты собираешься делиться с Его Величеством?

– С чего бы? Это моя добыча. Я победил, и Блэр – мой трофей.

– А я слышал, Антуан пообещал Карлу часть прибыли с рудников.

– А мне какое дело? Я не Антуан. И я победил. Я же не претендовал на Варсар, который захватил король в прошлом году. Хотя Варсар граничит с моими землями с Юга, и пятьдесят лет назад Варсаровцы отхватили кусок гор со стороны реки, гор, принадлежащих Адору.

Гортран осмотрелся по сторонам и снова посмотрел на меня.

– Такие речи чреваты.

– Чем?

– Даже у листьев есть уши. Донесут Карлу, что ты говорил и…

– И что? Ты считаешь, я боюсь его?

– А должен бы. Карл не так добр, как тебе кажется.

– Карл принял меня, вернул мне власть и земли.

– Пока ты был его союзником и не брал то, что он считал своим.

Я резко повернулся к Гортрану, и тот от неожиданности отпрянул назад. Мне всегда льстило, что несмотря на тесную дружбу даже в его глазах иногда читался страх. С тех пор, как я вернулся из лепрозория, меня многие боялись. Считалось, что оттуда выходят только мертвые… но я был живее всех живых. А люди всегда боятся того, что не понимают.

– И что ты предлагаешь, мой умный советник?

– Уничтожить ведьму, отдать Блэр Карлу или поделить его пополам. Найти себе другую оллу и жить припеваючи.

– Запомни, Гортран, запомни раз и навсегда. Я. Никому. Ничего. Своего. Не. Отдам. ОНА МОЯ! БЛЭР МОЙ! И если надо будет, я заставлю Карла это признать.

– Угу… Если у тебя останется преданный тебе народ, согласный заставить Карла это признать. Такими казнями ты добьешься только ненависти. Не пойму только одного – неужели она стоит того, чтоб за нее умирали люди?

Стоит! Да! Черт возьми, для меня стоит. И будут умирать. Каждый, кто посмеет на нее посягнуть, угрожать или обидеть ее. Пока я не решил иначе и не отдал подобного приказа.

– Люди умирали и за меньшую провинность. Эти крестьяне сожгли мои конюшни. И их ожидает смерть… Но я пощажу мать ребенка. Так уж и быть.

– И совершишь ошибку.

– Я сказал! Так тому и быть! И не смей мне перечить! Знай свое место, Гортран!

– Раньше мое место было не у твоих ног, а рядом с тобой. Но с тех пор, как эта сучка Блэр появилась здесь…

Я схватил его за шиворот и впечатал в каменную стену. Глаза Гортрана вспыхнули, и я увидел, как там на дне зрачков отразился страх. Вот так мне нравится больше. Чтоб не зарывались.

– У меня нет друзей, Гортран. На самом деле и никогда не было. Я подпустил тебя достаточно близко, не заставляй меня пожалеть об этом.

– Я всего лишь не льщу тебе и говорю правду в глаза.

– Именно поэтому ты все еще жив.

Когда я проводил его глазами и звук его шагов стих на лестнице, я щелкнул пальцами, и из-за занавеси показался силуэт слуги.

– Приведи мою оллу. Скажи Чарльзу, пусть ей наденут мешок на голову и скажут, что сегодня она идет на казнь.

***

– Нееет, это ошибка. Он не мог вам этого приказать. Это ложь!

Я вырывалась из цепких лап стражников, пока Чарльз не замахнулся, и я не сжалась в комок, закрывая лицо. Первый инстинкт. Не знаю, почему люди так устроены и закрывают именно лицо, не сердце, не живот. Как будто если их убьют, само лицо будет иметь значение. Какие идиотские мысли. Меня тащат снова на площадь, а я думаю о такой ерунде.

– Наденьте ей мешок на голову.

Это прозвучало ужаснее, чем само известие о казни.

– Зачем? Чего я не должна видеть? Кому и что я могу рассказать? Вы все здесь сумасшедшие!

Мне натянули на голову мешок, и от мерзкого запаха гнили и ужаса захотелось громко вопить, но я понимала насколько это бесполезно. Никто меня не освободит. Все эти фанатики слишком преданы своему лорду, и я для них всего лишь его очередная забава. И сейчас, когда они считают, что он уже достаточно наигрался, меня может ударить любой из его плебеев.

Быстро перебирая ногами, но не доставая до пола, я почувствовала, как меня буквально вынесли из здания. Все тело обдало прохладным воздухом, к вечеру жара спала, и начал дуть северный ветер. При мысли о севере грудь сжала тоска. Как будто я скучала по тому, чего вовсе не знала. По Блэру. Перед глазами пронеслись заснеженные деревни и замок со шпилями на вершине утеса. Наверное, это мое богатое воображение.

Меня оставили стоять на улице. Придерживая под руки и не снимая с головы мешка. Я слышала вопли толпы, слышала крики несчастных, которых вначале пороли, а потом повесили на площади, но громче всех голосила мать мальчика, которого кто-то убил… и это была точно не я. Но от слов этой женщины волосы становились дыбом и замирало сердце:

– Как же так? В чем повинен мой муж и брат! Кааак! Я сына потеряла! Ведьма его убила! Ведьмаааааа! Она в конюшне была. Космы рыжеватые, дьяволица, тело порочное, лицо ангельское. Не бывает красоты такой у людей! Тварь она. Из тьмы пришла к нам! Она с сына моего душу выпила. Все мы видели. Дух его себе забрала, и больше он не очнулся! Люди добрые! Что ж это делается! Как так? Не надо меня щадить! На виселицу хочу! К ним хочууууу!

Мне хотелось закрыть уши руками. Но я не могла, мне их выкрутили за спину и так и держали меня, чтоб слышала, чтоб понимала, что происходит. А потом опять подхватили под руки и потащили. Я упиралась. Кричала, пыталась вырваться, но все бесполезно, и когда меня снова втащили в помещение, я от страха тряслась, как в лихорадке. Наверное, тянут в пыточную, чтоб перед смертью пытать. Мое воспаленное воображение рисовало самые разные картинки, одна страшнее другой, но меньше всего я ожидала оказаться в комнате полуголого герцога. С меня сдёрнули мешок и нагнули в вынужденном реверансе, толкнули на пол так, чтоб распласталась униженная у его ног.

Моргана одевали портные и невысокий мужчина в кудрявом парике с голубыми бантами на темно-синем камзоле и атласной подушкой с булавками в руках. Месье дизайнер. Типа нашего Юдашкина… но скорее похож на Зверева. Да, определенно похож и очень сильно отдает голубизной. Что не удивительно для этой профессии. В голове почему-то прозвучало «Голубая луна… голубая» голосом Бори Моисеева. Совсем некстати и не к месту. Почему-то именно здесь мне постоянно на ум приходили дурацкие песни. Наверное, потому что я вечно слушала музыку дома. Я, можно сказать, с ней вставала и ложилась спать. Но не такую, черт возьми, и не в такой ситуации, когда самой подходящей был бы Реквием. Но у меня вдруг проснулось чувство юмора. Определенно очень черного цвета. Мне не было смешно, мне периодически хотелось сдохнуть, но в то же время я дико боялась казни и пыток. Но больше всего мне хотелось оказаться в своем мире и в своей реальности.

– Я бы добавил серебристые запонки на манжеты, – сказал Зверев (теперь я его буду называть именно так, если сегодня не умру) и, посмотрев в мою сторону, брезгливо поморщился.

– Нет. Давайте что-то попроще. Не путай меня со своими любовниками, Луциан.

Я еще ничего не понимала, обескураженная, растерянная стояла перед ним в измазанном платье, с торчащими в разные стороны волосами, провонявшаяся запахом мешка с гнилой картошкой и навоза. Портные сняли с Моргана рубашку, и я судорожно сглотнула слюну. Ламберт стоял ко мне спиной, обнаженный до пояса, он смотрел на себя в зеркало, а потом перевел взгляд на меня. Герцог повел плечами, и под бронзовой кожей вздулись рисунком мышцы. Сильная спина, натренированная. Совершенно не спина вельможи. Разве он не должен быть холенным, изнеженным, как все богачи были в то время. Но я видела спортивное тело, привыкшее к тренировкам, тело с многочисленными шрамами, и я могла лишь предположить, что это следы от лезвия ножа и сабли, или меча. Я не могла оторвать глаз от этой красоты и ловила себя на порочном желании коснуться этой спины руками, ощутить, какие они наощупь его мышцы. Провести по ним ногтями, чтобы оставить кровавые следы. Но герцог отвлек меня от моих порочных мыслей, выдернул быстро и жестко.

– Мальчик умер по неизвестной причине.

Сказал он и приподнял руки, позволяя портным надеть на него белоснежно-жемчужную рубашку с кружевами на рукавах и воротнике. Его длинные темно-каштановые волосы контрастировали с тканью, а смуглая грудь в распахнутом вороте привлекала взгляд своей гладкостью. На кожаном шнурке висел какой-то талисман, но я не могла его разглядеть издалека.

– Если бы мне дали осмотреть тело, то я бы сказала по какой.

– И кто бы тебе поверил? Сброд на площади? Суд присяжных? Кто?

– Например, вы…

Усмехнулся уголком рта.

– Тебе важно, чтоб я поверил?

– Нет. Мне важно, чтоб меня не обвиняли в том, чего я не совершала, и знали правду.

– Мне достаточно того, что я уже о вас знаю, поверьте. И ваше желание осматривать труп ребенка по меньшей мере странное.

– Меня сегодня казнят?

Он не ответил. Пока портные застегивали на нем рубашку, а Зверев ходил кругами и рассматривал каждую складку, мы смотрели друг на друга через зеркало.

Герцог недавно принял душ, и его волосы были слегка влажными, их часть собрали сзади, приоткрыв виски и уши, и закололи заколкой. Я опустила взгляд ниже к широким плечам, к тонкой талии и узким бедрам, стянутым белыми штанами, заправленными в высокие белые сапоги. Во всем этом каком-то вычурном великолепии он ни на грамм не выглядел менее мужественным. От него исходил дичайший аромат тестостерона, и от созерцания его божественной фигуры у меня кипел в венах адреналин. Почему все вот так? Почему я не начала его ненавидеть, презирать, бояться, в конце концов, так, чтоб не думать о красоте, не жаждать объятий, не захлебываться похотью. Я ведь знаю, какое он чудовище, и продолжаю хотеть его. Больная на всю голову, ненормальная идиотка.

– Тебя непременно казнят, – спокойно сказал он и поправил кружева на воротнике, – но не сегодня.

Не могу сказать, что я почувствовала облегчение.

– Ожидание смерти намного хуже самой смерти.

– А кто сказал, что тебя здесь ожидает праздник и счастье?

Обернулся ко мне и буквально стряхнул с себя одного из портных, и тот чуть не упал на пол, но тут же схватил серебристый камзол и вместе со вторым помощником надел на герцога.

– А сейчас ты примешь ванну, переоденешься и выйдешь к гостям. Сегодня моя свадьба, Элизабет, и ты, как ни странно, входишь в число моих гостей. Конечно, тебя нет в списках, – он снова стряхнул портного, и мне на секунду показалось, что тот повиснет у него на руке, как блоха, – но я хочу, чтоб ты присутствовала на церемонии.

– Зачем? – тихо спросила я, ощущая какую-то обреченную тоску от мысли, что он и в самом деле женится. Как будто только что узнала о свадьбе Миши.

– Не могу отказать себе в удовольствии. Ведь ты могла быть моей невестой… а сейчас ты всего лишь НИКТО. И ночью станешь моей оллой. Обождите за дверью! – скомандовал он, и уже через секунду в комнате кроме нас никого не было.

Потом подошел ко мне и взял меня за подбородок.

– Те люди казнены без возможности говорить. Никто не знает, о какой ведьме идет речь. Сегодня тебе повезло, графиня Блэр.

– Я в этом не уверена.

Серые глаза герцога стали графитового цвета.

– Еще не поздно все исправить и взойти на виселицу. Стоит только озвучить свое желание, миледи.

Я отпрянула назад, а он сдавил мое запястье.

– Ну! Произнеси это вслух, маленькая ведьма Блэр, и я воплощу твои фантазии о смерти.

– Вы делаете мне больно.

– Поверь, я еще даже не начинал делать тебе больно!

Ламберт хлопнул в ладоши, и в дверях показалось лицо Зверева.

– Луциан, я хочу, чтоб эта женщина была этим вечером великолепна. Одень ее на мой вкус. Так, чтоб всем хотелось ее отыметь… – потом наклонился ко мне, – а отымею только я.


КОНЕЦ 1 КНИГИ

23.05.2019

Харьков


*1 Вижу твое лицо в каждом месте, где хожу.

Слышу твой голос каждый раз, когда говорю.

Ты поверишь в меня,

И мной не будут пренебрегать никогда


Я сгорю за тебя,

Почувствую боль за тебя,

Я поверну нож, и мое ноющее сердце кровью омою

И на части разорву.


*2 Я могла бы умереть ради тебя,

Я могла бы умереть ради тебя,

Я умираю, просто чтобы ощутить тебя рядом с собой,

Знать, что ты мой.


Я буду рыдать по тебе,

Я буду рыдать по тебе,

Я твою боль всеми своими слезами смою

И твой страх утоплю.


home | my bookshelf | | Пока смерть не обручит нас |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.3 из 5



Оцените эту книгу