home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА VIII

Погода как будто ждала нашего возвращения. На следующий день зарядили дожди, подул северный ветер, похолодало.

Выйдя на крыльцо, под навес, я вдохнул свежего воздуха. Было ощущение, что недалеко уже лежит снег — воздух был очень уж бодрящим, а при выдохе шел пар изо рта. Вовремя успели!

А в доме тепло, уютно, пахнет свежеиспеченными пирогами с вязигой. Только скучно как- то. Я же по натуре — человек деятельный, мне в движении быть надо, делать что-то. Пожалуй, как исключение — то редкое время, когда мне необходимо полежать на кушеточке — это когда возникает необходимость что-то серьезно обдумать. Лежа мне думалось лучше — может быть, потому, что я не отвлекался и мог сосредоточиться.

Вернувшись с крыльца, я прошел в кабинет. Было над чем подумать. Вот, к примеру, почему у поляков полно полевых пушек на колесном ходу, и калибры у этих пушек мощные? А на Руси пушки в основном в крепостях стоят, на тяжелых станинах. Неповоротливые, калибр маловат. У неприятеля учиться надо, если есть чему.

Я размышлял о наших промахах, об устаревшем вооружении. Почему у бояр луки, а не пищали? Да, лук стреляет дальше и точнее, но в ближнем бою преимущество за пищалями. Много возникало вопросов.

Когда я был простым боярином и отвечал только за свой десяток, я его учил, и я же отвечал за оружие. Холопу что? Вручил боярин саблю или копье — им и будет воевать. Сам холоп, будь он хоть трижды семи пядей во лбу, ничего себе из оружия не купит — деньги нужны, и порой немалые.

Но, став воеводой и поучаствовав в новом для себя качестве в двух походах, я стал оценивать ополчение по-другому. Не привыкли бояре новое осваивать, коли их деды и отцы с луком и мечом воевали. Они воевали — стало быть, и мы так будем.

И организация боя хромает. Тут и у татар поучиться не грех. Почему русские в походе идут, как правило, одной колонной? И построение незыблемое — сначала яртаул, затем Передовой полк, затем — Правой руки полк, затем — Большой, за ним — полк Левой руки, и замыкает колонну Сторожевой полк. По моему разумению, идти к месту боя надо минимум тремя колоннами и разными дорогами. Меньше ныли, которая Демаскирует, легче лошадей кормить — трава после прошедших впереди полков почти вся съедена, движение быстрее, территория охвачена больше. Да и лазутчики вражеские обмануты будут. Покажется им — один полк прошел, а невдомек, что боковыми дорогами еще два идут.

Поразмышлял я о сем, поднялся, сел за стол да на бумаге все свои мысли и изложил. Прочел написанное, кое-что вычеркнул, новое добавил — из того, что забыл. И работал я таким образом неделю, не упустив даже создание полевых лазаретов на крытых повозках, а также трофейных и похоронных команд.

Взять те же трофеи. После боя ратники оружие по полю собирают, потому что железо дорогое, без пригляду оставить — растащат крестьяне из окрестных сел, да и поржаветь может элементарно. А если трофейное или собранное у своих убитых оружие в хорошем состоянии, его надо вычистить, смазать и хранить на складах, раздавая в случае нужды.

Сейчас же после боя, вместо того чтобы преследовать врага и врываться в занятые им села и города на его же плечах, мы теряем много времени на сбор оружия и похороны павших. Не спорю — дело необходимое, но не ратникам же этим заниматься. Им и самим в себя прийти после боя надо, отдохнуть. А они раненых товарищей перевязывают, могилы копают, оружие по полю собирают.

Войско, будь оно даже не резервным, а ополченческим, должно быть мобильным и хорошо управляемым. Здесь нам пример — татары.

Мыслей таких было много, вот я и писал, рвал бумагу и писал сызнова. За неделю целый труд получился о двадцати листах. Конечно, я охватил не все стороны жизни войска, но то, что надо делать в первую очередь — несомненно.

Закончил я писанину и задумался. Гонца с писанием в Москву послать? Кто его в Кремль пустит? Слишком сошка мелкая. Через Плещеева передать? У него своих забот полно, специально гонца посылать не будет — это точно, и к бабке ходить не надо. Сунет бумаги в стол и будет ждать, когда гонец из столицы сам приедет. Самому поехать? Надежно, но слякоть сейчас, дороги паршивые. «Ладно, — решил я, — подожду до морозов, а там и сам в первопрестольную наведаюсь — через стряпчего Кучецкого государю передам. Он у государя бывает, знает, в какой момент бумаги подсунуть надо».

И вообще, почему после боя, когда распускают бояр с ополчением по поместьям, мы ни разу не собрались вместе и не обсудили ход прошедшего сражения? Считалось: одержали победу — Господь помог, удача была на нашей стороне. Но ведь были не только победы, но и поражения. Анализа же никто не проводил. Разбил врага — молодец, вот тебе награда. Побили враги — плохо. Вот и весь анализ. А почему победили или проиграли? Все сводить к случайному стечению обстоятельств нельзя. В истории сколько угодно примеров — от походов Александра Македонского и до выдающихся битв на Руси, когда малой ратью били превосходящего по числу противника. И не везение тут причина, а полководческий талант, умелое использование данной местности, знание слабых сторон противника, его численности — а это без разведки невозможно. Ошибки и промахи в каждой битве, особенно приведшие к поражению, надо изучать. Без знания их можно наступать на одни и те же грабли многажды.

Воевода я был начинающий, но ошибки в руководстве войском уже видел. Однако захотят ли искать и исправлять эти ошибки и промахи воеводы и сам государь? Не сочтут ли меня клеветником, желающим умалить блеск их побед? Не наживу ли я себе могущественных врагов?

Написав свои бумаги, я мучился этими вопросами и не находил на них ответа. Все-таки самому надо ехать в Москву — советоваться с Кучецким. Он хоть и воевода, но расклад сил при дворе знает. Наверняка подобные мысли приходили в голову кому-либо из воевод — уж он-то должен был что-то слышать о том, чем все это заканчивается.

А сейчас думные люди не особо заняты: все равно зимой особо делать нечего, и войны об эту пору ведутся чрезвычайно редко. Это хлопотно и накладно: надо и шатры с собой таскать, и еду, но даже сало через несколько дней промерзнет до каменистой плотности. Сено и овес для лошадей приходится везти с собой — это летом они пасутся на подножном корме.

И в итоге обоз получается большим — едва ли не больше боевой колонны. Он сковывает действия войск, требуя при этом ратников для своей охраны. К тому же и трофеи при зимних войнах невелики. Зерно и прочие продукты большей частью — в городах, в амбарах, под защитой крепостных стен — попробуй-ка их возьми. А те же татары воевать налегке идут, надеясь захватить харчи у врага. Это назад они идут с обозами да пленными. А если еще учесть короткий зимний день, то и вовсе получается — зимой воевать со всех сторон невыгодно.

Много чего передумано было мною в эти дождливые дни, есть и в них своя польза.

После обдумывания и написания своего труда я еще несколько дней мучился от безделья. «Хоть бы морозы поскорей ударили», — как заклинание повторял я. Но в природе все идет своим чередом, и на дворе был только ноябрь.

От нечего делать я заперся в кабинете, взял в руки древний манускрипт, что был найден мною в подземелье, недалеко от моей деревушки. Много чего интересного я узнал благодаря привидению, появлявшемуся каждый раз после прочтения непонятного заклинания.

Я вновь — в который уже раз! — прочитал непонятные слова.

В центре комнаты возникло марево; оно сгустилось до тумана — зыбкого, дрожащего, и в нем появилось лицо.

— Давно ты меня не вызывал, — сказал призрак.

— Некогда было, воевал, — буркнул я.

г — Поговорить захотелось? — возможно, мне показалось, но в голосе призрака прозвучали ехидные интонации.

— Узнать хочу, как дальше дела мои пойдут. Стоит ли мне ехать в Москву?

— Экий ты хитрый! От судьбы не убежишь, ее не обманешь. Но так и быть — подскажу, уж очень ты прямолинеен, прямо туп иногда. По моей подсказке Книгу судеб нашел, а склянки на полке видел?

— Так князь небось алхимиком был?

— Не без этого. Спустись снова в подземелье — там, в комнате, где Книгу судеб нашел, найдешь две одинаковые склянки. Порошок в них: в одной — белый, в другой — желтый. Свойства у них чудесные. Забери, они тебе пригодятся. И на том — прощай.

— Эй, погоди! Чего со склянками-то делать?

Но лицо в тумане побледнело и исчезло, да и

сам туман несколько мгновений спустя рассеялся, как будто его и не было.

Вот так всегда — паук пыльный. Скажет что- то важное, да не все. Пойди — догадайся, что это за склянки и для чего они? Может, яд в них? Так мне он ни к чему. Я и ножа отравленного боялся, лишний раз в руки не брал, и после битвы нож так и не искал, да и сами ножны после боя сразу выкинул. Да нет, не должен призрак мне яд подсовывать. Не собираюсь же я царя или князей отравить. Но ведь сказал же призрак о склянках, стало быть — важное что-то в этом есть. «Надо склянки найти, — решил я, — а потом видно будет, что с ними делать».

Только как туда добраться, когда дороги развезло? Опять ждать. Ждать, ждать — ненавижу это слово. Однако пришлось смириться, и больше времени проводить с семьей.

Я был ласков с женой, с Василием обсуждал прошедшие сражения — пытался заставить его мыслить, выискивать ошибки мои, его и воевод других полков. Я хотел, чтобы он думал, анализировал, а не просто только впитывал полученные, прочитанные или увиденные события. Да и вообще — дети должны быть совершеннее или умнее своих родителей — но крайней мере, к этому надо стремиться.

Молод был пока Василий — даже для десятника. Многие воины в его десятке, начинавшие еще при мне, были опытнее его. Но опыт — дело наживное, было бы желание учиться, а оно у сына было.

Наконец дожди прекратились, выпал первый снег, под которым еще была грязь. И только через неделю ударили морозы. Сразу резко похолодало — градусов до десяти. За несколько дней грязь замерзла, и на реке встал ледок — правда, пока тонкий, хрупкий.

— Вот что, Федор. Возьми веревку и фонарь. Хочу съездить к колодцу заброшенному.

— Ратников и лопаты брать? — уточнил Федька-заноза.

— Нет, быстро обернемся и копать в этот раз не будем.

— Не лежит у меня душа ездить к тем развалинам, — признался Федька. — Чертовщиной там пахнет, нечистой силой.

— Однако книжицы, что мы оттуда достали, монахи с удовольствием взяли, — парировал я.

— Так-то оно так, — вздохнул Федька. — Когда выезжаем?

— Давай завтра с утра.

Мы выехали утром, часов в девять — еще темно было, да зимой поздно светает. Немного вьюжило, воздух пах морозом, бодрил. А в полушубках и шапках тепло, на лошадях попоны теплые, бегут резво — застоялись в конюшне.

Вот и знакомые места — холмик небольшой, колодец прикрыт деревянным щитом. Едва нашли его под тонким пока слоем снега. А недели через две его навалит столько — до весны вход не найдешь.

Мы с трудом сдвинули примерзшую крышку, сбросили веревку. Я прихватил масляный фонарь в корпусе из олова со слюдяными оконцами, спустился, высек огонь и зажег фонарь. Тянуло сыростью, землею — навевало мысли о могиле. Тьфу, примнится тоже.

Я полез в узкий лаз. Вот и помещение, где нашли книги — пустое теперь. Так, направо дверь, переход, еще дверь… Точно, здесь Книгу судеб нашел.

Я поднял фонарь, осмотрелся. Его скудноватый свет выхватил запыленные полки, на них — непонятные кувшинчики. Не о них ли говорил призрак? По-моему, он упоминал склянки.

Я повернулся к другой стене. Ага, есть — стекло блеснуло. Стоят на полке две склянки, по размеру — как стаканы, со стеклянными же притертыми пробками. Понюхать? Нет уж, рисковать не буду, заберу и рассмотрю уже при свете.

Я сунул склянки в заплечную суму и осмотрелся. Вроде бы больше ничего, заслуживающего внимания. Призрак каждый раз вещает новое о чем-то, скрытом в развалинах. Нет, чтобы сразу про все рассказать.

Я выбрался из колодца, отряхнул с одежды и лица паутину.

— Ты прямо как диавол из преисподней вылез! — захохотал Федька. — И что же, спрашивается, лазил — ничего с собой и не взял. Не нашел, что ли?

Я отмолчался.

Мы задвинули бревенчатый щит на зев колодца, слегка набросали ногами снег. Если теперь и нужно зачем-то будет в подземелье, то теперь уж — до весны.

Заехали в деревню, благо — Смоляниново было рядом; я поговорил с управляющим. Изба для кружевницы была поставлена, и теперь для мастерицы делали коклюшки да нить готовили. Это хорошо — будет чему детям крестьянским поучиться, ума-разума набраться. Эх, школу бы еще сделать — хотя бы для того, чтобы детей грамоте учить. Грамотный человек любому ремеслу обучается быстрее, да и отдача от него больше. Надо будет по весне обдумать. Воскресные церковные школы в больших приходах существуют, Да там только Библию читают и Жития святых. А мне хотелось научить детей читать и писать, простому счету.

Избу сделать не проблема, — где учителя найти? Может, с настоятелем Саввой поговорить? Монахи все грамоте обучены, может, и изъявит кто желание. Не близко, конечно, от монастыря — так подводу летом или сани зимой могу выделить. Надо съездить, поговорить. Найдется желающий — будет и изба.

Домой мы вернулись в сумерках, когда на небе уже звезды ярко светили да месяц высоко стоял. Вокруг месяца ореол радужный светился — к морозу.

И в самом деле — морозы трескучие ударили, покрыв реки прочным ледяным панцирем, а потом пришли вьюги, замело-закрутило, сугробы навалило до пояса. Одной ребятне радость — на санках с горок покататься.

Я несколько раз запирался в кабинете, доставал склянки с порошками — смотрел, нюхал — даже, взяв несколько крупинок, положил их на язык. Ровным счетом — ничего! Нет, надо вызывать привидение, пусть объяснит, для чего этот порошок, а то так и отравиться недолго.

Я проверил, заперта ли дверь, и, достав манускрипт, прочитал заклинание. В комнате вновь появился туман, а в нем — знакомое уже лицо привидения или духа — уж и не знаю, как его точнее назвать.

— Вижу — послушал моего совета, нашел склянки.

— Найти-то я их нашел, да ума не приложу — для чего они и как пользоваться порошками.

— Слышал ли ты о Хроносе?

— А как же — повелитель времени.

— Неуж знаешь? Тогда слушай. Если возьмешь из склянки желтого порошка да над свечой его сожжешь, увидишь то, что было в прошлом. Чем больше порошка на огонь свечи высыпаешь, тем дальше во времени видения увидишь.

— Ни фига себе!

— Не ругайся — не люблю.

— А белый порошок?

— Пользоваться им так же, но эффект другой. Спалишь несколько крупинок — окутает тебя туманом, и станешь ты на короткое время невидимым. Больше порошка — дольше эффект. Но не увлекайся.

— А сколько времени я невидимым буду?

Но вопрос повис в пустоте. Туман, а с ним и

привидение рассеялись бесследно.

Так! Я ошарашенно уселся на топчан. Оказывается, скляночки-то не простые. Я взял их в руки. Похоже, ими пользовались: порошка в каждой — наполовину. Интересно, но и жутковато. Поймают если на использовании — никакой государь не поможет. Сожгут на костре, как дьявольское порождение, как нечистую силу. Не сказать, что я верил во всякие чудеса, но ведь и сам с чем-то подобным столкнулся. Проходил же я через стены и мог бросать с руки огонь — стало быть, существует в природе что-то, что наука объяснить не может.

Любопытство перевешивало естественный страх перед неведомым; я осторожно взял маленькую щепотку из склянки с белым порошком и бросил на огонь свечи. Зашипело, брызнуло в стороны маленьким фейерверком, напоминающим бенгальский огонь. И ничего не произошло — ну то есть совсем ничего.

Я ждал, что перестану видеть себя или руки. Ничегошеньки! «Наврало привидение, или порошок состарился», — расстроился я.

Но подошел к зеркалу… и обомлел. В зеркале отражался шкаф за моей спиной, часть стены, а меня не было. Я даже зеркало потрогал. Зеркало есть, лицо я тоже ощупал, руки свои сам вижу, а в зеркале — только неживые предметы.

Я решил все-таки осторожно проверить — видят ли меня другие. Недолго думая, просунул голову сквозь стену в соседнюю комнату, что занимал Василий. Опа! Девка из дворовой челяди стоит, нагнувшись, юбка задрана на спину, а сзади сынок пристроился. Ничего себе картинка! И смешно, и неловко. А в принципе — жизнью рисковать за государя и отечество ему не рано в его шестнадцать, а девку потрепать — не созрел? Пусть развлекается.

Я тихо убрался назад. Ну Васька, ну сукин сын! Не ожидал!

Не отпирая дверь, я прошел сквозь нее и спустился на первый этаж. Хм, не знаю — виден я или нет, но шаги мои слышны, и это надо учесть на будущее.

Из дверей кухни вышла кухарка и, чуть не задев меня, прошла мимо с пустым ведром. Наверное, не заметила.

Я вышел во двор, где занимались ратники под руководством Федьки-занозы. Прошел рядом, но никто и глазом не повел, не поприветствовал. Мимо меня, едва не зацепив, пролетел нож и воткнулся в бревно. Это ратники с ножами упражнялись. Надо срочно убираться — могут и убить невзначай.

Я прежним путем вернулся в комнату. Занятно, весьма занятно. Как использовать эту находку, я еще не знал, но потрохами чувствовал — пригодится.

Я встал перед зеркалом и снова ничего не увидел. «Буду стоять», — решил я. Надо же узнать, сколько времени зелье действовать будет.

Прошло минут десять-пятнадцать. Точнее сказать не могу, часов нет. В зеркале стало проступать серое пятно — тень какая-то. Довольно быстро серый силуэт стал приобретать четкость, краски, и вскоре я увидел свое отражение. Так, это же сколько зелье действует? По прикидкам, выходило около получаса — сорока минут. Сильная штука! Если применить с умом, большую выгоду получить можно. Почти как «человек-невидимка».

А что же вторая склянка? Я взял несколько крупинок желтого порошка из второй склянки и бросил в огонь свечи. Образовалось легкое облачко дыма. Оно увеличивалось в объеме, заполняя всю комнату, становилось прозрачным, в нем появились смутные тени, быстро приобретавшие четкость и цвет.

К моему немалому удивлению, я увидел себя со стороны. Вот я бросаю щепотку порошка в огонь свечи, вот стою с дурацким видом у зеркала, вот просовываю голову сквозь стену… Передо мной как бы прокручивалась кинопленка — назад, но без звука. Изображение было, а звука не было.

Я во все глаза смотрел на происходящее. Вот исчезло видение со мной в главной роли, появилась картинка с девицей, которая убиралась в комнате — мыла полы, подоткнув юбку за пояс. Причем девица была та, с которой баловался Василий. Потом снова появился я, лежащий на кушетке с лицом мыслителя. Затем видение стало меркнуть, сереть, и пропало. Здорово! Я увидел все, что происходило в этой комнате с утра и в течение всего дня.

За эти две склянки никаких денег не жалко, только их нигде не купишь. Считай — повезло. И повезло не сейчас, а раньше, когда я привез домой и решил сохранить древний манускрипт. А ведь хотел его сначала отдать в монастырь, настоятелю. Конечно, Савва нашел бы возможность использовать по полной и привидение, и все, о чем ему сообщил бы дух — о тех же склянках или Книге судеб. Надо обдумать, как и когда применять, а еще — отложить немного в кожаные мешочки, а основной запас оставить в склянках дома. Стекло — вещь хрупкая, а терять порошок мне уже совсем не хотелось.

Я решил — не откладывая, отправиться к настоятелю Савве, пока лед не встал окончательно и не приобрел необходимую толщину.

После приветствий сказал, что хочу устроить в Смоляниново школу, сложив по весне избу, да с учителем проблема — не поможет ли монастырь?

Савва учреждение школы одобрил сразу.

— Богоугодное дело — нести в народ учение. Мало кто из бояр помышляет о разуме народном. Одобряю, рад за тебя! С грамотным учителем из монахов помогу, вот только…

— Я буду платить за работу.

— Славно, каждый труд должен быть вознагражден. И еще — по воскресным дням пусть все желающие, а не только дети, воскресную школу посещают, где они будут изучать основы православия.

— Принимается. Я не против — даже приветствую.

Мы договорились, что когда изба будет готова, Савва направит в Смоляниново послушника или монаха. И проживать учитель будет в этой же избе, не тратя времени на дорогу.

Расстались мы довольные друг другом. Я приобретал учителя для детишек, монастырь — еще одну церковную воскресную школу да вдобавок — с полным коштом для учителя.

Через неделю, когда купцы уже стали ездить па санях по льду, решил ехать в Москву и я. А самая лучшая и гладкая дорога зимой — это лед реки. Большинство сел и городов строилось на берегах рек, потому было где и на ночлег остановиться.

После недолгих размышлений я решил взять в напарники Федьку-занозу. Привык я к нему за эти годы. А Василия оставить на управлении. Случись война — так его с обоими моими десятками в ополчение призовут, под руку воеводы Плещеева. Следовательно, кто-то должен был остаться дома.

Я сообщил Федору, что завтра выезжаем. В кабинете просмотрел свои бумаги с предложениями по службе ратной, над которыми корпел последние дни, набил кошели серебром. Ссыпал понемногу порошка из каждой склянки в маленькие мешочки из мягкой кожи и повесил их себе на шею на тесемочке. Целее будут и всегда при мне.

Мы взяли небольшой запас продуктов на всякий случай.

Ехать я решил в полушубке и шапке меховой, однако и нарядную одежду взял. Припомнил я один из своих прежних визитов в Москву, когда «и в пир, и в мир, и в добрые люди» ходил в одной одежде. Урок этот я нынче учел.

Поутру я попрощался с домочадцами, мы поднялись в седла и выехали со двора. Оба были при саблях и пистолетах, хотя шлемы и кольчуги не брали. Тяжело в них, да и холодят на морозе. А мы не на войну едем.

За пару дней мы добрались до Мологи, и здесь застряли на два дня. Вьюжило так, что за пять метров не видно было ничего, снегу лошадям по брюхо насыпало. Пусть уж другие торный путь пробьют.

Мы отсиделись в тепле, а как выглянуло солнышко — снова в путь. И дальше уже до самой Москвы, останавливаясь на ночь на постоялых дворах.

В первопрестольную въехали после полудня, и сразу — к дому Федора Кучецкого. Побратим всегда встречал меня приветливо, и я хотел остановиться у него. Однако нас ждал неприятный сюрприз — слуга хоть и узнал меня, но заявил, что стряпчего в городе нет, и будет он не раньше чем через неделю.

«Подождем на постоялом дворе», — решил я. Знакомые в Москве у меня уже были — тот же Андрей из Разбойного приказа, некоторые бояре из побратимов, но обременять никого из них не хотелось.

Мы нашли постоялый двор — недалеко от дома стряпчего, где и остановились на постой. День отсыпались да отъедались — зимняя дорога отнимала много сил. Как от холода не бережешься, а все равно к вечеру руки-ноги коченеют. Вот мы и отпивались горячим сбитнем.

Через два дня, отдохнув и надев нарядную шубу — подарок Федора Кучецкого, — я направился в Кремль. Но с посещением государя тоже вышла неудача.

— По каким делам? Кто вызывал? — едва сдерживая зевоту, спросил боярин на входе в государевы палаты.

— Я — воевода Георгий Михайлов, с бумагами к государю.

— Бумаги можешь в канцелярию отдать, коли не вызывали. Писцы да столоначальники сочтут — вызовут, ежели понадобишься.

Так я и ушел ни с чем. Похоже — не пробиться к государю, надо возвращения стряпчего ждать.

Чтобы не тратить время попусту, я посетил Разрядный приказ, сверил списки своей малой рати, что за мной числится. Ратников у меня больше, чем по земле выставлять должен, потому и оплата другая.

У приказа кучковались бояре. Кто денег ждал, кто — назначений. Тут я и узнал новости. В Москве скоропостижно умер Абдыл-Летиф, названный преемником казанского царя Магмет-Амина после его смерти. Сам Магмет-Амин был жив, но очень болен — тело его было покрыто гноящимися язвами.

В первопрестольной идут переговоры государя с послами Сигизмунда — панами Щитом и Ботушем в присутствии австрийского посредника барона Герберштейна. Послов сопровождала многочисленная свита из семи десятков польских дворян. И еще более мелкие новости — кто из бояр к трону приблизился, кто в опалу попал.

Пятачок перед Разрядным приказом часто служил местом распространения политической информации. И бояре сюда нередко захаживали без дела — новости услышать. Поговаривали и о послах Максимилиана, императора Австрийского, что склонял русского государя объединиться для борьбы с Портой против султана Селима, завоевавшего земли от Кавказа и Египта до Венеции, о жалостном рабстве греческой церкви, унижении святыни — Гроба Спасителя Назарета и Вифлеема.

Много чего нового услышал я для себя, чего не узнаешь в Вологде. Да и что сказать — провинция!

Тем временем прошла неделя, и появился Федор Кучецкой. Встретил меня приветливо, обнял, как побратима, усадил за стол.

Выглядел Федор озабоченным и усталым. Расспрашивать его я не стал: захочет — сам расскажет. После взаимных расспросов — семья, дети — как по этикету положено, Федор спросил, какие дела в Москву меня привели? Я коротко пересказал ему свои размышления по поводу обустройства воинства и в завершение вытащил свои бумаги.

Федор вздохнул:

— Труд одобряю, редкость в наше время — размышления сии. Вот только, боюсь, не будет государь бумаги твои изучать, другим занят. Послы Сигизмундовы ноне в первопрестольной, с ними надо уговориться насчет мира, да больно много они просят — Смоленск вернуть, половину новгородских да псковских земель, а еще — Дорогобуж, Вязьму, Путивль. Аппетиты У панов большие, да только не выгорит у них ничего. Что Василий на меч взял, сроду не отдаст.

Увидев огорчение на моем лице, Кучецкой задумался:

— А впрочем — как сказать, как сказать… После победы под Опочкой, когда удалось малыми силами ляхов на место поставить, государь к ратным людям благоволит. Да, вот еще что я хотел тебе предложить. Посольство наше готовлю во главе с боярином, дьяком Борисовым, к Максимилиану. Не желаешь ли присоединиться, страны дальние посмотреть?

— Ой, не по мне это дело — пороги властителей обивать. Не приведи господи — ляпну чего не то.

— Да, посольское дело хитрое, не столько сказать надо, сколько суметь услышать, а это не всякому дано. Бумаги твои государю непременно передам, но уж не взыщи — когда еще он их изучит, да и сам ли читать будет или дьякам отдаст — на то его воля! Подожди несколько дней, может, я тебе чего и скажу.

— Подожду. Неделю уж в праздности провел, чего же еще несколько дней не обогодить.

— Ну, вот и славно.

Видя, что Федор занят и спешит, я откланялся.

Несколько дней ожидания, про которые Федор говорил, легко могут растянуться на неделю, а то и две. Хорошо Федьке-занозе — сговорился с девкой из обслуги постоялого двора. И ночует там, и кушает там, и плотские утехи получает. По-моему, он даже и постоялого двора не покидал, а морда довольная, ровно у мартовского кота. Пусть его, заниматься все равно нечем.

Однако уже на второй день слуга примчался от Федора с просьбой явиться к нему немедленно. Я и явился безотлагательно; тут пешком идти-то — десять минут. Интересно, зачем я ему так срочно понадобился? Неужто государь мои бумаги счел и побеседовать хочет?

Федор встретил меня суховато — был встревожен. После приветствий сказал, что бумаги мои государю при личной встрече отдал, но сейчас вызвал по другому поводу.

Таким раздраженным я его еще не видел. Федор мерил шагами комнату, теребил бороду.

— Думаю, язык за зубами ты держать умеешь — проверено. Однако же предупредить хочу: за сказанное по неосторожности слово в лучшем случае — опала. — Федор посмотрел на меня тяжелым, испытующим взглядом. Я понял, что у него возникла большая проблема, и он рассчитывает на мою помощь, но не решается мне об этом сказать.

— Князь, коли ты не уверен во мне, так и не говори ничего. Сам знаешь: молчание — золото.

— Вот-вот, о золоте речь и пойдет. Я уж прикидывал по-всякому, однако выходит — без тебя не обойтись.

— Ты сказывай, о чем речь, все вокруг да около ходишь.

— Ладно, — Федор махнул рукой, — хуже уже не будет.

Он подошел к двери, выглянул в коридор.

— Знаешь, может быть, по слухам, что посольство к императору Максимилиану готовится.

— Сам же и говорил третьего дня.

— Не перебивай. Казенный двор для посольства дары из казны отписал. Посольский приказ дары те получил, к себе перевез, а сегодня обнаружилось — пропали дары-то!

— Как? — изумился я.

— А вот так! Дары в ларце хранились: перстни с бриллиантами, ожерелье жемчужное — да много всякого. Мягкая рухлядь — шкурки соболиные да песцовые — те в наличии, а вот злата в ларце нет. Пустой ларец-то! Опись в нем осталась — с печатью сургучной казенного дьяка.

— А ларец сей где хранился?

— В Посольском же приказе. Там хранилище в подвале есть — специально для такой вот оказии. Сам понимаешь: когда посольство едет, дары от государя везут. Когда деньги — как для крымских ханов, когда ценности искусной работы — как сейчас. Злато-серебро на Казенном дворе хранится, в казне. Отпускается по государеву велению в Посольский приказ. А уж обеспечить далее сохранность да вручить правителю чужеземному — дело посольства. За сохранность дьяк головой отвечает. И вот дары пропали. В первый раз за все время. Коли всплывет — позор неслыханный! Посольству ехать скоро — ждут, когда государь распорядится. И все дело пока в переговорах с посланниками Сигизмундовыми. Выжидает Василий, что переговоры дадут.

— Я-то здесь каким боком?

Я начинал догадываться, куда клонит Федор, но решил сразу расставить точки над «i».

— Надо ценности те сыскать. Можно было бы и из своих запасов ценности похожие подобрать, да боюсь, что барон Герберштейн, поклонник Максимилианов, опись видел.

— Плохо! — покачал я головой.

— А то! И чем быстрее эту пропажу найти, тем лучше. Вдруг завтра государь отмашку даст?

— Тогда тяните с переговорами.

— Придется. Уцепиться есть за что.

— Так ты что — хочешь, чтобы я взялся за это дело?

— Ну наконец-то понял!

— Не могу.

— Почему? — оторопел Федор.

— Срок маленький и неопределенный. Может — день, может — неделя. Украл кто-то свой. Чужого к дарам не подпустят.

— Это понятно.

— Как, под каким видом я в Посольском приказе появлюсь? Похититель сразу узнает, что чужой на его территории рыщет. К тому же — если сыскать удастся, до государя доводить нельзя; тогда как ценности изъять да вора покарать, если похититель — чинов высоких окажется?

— Ты ценности найди, а уж покарать — мое дело. А государь знать о сем не должен.

— Сложная задача.

— Была бы простая — тебя бы не просил. Сам собрал бы стрельцов да дом похитителя штурмом и взял. Я же помню, как ты убийство во Дворце раскрыл, потому сразу о тебе и подумал.

Мы даже в Разбойный приказ ничего не сообщали пока.

— Можно посмотреть хранилище и ларец в Посольском приказе?

— Конечно! Не будем терять времени, едем!

Федор быстрым шагом вышел во двор — так

что я еле поспевал за ним.

Мы уселись в возок, и кучер щелкнул хлыстом.

Через несколько минут мы уже стояли у Посольского приказа. Думаю, и пешком было бы не намного медленнее, но этикет не позволял. Должность у Кучецкого высокая, идти пешком — умалять достоинство.

Прошли в Посольский приказ. В коридорах сновали писари и подьячие, создавая видимость активной работы.

Мы сразу прошли к дьяку.

— Вот, познакомься — боярин Георгий Михайлов, я тебе о нем утром говорил. Уж если он не сможет найти — никто не сыщет. И человек он надежный — можешь довериться полностью.

Дьяк Посольского приказа вид имел благообразный, да и то — не пошлет же государь к послам иноземным или к правителю чужой державы неотесанного мужлана с немытой харей? Голос у него был мягкий и какой-то обволакивающий. Одним словом — дипломат!

Однако я держал ухо востро — на такие посты людей мягких да безвольных не назначают.

— Итак, не будем терять времени, бояре. Что требуется от меня?

— Ну, вы тут сами разбирайтесь, а у меня еще дела, — Федор откланялся и ушел.

— Мне посмотреть хранилище надо и ларец. Кстати, он тоже в хранилище стоит?

— Там, будь он неладен.

— Свечку прихвати.

— Там факел есть и масляный светильник. Пойдем.

Мы спустились по крутым ступенькам в подвал. В небольшом коридоре стояли два стража. Увидев нас, они дернулись было к саблям на боку, но успокоились.

Дьяк снял с пояса связку ключей и отпер одну из четырех дверей — тяжелую, из дуба, окованную железными полосами.

Мы вошли в хранилище. Окон тут не было, помещение сухое, воздух свежий. Не иначе — вентиляция есть. И как ей не быть — тут же и шкурки, и меховые изделия хранят, а им нельзя в затхлом воздухе находиться.

На одном из сундуков стоял ларец довольно внушительного вида — как маленький сундук. Локоть в длину, чуть меньше — в ширину и высоту.

Дьяк вздохнул, отпер замок, откинул крышку. На дне ларца сиротливо лежала опись. А что, собственно, я хотел увидеть? Были бы там ценности — меня никто бы не позвал. — Я бы хотел остаться здесь один — ненадолго.

Дьяк окинул взглядом стоящие в подвале сундуки — наверняка с добром немалым, вздохнул.

— Ты уж прости, боярин, но я тебя снаружи замкну.

— Давай, но через полчаса отопри.

Дьяк потоптался в хранилище, еще раз тяжко вздохнул, повернулся и вышел. Хлопнула массивная дверь, лязгнул замок. Я остался один.

Помещение освещалось двумя факелами — скорее всего, они горели постоянно, так как потолок был изрядно закопчен. И еще — горели они ровно, подтверждая, что есть в подвал приток воздуха.

Я начал осматривать стены и нашел два продыха. Я поднес факел к одному — огонь отклонился к отверстию. Ага, значит этот — на вытяжку. Ощупал его руками. Сделан давно, не переделывался, по размерам невелик: голова пройти может, но тело — нет. Стало быть, залезть сюда через отдушины и украсть что-либо нельзя. Окон нет, у дверей — охрана.

Значит, ценности забрал кто-то свой, причем имеющий к ним доступ.

Я решил бросить немного порошка на факел — за неимением свечи, чтобы вызвать хрономираж. Должна же быть отгадка?

Из мешочка на груди я взял несколько крупинок и бросил их в пламя факела. Сам уселся на один из сундуков.

И вот — в центре подвала появилось нечто зыбкое, колеблющееся. Видение начало сгущаться, стало четким.

Я увидел этот же подвал, ларец, стоящий на сундуке, горящие факелы. И ничего больше — ровным счетом, никакого движения. Что за чертовщина? Ценности пропали, а за ночь к ларцу никто не подходил. В конце концов, не нечистая же сила ценности забрала? Зачем ей золото? Им кровь людскую теплую подавай да души.

Я сидел на сундуке и тупо глядел на видение.

Вот открылась дверь, человек в одежде подьячего поставил ларец и вышел. Затем вошли двое, с кряхтением втащили сундук и ушли. К ларцу даже близко никто не подошел, не взглянул.

Видение стало меркнуть и исчезло. Е-мое, да как же это? Мне удалось просмотреть события в подвале за последние сутки — и ровным счетом ничего, никакой зацепки. А я так надеялся на порошок из склянки. Факир был пьян и фокус не удался. Ой зря я взялся за это дело!

В унынии я уселся на сундук, ожидая, когда вернется дьяк.

Так, паниковать пока рано. Ларец из Казенного приказа забирали с ценностями — по-другому и быть не могло. Ведь если дьяк Посольского приказа получал ценности по описи, а в подвале к ларцу никто не прикасался, то вывод следует один — ларец поставили в подвал уже пустым! А украли ценности по пути из Казенного приказа и до того момента, как ларец водрузили на сундук в подвале.

Надо разговаривать с дьяком. Кто прикасался к ларцу — перевозил, охранял… Не думаю, что таких людей будет много. Да где же этот дьяк?

Как будто услышав мои мысли, загремел замок, распахнулась дверь и вошел дьяк. Он окинул меня подозрительным взглядом, но слишком весомо было слово Кучецкого, что мне можно доверять.

Мы поднялись наверх, в его кабинет. Я уселся в кресло без приглашения и с ходу заявил:

— Ценности из ларца пропали не из подвала — там к нему никто не прикасался. Расскажи подробно, кто прикасался или мог прикасаться к ларцу?

— Я.

— Это понятно. Кто получал ларец с ценностями в Казенном приказе?

— Я и получал, по описи все сверил. Ларец из рук не выпускал — даже в возке.

— Дальше, дальше!

— Приехал к себе, водрузил ларец на стол, вот сюда, — дьяк указал место на столе. — Полюбовался немного: редко когда красоту такую увидишь, уж очень работа искусная.

— Рядом был кто-нибудь?

— Никого. А — нет, подожди, подьячий мой был. Я уже ларец закрывал, когда он зашел.

— И что дальше?

— Меня позвали — барон Максимилианов, Герберштейн приехал. Надо было встретить, уважить — положено.

— А ларец в это время где был?

— Экий ты занудливый. Да на столе и стоял.

— А кабинет был закрыт?

— На ключ, как всегда. У нас в приказе так положено: вышел — дверь на ключ, чтобы никто документы важные не счел. — А потом?

— А что потом? Барона проводил, вызвал подьячего — он ларец в хранилище спустил. Ключи от хранилища только у меня и у подьячего. Да и будь ключи у кого другого, стража к дверям не пустит. Стражники наши, Посольского приказа, трижды проверенные. Кто бы ни пришел, какую бы бумагу ни показал — если нет меня или подьячего, к дверям не подпустят.

Я задумался. Вариантов немного — всего два. Или ценности похитили, когда ларец на столе в пустой комнате стоял, или когда ларец вниз несли — к подвалу. Второй вариант маловероятен — как можно украсть ценности из ларца в коридоре, на виду у писарей и прочего люда? Возможно, но уж очень сомнительно.

Итак, наиболее вероятно, что ценности похитили из комнаты самого дьяка. Ему бы сразу ценности в подвал спустить, а потом уж барона привечать. Да что об этом сейчас говорить? Поздно!

— Я хочу один в комнате твоей побыть — совсем немного.

Дьяк побагровел лицом, но не промолвил ни слова — вышел и запер дверь на ключ.

Не теряя времени, я достал из кожаного мешочка щепотку порошка и бросил на огонь свечи. Сам уселся в кресло и стал ждать.

Снова появилось марево зыбкое, потом — видение. Время в нем отматывалось назад.

Я увидел себя со стороны — вместе с Федором, потом — разный люд посольский, входящий к дьяку, потом снова Федор появился — в одиночку. «Ага, — сообразил я, — это утром было».

Затем в кабинете стемнело — ночь. Опять светло — день вчерашний. Обычная работа приказа — заходят и выходят писцы, подьячие.

Вот, опять интересно. Кабинет пуст, ларец на столе. Открывается дверь, и входит кто-то из посольских — в синем кафтане. Запирает дверь изнутри на ключ, достает из-за пазухи кожаный мешок, отпирает ключом ларец, пересыпает ценности в мешок и снова запирает ларец. Горловину мешка туго завязывает и сует его за пазуху. Кафтан топорщится — мешок-то великоват.

Тогда вор — а я в этом уже не сомневался — задирает полу кафтана и подвязывает мешок за завязки к гашнику штанов. Опускает кафтан — снаружи ничего особенно и не видно. И, открыв дверь, выходит.

Я смотрел, боясь моргнуть. Запомнил отчетливо одежду и лицо. Опознать бы надо, а в первую очередь — выяснить, куда делись ценности.

Видение пропало, я же сидел в кресле и думал. Куда мог пойти вор с мешком под кафтаном? В каждой комнате приказа сидят служивые люди — писари, столоначальники, подьячие. Достать и спрятать мешок при них — нереально. На выходе стража стоит, тоже мешок не вынесешь.

Загремел замок, вошел дьяк.

— Чего надумал?

— Ценности здесь украли, когда ларец на столе стоял.

— Не может быть! — Лицо дьяка побагровело от негодования.

— Пойдем, вместе посмотрим соседние помещения.

Дьяк, заперев кабинет, пошел следом со мной. От его кабинета по коридору можно было идти влево и вправо.

— Там что?

— Людская, ну — писари. Направо — подьячие сидят, а в конце — отхожее место.

— Да? — заинтересовался я.

А ведь местечко-то подходящее — уединенное, из-под кафтана мешочек достать можно. Только вот куда его после деть?

— Пойдем-ка, посмотрим отхожее место.

— Чего я там не видел? Вонь! — сморщился дьяк.

— Тогда постой здесь — я мигом.

Я дошел до туалета. Маленькое помещение, два очка. В стене — небольшое окно, забранное крепкой решеткой. Ухватился за прутья, дернул. Нет, сделано на века — решетка даже не шелохнулась. Выглянул в окно. Эта стена выходила не во двор — в узкий проезд. Разгадка где-то рядом. Туалет, окно на улицу…

Через окно ничего не выбросишь, это ясно. Но туалет-то типа сортир! Неприятно и противно, но придется искать.

Я вышел в коридор, где меня терпеливо дожидался дьяк.

— Когда выгребные ямы чистили?

Дьяк растерялся — таких вопросов слышать ему еще не доводилось.

— Э-э-э… Сказать не могу. Тут, в приказе человек есть — так это его епархия: бумагой запастись, чернилами да перьями, а коли ямы выгребные полны — золотарей вызвать.

— Зови.

Золотарями на Руси называли ассенизаторов. Ездили они на телегах, в которых была здоровая бочка с крышкой. В телеге лежал длинный шест, к одному концу которого было закреплено ведро. Им и вычерпывали яму и выливали содержимое в бочку. Вещь сколь необходимая, столь и дурно пахнущая.

Дьяк привел — я бы назвал его завхозом, а тут — управляющий.

— Милейший, когда ямы выгребные чистили в последний раз?

— Так недавно — недели две назад.

— Зови золотарей — снова будем чистить.

«Завхоз» посмотрел на дьяка, тот кивнул —

исполняй, мол. Управляющий недоуменно пожал плечами и ушел.

— Не уверен полностью, но думаю, нам стоит посмотреть на очистку.

— Может быть — без меня? — попробовал увильнуть дьяк.

— Нет уж! Думаю — ценности найдем сегодня. Из приказа вечером никого не выпускай.

— Пойду распоряжусь.

Прав я или ошибся? Вот конфуз-то будет, коли не найдем ничего. Если обнаружим пропажу — никто и не узнает, где и как сыскали. А если «пустышка», мне от этого — в прямом и переносном смысле — дерьма не отмыться.

Прибежал управляющий.

— Золотарь приехал. Начинать?

— Погоди, за дьяком схожу.

Я зашел в комнату дьяка и почти выволок его под ручку в проезд.

Золотарь привычно снял дощатую крышку с выгребной ямы. В нос ударил зловонный запах. Дьяк брезгливо отшатнулся, и видно было, что его замутило.

— Господа хорошие, вы бы отошли — вымажу невзначай, — бросил золотарь.

— Потерпим, начинай, — поторопил я золотаря.

Золотарь приступил к своей работе. Одно ведро поднято и опрокинуто в бочку, второе… Когда я уже потерял счет ведрам, а дьяк начал терять терпение, золотарь вдруг сказал:

— Зацепилось чего-то, тяжело.

— Тащи!

Золотарь поднял ведро, поверх которого торчало нечто бесформенное.

— Несите воды, да побольше! А ты постой пока, — это я золотарю.

«Завхоз» исчез, и вскоре появился с двумя парнями, каждый из которых нес по два ведра воды.

— Лейте! — я показал рукой на ведро с находкой.

Одно ведро выплеснуто, другое…

Стал виден бок кожаного мешка.

— Ну-ка, ребятки, вытащите это…

Дьяку тоже стало интересно, и он подошел поближе.

Парни перевернули ведро, и из него на землю тяжело вывалился кожаный мешок.

— Обмойте его как следует водой и — в приказ! — распорядился дьяк.

Мешок обмыли, взяли за горловину и понесли в приказ. Дьяк шел следом, брезгливо зажимая нос и поглядывая по сторонам.

Как только мы вошли в здание приказа — свернули в боковую комнатушку.

— Несите холстины чистые! — распорядился дьяк.

Когда холстины были доставлены, завязку у мешка взрезали ножом, мешок перевернули. Присутствующие ахнули. На холстины посыпались ценности — перстни, ожерелья… Все было слегка в грязи и попахивало. Но дьяк от радости аж подпрыгнул.

— Нашлись! Языки всем за зубами держать! — он обвел присутствующих взглядом, ничего хорошего болтунам не обещающим. — Воды сюда! Отмывайте! За труды из писарей столоначальниками сделаю, возвышу!

Парни исчезли. Дьяк повернулся ко мне.

— Как догадался?

— Потом скажу. Сейчас отмыть надо да злодея задержать.

Парни на радостях тащили полные ведра воды, расплескивая ее по коридору.

Ценности отмыли, и дьяк сам пересмотрел и пересчитал дары.

— Принеси ларец! — бросил он подьячему.

Ценности были сверены по описи и уложены в ларец. Дьяк не поленился — сам спустился в подвал и запер ларец в хранилище. Вернулся довольный, глаза сияли. Хлопнул меня по плечу:

— Молодец, боярин! Я уж было духом пал, да видно — Господь ко мне Кучецкого послал. Он и вспомнил про тебя. Нет, каков умелец! Я бы сроду в нужник не полез, не подумал бы даже! Откуда будешь?

— Вологодский я, Георгий Михайлов.

Дьяк удивился:

— С такой головой — и в какой-то Вологде прозябаешь? Боярин, иди ко мне в приказ. Сразу должность хорошую дам и жалованье положу.

— Прости боярин — в Вологде семья, поместье. А государю я и так служу — воеводою.

— Воеводою!? — еще более изумился дьяк. — И в дерьмо не испугался, не побрезговал полезть. Федор-то ничего про воеводство не сказывал.

— Не в чине дело — в пользе государю.

— Правильно сказал! О, а про лихоимца мы и забыли-то. Надо гниду найти и раздавить! — сжал он кулак. — Нельзя в приказе изменщика подлого держать!

— Согласен. Распорядись — пусть люди твои по одному из приказа выходят. Я тебе и укажу шпыня.

— Э, погоди — я охрану позову. Его же схватить надо.

— Ну, схватишь — потом что?

Дьяк осекся. В тюрьму да в суд нельзя — дело огласку получит. При всех убить без суда — невозможно: по «Правде» виновный должен быть казнен.

Выход подсказал управляющий.

— Веревку с петлей в нужнике повесить — пусть сам и сведет счеты с жизнью.

— А не схочет если?

— Тогда на суде присягну, что он у меня калиту украл. За то кнутом бьют и ноздри рвут. И уж в приказе ему тогда не служить.

— Иди, ищи веревку.

Люди из Посольского приказа пошли на выход. Я и не думал, что здесь занято так много служивого люда. Конечно, выглядят они не в пример Разбойному приказу. Все одеты чисто, бороды подстрижены, лица приятные. А в Разбойном у половины не лица, а хари — почти как у их подопечных.

Лица сменялись перед моими глазами, и вдруг я увидел его — так же четко, как в видении.

— Он! — ткнул я пальцем.

— Не может быть! — ахнул дьяк. — Это же секретарь мой! Семью языками владеет, мой первый помощник!

— Истинно говорю, а там сам решай!

Дьяк сокрушенно покачал головой. Управляющий показал глазами, и стражники заломили мужику руки.

— Ну-ка ко мне его, — дьяк показал стражникам головой в сторону кабинета.

Секретарь сник. Зашли в кабинет. Дьяк гневно глядел на Онуфрия. Тот затравленно озирался.

— За что, отец родной?!

— Неуж не знаешь?

— Духом не ведаю.

— А ларец?

— Что «ларец»? — Но глазенки забегали.

— Иди в нужник. Коли виновен, поймешь, что делать надо.

Мужик неожиданно упал на колени.

— Помилуй, отец родной! Бес попутал.

— Какой я тебе отец! Ты меня предал, поживиться хотел. Думал ли ты обо мне, когда худое замышлял? А о чести приказа помнил?

Стражники за руки подняли вора на ноги.

— Ведите!

Стражники повели лихоимца к нужнику. Мы с дьяком прошли в его комнату.

— Расскажи, боярин, любопытство снедает. Почему ты смог найти, а я — нет?

— У тебя голова не так работает.

Я выдал ему наскоро продуманную версию, в которой, естественно, не было порошка и видений — одна логика.

— И это ты сам все? Посидел, подумал и все понял? — изумился дьяк.

— Как видишь — да.

Дьяк поглядел на меня с уважением.

— В первый раз такого вижу. Пошли в нужник.

Вор понял все правильно. Он висел на веревке с посиневшим лицом и высунутым языком.

Дьяк сплюнул, вышел в коридор и демонстративно развел руками.

— Беда-то у нас какая — секретарь мой, Онуфрий, руки на себя наложил. Пойдите, снимите тело и отвезите домой.

Мы прошли в кабинет, дьяк достал стеклянный штоф с вином, и мы выпили за удачное завершение дела.

Вдруг дверь распахнулась и энергично вошел Кучецкой.

— Я, похоже, вовремя! Наливайте!

Мы все дружно выпили.

— Мыслю — за удачу пьете?

— За нее. Ценный у тебя побратим, Федор. И редчайшего ума, скажу тебе! — показал вверх пальцем хмелеющий от удачи и вина дьяк.

— Других не держим! — выдохнул польщенный государев стряпчий.


ГЛАВА VII | Воевода | ГЛАВА IX