home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА II

Андрей побежал во двор за стражниками. Я же зашел в свою комнату, проверил пистолет и сунул его за пояс под тулуп, чтобы замок не замерз на морозе, не подвел в решающий момент. Помчался на задний двор, перепрыгивая через ступеньку. Конечно, такая спешка не к лицу боярину, но сейчас время поджимало.

Андрей уже держал в поводу две оседланные лошади, а за ним виднелись пять всадников в кафтанах служивых людей.

— Боярин Михайлов. Сейчас все подчиняетесь ему, — рявкнул Андрей.

Я оглядел свое воинство. У всех сабли на боку, У седел веревки приторочены. Вид грозный. Но каковы они в деле? Может — и способны только на то, чтобы безоружных вязать, испугав перед тем грозным кличем «Разбойный приказ! По велению государя!»

— Вперед, к дому Морозова!

Андрей скакал впереди, за ним — двое стражников, потом я, и замыкали нашу кавалькаду трое остальных. Гнали быстро, испуганные про- хожие жались к стенам. Уж форму Разбойного приказа в Москве знали.

Мы вывернули из-за поворота. На утоптанном снегу моя лошадь оскользнулась и едва не упала. А посмотрев вперед, я чуть не взвыл от досады. Ворота дома Морозова были открыты нараспашку. Ушел, гад! Вся моя работа псу под хвост!

Мы с Андреем соскочили с лошадей. Во дворе заметили слугу. Тот, завидев нас, юркнул за угол дома. Ну нет, не уйдешь от нас! Мы побежали за ним и быстро настигли.

— Где хозяин?

— Уехал.

— Куда?

— Не сказывал.

— Давно?

— Нет, перед вами.

— Один?

— С ним двое ратников его.

— В какую сторону?

Слуга махнул рукой.

— Взять его — и в приказ! — приказал я одному из стражей. Затем повернулся к слуге: — Ежели соврал — сам на дыбу тебя подвешу!

Слуга завыл было, но страж перетянул его по спине плеткой, и слуга замолк.

— Вдогонку! Надо взять! — заорал я.

Мы повернули по улице налево. В этом направлении указывал слуга. Мною овладело бешенство. Это же надо, на несколько минут опоздали! Выдал себя боярин, выдержки не хватило.

Мы гнали по улицам. Заметив проходящего сбитенщика, я остановился.

— Трое верховых давно проезжали?

— Перед вами.

— Куда?

Сбитенщик указал рукой. Один из стражей сказал:

— Не иначе — к Коломенским воротам.

Мы снова пустились вскачь. Вот и городские ворота. Мы пролетели их не задерживаясь.

На дороге было полно встречных и попутных саней.

— Дорогу! — орал во весь голос Андрей. — Поберегись!

Мы скакали, едва не задевая оглобли и сани. И все-таки мы неслись по санному следу быстрее, чем Морозов со своими людьми.

Вот вдали показалась группа всадников, нахлестывающих своих коней. Медленно, но неуклонно мы приближались.

Один из преследуемых обернулся, заметил нас, и вскоре вся группа повернула на боковую дорогу.

Там было пустынно, и встречались лишь редкие сани, везущие товар из Москвы. Я понял замысел Морозова: оторваться насколько возможно, а не удастся — дать нам бой без свидетелей.

Я догнал Андрея, прокричал ему:

— Без боя они не сдадутся! У тебя оружие есть?

Андрей вытащил на скаку пистолет из-за пазухи. Молодец, и когда успел только? В кабинете у Выродова оружия у него не было.

Версты через две лошади стали выдыхаться, причем не только у нас. Близилась развязка. Морозов это тоже понял и дал знак своим ратникам. Они остановили коней и развернулись к нам. Все трое вытащили сабли. Воины тертые, бывалые. По тому, как они держат сабли, как сидят в седлах, по уверенным взглядам я понял, что если мы их и возьмем, то с большими потерями и сомнительно, что живыми.

Мы с Андреем приблизились первыми. Встали метрах в десяти. Четверо оставшихся стражников остановились за нами. Я обернулся:

— Вы двое — обходите слева, вы — справа.

Стражники съехали с дороги на снежную целину, стали заходить с обеих сторон и окружать группу Морозова. Но те и не думали отступать, хотя дорога сзади была свободной.

Андрей прокричал:

— Разбойный приказ! По велению государя вы задержаны. Сдайте оружие!

Один из морозовских ратников бросил с дерзким хладнокровием:

— Подойди и забери, коли сможешь.

Подал голос и сам Морозов:

— А ведь ты, боярин, мне сразу не понравился! Лжу возводил — де дом покупать приехал. Да в Москве уже все знают, что из Вологды боярин приехал сыск проводить. Интересно только, как ты из трактира незамеченным ушел.

— Ты подойди, я тебе на ушко шепну. Бросай оружие!

— Накось, выкуси!

Боярин показал мне дулю, и все засмеялись. Понятное дело — дразнит, чтобы во гневе я ошибок натворил.

— Андрей, вытаскивай пистолет, целься в ратников, по моей команде — пли.

Мы вскинули пистолеты. Морозов и воины такого явно не ожидали.

— Андрей, готов? Пли!

Я нажал на спуск, рядом громыхнул пистолет Андрея. Воин, в которого целился я, упал. И, к моему удивлению, повалился на шею лошади и боярин Морозов. Сабля из его руки — левой руки! — выпала на землю.

— Андрей, ты в кого стрелял? — опешил я.

— В левого ратника, — растерялся Андрей.

— Растяпа — в боярина попал, а его живым надо было брать!

Стражи из Разбойного приказа тоже времени даром не теряли, и после наших выстрелов окружили единственного оставшегося невредимым ратника. Завидев смертельное ранение хозяина и осознав свое безвыходное положение, он бросил саблю на снег.

Мы с Андреем подъехали к поверженному боярину. Он был ранен пулей в грудь, еще дышал, но я видел, что жить ему осталось недолго.

— Дмитрий, перед Богом вскоре предстанешь. Скажи правду, тебе уже не страшен суд людской — зачем убил Голутвина?

— Он мое… место занял, — просипел с перерывами боярин. — Мне государь… семьсот рублей… жалованья платит… ему двенадцать тысяч серебром… Такие деньжищи… я…

Боярин захрипел:

— Ненавижу… — И испустил дух.

— Ратника связать, боярина привязать к седлу, чтобы не упал. Возвращаемся в Москву.

Убитого ратника обыскали, забрали оружие и скинули на снег. Его лошадь взял в повод один стражник. Сдавшегося страже морозовского воина связали, повод его лошади взял другой стражник. Андрей подхватил повод коня боярина. Потихоньку поехали в столицу.

Начало смеркаться. А в принципе — куда теперь спешить? Убийца мертв — только и сумели, что ратника повязать да слугу. Мало они чего знать могут, крохи только. Не было их при убийстве. Ну — высекут плетьми, допросят да выгонят из Москвы — и все дела. А главный-то, сам убийца, теперь уже не подсуден ни государю, ни Разбойному приказу.

Я досадовал на себя. Ведь можно же было установить слежку за домом боярина, в конце концов — послать гонца за Морозовым, якобы к государю. Не посмел бы ослушаться, приехал. Там бы и повязали.

Городские ворота перед самым носом, буквально в ста метрах, закрыли. Но Андрея это не смутило. Он подъехал, пнул ногой в ворота. Сверху невидимый нам стражник закричал:

— Я тебе щас попинаю, я…

Стражник не договорил. Андрей гаркнул:

— Разбойный приказ! Слово и дело! Отворяй живо!

Ворота со скрипом открылись, и мы въехали в Москву. Состояние мое было удручающим. К горлу подкатил ком горькой досады. Еще бы! Мне быстро удалось найти преступника, он уже был почти в моих руках, и из-за моей ошибки, моего недосмотра, он ушел. Конечно, он поплатился жизнью, но я жаждал не такого результата.

Добрались до Разбойного приказа. Стражники потащили морозовского ратника в подвал, мы же с Андреем поднялись наверх, к Выродову.

Едва вошли, как по нашим лицам и виду дьяк понял, что случилась неприятность. Андрей сжимал руками шапку, мне давил на горло ворот, было душно.

— Ушел аспид!? — вскричал Выродов, привстав в кресле.

— Почти. Догнали на Коломенской дороге. Сдаваться не хотел, застрелили. Один из его ратников живой, в подвале, все может подтвердить.

— На хрена мне его подтверждения? Завтра иду к государю и доложу, что преступник изобличен и убит при попытке бегства. Он ведь бежал?

— Бежал.

— Ну вот, не погрешу против истины. Идите, отдыхайте. Завтра скажу, каково мнение государя.

Дьяк отер вспотевший лоб, опустился в кресло и, довольный, отвалился к спинке.

Но ни завтра, ни послезавтра дьяк на прием во дворец не попал. Единственно, что он мне

сказал:

— Жди, указания отпустить тебя домой не было. По велению государя приехал сюда — стало быть, никто не вправе тебя из Москвы отпустить, кроме него. Кстати, я уже рассказал все знакомцу твоему.

Я удивился:

— Это кому же?

— Угадай! Шучу! Стряпчему Кучецкому. Встретились во дворце, рассказал я, что супостата ты нашел, да убил при бегстве. Велел он тебе с визитом к нему домой явиться, как государь отпустит.

Мне стало приятно. Чин высокий, а помнит обо мне.

На третий день лишь удалось дьяку повидать государя. Ждал я его возвращения с нетерпением.

— Ну, что государь решил? — даже забыв поприветствовать боярина, спросил я.

Выродов не спеша уселся в кресло.

— Вот уж не замечал у тебя ранее спешки, от Андрея набрался?

— Не томи, боярин.

— То, что убийцу нашел — тем государь доволен. Не думал он, что змея подколодная во дворец вхожа. И кручинился, что боярин Морозов убит. Лично с ним поговорить хотел. Но что случилось, то случилось — назад не вернешь.

— А со мной-то как же?

— Езжай в свою Вологду. Государь благодарит тебя и более в первопрестольной не держит.

— Уф, хорошо-то как! Так я сегодня и съеду.

— Должок за тобой, — прищурился Выродов.

— Нет за мной долгов.

— А стряпчий? Сегодня снова его видел — спрашивал он за тебя.

— Прости, боярин, выскочило из головы на радостях.

Выродов усмехнулся.

— Нет, тебе при дворце служить никак нельзя. Как станешь столоначальником, так и умрешь им.

— Это почему же? — обиделся я.

— Потому! Встречи со стряпчим московские бояре месяцами добиваются — вельми уважаем, и государь к его мнению прислушивается. А тут — Кучецкой сам приглашает, а ты — «запамятовал». Нет, не сделаешь ты карьеры — разве только на бранном поле.

Помедлив секунду, Выродов вдруг взглянул мне прямо в глаза. Его взгляд был острым и пронзительным. Чувствуя, что это наша последняя встреча, московский вельможа, искушенный в тонкостях великосветских отношений и повидавший много на своем хлопотном посту, искренне напутствовал меня и — как знать — быть может, предостерегал от излишней прямолинейности и твердости там, где важнее гибкость.

— Все у тебя есть: ум, сообразительность, грамотен ты. Андрей сказывал — ты так быстро пишешь, как у нас писцы, для кого письмо — всю жизнь хлеб, не могут. Но только нет у тебя способности поднести начальству на блюдечке результат, которого оно ждет. Даже больше скажу — спину лишний раз согнуть не хочешь. А гордыня — грех. Ладно, чего мне тебя учить — сам боярин, люди под тобой. Другой бы, такие слова заслышав, возмутился, но я мыслю — тебя не изменить. Единственно прошу: позову в трудный час — не откажи. Тем, кто к трону на четвереньках ползет, верить до конца нельзя. С тобой в сечу я бы пошел, чтобы рядом рубиться. Знай — повезло и жене твоей, и дружине, что хозяин у них такой. И сына таким же воспитай.

— Спасибо за добрые слова, боярин! Прощай! Будешь в Вологде — мой дом для тебя всегда открыт.

— И тебе удачи и долгие лета.

Я отвесил поклон и вышел. За дверью томился Андрей.

— Ну что, боярин, уезжаешь?

— Уезжаю. Андрюша. Только просьба у меня к тебе напоследок.

— Все исполню, только скажи, — обрадовался возможности быть мне полезным Андрей.

— Ты знаешь, где стряпчий государев Кучецкой живет?

— Да кто же в Москве этого не знает? — удивился Андрей.

— Проводи меня к нему.

Я собрал свою тощую сумку с пожитками, оделся. Возвращаться в Разбойный приказ я уже не собирался.

Мы не спеша шли с Андреем по московским улицам, он показывал на дома: этот — боярина Сабурова, а левее — боярина Репнина, а вот эти хоромы — князя Кутузова. Я чуть не ляпнул: «Того самого, чьи потомки французов били?», но вовремя прикусил язык.

Так, за разговорами, дошли до солидного, но без вычурности, дома из белого пиленого камня.

— Пришли, — невесело заявил Андрей.

— Что нос повесил?

— Люб ты мне, боярин, расставаться жалко.

— И мне тоже. Не заладится что в приказе — перебирайся в Вологду, под мою руку.

— Нет, пока можно — здесь служить буду. Тятенька велел. Вот я — из простых, а ты — боярин, и разница между нами— ого-го! А мне просто с тобой, и есть чему поучиться. Несколько дней всего, а я повзрослел на год.

— Вижу — даже по моему примеру пистоль купил.

Щеки Андрея заалели.

— Давай хоть обнимемся, Андрей! Кто знает — свидимся ли еще.

Мы обнялись, похлопали друг друга по спине и пожали руки. Андрей нехотя развернулся и побрел к Ивановской площади.

Я постучал в ворота. Открыл вальяжный слуга.

— Хозяин не принимает.

— Передай ему — боярин Михайлов спрашивает.

Слуга окинул меня подозрительным взглядом. Вероятно, в его глазах я па боярина и на уважаемого человека явно не тянул. Тем не менее он отправился в дом и вскоре пригласил меня. В сенях брезгливо принял тулуп, рядом повесил мою котомку и проводил в горницу.

Навстречу шел стряпчий Федор Кучецкой.

— Ба! Сколько лет, сколько зим, боярин! И ведь не заглянул к старому знакомцу!

— Так ведь с твоей подачи меня государь из Вологды вытащил, все дни делом занимался, без продыха. Не было возможности дать знать о себе.

— Говорил мне дьяк Выродов о твоих успехах. Хвалил, что убийцу нашел быстро, когда у них у всех руки опустились. Знал я — не подведешь. Так и государю сказал. Молодец, не подвел. А что до Выродова — я никогда прежде не слышал, чтобы он кого-то хвалил из своих подчиненных. А со мной — соловьем разливался. Цени!

— Ценю.

— И чем же государь тебя за службу отблагодарил?

Я пожал плечами. По лицу Кучецкого пробежала тень.

— А ведь дьяка-то отметил. Дом убиенного ныне злодея Выродову отписал.

— Так ведь и я не на улице живу — в своем доме, и вотчина есть.

— Ты знаешь ли, сколько дом с участком в Москве стоит?

Федор оглядел меня — наверное, слуга доложил о моем тулупе. Но кафтан-то на мне был неплохой, английского сукна.

— Вот что, постой-ка, а лучше — присядь.

Кучецкой вышел, а я разглядывал горницу. Совсем неплохо стряпчий живет. Печь вон изразцами выложена, мебель из мореного дуба. Тяжелая, но век стоять будет, и не скрипнет. В окнах стекла вставлены, а стекло дорого стоит.

Не успел я все разглядеть, как вернулся Кучецкой, неся в руках шубу.

— Держи, боярин, награду. Правда, не с государева плеча, но и я чего-то стою.

Я смутился. Еще подумает, что я за наградой приперся. И только рот открыл, как Кучецкой засмеялся.

— Бери-бери. Не последняя. Это от меня — за то, что не подвел, не ударил в грязь лицом. Государю я ведь тебя посоветовал — стало быть, за слова свои отвечать должен. Ты правоту мою доказал делом. Садись, чего вскочил? Добирался сюда, в Москву — как?

— С Лыковым, на ямских лошадях.

— На обратную дорогу подорожную грамоту дали?

— Нет.

Кучецкой помрачнел. Потом тряхнул головой.

— Когда уезжать думаешь?

— У меня, собственно, дел уже и нет. Думал после тебя и домой подаваться.

— Ты вот что — не торопись. У меня переночуешь, места хватит. Ты в братчине состоишь какой?

— Нет, — сознался я.

— Э, брат, — не дело. Боярин боярина держаться должен. Понятное дело — не всякого. Хочешь со мной в братчине состоять?

— Хочу, а что для этого надо?

Федор засмеялся, хлопнул себя по ляжкам.

— Ну, вы там, на Вологодчине, совсем заплесневели. Не обижайся. Братчина — это пивная братия. Зерно привозишь — ну, свою долю. Мои холопы пиво варят. Пару раз в год, а когда и чаще бояре, что в братчине, встречаются. Пива попить, в баньку сходить, дела обсудить. Коли вступишь в братчину, обратной дороги нет. И подсуден в случае чего, при споре, потом будешь только членам братчины. Понял ли?

— Понял, согласен.

— Ладно, зерна у тебя нет — это я уже понял, долю деньгами отдашь. Сейчас отдыхай, к завтрему готовься — слуга комнату покажет.

Стряпчий позвонил в колокольчик. На звон явился слуга, забрал мою уже шубу и провел меня в гостевую комнату.

Я снял сапоги, разделся и рухнул в постель. И в самом деле — надо отдохнуть. Устал я за эти дни — скачка в Москву, напряженная работа. Имею же я право устроить себе день-два отдыха?

На следующий день стали собираться бояре. Двор быстро заполнился знатным народом, слуги отводили в конюшню лошадей.

Бояре заявились без слуг и ратников.

Меня пока никто не звал, и я находился в отведенной мне комнате, разглядывая с высоты второго этажа прибывающих бояр. Все лица были мне незнакомы. Да и откуда взяться знакомым, коли в Вологде сижу, а когда и выезжаю на государеву службу, так вокруг — бояре местные, вологодские.

Наконец, вошел слуга:

— Боярин, тебя ждут.

Когда я вошел в огромную трапезную, стушевался. За длинным столом сидело человек тридцать бояр. Одеты — без изысков и украшений.

Все с интересом разглядывали меня.

Поднялся Федор Кучецкой.

— Собрались мы, уважаемые бояре, дела наши обсудить, пива попить да нового члена принять.

Поднялся боярин на дальнем конце стола.

— А не уроним ли честь и достоинство свое новым членом?

Мне и вовсе стало неловко. Уйти? Нет уж, буду стоять до конца. Не убьют же, да и опозорить не должны.

Федор Кучецкой продолжил:

— Честь свою не уроним, принимая боярина Михайлова. Дважды он мне доказывал, что разумен и умен, да и воевода вологодский, боярин Плещеев о нем лучшего мнения.

— А пиво пить может?

Я и ответить не успел. Слуги внесли в зал огромную братину — ведра на три, с усилием подняли на стол, боясь расплескать пенный напиток.

— Пусть докажет.

Все с любопытством уставились на меня.

Кучецкой толкнул локтем:

— Пей!

Ни кружки, ни другой емкости не было. Я сделал шаг к столу. Пенный напиток источал тонкий солодовый аромат. Я наклонил немного братину и припал губами к краю.

— Раз! — дружно заорали бояре. — Два, три, четыре. Эй, нам оставь — видим, что можешь.

Я поставил братину на место, отер пену с усов и бороды, перевел дух.

— Ну что, братья, принимаем нового члена? Люб ли?

— Люб, люб, — зашумели бояре.

Федор повел меня за собой вдоль стола, за которым на лавках вольготно расположились бояре.

— Боярин Кикин.

Боярин привстал и пожал мне руку.

— Боярин Пушкин.

— Боярин Милославский.

— Боярин Вельский.

И далее пошло: Курбский, Куракин, Татищев, Телятевский, Троекуров, Романов, Апраксин, Горбатый, Румянцев-

Федор называл и называл фамилии, а я просто обалдел. Да тут собран весь цвет боярства, люди, которые прославят себя навсегда и оставят след в истории России — а не они, так их потомки.

Лица сливались воедино, сначала я еще пытался запомнить, но потом махнул рукой — в процессе общения запомнится само.

Бояре пустили вдоль стола братину, отпивали и передавали дальше. Когда пиво кончилось, слуги унесли пустую братину и вернули ее наполненной до краев.

После изрядной дозы свежего, холодного и крепкого пива все дружно набросились на еду. За столом стало шумно. Общались запросто, невзирая на занимаемые должности при дворе.

Потом принесли вино, сменили закуски на горячее.

А я уже есть не мог, живот был полон. Однако, передохнув, продолжил трапезу. Подходили бояре, чокались кубком с вином, выпивали.

Часа через три голова пошла кругом. И не у меня одного — некоторые уже лежали лицом в тарелке.

«Устал!» — говорили про таких наиболее крепкие питоки. Слуги бережно вынимали из-за лавки «уставшего» боярина и уносили. Я ушел сам, заблудился, но встреченный мною слуга довел меня до комнаты. Едва стянув сапоги, я рухнул на постель.

А утром — о… о… о… Голову оторвать от подушки было нельзя, все плыло. Да и почему не быть похмелью? Вчера мешали пиво, вино, и все — в огромных дозах.

Деликатно постучав, вошел слуга:

— Тебя ждут, боярин.

— Я не могу.

— Все уже собрались.

Я с трудом встал, слуга помог обуть сапоги, и с помятым лицом я отправился в зал. Ха-ха-ха! Большая часть именитых людей выглядела не лучше.

— Немного пива — только поправиться, и — в баню, — предложил радушный хозяин дома.

Почти в полной тишине бояре подходили к братине с пивом, прикладывались и отходили. Приложился и я. В голове полегчало — по крайней мере, перестали стучать молотки в висках и давить в затылок.

Отправились в баню. Она тоже была огромна — не меньше, чем трапезная. Хорошо прогрета, видно — слуги топили с раннего утра.

Банщик плеснул на камни квасом, потом еще. В воздухе запахло хлебом.

— Будем париться, али как? — спросил я банщика, стараясь предугадать вкусы и предпочтения именитых москвичей.

— А кто как хочет.

Банщик вернулся с целой ватагой молодых женщин, стыдливо одетых в сорочки.

Бояре оживились, порасхватали девок. Кто постарше или перебрал вчера — на самом деле мылись, а девки охаживали их вениками, терли мочалками. Те, кто помоложе, да был не сломлен вчерашним пиром, пользовали девок вовсю. Уж и рубашки их куда-то делись.

Угомонились часа через два. Выйдя в обширный предбанник, уселись на скамьи, попили прохладного и ядреного кваса, закутавшись в простыни. Отойдя от жара бани, оделись и потянулись в трапезную.

А там уже новые блюда — огромная севрюга, молочные жареные поросята, да шулюм перепелиный, да сладости восточные… Да как же без вина? Тут и рейнское, и мальвазия, и терпкое испанское, и наше яблочное, да меда стояные, да перевар. Пей, кто что хочет.

Я еще помнил начало, а потом — провал.

… Очнулся я от скрипа полозьев. Что такое? Куда я еду? С трудом разлепил глаза. Совсем рядом с лицом тянулся санный след. Я пощупал рукою — я в тулупе, а сверху прикрыт дареной шубой. Куда же меня везут?

Я собрался с силами и сел в санях.

На облучке сидел возничий, помахивал кнутом.

— Эй, любезный? Я где?

— Знамо, в санях, боярин.

— Сам вижу.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Куда едем?

— В Вологду, вестимо. Кучецкой приказал — доставить боярина в целости. Вон — и охрану дал.

Я обернулся назад. За санями верхами ехали Два ратника. Черт! Я упал на сено. Это же надо так упиться. Погрузили как мешок с грузом на сани, а я даже попрощаться и спасибо Кучецкому сказать не успел. Вот стыдуха!

Я опять уселся в санях, потом сбросил шубу, тулуп, спрыгнул с саней и побежал за ними.

— Эй, боярин, — обеспокоились верховые. — Ты чего это? С тобой все в порядке?

— В порядке, успокойтесь, это я хмель выгоняю.

Пробежавшись и изрядно вспотев, я быстро надел тулуп и уселся в сани. Стало получше, по крайней мере — голова не кружилась. Ни фига себе попировали. И в то же время распирала гордость. Сидеть за одним столом с именитыми людьми — уже честь великая. Кто я для них? Рядовой боярин, коих в каждой губернии — не один десяток. А в братчину приняли, посчитали за ровню. Все благодаря Кучецкому.

А я же уехал, вернее меня увезли — пьяного в стельку. Осрамился, как есть опозорился. «Ладно, — успокаивал я себя, — не на бранном поле позор принял — тот не отмоешь, на всю жизнь останется, коли струсил. А за пиршественным столом упиться — еще не позор, вон другие бояре — тоже "устали", невзирая на высокое положение. И, небось, сейчас голову лечат, а не корят себя». Я успокоился.

Ехать на санях пришлось долго. Замерзнув, сидя неподвижно, я соскакивал с саней и бежал. К моим выходкам верховые уже привыкли и не реагировали так остро, как в первый раз.

Мы немного не доехали до Вологды — на день пути, как нас обогнал служивый, лихо крича: «Дорогу! Дорогу государеву гонцу!» Только вихрь снежный за его конем закружился.

Ну — вот и Вологда. Надоела мне суетная Москва, здесь и дышится легче, и, кажется, даже стены милее.

Мы подъехали к дому.

— Ну что ребята, переночуйте у меня. Подхарчитесь, да завтра и обратно.

— Благодарствуем, боярин.

Все трое поклонились. Федор показал гостям места в воинской избе, распорядился насчет лошадей. Я же степенно пошел в дом, хотя так и подмывало побежать. Однако нельзя, достоинство боярское не позволяет, дома все на виду.

Я обнял и расцеловал жену, Васятку.

— Вот я и дома. Простите великодушно, подарков не привез — не до того было.

Вошел Федор.

— Боярин, тут шуба в санях. Нести?

Ох ты, господи, про подарок Кучецкого я и забыл!

— Неси, конечно, это награда моя за труды.

Федор занес шубу, Ленка взвизгнула.

— Надень-ка, хозяин, шубу, покажись.

Я надел шубу. Тяжела, московского покроя — до пят, рукава тоже почти до пола, в средине — прорези, чтобы руки выпрастывать. В такой шубе можно только стоять или сидеть — даже но ступеням подниматься неудобно. Про езду на коне и прочем, требующем хоть какого-то Движения конечностями, и речи быть не может.

В таком подарке принято в Думе боярской сидеть и потеть, или суд править.

— Повесь-ка ее, Лена, в шкаф, пусть висит — к обычной жизни она негожа.

Лена вздохнула, огладила мягкий мех ладонями и унесла шубу. Вот так-то лучше.

Ближе к вечеру заявился посыльный от воеводы.

Ехал я к нему злой. Да сколько можно меня дергать? Я еще и в вотчине своей не побывал, а гонец тут как тут. Однако взял себя в руки: войдя к воеводе, поклонился, пожелал доброго здоровья, поинтересовался — как жена, как дети.

Плещеев ответил обстоятельно. Затем огладил усы и бороду, уселся в кресло.

— Уж не знаю, чем ты государю так угодил, знать — не зря в первопрестольную ездил, только что гонец указ государев привез. Читай!

Я взял в руки затейливо украшенную бумагу, вчитался: «Освободить от сборов, налогов и тягот на год, исчисляя с февраля первого числа вотчину и хозяйство боярина Михайлова». Писано было витиевато, но смысл такой.

— Везет же людям! — завистливо вздохнул Плещеев.

— А чего вместо меня в Москву не поехал? Сыскал бы преступника, как я, и тебя освободили бы от налогов.

— Вишь, не пригласили. Обскакал ты старого воеводу. Так, глядишь, вскоре и мое место займешь.

— Я и своим местом доволен — на твое не претендую. Хотел бы чинов — в Москве бы остался, предлагали.

— Неуж отказался? Ну ты и дурень — прости уж за прямоту, — изумился боярин.

Я свернул государев указ, сунул за пазуху.

— Погоди, не торопись. Гонец еще пакет привез — лично тебе в руки.

Воевода протянул бумагу, свернутую квадратом и запечатанную сургучной печатью. Таких я еще не видел.

Я осмотрел сургуч, орла на нем, сломал печать и развернул бумагу. «Братчина о тебе помнит. Прости, что отправил поспешно — срочные дела. Федор».

Коротко и ясно. А я-то укорял себя всю дорогу, что уехал, не попрощавшись. Не у каждого чина хватит благородства даже на такую короткую писульку.

— Чего там? — полюбопытствовал воевода.

— Письмо личное от стряпчего.

Воевода покачал головой — то ли с укоризной, то ли завидуя.

Я попрощался и вышел.

К черту все дела — еду домой, отсыпаюсь, молюсь, и пару дней проведу с семьей. На торг надо сходить, подарков купить. Для женщины и ребенка подарки — вещественное доказательство любви, уважения и заботы мужчины.

Баня дома уже согрелась, и мы мужским коллективом — я, Васятка, Федька и сопровождавшие меня до Вологды ратники — пошли мыться.

Самое милое дело — с дороги да в баньку. Ну а потом, как водится — застолье.

Утром выспался. Когда проснулся, зашел Федька, доложил, что ратники кланяться велели — съехали утром со двора в обратный путь.

Ну а я после завтрака с женой и сыном собрался на торжище. Денег взял достаточно — решил шубу купить жене, да не московскую, а новгородскую, где полы и рукава короче, и в которой удобно ходить. И себе бы не помешало купить хотя бы доху. Я помнил уничижающий взгляд слуги в доме стряпчего — не бродяга ли в дом стучится? Тулуп — теплый, удобен на каждый день, но абсолютно непрезентабельный.

Вот и купил жене шубу соболью из меха мягкого, легкого, удобного в носке. Себе взял доху — короткую, чуть выше колена шубейку из бобра. Мех ноский, не боится сырого снега, для меня — как нельзя лучше. А Васятке присмотрели доху волчью. Молодому парню — в самый раз: удобная, короткая и очень теплая. Все равно растет быстро, глядишь — на следующий год и маловата будет.

Кошелек растряс сильно, но и покупки достойные. По улице пройдемся семьей — да хоть в церковь в субботу, сразу видно — семья боярская, не прощелыги какие идут.

Дома еще раз примерили обновы. Всем понравилось. Особенно Лена долго крутилась у зеркала, потом заявила:

— Милый, к такой шубе и шапка нужна, и чтобы в один цвет.

Вот незадача — не предусмотрел, упустил.

— Надевай шубу, идем на торг.

Кто был бы против? Лена уже была в шубе, только в валенки нырнула да платок накинула.

Обойдя на торге меховой ряд, я купил все- таки шапку — из соболя, одним цветом с шубой. Надела шапку жена, взглянул я на нее и обомлел. Красавица! Да и одета теперь так, что не стыдно и в Москве хоть к самому Кучецкому в гости заявиться.

Отдохнув денек, я занялся текучкой, съездил в свою вотчину. Делать в Смоляниново зимой было почти нечего, крестьяне неспешно чинили инвентарь к посевной. После того, как по предложению Андрея пни от деревьев, что на стройку пошли, выкорчевали, угодья расширились, и хлопот по весне добавится.

Дома вспомнил, что неплохо бы заняться старинным манускриптом. Все-таки вызванное мною привидение — даже затрудняюсь дать ему название — почти Старик Хоттабыч, только кувшина не хватает.

Я вообще-то планировал весной или летом, по теплу, продолжить раскопки колодца и катакомб. Не все камеры и переходы подземелья я осмотрел досконально, да и предчувствие было, что мы открыли не все тайны старой карты и подземной части бывшей усадьбы князя Лосевского. Но сейчас зима, какие по морозу и снегу раскопки?

Я заперся в кабинете. Взял в руку древний манускрипт, стал читать вслух непонятный текст. И вновь, как и в первый раз, задрожал воздух, появился сгусток — тумана или марева, в нем смутно виделось лицо. Когда лик его стал ясным, джинн или привидение зевнуло и ленивым голосом спросило:

— Опять ты, самозванец?

— Это почему же?

— Боярское звание тебе не по наследству перешло, стало быть — самозванец. Чего вызывал?

— Как тебя звать-величать?

— Тебе без надобности. Это все?

— Нет! Ты только о прошлом ведаешь или будущее тоже видеть можешь?

— Что тебя интересует?

— Мое будущее.

— Оно темно, я не вижу тебя здесь.

— Я перед тобой, как же не видишь?

— Я бесплотный дух, а ты человек не этого времени и умрешь тоже не здесь. На этой земле, но не сейчас.

— Поясни подробнее.

Однако привидение разговаривать больше не захотело — облачко тумана быстро поблекло и исчезло, а с ним и мой бестелесный собеседник.

«Э, нет, так не пойдет», — рассердился я.

Я снова прочитал заклинание.

Облачко и лицо появились вновь.

— Экий ты настырный да надоедливый!

— Зато ты невежлив — исчезаешь не договорив. Ты подчиняешься заклинанию на манускрипте?

— Конечно, разве ты не понял?

— Если будешь дерзить и исчезать самовольно, сожгу манускрипт, понял?

Привидение явно задумалось.

— Нет, не торопись сжигать. Этот манускрипт в единственном экземпляре. Сожжешь его и я навечно останусь в безвестности. Не подпитываясь от плотского мира, с годами и столетиями я зачахну.

— Ишь, как разговорился, когда о себе любимом речь зашла. Теперь обо мне поговорим, тебе все равно делать нечего, если ты дух. Ты ведь и уставать не должен.

— Я не знаю усталости, мне неведомы радости и огорчения.

— Значит — зря существуешь.

— Тебе не понять. Спрашивай — что хотел?

— В подземелье еще есть камеры?

— Есть, и не одна, есть даже в одной из них злато-серебро, которое вы, люди, так любите, что из-за него готовы убивать близких.

— А еще что?

Привидение скорчило гримасу.

— Там еще есть Книга судеб. Каждый может прочесть в ней свою судьбу..

Я растерялся слегка.

— Занятно.

— Этой книге нет цены, а многие, стоящие у трона, отдали бы все свое богатство, чтобы завладеть ею.

— Ладно, по теплу доберусь я до нее. Ты вот что скажи — не ждут ли меня какие неприятности и беды?

— Неприятности будут, но ты и сам с ними справишься. А беды? Пожалуй, что и нет. Возвысишься ты на время, это будет. Только…

Туман внезапно стал светлеть, привидение померкло и исчезло — как растворилось в воздухе. Что за ерунда? Вызвать в третий раз? Не случилось ли с ним чего? Так я и помочь ничем не смогу. «Потом», — решил я, и так много интересного узнал.

В подземелье забраться надо по весне — это уже решено, злато-серебро, конечно, не лишнее в этой жизни — но Книга судеб? «Вот бы полистать!» — загорелся я. А вдруг прочесть не сумею? Ведь в манускрипте тоже тарабарщина какая-то писана, понять невозможно. Найду книгу, а воспользоваться не смогу — то-то будет огорчение.

Стоп, а что это чучело туманное говорило о моем возвышении? Неужели в Разбойном приказе поработать придется, заняв высокую должность? Неохота. Поподробнее расспросить бы привидение, но уж больно оно не словоохотливое, каждое слово тянуть как клещами надо. Посоветоваться бы с кем, только ведь к Савве, настоятелю Спасо-Прилуцкого монастыря, с этим не пойдешь. Он ведь поручал мне древние книги найти — я и нашел, утаив только этот манускрипт. Оказывается, там, в подземелье таится до поры до времени еще более ценная вещь. Может быть — даже вероятнее всего — именно Книга судеб и была целью поисков? Только, похоже, скрывает от меня это Савва, может — боится, что зажилю. А что мне в той книге? Только 5ы узнать свою судьбу да судьбу Лены и Васи. Потом можно и Савве отдать. Или Кучецкому нужнее будет?

Я заколебался. А впрочем, чего делить шкуру неубитого медведя? Надо сначала книгу найти и попытаться ее прочесть. Окажется она на старом, забытом языке, вроде древнеаравийского, что в мое время знали единицы из историков и археологов, и считай — все труды пошли прахом. А может, все это — средневековая дурь и предрассудки? Ну как может в книге, написанной не один век назад, быть предначертана моя судьба? И привидение или джинн — не знаю как его назвать, цедит слова. Нет, чтобы подробно и толково все рассказать. И о прошлом и о будущем, тогда и книгу искать да читать не стоило бы.


ГЛАВА I | Воевода | ГЛАВА III