home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА V

Несколько дней я ходил под впечатлением от прочитанного в Книге судеб. Эх, простофиля, торопился прочитать, перескакивая с одной строчки на другую. А надо было читать медленно, вдумчиво. Хотя кто же знал, что текст можно прочитать только единожды, что затем я увижу только пустые страницы? Но сделанного не вернешь, чего теперь кручиниться?

Все валилось из рук, ничего не хотелось. Зря я так стремился прочесть свою судьбу. Теперь вот хожу как в воду опущенный.

От нечего делать решил разобрать золото- серебро, что до сих пор лежало в мешках. Как доставили их от колодца, ведущего в подземелье, так они и валялись у меня в кабинете.

Нехотя я вытащил мешки из угла, развязал тесемки, начал выкладывать на стол находки из подземелья. В первом мешке — чаши, ендовы, круглый серебряный поднос. Во втором — кольца, перстни, височные кольца, браслеты, шейные цепочки — все из золота. Оно уже потускнело от времени. А в третьем я увидел диковинную брошь из золота в виде ящерки, вместо глаза — зеленый камень. Яхонт или изумруд? В камнях драгоценных я разбирался плохо.

Я покрутил в руках занятную вещицу, полюбовался. Сделана она была мастерски — чувствовалась рука большого художника-ювелира. Я потер украшение о штаны и посадил ящерицу на рукав рубахи. Солнечный луч на мгновение упал ей на глаз, и камень заструился отраженным зеленоватым светом. Как завороженный я любовался старинным украшением, ощущая, что мое настроение начинает понемногу улучшаться. Красота!

Я позвал Лену.

Открылась дверь, и Лена, не зная, чем я здесь занимался, обвела изумленным взглядом мешки и россыпь украшений на столе. Тут она заметила ящерку на моем рукаве, подошла ко мне и застыла в восхищении.

— Нравится? — улыбался я, довольный произведенным впечатлением.

— Ой, какая прелесть! Где взял?

— Это тебе подарок из глубины веков. Носи!

Ленка чуть не задушила меня в своих объятиях, покрывая лицо горячими поцелуями.

— А посуда откуда и чья?

— Теперь наша. Забирай и владей. А то, ежели гости высокие придут, а у нас и посуды дорогой нет.

— Как здорово! — восхищалась неизбалованная изыском и богатством Лена. Думаю, такое великолепие ей и прежде видеть не доводи- лось. — Сейчас кухарку кликну, вместе и перенесем посуду в трапезную. Там шкаф стоит, туда и поставлю.

Лена, напевая что-то веселое, вихрем унеслась по лестнице вниз. Я смотрел вслед сияющей от счастья жене и радовался — не зря мы столько трудились впотьмах в ходах и камерах подземелья! И в очередной раз подивился превратностям судьбы: драгоценности эти были из того самого заброшенного колодца, который едва не стал моей могилой…

Я стал потрошить последний мешок. Здесь уже разное было — фибула для плаща, маленькая нательная иконка-складень и прочая мелочь.

Я выбрал массивную золотую цепь довольно неплохой выделки и оттер ее до блеска. Затем вышел во двор и позвал Васятку, который занимался с воинами. Он подбежал — вспотевший, с горящими от азарта боевых занятий глазами.

— Звал, отче?

— Звал, сынок. Ну-ка, примерь на себя. — И я протянул ему цепь.

Васятка — впрочем, какой он Васятка — парубок уже, стало быть — Василий, боярский сын, воткнул саблю острием в землю, принял от меня цепь и надел на шею.

— Ну, как?

— По-моему, замечательно.

Нас обступили боевые холопы.

— О, с обновкой тебя! — поздравил Федька- заноза.

— Цепочка хороша, прямо — боярин, — восхищались ратники.

От слов таких Василий заулыбался, расцвел.

— Спасибо, отче. Это за что же подарок такой?

— За прилежание в занятиях воинских. Думаю, в следующий поход новиком со мной пойдешь, пора приучаться к боярской службе.

— Давно пора, вон другие ребята уж сходили по разу, а ты меня все не берешь.

— Сеча — не детская забава, и вороги тебе в бою скидку на молодость да неопытность делать не будут. Срубят буйную головушку и все. Потому и не брал, что считал — не готов ты.

Вмешался Федька-заноза.

— Да он уже не хуже многих сабелькой владеет, из пищали стреляет, да и Демьян его из лука учит стрелы метко пускать. Думаю, он в бою не оплошает, коли не струсит.

Василий насупился:

— Это почему же я струшу?

Я похлопал его по плечу.

— Не обижайся. Трус человек или нет, можно сказать только после первого, а то и после второго боя. Федор уже давно со мной, делом доказал, что не трус, так же, как и другие ратники. Вот они все — не трусы, потому так говорить могут. Людей без страха не бывает, только один может в себе страх тот подавить, а другой — нет. А боятся перед боем все.

Василий кивнул и отошел в сторону. Ничего, молодо-зелено, побывает в первом бою — сразу многое поймет.

Я поднялся к себе — старинной золотой и серебряной утвари на столе уже не было. Лена с кухаркой перенесли всю драгоценную посуду вниз. Для простого боярина это слишком шикарно — два пуда золотой и серебряной утвари. Достойно княжеского стола, а не боярского.

Маленькую икону-складень с Георгием-Победоносцем я решил оставить себе и носить в походах.

Постепенно тяжкое впечатление от прочитанного в Книге судеб как-то само по себе растаяло, оставаясь где-то подспудно в глубине сознания.

В трудах и заботах пролетел месяц.

В один из дней, как всегда неожиданно, в ворота постучал гонец:

— К воеводе!

Дружинники оседлали мне и Федору коней, и мы помчались к поместному воеводе Плещееву.

— Вот! Познакомься! — едва ответив на мое приветствие, ударил кулаком по столу воевода. — Гонец от государя прибыл, крымчаки на Русь двинулись, Одоев осадили.

— Били и еще побьем!

— Я не только об этом! Гонец указ государев привез о твоем назначении воеводой сводного полка. Так что отныне ты с дружиной не с поместным вологодским ополчением пойдешь. Ждут тебя в Коломне, можешь выступать. Поздравляю с повышением! Ты что, не рад?

— А чему радоваться, боярин, коли ратников своих только в Коломне первый раз и увижу? Каковы они в бою, кто знает?

— Тут я тебе не советчик, — развел руками Плещеев. — С Богом!

Я выбежал из управы, вскочил на коня, и мы с Федором понеслись домой.

Едва въехав во двор дома, я объявил сбор в боевой поход.

Мои ратники были уже приучены собираться быстро, и через час, ушедший в основном на сбор и укладку в переметные сумы продуктов, собрались во дворе, готовые выступить в поход.

Я отвел Федора в сторонку и попросил приглядывать за сыном и оберегать его, по мере возможности, в бою.

— Не волнуйся, боярин, буду смотреть в оба.

— На тебя вся надежда. У меня сводный полк под рукою будет, может так случиться, что и рядом не окажусь.

Лена стояла на крыльце, впервые провожая вместе с дружиной и Василия. Он держался от меня по правую руку.

Мы выехали со двора.

По дороге попадались небольшие отряды ратников, спешащих к местам сборов ополчения, а еще через день мы обогнали большую колонну конных из Мологи и Углича.

А через четыре дня мы объехали Москву с восточной стороны. К столице по всем дорогам стекались войска из ближних и дальних поместий. На дорогах пыль, суета — ни проехать, ни пройти.

С трудом добрались до Коломны. Здесь, на берегу Оки, на полях и лугах уже были развернуты воинские станы. Узнав у проходившего ратника, где располагаются воинские начальники, мы направились туда.

Около большого шатра стояло с десяток лошадей, и толпились рядовые воины.

Не без некоторой робости я вошел. За столом восседал князь Трубецкой, вокруг стояли бояре — все оружны.

Я громко поздоровался и назвался:

— Боярин вологодский Георгий Михайлов. Государевым указом воевода сводного полка.

Воеводы и помощники оторвались от дел и воззрились на меня.

— Наконец-то, — выдохнул Трубецкой и подмигнул.

Мы с ним встречались на братчине у Федора Кучецкого. Приятно встретить среди множества незнакомых людей побратима.

Подозвав меня жестом к столу, Трубецкой с ходу обозначил мою задачу:

— Вот что, боярин, полк твой собирается у деревеньки Крюково, отсюда в двух верстах. Поезжай, принимай полк и бери бразды правления в свои руки, завтра прибудешь сюда за указаниями. Путь в деревню покажет мой гонец, он у палатки, Андреем зовут.

Я откланялся и вышел.

— Кто Андрей?

— Я! — ко мне подскочил шустрый сухощавый воин.

— Князь велел дорогу показать к деревне Крюково

— Будет исполнено, боярин!

Гонец лихо вскочил на лошадь и круто развернул ее на месте. Я уже был в седле, скомандовал своим воинам:

— За мной!

Мы двинулись за Андреем.

Через четверть часа были уже у деревеньки в три избы. Гонец Трубецкого тут же развернулся и умчался в главный стан.

Я смотрел на место сбора моего полка и поражался царившему здесь хаосу. На поле тут и там были в беспорядке расположены воинские становища. Скорее всего, отдельно друг от друга располагались ратники из разных селений.

Меня удивило, что нигде не было никаких дозорных и нас никто не остановил. В походах настолько расслабляться нельзя: если не выставить боевого охранения, враг, тем более такой мобильный, как крымчаки, может напасть внезапно и вырубить всех. Плохо!

Я остановился в центре поля.

— Здесь будет наша стоянка! Складывайте вещи, Федор, — распорядись, чтобы отвели коней, и кого-нибудь выстави на их охрану.

Когда были сброшены переметные сумы и сняты седла, коней увели.

— Парни, теперь придется маленько побегать. Обойдите все стоянки и соберите ко мне старших. Я нынче воевода сводного полка.

Ратники мои разбежались исполнять приказание, а я тем временем приготовил чернила, перо и бумагу для записей.

Вскоре ко мне потянулись со всех стоянок старшие.

Я сообщил им, что назначен воеводой сводного полка и ратники поступают под мою команду.

Мне приходилось на ходу постигать науку формирования полка из прибывшего сюда ополчения. Вот где сгодился опыт походов на Псков и Смоленск! Я разложил роспись для сверки. Именно с этого и начинается формирование полка в месте сбора ратных людей.

Старшие по очереди представлялись и сообщали о своих людях, я делал отметки в списках, одновременно интересуясь численностью малых дружин, вооружением и наличием коней. Отмечая дворянских детей, я обнаружил и «нетей» — не все прибыли на место сбора. Ожидать иного не приходилось — это крупный недостаток любого ополчения. И в то же время организация единого войска на основе поместного ополчения позволила государю более успешно защищать Русь от врагов: разрозненные дружины отдельных княжеств не могли защитить города и деревни при набегах татар, более того — ослабляли себя в междоусобной борьбе.

Забота русского государя была многотрудной — сохранить последний оплот православия на вверенной ему земле. Она включала обязательную военную защиту всех подданных «православных христиан» от порабощения, борьбу с хищническими набегами татар, угонявших в полон тысячи жителей. Страшные следы опустошений я видел, когда с малой своей дружиной стоял в дозорах на засечной черте.

Суровая необходимость требовала объединить княжества в единое государство, создать крупное войско, обеспечить его всем необходимым. И государь нашел способ, как это сделать. Несогласных с Василием дворян ждала опала, земли их отбирались и раздавались верным государю дворянам и боярским детям. Но — при обязательном условии несения военной службы. Потому такие земли называли «поместьями» — по месту службы. Так возникло поместное ополчение, созываемое указом государя, когда возникала военная опасность — как ныне.

Численность войска быстро росла, и военное устройство Руси стало более организованным. Для учета ополчения потребовалось создать специальное учреждение — Разрядный приказ. Дьяки загодя стали готовить роспись полков войска — «разряд», от слова «разряжать», то есть расписывать, распределять ратных людей. В росписи указывалось место сбора ополчения, воеводы и помощники воевод, из каких поместий должны прибыть ратные люди, в каком количестве, и список такой росписи лежал сейчас передо мной.

Место сбора — под Коломной, главная оборонительная линия — по течению рек Оки и Угры. вдоль этой линии и к югу стояли города-крепости Калуга, Зарайск, Тула. Что сейчас под Тулой? Слышал я от бояр — татары приступ готовят. В степи для них — раздолье. Всю землю русскую крепостями не обстроишь, потому Василий расселил здесь, к югу от окской линии «украинников» — казаков, приграничных жителей.

Пока шло накопление спешивших под Коломну служилых людей, главной задачей наших воевод, как я понимал, было не дать переправиться крымчакам на левый берег — ведь тогда открывалась прямая дорога на Москву. А вот соберется войско в кулак — ударит по татарам и погонит их за Дон и дальше — в Крым. «Береговая» служба на Оке, организованная государем, за эти годы стала ратной школой для воевод и простых воинов. Теперь пройти ее предстояло и мне.

Несмотря на то, что в переданной мне князем росписи уже были расписаны помощники воеводы, боевой порядок полка обычно отличался от намеченного дьяками, и теперь я должен был сам все проверить и принять решения.

И вот сейчас вокруг меня собирались старшие отрядов ратных людей. Из них мне предстояло найти самых опытных воинов и назначить трех- четырех помощников воеводы. В бою по моему сигналу они будут выполнять тактические задачи. При гибели воеводы помощник должен быть способен заменить его и управлять полком. Все ополчение мне придется разделить на несколько боеспособных отрядов конницы и пеших ратников и вверить их помощникам воеводы.

Когда я опросил последнего из подошедших и подвел итоги, они были неутешительны.

Рати моей набиралось восемьсот человек, из них конных — триста. Всего триста! Какая тут может быть мобильность? Да и вооружены слабенько. У пеших — копья, у меньшей части воинов есть еще сабли. Щиты, правда, есть у всех, зато кольчуг или жестких панцирей — почти ни у кого. Понятное дело — в бою я мог рассчитывать в основном на конных. У них и вооружение было получше. Сабли и щиты — у всех конных, у большей половины — кольчуги. Шлемы хоть и были у всех, но самых разных видов — с личиной и без.

Конные были в основном боярские из малоземельных, обедневших родов, да боярские дети. Насколько я понял, многие конники в сечах уже участвовали, боевой опыт имелся.

Пока считали, подтянулось еще несколько групп воинов, в основном — пеших. Пришли они запыленные, утомленные переходом. И то — за два-три дня с вооружением и запасом продуктов им пришлось пройти по несколько десятков верст. Жалко мне их было, супротив конного крымчака, поднаторевшего в боях, им долго не продержаться — несколько минут всего.

Э-хе-хе! Моя задача пока неизвестна, но ведь завтра поставят. И при любом раскладе мне с полком надо будет противостоять злому, жестокому и опытному врагу, выполнить боевую задачу и при этом по возможности обойтись малой кровью со своей стороны.

А как это сделать, когда многие из пришедших ратников не участвовали в боях, не воевали строем? Придется их погонять, хоть и устали.

Я отпустил конных, оставив старших от них.

Подозвав старших и десятников от пеших, я объяснил им, что землячество — вещь хорошая, но не в бою. Сила пехоты — в дисциплине, монолитности строя, взаимопомощи.

Приказал старшим собрать своих пеших воинов и построиться в две шеренги. Господи, в две шеренги они строились полчаса, да и встали неровно.

Я прошел вдоль строя.

— Так, встали все в четыре шеренги, — громко скомандовал я.

Долго толкались, но встали.

— У кого копья короткие или сулицы, встать в первые ряды, у кого длинные — во второй и последующие ряды.

Исполнили, изрядно потолкавшись.

— Теперь каждый запомните соседа слева и справа, спереди и сзади.

Ратники стали вглядываться в соседей.

— Чтобы и впредь по моей команде так же становились. Теперь прикройтесь щитами!

Ратники прикрылись. Я прошел вдоль строя, поправил щиты у тех, кто держал их неправильно.

— Прикрывать щитами надо свой левый бок и правый бок товарища! Теперь всем — шаг вперед!

Строй неровно шагнул.

— Еще шаг!

Задние шеренги отставали.

— Так не пойдет. Когда вы вместе — вы сила, а одну шеренгу прорвать для татарина — раз плюнуть. Левое плечо вперед!

Что тут началось — полный разброд, прямо броуновское движение, а все потому, что большая часть пехотинцев путала правую и левую сторону.

Я оглянулся в сторону стоявших неподалеку старших от конных бояр и выбрал из них наиболее опытного, на мой взгляд — зрелого мужика лет тридцати пяти.

— Воинское дело знаешь ли? В сечах бывал?

— Уж приходилось, боярин, — сверкнув глазами, поклонился бывалый воин.

— Будешь моею правой рукой — помощником воеводы, конницей управлять будешь. А пока бери под свое командование пеших, учи их поворачивать строем влево и вправо и разворачиваться на месте. Разумеешь?

— Понял, воевода.

— Как звать-то?

— Денисий.

— Командуй, Денисий.

Не теряя времени, я занялся осмотром конных ратников. Обошел конников, проверил самолично оружие у всех.

Так, в заботах, пролетел остаток дня. В сумерках прибежал Федька.

— Боярин, ты же весь день не емши. Кулеш Давно готов, дружина ждет.

Мы поели из одного котла, таская ложками варево по очереди.

Незаметно стемнело. Воины улеглись спать на войлочные попоны, положив под головы седла.

Утром я попросил Денисия продолжить занятия с пешими воинами, сам же в сопровождении Василия и Федьки направился в ставку.

Войск там заметно прибавилось, царила суматоха. Какие-то воины строем уходили, новые воины подходили. Беготня, пыль, жарко.

Я вошел в шатер, доложился.

На этот раз вместе с моим побратимом, князем Трубецким, сидели князь Василий Семенович Одоевский, с коим я ходил в поход на Смоленск, и князь Иван Михайлович Воротынский.

— А, боярин, — узнал меня он. — Ты ноне воевода сводного полка, так?

— Так, — подтвердил я.

— Известно мне — воины под твоей рукой, прямо скажем, слабые.

— Пеших да необученных много, — посетовал я.

— Знаю, потому и задачу ставлю не из сложных. Карту понимаешь?

— Да, княже.

— Подойди к столу.

Князь развернул рисованную карту, довольно смешную на первый взгляд. Но сориентироваться по ней можно было.

Я нашел взглядом Коломну, деревушку Крюково.

— Пойдешь с полком сюда, — Одоевский ткнул пальцем. — Полагаю, не должны сюда крымчаки пойти — холмы там да речка, а татары ровную степь любят, где конница в полную силу развернуться может. Но совсем удара здесь не исключаю. Держись! Подмоги не будет. Большие силы там не пойдут, а с малыми и сам справиться должен. Тогда бой по собственному разумению учини. Если уж совсем туго будет — шли гонца. Все понял ли?

— Понял, князь.

— Определил помощников воеводы?

— Пока только — по коннице, Денисия помощником воеводы поставил. Он сейчас с пешцами занимается, не готовы они к сече. Вернусь — назначу остальных.

— Хорошо, — согласился Одоевский.

— А сколько людей тебя сюда сопровождало?

Я сказал, что двое.

Князь нахмурился.

— Твоему неразумению лишь наперво спускаю. Впредь с охранением прибывай, сам должен понимать — татары рыщут, а полк без управления, без воеводы — толпа.

Князь смягчился и встал, расправив плечи.

— А сейчас мы тебе будем знамя полковое передавать. Выделяю два десятка конников для охраны. Вернешься в полк — определи людей, которые неотлучно при нем будут — в походе и в бою. Где ты, там и знамя быть должно. Какой жестокой бы сеча ни была — сбереги его! Понял ли?

Меня обдала волна жара. Впредь я должен буду отвечать и за выполнение боевого задания, и за сбережение ратных людей, и за сохранение знамени, вверяемого мне от имени государя. Даже победа, но с утраченным стягом, омрачит государя — виновники в том подлежали наказанию. Готов ли я к этому?

Одоевский, видя мое смятение, помог мне справиться с охватившим меня волнением.

— Знаю, знаю о доблести и подвигах твоих на поле брани и верю в тебя, воевода Михайлов.

С этими словами князь сделал знак рукой, и вот в палатку воины внесли полковое знамя. Он бережно расправил полотнище.

Так близко мне еще не приходилось видеть боевой стяг. В центре большого полотнища — священный символ: православный — восьмиконечный крест о семи степенях» с подножием, по периметру — кайма. Древко завершалось навершием в виде креста.

— Сим священным знаменем по воле государя нашего, великого князя московского и всея Руси Василия Иоанновича жалуем полк твой для почета и как сборный знак во время сечи. Знамя — слава, честь и жизнь ратных людей! Храните верность боевой хоругви и не дайте на поругание ворогу. Оборонять до последней капли крови! Поручаю тебе, воевода, выбрать по нескольку добрых детей боярских, которые всегда у своего знамени обретаться будут и в бою даже до смерти не оставлять его, понеже весь полк при нем содержится. И того ради надлежит им клятву чинить! Возить знамя только в бою, а до бою в полке знамя возить знаменщикову человеку! Если же перед неприятелем уйдут они и знамя свое до последней капли крови оборонять не будут — оным шельмование будет, а когда поймаются — убиты будут.

Четкий торжественный голос князя Одоевского отдавался в моих висках, как набат.

— Да хранит вас Бог в смертном бою под этим священным хоругвием! Клянись, что верен государю и хоругви сей до смерти будешь!

Я подошел к полковому стягу, опустился на колено, перекрестился и поцеловал край полотнища.

— Клянусь оберегать знамя, не щадя самой жизни!

Я вышел из шатра и неожиданно наткнулся на боярина Плещеева.

— Ты уже здесь?

— Со вчерашнего дня, боярин.

— А мы только сегодня с ополчением подошли.

Мы пожелали друг другу удачи. Эх, был бы я сейчас в своем поместном ополчении — не пришлось бы бегать, натаскивая неопытных в ратном деле пеших воинов. Отвечать за себя да за проверенную дружину всегда проще.

Я поручил везти полковое знамя ждавшему меня Василию. Он гордо принял его, зардевшись от оказанного высокого доверия. В сопровождении Федора и выделенной князем охраны мы выехали в расположение моего полка в Крюково.

По дороге я раздумывал о наставлении князя. Знамена всегда воодушевляли воинов. Я вспоминал из курса истории Куликовскую битву. В день сражения, когда русское войско билось насмерть с ордой Мамая, в гуще страшной сечи развевалась хоругвь Дмитрия Донского. И этот стяг придавал русским воинам новые силы. Он как бы говорил: «Ваш полководец с вами, и с вами слава и сила родной земли!»

Издавна русские полки шли в бой с развернутым знаменем. Когда передний ряд дружинников врезался в строй ворога, скрежет железа, крики раненых, предсмертное ржание лошадей перекрывали команды военачальников. Но по реющему в самом пекле сражения знамени, по тому, где оно находилось, можно было определить, успешно ли идет бой. Его должны были видеть сражающиеся воины!

«Что дает силы, позволяет побороть страх идущим в атаку, на сабли и копья врага, русских воинов? Что защищали ратные люди великого князя и поместное ополчение в бесчисленной череде сражений, за что сражались, рисковали жизнью, терпели лишения, свершали подвиги?» — раздумывал я. И ответ на этот вопрос я находил в священных символах и образах русских — храмах, иконах, крестах, знаменах: брань воинская являла и продолжала брань духовную-

Русские воины верили, что великий князь есть исполнитель воли небесной: «Бой — дело Божье. Что угодно государю, то угодно Господу, служба государю — Божья служба!» И главным орудием победы русских воинов был Животворящий Крест Господень на боевом стяге.

Я взглянул на Василия. Он вез полковую святыню к сотням взявших в руки оружие русских людей, которые, возможно, уже завтра пойдут под боевым знаменем защищать свою землю от пришедших убивать беспощадных врагов.

Добравшись до своего полка, собрал бояр.

— Вот знамя полковое, которое нам вверил по велению государя князь Василий Семенович Одоевский. Под ним мы будем сражаться, если нападет враг.

Я выбрал из детей боярских знаменщиков и они принесли клятву охранять его денно и нощно, не щадя живота своего.

Несколько молодых людей боярских определил для рассылки воеводских приказов. Пора выступать!

— Выдвигаемся к деревне Крюково. Сюда уже не вернемся, потому вещи свои забрать. Я буду во главе колонны, за мной — пешие, а затем уж — конница. Денисий, бери десяток верховых, отвечаешь за дозор. Троих вперед, версты на три, остальных — слева и справа.

— Понял, воевода, выступаем.

— С Богом!

Пешие собирались и строились долго, конные были уже готовы.

Наконец-то выступили.

Колонна растянулась на полкилометра, и пыль от множества ног и копыт поднялась густым облаком, лезла в нос, забивала глаза и толстым слоем садилась на одежду. Но самое неприятное — она демаскировала нас, выдавала противнику наше движение, случись он быть невдалеке.

К вечеру мы добрались до деревеньки. Одно название, что деревенька — так, стоят три завалящих избенки.

На ночевку расположись возле нее.

Пока воины разводили костры, чтобы приготовить похлебку, я собрал бояр и выехал с ними на осмотр местности, или, говоря современным языком — на рекогносцировку.

Солнце уже садилось, но еще было видно окрестности.

Мы пересекли вброд небольшую безымянную речушку и остановились. Увиденное не вселяло надежд.

Перед нами расстилалась широкая — метров триста в ширину — лощина, постепенно, от реки, поднимающаяся вверх. С обеих сторон лощину подпирали два небольших холма, поросших редким кустарником.

— М-да, — вздохнул один из бояр, по-моему — Ковшов. — Если татары оттуда, — он показал рукой на лощину, — пойдут, да под уклончик разгонятся — не остановить их будет. Пеших сомнут просто.

Все удрученно молчали. Воины они были уже тертые и понимали, что позиция не из лучших.

— Зато и преимущество есть, — подал голос молодой боярин. — Холмы по бокам — не любят их татары. Их удел — степь. Чтобы скорость набрать да перед ударом стрелами закидать. По крайней мере, с боков не обойдут.

— Это ты верно подметил. А уж как не дать им ударить в лоб, наша забота. Думать будем.

— А чего думать? Предлагаю пешцев в две шеренги поставить поперек лощины. Татары ударят, замешкаются, пока прорываться станут — тут нам самое время и ударить конными, в сечу их втянуть.

— Э, не сдюжат ратники! Неопытные! — зашумели остальные, перебивая друг друга.

— У меня только пешие холопы, — сокрушенно заметил один из бояр. — Все ведь полягут, где новых брать?

— Предложи лучше!

— Стоп! Не будем спорить! — вмешался я. — Сейчас возвращаемся, едим и отдыхаем. А завтра с утречка встречаемся здесь, на этом же месте. Кто чего придумает, чтобы выстоять удалось — тому от выживших почет и уважение, да и государь, думаю, не обойдет щедротами. Так что — думайте, бояре.

Утром, едва поели кулеш, я вскочил на коня и переправился через речку. Почти сразу же подтянулись остальные.

Перед сражением важно было на общем совете — «помычке», обсудить расположение позиций полка и замысел боя.

По традиции начать обсуждение дислокации полка я предложил самым молодым боярам. Румяный и безбородый — почти юноша, боярин из-под Владимира, предложил выкопать поперек лощины ров.

— Ну что же, предложение твое серьезное, но пока невыполнимое. Представь, сколько лопат надо, да и ратники перед боем выдохнутся.

Второй заявил, что нужна поддержка пушкарей.

— Уже лучше, — подытожил я. — Только дай совет — где пушки взять?

Боярин стушевался.

Дошла очередь до старших.

— Я вот что думаю, — заявил Денисий, — не гоже пешцев под удар конницы подставлять. Надо их на склоны холмов поставить. Как мы сшибемся, пусть стрелы мечут издали да сулицы кидают, а потом уж с двух сторон — с холмов — и навалятся. Когда у конного скорости нет, двое пешцев его копьями одолеют.

— Верно мыслишь, Денисий. Только если мы на себя удар в лоб примем, мало кто уцелеет. Еще предложения есть?

Все молча переглядывались. Я продолжил:

— Думаю вот что, бояре. Надо проволоки железной купить да на кольях поперек лощины ее натянуть. Трава высокая, проволоки видно не будет. И сделать несколько рядов такого заграждения. Татары на ходу ее не узрят, кони падать начнут, задние на упавших налетят — свалка получится, и тогда уже силы таранной у конницы не будет. Вот тут-то самое времечко по ним и ударить. Конники спереди, пешцы — с флангов. И стоять твердо! Коли побежит кто — сам зарублю! За нами войск нет. Вся Русь с надеждой на нас смотрит. Внушите это своим воинам. Отцы и деды наши татар бивали — думаю, слышали все о Куликовом поле. Так и нам стоять должно, для нас эта лощина — наше Куликово поле.

Я замолчал. Все обдумывали услышанное.

— А где проволоку-то железную брать? Нету у нас!

— Купим! — заявил я твердо. — Подводы есть?

— Есть! — нестройно ответили бояре.

— Отрядите воинов с подводами в Коломну, и пусть скупят всю проволоку, что найдут — вот деньги.

Я достал из поясного кошеля серебро и отдал Денисию.

— На тебя полагаюсь!

Денисий ускакал.

— Остальным конным копья готовить. Проволоку привезут — покажу, где вбивать. Пешим — на холмы. Укрыться за кустами, лопухов нарвать, травой прикрыться — чтобы татары вас сразу не разглядели. А по сигналу моему — с холмов в атаку броситься. Вестимо — с холма бежать с оружием легче, чем в гору.

— Какой сигнал будет? Не проглядеть бы!

— Как татары падать начнут да наши конные в атаку пойдут, слушайте внимательно. Как рев раздастся — то и будет сигналом.

— Это труба, что ли, такая, навроде охотничьей?

— Ага. Теперь — за работу. На холмах деревья не рубить, а то татары углядят пеньки свежие. Рубите за рекой, где деревня.

Все разъехались. Я же въехал на холм и огляделся.

Вдали виднелся лес, в нем — широкая просека. Если татары в этом месте захотят ударить, сначала через просеку им проехать надо, потом построиться развернутым фронтом для атаки. На это не менее получаса, а то и поболе уйдет. Для нас — выигрыш во времени. Надо дозорных сюда поставить, пусть поглядывают.

Я спустился вниз, переехал через реку и отдал распоряжение выставить дозор на вершине холма.

Нашел в расположении лагеря молодого боярского сына Евлампия.

— Назначаю тебя помощником воеводы — будешь отвечать за лагерь и обоз. Выставь охранение стана и готовь ему смены. Если же основные силы полка примут бой за рекой — будь готов принять отвод конницы и пешцев.

Предусмотреть «отвод», то есть организованно собираться и отступить, было важно, чтобы сберечь ратников. А наличие за спиной надлежащим образом устроенного «обоза» благоприятно влияло на моральное состояние конницы перед боем.

Я выделил Евлампию пеших воинов и конных ратников — для связи со мной.

Воинский стан жил своей жизнью — тесали колья, чистили и точили оружие, драили песком и смазывали конопляным маслом кольчуги — так, что они сверкали, словно серебряные. Несколько человек кашеварили у костров. Почти привычная жизнь ратника в походе, но чувствовалось во всем напряжение. Всех тяготила неизвестность. Для воина держать оружие в руках — не обязанность, а почетный долг. Только судьба, жребий решит — кому пасть на поле брани, кому быть раненым, кому стать калекой безруким или безногим, а кто цел останется, пройдя самое пекло сечи.

Меня беспокоил мой полк — все-таки государь облек высоким доверием в первый раз, и не хотелось ударить в грязь лицом. А пуще того — и побить крымчаков хотелось и людей своих сохранить. Хоть и велика Русь, а со всех сторон окружена соседями злобными, желающими оторвать земли кусок или пограбить, в полон взять, причем угоняли самых молодых — будущее страны.

Далеко за полдень вернулись подводы, тяжело груженные проволокой.

— Всю проволоку на торгу скупили, боярин- воевода! И даже в сельских кузницах по дороге Докупали, — похвастался десятник, — денег едва хватило.

— Показывай!

Десятник провел меня к подводам. На каждой лежали мотки проволоки.

— Слышь, боярин, на торгу да в мастерских удивляются — зачем, мол, проволока ратникам понадобилась. Да я не сказывал — понимаю, что тайна сие, татары случаем прознать могут.

Я объявил для конников общий сбор.

Все отправились за реку — в лощину, туда же погнали и подводы с проволокой.

Перво-наперво — разметить надо было, где натягивать проволоку.

Мы с боярами встали в центре лощины. Я хотел выслушать их суждения. Большинство сходилось во мнении, что ряды проволочные надо делать в центре, поперек лощины.

Мы посудили, порядили, но в итоге все пришли к одному — ставить их надо ближе к нашим позициям, но не далее чем шагов на сто пятьдесят от наших конников. Пусть конная лава успеет набрать скорость под уклон и сойти в лощину, — тем сильнее окажется завал. Коли заграждения вынести далеко, крымчаки успеют вскочить на уцелевших коней. Ход, конечно, потеряют, но оправиться время будет. А если поближе к нашей коннице — только начнется свалка, мы тут как тут.

— Эх, хорошо бы сулиц побольше — подскакали, метнули. Если каждый конник хоть по одной сулице метнет, татарская конница заметно поредеет, — заметил Денисий.

… — А что, предложение дельное. Сколько их у нас в обозе?

— Да десятка три, не более.

— Плохо.

Сулица — короткое легкое копьецо длиной от метра до полутора, предназначенное для метания по боевым порядкам противника. Весит оно немного, древко можно в лесу срубить, а вот где железный наконечник взять?

Я повернулся к Денисию.

— Пока мы с проволокой возиться будем, отправь свой десяток по кузницам сельским, да в Коломну. Хоть сколько-то да привезут железных наконечников. Сейчас каждая сулица потребна.

Я снова расстегнул кошель и отсыпал Денисию денег.

Денисий ускакал.

Я же с боярами поехал вдоль лощины и каждому из них показал, где его воины должны ставить проволочный ряд. По моему мнению, ряды проволоки должны отстоять друг от друга не более метра-полутора. Если кто и сможет проскочить над одним рядом, обязательно наткнется на следующий.

Работа закипела. Колья забивали обухом топора, кои были у каждого воина. А уж топором почти каждый русский мужик владел, как ложкой.

Стоп! Я подозвал бояр и показал им, что

здесь непорядок — колья вбиты слишком близко

к холмам. Надо между рядами проволоки и холмами оставить свободное место, метров по пятьдесят, причем — с обеих сторон. Случись нашей коннице в обхват идти, для окружения — должен быть свободный безопасный проход для маневра.

Колья перенесли, затем стали натягивать проволоку. Высоко натянуть — видна будет, низко — конские копыта над ней пройдут и ее не зацепят. Кстати, надо учесть — с какой стороны солнце лощину освещает? Вроде мелочь, а блеснет проволока на солнце, и — пиши пропало. Фу, с утра солнце слева от лощины, после полудня — справа. Это хорошо, солнечные лучи вдоль проволоки идти будут.

До вечера всю проволоку натянули. Я прошел вдоль проволочных рядов и остался доволен увиденным.

— Воины! Осмотрите сами и запомните, где преграда. Коли случится в обход идти — у холмов место свободное, проходы оставлены. В лоб не рискуйте — кони ноги сломают, а вы шеи свернете!

Ратники засмеялись.

— Коли мы сами делали, боярин, так ужель забудем? Нешто поможет? Во скольких походах были, этакой хитрости не видывали.

— Боярин-воевода, а после сечи железо-то снять можно?

— Живы останетесь — можно. А лучше железо с убитых вами крымчаков снять. Богаче трофей будет.

Ратники засмеялись снова.

Хорошо, когда руки да головы совместной работой заняты, дух это поднимает. Тем более когда рядовые ратники видят, что бояре не вино хлещут, а о деле пекутся. Хуже всего, когда люди бездельем маются — мысли дурные да черные в голову лезут.

Денисий со своим десятком вернулся уже затемно. Они привезли с полсотни готовых сулиц да столько же наконечников. Я распорядился сразу раздать конным доставленные сулицы, а к наконечникам с утра древки делать.

Ко мне подошел Федька-заноза.

— Боярин, ты бы поел. Как утром кулеша отведал, так весь день в седле и провел.

А ведь и верно. За заботами и о еде забыл.

Я подошел к своему десятку. Все сидели у костра и бодро стучали ложками, уплетая кашу из общего котла. Мне отложили в отдельную миску. Приятно — не забыли обо мне.

Рядом с воинами, ничем от них не отличаясь, сидел сын Василий. Надо бы ему внимания побольше уделить, да времени на это за заботами не остается. После прочтения Книги судеб я как-то не беспокоился о своей и его жизни. Ведь писано же было — наследником и княжичем станет. О! До меня только сейчас дошло! Ведь ноне я боярин, а если сын будет княжичем, то, стало быть — и я князем! Писано же было — княжичем! Сыном князя, надо понимать! Хо, повоюем еще!

Я дал указания сотникам выставить боевое °хранение и, пожелав всем спокойной ночи, улегся на попону рядом со своим десятком. Долго не мог уснуть, мысленно перебирал варианты боя — все ли предусмотрел, не упустил ли чего? Ведь если ошибся где-то, не предусмотрел чего- либо — те воины, что спят сейчас рядом со мной в воинском стане, жизнями своими за это заплатят. Да и, честно говоря, не хотелось осрамиться с доверенным мне полком в первом же бою. Потом — через года даже, при упоминании фамилии Михайлова все будут спрашивать:

— Это какой Михайлов? Не тот ли, что полк бесславно положил?

Нет, такой славы мне не надобно! С тем я и уснул.

После завтрака конники принялись рубить деревца с прямыми стволами для сулиц, а я повел пешцев на холмы. Разделил их надвое и назначил бояр командирами каждой половины.

— Займите холмы и укройтесь, чтобы вас не было видно из лощины, — дал я указания старшим.

Ратники разбрелись по холмам. Какое там — «укройтесь»! Никто даже за куст спрятаться не смог. Торчали, как три тополя на Плющихе из известного фильма.

Я сделал боярам внушение, и через полчаса картина изменилась. Кто-то за кустики прилег, кто-то нарвал травы и зацепил ее за кольчуги, кто-то — воткнул в шлемы. Уже лучше. С первого взгляда, мельком, не сразу и поймешь — есть ли на склонах ратники и сколько их. Это мне и надобно.

Я собрал ратников в лощине.

— Перед боем постарайтесь укрыться еще лучше, чем сегодня. Чем позже татары вас заметят, тем больше шансов, что они попадут в ловушку, и вы тогда уцелеете.

— Это почему же?

— Стрелы метать не будут, ужель не понятно? Стрелами в цель попадать они мастера. А уж когда татары падать начнут, попав на проволоку, тут вы сигнала дождитесь — и вперед. Татарин страшен, когда он на лошади, да еще когда их много. А как с коня упал — бей его саблей, коли копьем. Убил своего врага — помоги товарищу рядом. Одолеем ворога, я уверен! С такими-то молодцами — да струсить? Не бывать этому! А сейчас есть — и отдыхать.

Я добивался от воинов, чтобы они внимательно следили и понимали в пылу сражения мои сигналы — «ясаки» — звуком трубы, знаменем.

Вечер прошел спокойно. У костров раздавались шутки, смех. Надо поддерживать у ратников боевой дух — унылый и удрученный воин уже проиграл.

А утром примчался посыльный.

— Татары недалеко — в одном дневном переходе. Князь приказал дозоры усилить. Сколько идет их — неведомо, но пыли много: сколько глаз хватает, везде пыль.

Гонец ускакал.

Много пыли — много воинов. Устоять бы. По спине пробежал холодок.

Я собрал бояр, сообщил новости. Огорчились бояре — ведь каждый в душе лелеял надежду, что пронесет — повернут крымчаки на Литву, как уже не раз бывало. Но не пронесло. По нашей земле идут крымчаки, и, знать, не одно селение уже сожжено и малочисленные городки разорены.

— Высылаю конный дозор, пусть уйдут верст на десять, упредят. А в дозор пойдешь ты со своими ратниками, — я показал рукой на молодого боярина, что первым высказывался на совете.

— Так у меня всего трое конных!

— Я тебя не с ордой воевать посылаю! Гляди в оба, не спи. Верный признак татарской конницы — пыль столбом на горизонте. Как увидишь — приближаются татары, так сразу сюда с докладом и скачи.

— Понял, воевода, исполняю!

— Остальным надеть брони, у кого есть, и коней с пастбища привести — пусть рядом будут. Пока стоять у реки, но не переходить.

Все разбежались по своим десяткам.

В ожидании дальнейшего развития событий мы простояли полдня, а в полдень примчались дозорные.

— Самих татар не видели, но пыли много, а землю послушали — аж дрожит, знать — немалая рать идет.

— Далеко-ли?

— Верст десять, да похоже — не на нас идут — вправо уходят.

Я приказал всем вернуться к месту отдыха, оставив лишь дозорных.

Татары сперва, как у них заведено, вышлют разведку — с полсотни всадников. Те выведают расположение наших войск, стрелы покидают и — галопом назад. А уж остальных надо с утра ждать, кони за ночь отдохнут после большого перехода. Вот и мне не стоит людей в напряжении держать. Как появятся их передовые дозоры, так жди вскорости и основные силы. А пока — отдыхать.

Я поел со своим десятком и, несмотря на день, поспал.

Ночь тоже прошла без происшествий.

Утром я снова выслал дозор, определив в него десяток Денисия. Он воин опытный, не в одной сече был — не проглядит врага.

И только мы позавтракали, как прискакал воин из его десятка.

— Татары!

Мы всполошились. Я объявил сбор, все помчались к коням, стали подтягивать подпругу. Несмотря на то, что мы ждали этого известия, но прозвучало оно неожиданно.

— Где татары, сколько их?

— С полсотни, боярин велел передать, не иначе — передовой дозор.

— Сам-то боярин где?

— Татары стрелы метать стали, он их — в сабли, и отогнал маленько.

— Скачи назад, передай — пусть не увлекается, а то не заметит, как в ловушку попадет: татары — народ коварный.

Посыльный умчался.

Я оглядел уже готовых воинов. Пешцы собрались быстро, конники седлали лошадей из пригнанного табуна.

— Все готовы? Каждый — на свое место. Выступаем! Евлампий, следи за сигналами моими и будь готов принять отвод! Знаменная группа — за мной!

Через пять минут конники пересекли вброд неглубокую речушку и растянулись фронтом поперек лощины.

Через полчаса пешие заняли места на склонах холмов.

Вскоре у места слияния двух холмов, в верхней части лощины, появились всадники.

— Наши, дозор возвращается! — разглядел кто-то.

Всадники гнали лошадей быстро, несколько минут — и Денисий уже докладывал:

— Татары близко — версты три! Тысяча!

— Как вы посчитать успели? — изумился я.

— А чего их считать? Там впереди мурза ихний — доспехи начищены, блестят. Рядом с ним воин бунчук зеленый несет.

— И что?

— Бунчук-то один, стало быть, всадников — тысяча.

М-да, немного опростоволосился я, подзабыл про бунчуки у крымских татар.

— Мыслю — в бой сразу ринутся, заводных коней при них нету.

Это уже серьезно. Татары в походе запасных, или, проще говоря — заводных коней в поводу за собой ведут. Прямо на ходу пересаживаются, не сбавляя темпа. А когда в сечу идут — заводных в отдельный табун собирают.

Ценные сведения Денисий доложил.

— За зоркость твою и сведения ценные благодарю!

Я еще раз окинул взором конницу. Пешцы засели на склонах холмов и замаскировались. Всадники стояли поперек лощины в ста метрах от реки плотным строем. Маловато нас против тысячи опытных вояк, маловато. В душе шевельнулся страх. Не за себя, нет — за полк. Удастся ли удержать врага, а если и удастся, то какой кровью?

Наверху лощины показались первые татарские всадники. Они постояли и исчезли. А немного погодя вся седловина между холмами почернела — ее заполнили татары. Было их много, слишком много.

Впереди на скакуне гарцевал мурза. На его груди уже можно было разглядеть доспехи, из- под которых видны полы расшитого халата. В руке сабелька поблескивает.

Вот мурза оценил обстановку, счел, видимо, что мы не представляем серьезной угрозы, взмахнул саблей и что-то прокричал. Татарская конница перестроилась для атаки и стала медленно разгоняться, ускоряясь вниз по склону лощины. От топота множества копыт дрожала земля.

В животе стало пусто, как бывало у меня перед сечей. Мои всадники стояли неподвижно, глядя на приближающегося врага, и ждали моего сигнала. Вот уже различимы лица, раскрытые в крике рты.

— А… а… а… — накатывался татарский боевой клич «Алла!».

Бояре стали переглядываться. Неуж татары благополучно миновали наши проволочные заграждения?

Ан нет! Милостив русский Бог!

Первая шеренга всадников как будто споткнулась — падали, переворачиваясь через голову, кони, своими тушами ломая кости всадникам. Задние налетали на упавших и падали сами. Над полем брани стоял крик раненых и покалеченных, конское ржание. Пора!

Я взмахнул саблей, привстав на стременах:

— Трубач! Сигнал к атаке!! С Богом! Вперед!

Всадники хлестнули коней, и мы начали разбег. За полсотни метров до проволоки я показал саблей вправо и влево, и всадники разделились, устремившись к проходам. Через мгновение первые бойцы уже метали во врага сулицы.

Ответные действия русских были очень неожиданны для татар. Вначале их таранный удар был смят нашим проволочным заграждением, потом внесли свою лепту сулицы, лишив жизни многих врагов — почти каждая сулица нашла цель.

Татары сбились в плотную массу, не понимая, что произошло впереди. Они увидели наших ратников, обходящих их с обеих сторон.

Теперь закипела сеча на саблях. Звон стоял, как в кузнице. Только к звону этому добавились крики, стоны, ржание. Дрались даже лошади — кусали за ноги всадников, вставали на дыбы, били передними копытами низкорослых, мохнатых и, в общем, неказистых, но выносливых татарских лошадей.

Я оглянулся. За мной развевалась священная хоругвь, вдохновляя воинов на смертный бой с погаными, умножая силы. Знаменщики следили за моими сигналами, готовые в любой момент подхватить знамя, если кто-нибудь из них будет ранен или убит.

Пора и пешцев в бой вводить: татары немного пришли в себя и пытались пробиться вперед, к речке — через раненых и трупы своих же воинов.

Я привстал на стременах и заорал. Крик ли это был, звериный рык, рев? От оглушительного, парализующего звука присели на задние ноги кони — и татарские, и наши, запрядали ушами. Бой на мгновение остановился, все пытались понять — что это такое? Однако со склонов холмов поднялись и бегом вниз ринулись пешцы. Было их много, они с ходу били остолбеневших крымчаков копьями и рубили боевыми топорами.

Теперь бой кипел по всей лощине. Эх, были бы еще силы — с тылу бы теперь ударить татар, Да нечем!

Из дерущейся массы донесся звук пистолетного выстрела, затем — еще один! Мать твою! Да ведь пистолеты были только у моей десятки да у нескольких бояр.

Я ринулся на звук выстрелов. Там ведь Василий, сын мой должен быть!

Навстречу мне из сечи вынесся татарин с перекошенным лицом и саблей в поднятой руке. Я выхватил из-за пояса пистолет и с пяти шагов успел выстрелить ему в лицо. Он упал, а я сунул пистолет за пояс и выхватил саблю.

Вот кто-то яростно рубится спиной ко мне. А халат-то то на нем — татарский, и шлем не наш. Не раздумывая, я рубанул его поперек спины.

Рядом на молодого ратника наседали двое татар, и мне было ясно, что долго он не продержится. Ближайшего ко мне татарина я ударил сбоку — прямо в подмышку, достав до сердца. Фонтаном ударила кровь, рукоять сабли стала липкой, скользкой. Второго кончиком сабли в лицо успел достать молодой ратник.

Да где же мой десяток? По-моему — вон там, впереди. Только попробуй пробейся к нему, когда все вперемешку — и русские, и татары.

Я пробивался вперед, когда на меня накинулись сразу трое крымчаков. От злости или гнева я, не владея собой, выбросил вперед левую руку, и в татар полетел клубок огня. Вспыхнули сразу все — и кони, и люди. Жуткий вой и лошадиное ржание на миг перекрыли звуки боя. От горящей троицы все бросились врассыпную — никто не понял, от чего они загорелись, а все непонятное пугает.

Вот и мой десяток. Почти все целы — некоторые в крови, но не понять — сами ранены или чужая кровь на них. И Василий цел — саблей орудует.

Я врубился в сечу, нанося удары направо и налево и постепенно приближаясь к сыну. За мной следовали знаменщики в плотном окружении конных воинов.

Рядом с моим сыном — чуть позади его, прикрывая ему спину, яростно работал саблей Федька-заноза.

С земли кинулся на меня с ножом татарин. Лошадь свою он уже где-то потерял в сече. Я успел выставить саблю вперед, и крымчак сам наткнулся на нее.

Оглядеть бы сейчас поле боя, да как выбраться из сечи? По большому счету управлять боем я уже никак не мог. Бой разбился на схватки отдельных людей или групп. Со всех сторон — лязг железа, стоны, крики, ржание и — страшный мат.

Я подскакал к Василию и помог ему: зайдя справа, после короткого поединка отрубил крымчаку руку, а потом и добил его.

Расправившись с крымчаком, я стал пробиваться к месту, где стояли проволочные заграждения. В самом начале татарской атаки там, в первых рядах, скакал мурза. В числе первых он и упал. Надо увидеть, что с ним. Живой полководец — как знамя, вокруг него образуется ядро схватки, он вдохновляет на битву остальных воинов. И пока он жив, татары будут биться до последнего. Если мурза погиб, татарские воины могут дрогнуть.

Около груды тел у заграждений никто не сражался — некому было. Тяжело понять в сплетении конских и людских тел, этом окровавленном месиве — кто есть кто. Вот вроде халат цветной шелковый виден.

Я соскочил с лошади, стал растаскивать мертвые тела. Точно — мурза! Мертв уже: глаза остекленели, голова неестественно вывернута — видно, сломал его при падении.

Я окликнул пробегавшего пешца. Мы вытащили тело мурзы, перекинули его через седло моей лошади и под уздцы повели лошадь на склон холма.

Бой еще продолжался, но уже было видно, что перевес на нашей стороне. Меня поразил воин, сражающийся невдалеке. В кольчуге и шлеме, без щита, он двумя руками держал огромный топор-клевец и с легкостью крутил его перед собой, нанося смертельные удары направо и налево. Татары отступали перед ним. Что может легкая сабля против тяжелого боевого топора?

Мы с ратником сняли с седла тело мурзы и поставили его на землю, придерживая с обеих сторон. Я заорал во все горло:

— Эй, нехристи, вот ваш мертвый мурза! Вы проиграли. Бросайте оружие и сдавайтесь на милость государя!

За мной гордо развевался полковой стяг, поддерживая дух уставших в жестокой сече бойцов.

Бой на мгновение стих, а потом возобновился снова. Но не было уже того остервенения, с которым до этого момента бились бойцы с обеих сторон. Наши яростно наседали, а татары, деморализованные зрелищем убитого мурзы и русского стяга на склоне холма, лишь отбивались. Но и сдаваться пока никто из них не хотел.

И все-таки они дрогнули. Из задних рядов вырвался татарин на лошади и рванулся вверх по лощине. Эх, сейчас хотя бы десяток наших конных наверху — никто бы из них не ушел. А бегство с поля боя — как лавина в горах: сорвался маленький камешек со склона, и вот уже целый поток камней несется вниз, сметая все на своем пути. Так и сейчас — бежал с поля боя один, за ним — второй, а потом и — многие. В панике татары старались поскорее покинуть это страшное место — ускакать или убежать. Но этих догоняли мои пешцы — кололи копьями, рубили саблями.

Бой почти прекратился, оставались отдельные очажки сопротивления, которые вскоре были подавлены русскими ратниками. Разгром был полный, удалось уйти не более чем сотне татар.

Я перевел дух. Победа! Первая в моей жизни победа во главе полка!

Шум боя стих.

Я стоял на склоне холма, рядом валялось тело мурзы. Поставив на него ногу, я вскинул руку и заорал:

— Победа! Мы одолели их!

В ответ раздался восторженный рев: ратники били саблями по щитам, грохот стоял невероятный.

Я подал сигнал трубачу — играть сбор у знамени. Ко мне начали стекаться воины.

Первыми подскочили ратники моего десятка, стащили с коня и стали подкидывать.

— Отпустите, чертяки, уроните, — увещевал я их — все-таки во мне сто килограммов, да железа пуд, как не более.

Наконец, меня опустили на землю. Я снова взобрался на коня.

— Своих раненых перевязать, татар — добить, оружие и прочие трофеи — собрать. Для трофеев подгоните сюда подводы.

Ратники, опьяненные победой, ринулись собирать трофеи, попутно добивая раненых татар.

— Своих раненых перевязать в первую очередь! — надрывал я глотку.

Меня услышали, снесли раненых к реке и умело перевязали — чай, опыт у многих имелся.

Бойцы собрали трофеи, коих набралось на три подводы.

Я созвал бояр.

— Други мои! От всего сердца благодарность вам всем и ратникам вашим выражаю. Не подвели вы государя и воеводу своего. Низкий вам всем поклон.

Я отвесил им земной поклон, бояре тоже склонили головы.

— Однако же я должен вам сказать, что за стол пиршественный садиться рано! Не похоронены еще товарищи наши, кои жизнью своей остановили недруга. Всем, за исключением дозора, собрать тела павших воинов наших и снести на холм. Там мы их и похороним по-христиански — в братской могиле. Вместе воевали, пусть вместе и упокоятся.

Я выделил воинов в конный дозор, который встал на холмах.

Мы сняли оружие и доспехи. Все без исключения сносили тела убитых русских воинов на холм. Когда последний погибший был поднят на вершину, воины стали рыть общую могилу. Мы же с боярами пересчитали павших героев — их оказалось сто тридцать два. Бояре опознавали своих погибших, а я отыскивал на бумаге фамилию и делал отметку.

Когда эта скорбная работа была завершена, все спустились вниз, в лощину, и стали считать убитых татар. Хоронить их мы не собирались. Хищниками, волками они пришли на нашу землю, вот пусть другие хищники — волки, росомахи — воронье наконец — обглодают их кости.

Крымчаков оказалось семьсот пятьдесят. «Ого!» — удивился я, и за мной — все бояре. Соотношение разительное. Оно могло быть и не в нашу пользу, кабы не наши хитрости с проволочным заграждением да с пешцами на холмах.

Мы вернулись к месту последнего упокоения павших русских воинов. Я приказал товарищам воеводы выстроить ратных людей для прощания с погибшими. Знаменщики наклонили полковое знамя и застыли в скорбном молчании.

Один из ратников, монах-расстрига, счел молитву, и все ратники приступили к погребальному молебну. После молебна воины стали осторожно укладывать тела погибших товарищей на дно большой братской могилы, складывая им по-христиански руки на груди и закрывая лица холстиной. Мужчины, седые и юные, многие с перевязанными наспех ранами, не скрывая слез на суровых лицах, прошли по краю могилы, бросая ритуальную горсть земли.

Ратники начали засыпать могилу.

Пока работали лопатами, двое воинов топорами срубили большой деревянный крест. Я же ножом вырезал на дереве следующую надпись: «Павшие русские воины, отстоявшие землю свою от татар. Вечная вам память!»

В молчании, шурша сапогами по траве, спустились мы с холма, перешли вброд речку и вернулись в свой походный стан. Я снова взобрался на коня.

— Други мои! Победой закончилась сегодняшняя сеча, но мы разбили лишь малую часть татар. Наши товарищи еще сражаются с врагом, и нам расслабляться нельзя. Струсившие и оставившие поле боя татары могут вернуться и привести с собой свежие силы. Потому сейчас — ешьте и отдыхайте. Разрешаю выпить по чарке вина, но не более! Кого увижу пьяным, завтра самолично буду сечь плетью перед всем честным народом! Брони надеть, оружие не снимать! Возвращаемся в лагерь!

Я слез с коня, как с трибуны. Бояре недовольно сопели — привык русский народ пьянствовать после успеха. Но я хорошо помнил несколько случаев, когда татары целиком вырубали полки только потому, что все ратники были пьяны и не оказали сопротивления.

Я отдал распоряжение о высылке дозоров на три стороны и смене караулов. Хоть и были недовольны бояре и воины, но перечить мне никто не посмел. После победы меня сочли удачливым, и авторитет мой к вечеру этого дня был значительно выше, чем утром — до битвы. Кем я был утром? Неизвестный в полку вологодский боярин, о коем многие и не слыхали. Вечером же я был уже умелым полководцем, сохранившим в сече со злым и жестоким врагом большую часть полка. А удача в эти времена значила много. Удачлив — стало быть, Бог на твоей стороне, и весть об этом в войске разнесется быстро. Еще надо было учитывать, что сводный полк, который хоть и ставили не на самые опасные участки, часто погибал в боях почти полностью — из- за плохой вооруженности, необученности, да что там — несогласованности действий отдельных бояр. Почувствовав перед боем и во время него мою твердую руку, полк подобрался и действовал согласованней и лучше. Те, кто воевал в этом полку раньше, быстро это поняли.

Когда подоспела нехитрая похлебка, все поели и подняли по чаше вина за упокой душ убиенных на поле бранном и провели благодарственный молебен Господу о победе над врагом. Поскольку все устали и вымотались, то улеглись спать. Над лагерем стоял густой храп, некоторые во сне вскрикивали — видимо, по новой переживая события боя. Я тоже быстро отрубился.

А проснулся от толчка в бок. Спросонья схватился за саблю.

— Эй, боярин, ты чего? Это же я, Федька!

Рядом со мной стоял Федька-заноза и толкал

меня в плечо.

— А, что случилось?

— Утро уже, гонец за тобой приехал, ко князю требует.

— Сейчас, только лицо умою.

Я умылся, оправил на себе одежду. Пока я прихорашивался, подъехал на коне Федька, ведя моего коня в поводу. Шустер — и когда только успел?

Я передал полк Денисию, отдал распоряжения. С десятком конных ратников мы помчались ко стану князя. Войска вокруг поубавилось, видимо — все разошлись по отведенным местам.

У шатра князя Одоевского мы спешились, и Федька сунул мне в руку какую-то тряпку.

— Чего ты мне суешь?

— Бунчук мурзы — я срезал с древка.

Так я и вошел в шатер — с бунчуком в руке.

— Боярин Михайлов, прибыл по вызову.

— Ну, здрав буди, боярин. Как у тебя дела?

— Да вот, повоевали вчера.

Я бросил на стол татарский бунчук. Князь и его окружение удивились.

— Не слышали ничего. Постой-ка, бунчук-то тысяцкого. Ты что, тысячу побил?

Все уставились на меня.

— Не — не всю, мертвяков ихних насчитали семьсот пятьдесят.

По шатру пронесся легкий гул изумления — не врет ли?

— А своих сколько положил?

— Сто тридцать два ратника.

В шатре все притихли, наступила полная тишина, только слышно было, как за шатром вдалеке перекрикиваются воины.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи поподробней. Не бывало еще такого.

Я рассказал о проволоке и пешцах на склонах холмов.

— А проволоку где взял? — не поверил кто-то из находившихся в шатре.

— Дал денег, и мои посыльные скупили всю проволоку в Коломне.

Шатер вздрогнул от хохота.

— То-то мы проволоку сыскать нигде не могли, когда хотели мосты вязать. А виновник-то — вот он! — дивился один из бояр.

— Подожди-ка! — князь Одоевский вышел из шатра и быстро вернулся.

Вскоре в шатер стали прибывать бояре. Когда их набилось уже около сотни, князь попросил:

— Расскажи-ка, как бой шел, и как ты готовился.

Я громким голосом, чтобы было слышно всем, пересказал подробности подготовки к бою и самого боя. Бояре удивленно загомонили. Но князь поднял руку, и в шатре стихло.

— А теперь скажи, сколько татар положил.

Я назвал цифру.

— А каковы твои потери?

Я снова назвал. На этот раз гул голосов был более продолжительным.

— Поняли, что получается, когда человек за дело радеет и головой думает, не полагаясь на силу? — обвел взглядом бояр князь. — Все свободны!

Я поймал на себе завистливые, восхищенные и даже злобные взгляды. Похоже, я приобрел себе не только друзей, но врагов — завистников и недоброжелателей.

Я тоже направился было к выходу.

— Постой! — на мое плечо легла рука князя. — Воевода ты еще молодой, но после сечи должен был гонца послать с донесением. Прощупывают татары обстановку, ищут слабое место, где ударить сподручнее. Понял?

Я кивнул.

— А вообще — молодец, побратим. Всенепременно сам государю доложу. Когда вернемся в Москву — зайди в Разрядный приказ, отпиши, у кого из бояр какие потери. Имена храбрых для благоволения государя и наград представь. И малодушных в воеводской отписке покажи — для общественного стыда и немилости. Бояре-то все целы?

— Все.

— Ну, желаю удачи. Экий ты, братец, орел!

Я вскочил на коня и, едва отъехали от шатра, поблагодарил Федьку.

— Это ты здорово с бунчуком удумал, а то и не поверили бы.

— Боярин! Это ты первым делом должен был сделать — прости уж за напоминание.

— Вернемся — награжу.

— Живыми бы домой возвратиться!

— Вернемся! Из нашего десятка все целы, никто даже не ранен.

— Дай-то Бог!

Мы вернулись в свой полк. Дозорные доложили, что видели вдалеке разъезды татарские, но никто близко подъехать не рискнул.

— Ну и славно, — подытожил я.

И в самом деле, чего им сюда соваться? Получили по морде, умылись кровавыми соплями — пусть в другом месте попробуют. А там другие полки стоят — свежие, не побывавшие в бою. К тому же сомнительно, что они будут прорываться здесь — лощина трупами людскими и конскими завалена, не пройти — не проехать. Да я зрелище сие не добавит татарам уверенности в победе.

Дозоры сменяли друг друга, и день прошел спокойно.

Вечером мы посидели у костра, не спеша похлебали каши с мясом и салом, попили сыта.

Ко мне подошел Василий.

— Поговорить хочу, отец.

Мы отошли в сторонку, присели на обрубки бревен.

— Слушаю тебя, сын.

— Вот скажи мне, все понять силюсь — как ты додумался до проволочных заграждений?

Что я ему мог ответить? В фильмах видел? В прошлой жизни?

— Всю ночь думал, как силами малыми крымчаков сдержать да русской крови поменьше пролить, вот и пришло в голову. Не иначе — Господь надоумил. В воинском деле не все сила решает. Иногда и хитрость нужна, и удача — как же без нее?

Василий помялся.

— Еще хочу спросить — не обидишься?

— Как же мне на сына обижаться? В бою не осрамил фамилию, честь боярскую не уронил — спрашивай.

— Вот когда ты к нам, к десятку через сечу пробивался, видел я краем глаза, что ты огонь с руки метал. Горели ведь те татары, живьем горели, вместе с лошадьми. Это что, тоже хитрость?

Опа-на! Заметили в десятке все же! А может быть, и ратники из других десятков — тоже? Разговоров пока на эту тему я не слышал — в бою каждый был занят своим делом, и не до того было, чтобы на занятные вещи зенки таращить.

— А нету хитрости, Василий. Сам не ведаю, как это получилось. Зол на татар был очень, да видно — Господь был па нашей стороне, помог.

За тебя волновался, быстрее пробиться хотел, вот с руки огонь и сорвался.

— За мной весь десяток присматривал, как за маленьким, — обиженно сказал Василий.

— А как ты хотел? Чтобы я тебя, неопытного, к татарам в пасть одного бросил? Нет! Когда я был молодым и неопытным, за мной тоже присматривали, опекали. То ведь не трусость — все боятся, даже не одну сечу пройдя. Наберешься опыта — поймешь. Это твой первый бой был, и для меня, как для отца, главное, что ты не струсил и жив остался.

— Я уж подумал, что ты во мне сомневаешься. Прости за глупые мысли, отец.

— Ничего, повоюешь немного, хлебнешь лиха по самое горло — на многое по-другому смотреть станешь. Еще придет твое время; сначала десяток водить будешь, а потом и воеводой в полку, а то и повыше бери. Ты сейчас учиться должен ратному делу — ну, вроде как подмастерье, потому новиком и называешься.

Мы вернулись к костру. Десяток уже спал, улеглись и мы.

А проснулись все одновременно — хлынул дождь, перешедший в ливень. Вымокли все мгновенно.

Вскоре ливень прекратился, и всходившее солнце осветило паривший от влаги луг и наше промокшее насквозь воинство. Малюсенькая речушка от избытка воды вздулась, мутный поток нес щепки, мусор, и переходить ее вброд сейчас было рискованно. Ноги разъезжались по мок- рой траве, под сапогами чавкала грязь. По такой погоде татары точно не нападут — хоть это радовало. Однако дозоры я все равно выставил — не ровен час, татары наскочат.

Надо было обсушиться и покушать. С трудом удалось развести костры — дерево намокло и больше дымило, чем горело. Ратники сушили тряпками оружие и кольчуги, протирали их салом. В тепле и сырости ржавчина появлялась на глазах.

После полудня солнце грело по-летнему, и грязь стала подсыхать. Приехал — не прискакал, а именно приехал — дозорный. Конь его был забрызган грязью по брюхо, и сам дозорный был в грязи и пятнах крови. Он свалил на землю пленного татарина, что лежал у него до этого поперек седла лошади. Татарин застонал и заругался сквозь зубы.

— Где взяли?

— За холмами, верстах в трех отсюда. Двое их было. От своих отбились или заблудились — мы так и не поняли. Одного лучник наш снял, а этот дрался, как бешеный, Гришку Косого в руку ранил. У, собака!

Ратник пнул пленного сапогом.

Я поднялся, подошел к крымчаку.

— Кто такой?

В ответ татарин лишь сплюнул.

— Говорить, значит, не будешь?

Молчание.

— Может, языка не знаешь? Эй, кто знает татарский?

Подошел старый седой воин.

— Я понимаю, в плену у них два года провел.

— Спроси его — сколько их и куда направляются?

Воин заговорил по-татарски. Пленник сморщился, как будто лимон раскусил, заругался. Ругань была понятна и без перевода.

Убить его или отправить в стан князя? Отправлю-ка я его к Трубецкому. Там есть мастера, быстро язык развяжут. А не будет надобен — и там повесить могут.

Я отрядил троих всадников и отправил их с пленным под Коломну, написав сопроводительную грамотку. Я уже понял — надо о себе периодически напоминать, не надоедая без особой надобности. Начальство всегда любит победы. Когда ты одержал победу — это его заслуга, победа одержана под его руководством. Если же ты потерпел поражение — это твое личное поражение. Не зря еще древние говорили: «У победы сто отцов, а поражение — всегда сирота».

Когда я отправлял пленного, старшему ратнику наказал:

— Отдашь пленного и поговори с воинами, послушай — как дела, где татары? А то сидим тут, не зная обстановки.

Меня все-таки неизвестность в определенной мере беспокоила и даже угнетала. Может быть, татары уже с флангов обошли и готовятся туда удить внезапно — не со стороны лощины, а сбоку.

Худо нам тогда придется, поскольку никакой защиты с флангов и тыла нет.

Надо завтра с утра, как подсохнет, распорядиться хоть небольшой частокол из бревен поставить по периметру лагеря, как это римские легионеры делали. Немудрящая защита, но она не позволит внезапно налететь конной лаве и рубить спящих или не готовых к бою.

Однако жизнь внесла свои коррективы.

Утром, после неспешного завтрака — только я собрал воевод, чтобы распорядиться насчет частокола, как в лагерь прискакал гонец.

— Кто воевода?

Я встал.

— Грамотка тебе.

Гонец протянул мне свернутую рулоном бумагу. Я развернул. Текст был нацарапан криво, впопыхах: «Выручай, татары одолевают».

— Кто тебя послал?

— Плещеев, боярин. Мы в трех верстах выше по реке стоим.


ГЛАВА IV | Воевода | ГЛАВА VI