home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двадцать первая

Дела скорбные – до невозможности

– Тёма, беги в бункер! – попросила (приказала?) Татьяна.

– А как же ты?

– И я сейчас подойду, только заберу на перроне у Василия Васильевича сумку с лекарствами и перевязочным материалом. Зачем, спрашивается, больному нужен доктор без медикаментов?

В оружейной комнате (на самом натуральном складе, чего уж там!) было темновато – две красноватые лампочки откровенно не справлялись с подземной чёрной мглой.

«Площадь помещения приличная, больше ста пятидесяти квадратных метров», – педантично отметил внутренний голос. – «Ага, здесь имеются и секции дневного света, но, очевидно, дизеля ещё не вышли на полную загрузку. Или же не все запущены в работу… А ящиков-то, ящиков! Все стеллажи заставлены – вплоть – до самого потолка…».

– Лёха, ты где? – позвал Артём.

– Я здесь, майор, у правой стены, – откликнулся Никоненко. – Зажги, командир, факел. Мой-то потух, упав в лужу с кровью. Выронил случайно, понимаешь, от неожиданности…

Артём, достав из сумки-планшета длинный серебристый цилиндр, сильно дёрнул за короткий чёрный шнур. Раздалось тихое шипенье, через секунду-другую на кончике цилиндрика вспыхнуло ярко-жёлтое, практически бездымное пламя.

Он торопливо обошёл длинный стеллаж, плотно заполненный солидными деревянными ящиками, и увидел Лёху, склонившегося над неподвижным человеческим телом.

– Я пытаюсь его перевязать, – не оборачиваясь, скупо пояснил Никоненко. – Но дырок многовато, бинты заканчиваются. Ты, Тёмный, пристрой куда-нибудь факел… Только, ради Бога, не между ящиками! Там, кажется, находятся зажигательные заряды к армейским миномётам. На воздух взлетим, и сами не заметим этого… Теперь доставай бинт из своего планшета и присоединяйся…

Сноровисто бинтую мускулистый торс Горыныча (Лёха ножом заранее располосовал всю верхнюю одежду раненого на отдельные лоскутья), Артём коротко рассказал о трупах, обнаруженных в госпитале, и о роле Фюрера в этом страшном деле.

– Вот же, мать его беспутную растак и насовсем! – грязно выругался Никоненко. – Что-то чёрная жизненная полоса слегка затянулась. В смысле, до полного и окончательного неприличия…

Появилась запыхавшаяся Таня, велела – строгим и непреклонным голосом:

– Отойдите в сторону, орлы бравые! Быстро, быстро у меня! И, вообще, не мешайтесь под ногами и не сопите над ухом… Тёма, мало света! Срочно зажги ещё два-три факела!

– Не надо, пожалуйста, факелов! – взмолился Лёха. – Ведь, взорвёмся же, чёрт меня побери! Давайте, я сбегаю в столовую и принесу свечи? Там осталось несколько штук с вашей недавней свадьбы.

– Беги! – разрешил Артём. – Тань, ну, как там – наш Горыныч? Будет жить? Есть надежда?

– Шансов очень мало. Очень… То есть, почти и нет, – после минутной паузы ответила девушка. – Пуля в голове, две – в грудной клетке, ещё одна пробила навылет правый бок. Пульс очень слабый и неровный. Большая потеря крови… Где свечи? Даже, подушку прихватил? Давай её сюда! Молодец, капитан Лёша! Зажигай свечи, расставляй! Пожароопасный факел – за ненадобностью – следует погасить…

– Может, перенесём Горыныча в столовую? – предложил Артём. – Уложим на мягкий диван…

– Нельзя сейчас его трогать лишний раз! – возразила Таня, сноровисто доставая из медицинской сумки коробочку с ампулами и шприц. – Я сейчас вколю капитану Горнову одну сильнодействующую штуковину, будем надеяться, что он ненадолго придёт в себя и расскажет, что же, всё-таки, произошло… А вы, господа российские офицеры, не отсвечивайте здесь понапрасну. Мешаете… Погуляйте немного, покурите, посекретничайте вволю. Если, что будет надо, то я крикну.

Лёха, внимательно осмотрев толстую дверь оружейной комнаты, недоумённо передёрнул плечами:

– Ничего не понимаю, Тёмный! Эту мощнейшую стальную дверку, оборудованную новейшим звуковым замком, могли открыть только два человека: подполковник Мельников и капитан Горнов. Вскрыть её с помощью подручных средств невозможно. Как, впрочем, и взорвать… Что же у нас получается? Горыныч привёл с собой на оружейный склад того, кто потом в него и стрелял?

– Я, кажется, догадываюсь, кто это был, – запечалился Артём.

– Кто же? Ты хочешь сказать, что… Да, нет же! Не может этого быть! Всему же на этом свете существуют пределы!

– Вот, Горыныч придёт в себя и всё нам расскажет. Подождём немного… Кстати, капитан, а для чего здесь оборудованы такие неслабые оружейные склады? Гранатометы, пулемёты, огнемёты, длиннющие ящики с этикетками «Земля-земля»… С кем мы собираемся воевать? Для чего всё это?

– Для эффективной и успешной диверсионной деятельности, – совершенно серьёзно ответил Никоненко. – В полном соответствии с последней военной доктриной. Секретной доктриной, ясен вечер.

– Сам придумал? Небось, только что? Какая ещё – к пьяным и обкуренным ёжикам – диверсионная деятельность?

– Я чистую правду говорю, Тёмный. Чтоб мне до скончания века работать секретарём у Жириновского Владимира Вольфовича! Генералы и маршалы (или, может, кто повыше?) решили следующим образом. Допустим, что в Третьей мировой войне побеждает – как это и не жаль – потенциальный противник. Наступает «ядерная зима» и всё такое прочее… Потом, по прошествии определённого времени, радиационный фон постепенно снижается – вплоть до приемлемых значений. Подлый неприятель занимает наши разрушенные города… Вот, тут и наступает черёд «подземных партизан». Если, конечно, они к тому времени окончательно не сойдут с ума и не перегрызут друг другу глотки… Поэтому станционные оружейные склады оснащены так богато и вдумчиво. То бишь, со всей широтой бессмертной русской души.

– Полный и окончательный бред! – резюмировал Артём. – Впрочем, для нашей страны это совершенно нормально. Вернее, уже привычно. По телевизору ещё и не то можно услышать… Например, выступает – после очередных парламентских выборов – Борис Грызлов и радостно так сообщает, мол: – «Партия «Единая Россия» уверенно победила во всех регионах нашей могучей и бескрайней страны! Ура, дорогие соотечественники! Поздравляю всех истинных патриотов! Лично меня особенно радует тот факт, что шестьдесят два процента электората, отдавшего нам свои голоса, это люди, безусловно, бедные. Следовательно, российский народ – как никогда – доверяет нашей славной партии! Ура!»… Через положенное время газеты публикуют персональный состав депутатской фракции «Единая Россия» в Государственной Думе. Только, по неизвестной причине, бедных людей в этом списке нет – ни единого человека. Наоборот, все – как один (и одна!) – ребятишки известные, обеспеченные и упакованные по полной программе. Нонсенс, однако, если вдуматься…

– Или, вот, ещё, – поддержал разговор Лёха. – Премьер-министр Владимир Путин общается – с телевизионного экрана – с простым народом. И вещает – с искренней слезой на глазах – мол: – «Стоимость строительства одного погонного метра дорожного полотна в России превышает – в несколько раз – аналогичную стоимость того же полотна в странах Западной Европы. Как такое может быть, уважаемые сограждане? Как? Кто мне объяснит? Ничего не понимаю! С этим несимпатичным перекосом надо беспощадно и целенаправленно бороться!»… То есть, наш Владимир Владимирович искренне удивляется и возмущается, забывая при этом упомянуть, что данное уродливое повышение цен произошло, как раз, в период его восьмилетнего президентского правления… То бишь, всё это время он, якобы, абсолютно ничего не замечал, а теперь – неожиданно для самого себя – наконец-таки, прозрел: – «Ба! Да вокруг меня собрались отъявленные воры, жулики и прохиндеи!»… Прав ты, Тёмный! Сегодняшняя Россия – один сплошной и гадкий парадокс. Ну, и нонсенс, понятное дело…


Из-за длинного стеллажа показались светлые косички, голубые бантики в крупный чёрный горох, и Танин строгий голос объявил:

– Заканчивайте, отважные бойцы легендарного ГРУ, ваш затянувшийся перекур! Горыныч пришёл в себя, только он очень слаб и просит глоток-другой красного вина. Капитан Никоненко, не будете ли вы столь любезны – принести бутылочку вина? Открытую естественно, а к ней – чистый фужер…

– Я мигом, тётенька доктор! – бодро заверил Лёха, бросаясь в коридор. – Одна нога здесь, другая – уже – там…

– Проходи, Тёма, вперёд меня, пообщайся с другом.

Лицо Горыныча было белее наволочки подушки, лежавшей под его головой. Даже седой короткий ёжик волос – на фоне бледной кожи физиономии – смотрелся тёмно-серым. Нос капитана Горнова визуально заострился, глаза глубоко запали, кривой шрам на лице почернел и, такое впечатление, стал гораздо более тонким и коротким – чем раньше.

«По всем внешним признакам – не жилец!», – тут же определил многоопытный внутренний голос. – «Эх, жизнь наша жестянка, хрень подзаборная…».

– Майор, – криво улыбнувшись, тихонько прошептал Горыныч, с трудом шевеля запёкшимися губами. – Это хорошо, что ты здесь… Справишься с обязанностями военного коменданта? Обязательно – справишься… Таня мне уже рассказала про подполковника Мельникова и про…других. Жаль, что всё так получилось… Особенно, Глашу жалко. Моя вина, не доглядел…

– Кто стрелял в тебя? Расскажи, что случилось.

Сзади послышались торопливые шаги.

– Тёмный, возьми у меня бокал! – попросил Лёхин голос. – Я специально его наполнил только наполовину, чтобы капитан Горнов не облился случайно. Если будет надо, то долью.

– Тёма, голову аккуратней и бережней ему приподнимай, – заволновалась Татьяна. – А вы, Горыныч, не торопитесь, пожалуйста! Пейте мелкими глотками, с двухсекундными перерывами после каждого…

Выпив вино до последней капли, Горыныч обессилено откинулся на подушку и печально сообщил:

– Вот, и всё, господа и дамы. Сбылась последняя мечта пожилого маразматика… Теперь и помирать можно. Заодно выясню, есть ли Бог на свете. Пересчитаю задницей адские сковородки…

– Не торопись, пожалуйста, с этим пошлым делом, старина, – терпеливо попросил Артём. – Лучше расскажи – как и что. Кто в тебя стрелял?

– Он же не знал всего… А я, трус последний, боялся сказать…

– Кто – не знал? Что – боялся сказать?

– Петя не знал, что я прихожусь ему родным отцом. Думал, что я – всего-навсего – его двоюродный дядя по материнской линии… Если бы он знал правду… Если бы – знал…

– Если бы знал правду, то и не стал бы палить в тебя из пистолета? – уточнил Артём. – Ты, ведь, это имеешь в виду?

– Я не знаю, кто в меня стрелял, – Горыныч устало прикрыл глаза. – Мы с Петей в оружейной комнате были одни. Я показывал сыну всякое, учил пользоваться… Настоящий мужчина должен уметь обращаться с разным оружием… Потом я нагнулся над нижним ящиком, хотел достать снайперскую винтовку последнего образца – ту, которая оснащена инфракрасным лазерным прицелом. Удар по затылку, чернота перед глазами, гул в ушах, тишина… Всё, больше ничего не помню. Совсем ничего. Извини, Тёмный… Подвёл я вас всех. Виноват…, – голова раненного дёрнулась несколько раз подряд, по подбородку медленно потекла вязкая розовая слюна.

– Посторонним немедленно покинуть помещение! – велела Таня, обламывая стеклянный кончик на очередной ампуле. – Перекуривайте, родные, и старательно переваривайте полученную информацию…


Лёха, обеспокоенно посмотрев на наручные часы, недовольно покачал головой:

– Чёрт! Уже совсем скоро мне надо будет бежать к дизелям. И не поговорить толком, – надолго приложился к горлышку бутылки с вином. – Будешь, Тёмный? Отличное вино, испанское.

– Давай… Вполне приличное вино. Ты, пожалуй, прав.

– Тёмный, что же, всё-таки, произошло? У меня в голове – полный сумбур и кавардак. Петька Борман, напавший на собственного отца, чудаки с «Выборгской» на мотодрезине, Фюрер, безжалостно убивающий больных, усыпляющий газ.… Какая связь – между всеми этими фактами?

– Не было никакой мотодрезины с «Выборгской», – невозмутимо сообщил Артём, аккуратно ставя пустую бутылку на пол.

– Как это – не было? Профессору Фёдорову, по-твоему, померещился дальний гудок в туннеле?

– И гудок был, и дрезина. Может, даже, и две… Помнишь, ты говорил, что в технологических тупичках у «Лесной» стоят две законсервированные мотодрезины?

– Есть такое дело, стоят.

– Я думаю, что уже нет. Именно на них фашисты, прихватив с собой оружие и с десяток молоденьких девиц, и отбыли к «Выборгской».

– Объясни, Тёмный, более развёрнуто, – попросил Никоненко, снова взглянув на циферблат часов. – Желательно, коротко и доходчиво. Я, даже, перебивать не буду. Обещаю!

Запихав сигаретный окурок в горлышко винной бутылки, Артём приступил к изложению свежей версии:

– Очевидно, Фюрер понял, что ему на «Лесной» ничего не светит. То есть, в плане построения полноценного фашистского Рейха. Мол, ребята в станционной спецкоманде подобрались серьёзные и жёсткие, с такими типажами не забалуешь… Вот, он и начал старательно вынашивать всякие и разные бунтарские планы, направленные на захват власти. Первым делом, пользуясь отцовскими чувствами Горыныча, внедрил в наш дружный коллектив Бормана. А после посещения «Выборгской», конечные цели и задачи Фюрера претерпели кардинальные изменения… Во-первых, там нашёлся единомышленник, то бишь, доморощенный доктор Геббельс. Во-вторых, майор Харитонов проговорился, что в районе «Выборгской» бойцы случайно обнаружили ворота, за которыми располагается достославное «Метро-2», что существенно расширяло перспективы на будущее: все тоталитарные режимы неуклонно стремятся к расширению подвластных им краёв и областей. Где находятся аналогичные двери на территории, примыкающей к нашей «Лесной», Дмитрий Алексеевич – просто-напросто – не знал…

– Не клеится, командир! – нарушил обещание не перебивать Лёха. – Ведь, Фюрер мог по-простому подойти к Мельникову и обратиться с просьбой, мол: – «Уважаемый Борис Иванович! Мы с товарищами по партии решили уйти от вас на станцию «Выборгская». Хочется очень. Отпустите, пожалуйста, добрый дяденька!»… Думаешь, подполковник стал бы противиться и возражать? Наоборот, обрадовался бы и благословил. Зачем ему, спрашивается, была нужна эта фашиствующая обуза? Нет, ты, командир, сам подумай…

– А как же быть с женщинами?

– Причём здесь – женщины?

– Притом, капитан! – невесело усмехнулся Артём. – Притом… Ведь, фашисты, они тоже, к сожалению, мужчины. Просекаешь, дурилка? Опять же, для тысячелетнего Рейха необходимо постоянное человеческое воспроизводство – желательно, с неуклонным увеличением списочного состава. Без женщин тут, как ни крути, не обойтись… Фюрер тщательно просчитал все варианты и решил одним выстрелом убить сразу двух зайцев. Во-первых, разжиться – собственно – девчонками. Во-вторых, несказанно поднять личный авторитет в глазах генерала Комаровского и доктора Геббельса… Не исключаю и того, что на одну из мотодрезин был загружен майор Харитонов Олег Николаевич. В связанном виде, понятное дело. Вот, мол, доставили подлого и гадкого перебежчика. Пытайте его, грязного предателя, расстреливайте… Согласись, что эта комбинация не лишена, э-э-э, некоторой элегантности. Кровавой и изощрённой, естественно…

– Да, пока всё логично и правдоподобно, – вынужден был согласиться Никоненко. – Фашисты с девицами-спортсменками ночью затеяли жаркую свару (настоящую, или по предварительному сговору?), а я – как последний чилийский лошара – поверил в этот нехитрый спектакль и поместил их в изолятор, недоступный для усыпляющего газа… Борман подло оглушил Горыныча и выпустил в него четыре пули из пистолета, оснащённого глушителем. Потом, пользуясь тем обстоятельством, что все его считали за «своего», Петька застрелил дежурного, Мельникова, Глафиру и всех других, после чего открыл дверь Фюреру, ждавшему снаружи… Эти два отморозка пустили на платформу и в туннели «сонный» газ повышенной концентрации. Повышенной, мол, для пущего эффекта и перестраховки. Обыскав карманы мёртвого Мельникова, они нашли электронный ключ от изолятора, вышли из бункера, выпустили на волю своих однопартийцев, сбегали в туннели и застрелили спящих патрульных… В завершении операции молодчики расконсервировали мотодрезины, загрузились и успешно отбыли на «Выборгскую». У туннельных щитов они взорвали гранаты, чтобы – чисто на всякий случай – навсегда отгородиться от «Лесной». Это всё, как раз, мне понятно… Но для чего, Тёмный, эти уроды устроили в госпитале кровавую бойню? Объясни, пожалуйста!

– Фашисты всегда брезгливо относились к старикам, калекам, убогим и больным. Убивали их всех – почём зря – борясь за чистоту нации… В этом конкретном случае, я думаю, Фюрер захотел повязать идейных соратников кровью. Мол: – «Одно дело – пространная болтовня на сборищах-собраниях, да избиение – всей бандой – беззащитных узбеков. И, совсем другое – более ста тридцати трупов…». Такой, вот, сильный и нестандартный психологический ход, нацеленный на будущее. Мол, те, кто принимал участие в этой казне неполноценных граждан, являются «гвардейцами», и им это – в обязательном порядке – зачтётся…

– А… Что же будет потом? То есть, каковы дальнейшие планы у нашего Дмитрия Алексеевича?

– Я тебе что, волшебник Гудвин? – хмыкнул Артём. – Можно предположить следующее. В самое ближайшее время Комаровский и Геббельс будут – так, или иначе – нейтрализованы, и Фюрер станет единоличным хозяином «Выборгской». Выстроит строгий полувоенный (военный?) порядок, потом займётся разведкой «Метро-2». Дальше, извини, не рискну давать прогнозы… Кстати, а не пора ли тебе, дружище, проследовать к дизель-генераторам? Иди, трудись. Через полчаса встречаемся в кабинете Мельникова…

Артём, выглянув из-за стеллажа, спросил:

– Танюша, как дела? Есть надежда?

– Не могу сказать ничего определённого, – хмуро откликнулась жена. – Всё решится в ближайшие пятнадцать-двадцать минут. Кризис, сам понимаешь… С одной стороны, феноменальное природное здоровье. А, с другой, четыре пули и значительная – литра полтора – потеря крови. Так что, Тёма, порадовать тебя пока нечем, извини…

– Я пошёл в кабинет подполковника. Если что, ищи меня там.

– Хорошо, любимый. Иди, я всё поняла.


Мельников сидел за столом, в своём кожаном кресле, откинув голову назад. Глаза покойника были закрыты, а рот, наоборот, широко раскрыт, демонстрируя багровый язык, пробитый меткой пулей и распухший до невероятных размеров. Грудь Бориса Ивановича смотрелась сплошным кровавым месивом.

«Он делал какие-то записи в блокноте, вон – лежит перьевая ручка со снятым колпачком», – принялся излагать своё видение ситуации внутренний голос, любящий выступать в роли авторитетного эксперта. – «Раздался условный стук. Подполковник взглянул на монитор и, увидав знакомое лицо, безбоязненно открыл дверь, нажав на соответствующую кнопку. Вошедший выхватил из наплечной кобуры пистолет с глушителем и разрядил в Мельникова всю обойму… Ага, сейф закрыт, будем искать ключи. А что в этом ящике? Аккумуляторные батареи, очень кстати! Без надёжно-работающих раций – нынче – труба…».

Первым делом, Артём поменял аккумулятор в излучателе радиоволн, потом прошёл – через столовую – на кухню и, стараясь не смотреть на неподвижное тело Глаши Ивановой, облачился в белый, местами заляпанный масляными пятнами кухонный халат. Потом он вернулся в кабинет подполковника, не без труда отодвинул в сторону громоздкий письменный стол, взвалил на плечо мёртвое тело и, переместив его в «приёмную», пристроил на одном из кожаных диванов – под разлапистой искусственной пальмой.

Карманы Мельникова, как и следовало ожидать, оказались пустыми.

«Ничего удивительного!», – желчно заявил внутренний голос. – «Фюрер с Борманом оттуда, наверняка, выгребли всё, что нашли. Мол, потом осмотрим более детально, а не нужное – выбросим. Скорее всего, они и ключи от сейфа впопыхах уволокли с собой. Нервы, нервы… Надо, кстати, внимательно изучить блокнот Бориса Ивановича, да и все прочие бумаги, находящиеся на стеллажах. Вдруг, неожиданно отыщутся отгадки на загадки, ребусы и шарады последних дней? Хотя бы – для начала – на некоторые из них…».

Здесь его ждало разочарование – ничего мало-мальски интересного в бумагах Мельникова не обнаружилось. Картонные папки и скоросшиватели содержали различные инструкции, приказы, акты приёма-передач и товарно-транспортные накладные. Блокнот же, и вовсе, был заполнен немудрёными стишками.

– Надо же! Оказывается, что наш строгий и неприступный Борис Иванович баловался – на досуге – поэтическими виршами, – потрясённо пробормотал Артём. – Кто бы мог подумать? Подполковник ГРУ – и, вдруг, стишки? Вот, и за считанные секунды до собственной смерти Мельников, судя по всему, завершал очередной опус… Очень, кстати, и ничего! – он откашлялся и с выражением прочитал вполголоса:


Глава двадцатая Кровавая баня | АнтиМетро | Молитва – перед боем