home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



5

Хью рассматривал их отражения в темном окне.

В ближайшие дни Эль-Кэп наверняка заставит их раскрыться и выяснить, осталось ли в каждом из них хоть что-нибудь или весь песок уже высыпался. Хью и Льюис пройдут испытание скалами. Огастин, вероятно, поцелует холодный лоб или руку — то, к чему еще будет возможно прикоснуться, — и начнет знакомство со скорбью — будет проходить самый трудный урок из всех возможных. И что бы ни случилось на стене или в прилегающем к ней лесу, им предстоит измениться. Каждый уйдет отсюда не таким, каким пришел. Эль-Кэп позаботится об этом.

И, пока Хью пристально глядел в темное стекло, в нем, как в зеркале, всплыло женское лицо. Льюис и Огастин даже не заметили, как с другой стороны окна к ним незаметно присоединился призрак. Его глаза неотрывно следили за Хью.

В первое мгновение, только-только возникнув из темноты, она могла оказаться какой угодно женщиной — старой или молодой, а возможно, просто бесплотным воплощением женщины. Когда же она приблизилась, ее черты стали обретать определенность. Бледность сменилась цветом. Губы оказались полными и красными. Хью показалось, что она движется прямо к нему, соблазнительная и опасная одновременно. Неужели он вообразил явление мертвой девушки? Подойдя вплотную, она вздернула подбородок, выпятила губы и приложила их к стеклу, недвусмысленно показав тем самым, что поцелуй предназначается Хью.[8]

— Рэйчел, — пробормотал он.

Она постучала в окно, и двое мужчин, не видевших ее приближения, вскинули головы. Беззвучно рассмеявшись, она вновь исчезла в темноте и еще через минуту появилась в дверях. Мужчины поднялись на ноги, Льюис встал последним.

— Моя жена, — объяснил он Огастину.

Хью еще не видел ее такой — в джинсах, сшитых на заказ, и черном свитере, подчеркивавшем все выпуклости торса, с соразмерно и точно наложенной косметикой и широким шагом, заставлявшим предположить, что она ежедневно играет в теннис или занимается аэробикой. Ее красота смущала его. Она так сильно отличалась от той красоты, которую он помнил. Что поделать, прошло уже больше трех десятков лет.

Ничего не осталось от юной девушки, с удовольствием питавшейся гранолой, собиравшей волосы в конский хвост и повязывавшей лоб цветной банданой. Они с Энни были очень близкими подругами, их связывала готовность вести походную жизнь и переживать за своих парней, рискующих на скалах. Вчетвером, двумя парами, они объездили все Западное побережье от Байи до Ванкувера — тысячи миль.

— Наконец-то, — сказала она Хью и чмокнула его в губы. У него мелькнуло мимолетное ощущение, будто она тридцать лет только и ждала, когда ей удастся обнять его. Хью также удивился тому, насколько хорошо она сохранилась. Он был почти смущен. Льюис, глядя на него через плечо жены, улыбался от уха до уха. Она же отодвинула Хью на расстояние вытянутой руки, окинула взглядом с головы до ног и снова притянула к себе для второго, долгого и крепкого объятия. — Совсем не изменился.

Она была цыганской душой их содружества, всегда на ногах, глаза закрыты, руки воздеты к небесам, подвижная и неуловимая, как струйка дыма, казалось в любой миг готовая уплыть в просторы космоса. В те дни все было настолько новым, свежим и реальным: музыка, искусство плаката, цветы в волосах, комиксы о приключениях Конана, даже античные войны. Он помнил костры из плавника, подобранного на тихоокеанском побережье, дыхание океана под крупными яркими звездами.

Энни несравненно исполняла шедевры Дженис Джоплин,[9] вкладывая душу в каждый звук, в каждую ноту. Хью разучил на своей гармонике несколько риффов[10] Джона Майалла,[11] подходящих едва ли не на все случаи жизни. Льюис в девятнадцать лет с пеной у рта проповедовал взгляды ортодоксальных битников, утверждал, что искусство спонтанно и что скалолазание — это искусство. Между песнями он возносил хвалы своему драгоценному Гинзбергу,[12] которого все остальные считали жирным волосатым старпером. Хью был всегда готов спорить с ним, как будто все это имело хоть какое-то значение. Наплевать на претензии на элитность всяких там наркоманов, голубых и розовых, анархистов, битников и городских всезнаек. Истинную свободу можно найти только в диких местах. Среди скал.

Она выпустила его из объятий.

— Это мистер Огастин, — сказал Льюис, и Огастин вежливо пожал руку Рэйчел.

— Вы идете с ними? — спросила она.

Огастин нахмурился, словно недопонял ее вопрос.

— Вы имеете в виду — на Эль-Кэп?

— Разве вы не проводник? — Рэйчел продолжила наступление. — Я-то обрадовалась, что у них проснулся здравый смысл.

— Проводник? Для них?

Хью ощутил к парню такую благодарность, что не смог бы передать ее словами. Для них. Их не забыли. До этого мгновения он даже не сознавал, с каким нетерпением ждал чего-нибудь в этом роде. Он все еще оставался одним из них. Они действительно могли это сделать. Льюис тоже услышал последние слова. Его глаза внезапно вспыхнули.

Рэйчел не пожелала отступить.

— Вы знаете, что я познакомилась с ними именно здесь? — напористо спросила она. — Уверена, что вас тогда еще на свете не было. Именно здесь, в этой самой комнате. Бар здесь тогда еще не устроили — просто помещение для отдыха. Шел дождь. Горел огонь. Кое-кто из Лагеря-четыре пришел сюда обсушиться и погреться. Я была всего лишь юной шестнадцатилетней соплячкой, с головы до ног перемазанной в грязи. И здесь же в углу сидели вот эти мальчишки — такие серьезные, деловые: стены, знаете ли, стены — и не обращали внимания ни на кого и ни на что. Подойти к ним мне пришлось самой. Помните?

— Я помню, — сказал Хью.

— А немного позже появилась Энни, промокшая, как собака, никого и ничего не знавшая, — точно как я. Все произошло как по волшебству: большая любовь и все такое, в том числе вся наша будущая жизнь, родились из одного дождливого дня. Я втюрилась в Льюиса. А Энни достался вот этот одинокий волк. Я уже не помню, каким образом мы тогда разбились именно на такие пары. Наверно, так сошлись звезды.

Было странно слышать, что имя Энни произносят весело, без той мрачной торжественности, которая, как, вероятно, считало большинство, требовалась Хью. Она умерла пять лет назад, но, поскольку он впервые с тех пор приехал в Штаты, все разговаривали с ним так, будто это случилось только вчера. Льюис был в этом отношении хуже всех. Он, казалось, боялся даже упоминать ее имя, как будто с Хью мог случиться нервный припадок.

В этот момент Хью вновь обратил внимание на Огастина. Тот казался совершенно ошеломленным всем этим счастливым разговором о большой любви. Его лицо исказилось от боли. Конечно, Рэйчел никак не могла знать о случившейся трагедии и о том, что он причастен к ней.

— Давайте выйдем на крыльцо, — предложил ему Хью.

— Незачем, — отрезал Огастин. — Я думаю, мы уже все обсудили.

— Хотя бы выпейте пива.

— При других обстоятельствах согласился бы с удовольствием. — Могучие руки Огастина безвольно свисали вдоль туловища.

Хью не настаивал. Человеку предстояла долгая ночь наедине с собственной душой. Притом Огастин дал гораздо больше, чем получил. Сам того не зная, он подтвердил законность присутствия здесь Льюиса и Хью. Теперь он уходил с пустыми руками. Хью решил пустить все своим чередом.

— Не теряйте надежду, — сказал Льюис. У него был непривычно робкий вид. Он отлично знал, что произносит пустые слова.

Рэйчел смотрела на мужчин, озадаченная их состоянием.

Огастин кивнул.

— Когда будете там… Если что-нибудь увидите… — Он не стал договаривать. К тому времени, конечно, будет слишком поздно что-нибудь предпринимать.

— Мы сообщим, — пообещал Хью.

— Вот и прекрасно.

Огастин повернулся и направился к выходу, лавируя между барными табуретами. Хью провожал его взглядом, пока за ним не закрылась дверь.

— Что все это значило? — спросила Рэйчел.

Льюис бросил Хью предупреждающий взгляд.

— Он из администрации парка. Хотел кое-что узнать.

Рэйчел была далеко не дурой.

— Он больше всего похож на смерть с косой.

— Сегодня произошел несчастный случай, — нехотя сообщил Льюис.

— Ага, на Эль-Кэпе, — кивнула Рэйчел. — А вы думали, что я ничего не узнаю?

Загоревшиеся было глаза Льюиса потухли.

— Это произошло у вершины, — сказал Хью. — Три женщины. Одна упала. Спасатели пытаются выяснить подробности.

— Три женщины?

Казалось, что Рэйчел больше удивил не сам несчастный случай, а то, что он произошел с женщинами. В старые дни подруги довольствовались тем, что разбивали лагеря и загорали до одури на берегах реки Мерсед. Они служили наградой для мужчин, возвращавшихся с высоты. Если женщина обвязывалась веревкой, то лишь для какой-то очень короткой и легкой прогулки, например для пикника над обрывом.

— И что хотел рейнджер?

— Он не рейнджер, малышка, — сказал Льюис.

Рэйчел уставилась на него.

— Я нашел одну из этих девушек, — сказал Хью.

Сразу же в его памяти возникли две дочки Льюиса и Рэйчел. Они давно выросли и уехали от родителей, но все же…

— И вы все равно хотите туда лезть?

— Это же совсем другое дело, — сказал Хью. — Они пытались пройти каким-то новым маршрутом. Мы совершаем круг почета на Анасази. Сейчас там не ходят разве что паралитики в креслах.

Эти слова не убедили ее.

— Сегодня погибла девушка. На Эль-Кэпе.

— Они совершали первопрохождение. По-настоящему первое. Совершенно неизведанным маршрутом.

— А когда вы вдвоем проходили стену Анасази тридцать лет назад — что, как вы думаете, все говорили? Абсолютно то же самое. Неизведанный маршрут. Безумие.

Хью замолчал.

— Мы не собираемся превышать скорость, — сказал Льюис.

— Вспомните хотя бы о своем возрасте, — огрызнулась она на мужа.

— Мы помним. И вообще — горя бояться, счастья не видать. Так что вперед! Эль-Кэп — наша старая танцплощадка. Немного виагры для души.

— Льюис, боже мой… — Ее голос прозвучал очень грустно.

Вновь появился бармен. На сей раз он держался почтительно, чуть ли не братски. Разговор незнакомых стариков с Огастином резко повысил их статус в его глазах. Рэйчел заказала стакан австралийского вина.

Переворачивать фотографию было уже поздно. Эль-Кэп занял главное место на столе. Они сидели молча, пока не появилось вино.

— Девочки, — произнес наконец Хью. — Ваши дочки. У вас, конечно, есть их снимки.

Рэйчел вздохнула. У нее на шее висела на блестящих тесемках совсем маленькая, похожая скорее на бумажник сумочка (очень шикарная). В ней оказались кредитная карточка, губная помада и несколько фотографий.

— Вы только посмотрите! — восхитился Хью. Дочери оказались настоящими красавицами. — Давайте рассказывайте о них.

— Начиная с этого семестра наше гнездо официально опустело, — сказал Льюис. — Триш закончила Бакнелл, а Лиз перешла на третий курс Техасского университета.

— Янки и мятежники в одной семье, — заметил Хью.

— Бизнес и техника. — Рэйчел указала по очереди на обе фотографии. — Никакой философии. Никакой поэзии. Похоже, что Эзра Паунд наконец-то помер.

Она не могла выразиться яснее. Дочери строили свою жизнь независимо от Льюиса. И Рэйчел, по-видимому, тоже. Хью внезапно понял, что она собиралась оставить Льюиса. Она не сказала ему об этом напрямую. Но Эль-Кэп занимал важное место в ее стратегии, в противном случае она не стала бы утруждать себя приездом.

Льюис встал. Рэйчел осталась сидеть.

— Как, мы все еще в состоянии подняться в четыре утра? — спросил он.

— Я буду готов, — отозвался Хью.

— Есть подняться в четыре ноль ноль. — Рэйчел поднесла ладонь к виску.

Хью встал было со стула, но она схватила его за запястье.

— Нет, ты не уйдешь. Мне еще нужно допить вино, а у Льюиса будет возможность непрерывно общаться с тобой всю следующую неделю. Я думаю, что я заслуживаю того, чтобы потратить на меня полчаса. Или ты не согласен?

Хью поднял ладонь свободной руки: сдаюсь — и снова сел.

— Постарайся заставить ее понять, — сказал Льюис Хью и добавил, обращаясь к Рэйчел: — А ты сделай милость, не убивай моего посла.

Как только Льюис ушел, Рэйчел распрямила свою лебединую шею и выдохнула.

— Это наше великое воссоединение. Льюис, правда-правда, хотел, чтобы оно свершилось. Чтобы все было как раньше.

— Я знаю.

— Из этого, конечно, ничего не может получиться. Мы выросли, по крайней мере некоторые из нас. А Энни вообще нет на свете.

Хью попытался перевести разговор на возвышенный лад.

— Льюис всегда был предан былому. Это одно из качеств, которые я так ценю в нем. Он всей душой стремится к Утопии и хочет, чтобы мы все попали туда вместе с ним.

— Тебе когда-нибудь приходилось ехать вперед, глядя в зеркало заднего вида? Вот это и есть жизнь с Льюисом. — Она вздохнула. — Льюис, Льюис…

— И Рэйчел? — вставил Хью.

Он никак не мог понять, как же с ней держаться. Она выросла. Отдалилась. Запах ее духов чуть угадывался и нисколько не походил на вызывающий аромат мускуса, окружавший ее в былые годы. У нее не было морщинок в углах рта, миндалевидные глаза казались моложе, чем когда-либо. Она имела превосходного хирурга и не уступавшего ему стилиста. Волосы, некогда свисавшие пышной гривой до талии, были подстрижены, подкрашены и уложены в причудливую шевелюру. Ногти были яркими, как пластмассовые.

Все перемены произошли по ее воле, понял Хью. Льюис всегда был приземленным. Он любил немытых девчонок-хиппи. Может быть, без его ведома или даже вопреки его желанию Рэйчел ушла от этого состояния. Она превратила себя в жену-награду. Хью не мог не восхищаться ее целеустремленностью. Она сознавала свою красоту и использовала ее.

— И Энни, — сказала Рэйчел.

Похоже, что избежать разговора об Энни не удастся.

— Хайати, — сказал Хью. — Я часто называл ее так. По-арабски это означает нежность, глубокую привязанность. Моя жизнь.

— И моя тоже. — Рэйчел взяла его руку в свои прохладные ладони. — Она была моей лучшей подругой. Даже после того, как ты уволок ее во все эти места.

«Эти места». Перед его мысленным взором возникла пустыня. Вади, пустоши и бесконечные закаты. Барханы. Он был предан этим местам.

— Ты знаешь, что мы хотели приехать на похороны? Но саудовцы не дали нам визы.

— В этом они непреклонны, — сказал Хью. — Хотя на самом деле никаких похорон не было. Все взял на себя песок.

— Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду: мы хотели приехать ради тебя. Я не представляю себе, как ты сумел пережить такое потрясение.

— Пришлось пережить, — сказал он. Барханы непрерывно передвигаются под действием ветра. Даже пустынные следопыты-бедуины отказались продолжать поиски. Такова воля Бога, сказали они.

— Мы не думали, что она сумеет протянуть там так долго, — сказала Рэйчел.

Хью долго молчал. Потом спросил:

— Почему ты так говоришь?

— Она настолько ненавидела все это — жару, подчиненное положение, лагерную жизнь.

— И это все, о чем она тебе рассказывала?

— «Как птица в клетке» — вот что она мне писала. Высокомерные эмигранты. Высокомерные саудиты. Но больше всего она ненавидела ненависть. Войны. После «Бури в пустыне»[13] она написала, что с нее довольно. Но все же осталась. Я так и не смогла этого понять.

— Она писала тебе о свадьбе, на которую нас пригласили?

— Ту, где невестой была двенадцатилетняя девочка?

— Именно, — подтвердил Хью. — И Энни чуть не отказалась туда идти. Но все же пошла, и это оказалось для нее началом чего-то большого, чуть ли не воротами в тайный сказочный сад. Свадьба проходила по старинным обычаям. Женщины находились в отдельном шатре, черном бедуинском байт ша'ре — это переводится как «волосяной дом». Они там пели и танцевали, а когда Энни показала им несколько современных движений, они так обрадовались, что возлюбили ее как давно потерянную и вновь обретенную сестру. Они уговорили ее обучать их.

— Она что-то рассказывала об уроках танцев.

— Это вылилось в нечто гораздо большее. Танцы были только предлогом. Она заменяла им окно в мир. Они обожали ее, а она их. Она учила их. Они учили ее. Как пользоваться хной. Как выщипывать брови ниткой, завязанной в петельку, по одному волоску. Как исполнять танец живота. И как сварить кофе из нескольких пылинок порошка. Зеленый кофе.

— Таким образом она боролась за выживание, Хью. Это была всего лишь попытка сохранить рассудок.

— Рассудок?

— Да — пока ты пропадал в поисках нефти или лазил на горы. Знаешь, что я посоветовала ей уехать от тебя? Вернуться домой? Я сказала ей, что ты последуешь за ней.

— Да, мы говорили об этом, — сказал Хью. — Но мне было нечего здесь делать. Моя работа находилась там. И пусть это прозвучит старомодно, она была моей женой.

— He своди все к ярлыкам, — укоризненно возразила Рэйчел. — Брак не помешал бы ей вернуться домой. Любовь — да. А вся эта ерунда насчет обязанностей жены — ни в коем случае. Энни, которую я знала, это не остановило бы.

— Ты знала только ту Энни, какой она желала себя представить, — сказал Хью.

— У нас не было тайн друг от друга.

— Тайны есть у всех, Рэйчел.

— Но не у нас с ней.

Хью мог позволить разговору закончиться на этом пункте. Но он устал скрывать правду. Устал от жалости и перешептываний.

— Она что-нибудь сообщала тебе о своем швейцарском сыре?

— Швейцарском сыре?

— Я так и думал, что нет, — сказал он. — Это был наш тайный шифр для обозначения дыр в ее памяти. Небольших провалов, которые постепенно увеличивались. Ее проклятие.

На гладком лбу Рэйчел появились чуть заметные морщины.

— Она прилагала все силы, чтобы скрыть это, — продолжал Хью. — Некоторое время мы думали, что это следствие летней жары или действие каких-нибудь бактерий, скажем, живущих в системе кондиционирования. Или вообще проявление менопаузы. Нас все время обнадеживали, что она поправится. Сначала она отказалась от алкоголя, затем от кофе и своей любимой диетической колы. Знаешь ли, она думала, что беда может быть в синтетических подсластителях или кофеине.

— О чем ты говоришь?

— Однажды я пришел домой. Она сидела перед телевизором. Но он был выключен. Я потрогал корпус, и он оказался совершенно холодным. Она провела так весь день. Глядя на темный, пустой экран.

— Я не понимаю.

— Я тоже не понимал, причем очень долго. Она была слишком молода. Потом это начало сказываться на нас обоих, а потом оказалось, что уже слишком поздно.

— Что это, Хью?

— Болезнь Альцгеймера.[14]

— У Энни? — удивилась Рэйчел.

— Из-за приступов мы перестали выходить в люди. Она то забывала, где находится, то путала имена старых друзей. И дело становилось все хуже и хуже. Она делала все возможное, чтобы соблюсти приличия, даже передо мной, но мы с ней видели, что происходит. Она стала быстро худеть. Забывала есть по целым дням. Все жены эмигрантов носили золотые браслеты из Медины, точно как арабские женщины. Но запястья Энни сделались настолько тонкими, что браслеты сыпались с ее рук, как дождь. Я подбирал их на полу. Однажды я наступил на ее обручальное кольцо перед входной дверью.

— Я и понятия не имела… — Рэйчел была потрясена.

— Пока что-то еще имело для нее значение, она не хотела, чтобы люди знали о ее состоянии. Вплоть до последнего года, когда она перестала узнавать сама себя.

— Так значит… Я была уверена, что она делилась со мной всем на свете.

— Она чувствовала себя чуть ли не прокаженной. И пряталась от всех.

— Как долго это продолжалось?

— Сейчас я вижу, что несколько лет. Ведь я же говорил: сначала это казалось лишь какими-то непонятными приступами.

— И как же вы?..

— Ты о докторах, да? Мы перепробовали всех. Я возил ее в Швейцарию. Там повторяли то же самое. Сражение без шанса на победу. Они не использовали столь определенного выражения, но подразумевали именно это. Вопрос заключался лишь во времени.

Рэйчел стиснула его руку.

— Я говорю о тебе. Как ты выдерживал?

— Мне тоже нисколько не хотелось, чтобы эти прогнозы сбылись. И потому я, точно так же как и она, старался скрывать происходящее. Но однажды в мою дверь постучали. Это оказались мутаваины, религиозная полиция. Они там святее святых. Бродят по улицам с верблюжьими кнутами и высматривают нарушения уставов, например, не выбилась ли у женщины прядь волос из-под головного платка, или не осмелилась ли она накрасить лаком ногти на ногах.

— Она писала о них. Злобные фанатики.

— Среди них попадаются и хорошие люди, и очень плохие, — сказал Хью. — Но Энни была права. Она и впрямь жила, как птица в клетке. Там приходится соблюдать множество правил, а женщинам в особенности. Совершенно непреложные установления насчет платья и головного платка. Каждый иностранец, работающий там, должен всегда носить при себе удостоверение личности. Замужняя женщина должна иметь копию документа мужа, иначе ее арестуют. Дело может обернуться очень серьезно. Мутаваины отвозят черных женщин, суданских или эфиопских, в пустыню, насилуют и бросают умирать.

У Рэйчел, похоже, все это не укладывалось в голове.

— И они пришли к тебе домой?

— Да, в тот день я открыл дверь и увидел двух мутаваинов. И с ними была Энни. Вряд ли можно было придумать что-нибудь хуже. Она вышла из нашего поселка в шортах и без головного платка и каких-либо документов. Она не знала даже собственного имени. Они могли попросту расправиться с нею. Вместо этого они навели справки и вернули ее мне. Это было самое ужасное мгновение в моей жизни.

— Потому что она заблудилась?

— Потому что они проявили такую доброту. Потому что они смогли увидеть то, что я отказывался разглядеть. У них есть особое слово для безумного: маджнуна.

— Она вовсе не была безумной, Хью. Ведь так и называется — болезнь Альцгеймера.

— Это зависит лишь от того, в каком столетии ты живешь. Маджнуна. Это означает «одержимый», находящийся во власти джиннов.

— Джинны? — Рэйчел не смогла удержаться от усмешки. — Это те, что живут в лампах?

— Ты знаешь только американскую, причесанную версию. У арабов джинны — это существа из параллельной вселенной, созданные до Адама. Часть из них сродни дьяволам, но некоторые могут походить скорее на архангелов, надзирающих за тобой. Арабы считают, что они живут в пустынях и руинах городов, на кладбищах и в пустых колодцах, даже в выгребных ямах. Схоласты спорят о том, чем руководствовался Аллах, создавая их. Коран упоминает о них в особой суре, которая так и называется: «Джинны». Они наделены большим могуществом. И могут вселяться в людей, животных и даже в деревья.

— Ты это серьезно? — пробормотала Рэйчел.

— Я только рассказываю тебе, во что они верят. Там совсем не такой мир, как здесь, у нас. И как бы тебе это объяснить… После появления мутаваинов я больше не мог закрывать глаза на проблему. Энни уже не была самой собой. Да, они вернули ее мне, но сама она больше не вернулась.

— Хью, но ведь это же ужасно.

— Я отказался от всякого общения с людьми, от всего остального. Все сходилось к тому, что моя жизнь кончена, и я смирился с этим. Вот только этот конец мог растянуться очень надолго, возможно даже на десятилетия. Я подумывал о том, чтобы поместить ее в лечебницу. Но ей было бы там очень плохо, и потому я держал ее дома. Я нанял сиделок. Мы несколько раз выезжали в пустыню. Прежде ей нравилось это бескрайнее открытое небо. А потом я дал маху. Во время нашей последней поездки я потерял ее.

— Я думала, что она заблудилась.

— Я не знаю, как это случилось. Я оставил ее в лагере, и, когда вернулся, ее не было. Она исчезла. Можно было и впрямь подумать, что ее похитили джинны.

— Значит, она действительно заблудилась.

— Я не должен был вывозить ее в пустыню. Но я сделал это и теперь должен жить с этим.

Он помолчал, выжидая реакции Рэйчел. Она мизинцем сняла с глаза слезу, угрожавшую туши.

— Бедная Энни, мой бог.

Они зашли достаточно далеко. Он решил отступить.

— Я вовсе не хотел шокировать тебя этими подробностями. Я хотел лишь сказать, что, действительно, в жизни были не только персики со взбитыми сливками. Но это была наша с ней жизнь, хайати и моя.

— Я так сожалею, — сказала Рэйчел. — Это была ваша совместная жизнь. А я взялась судить ее. Глядя на тот кошмар, который мы со Льюисом сделали из нашей.

— Он хороший человек, — сказал Хью.

Она не стала возражать. Решение было принято. Льюис ушел в историю. Хью это понял. Пришло время.

Она снова взяла руку Хью в свои руки, повернула ее ладонью вверх, затем вниз. Она потрогала морщины, мозоли, натруженные суставы, волоски, бледные шрамы. Когда-то, очень давно, она любила гадать по рукам.

— Ну и как тебе все представляется теперь, Хью? К какой жизни ты возвращаешься?

— Детей нет, и в жизни все меньше и меньше привлекательности, честно говоря, — сказал он. — Остаются только работа и хобби. Я много плаваю, а отпуска провожу в горах по всему миру — в Непале, Африке, Европе, Южной Америке. А на работе меры безопасности в последнее время стали настолько суровыми, что мы редко покидаем поселок. Стены становятся все выше — в самом буквальном смысле слова. Мощные бетонные стены. Но если снаружи вспыхнет безумие, они не помогут. Так что рано или поздно кто-нибудь ворвется в нашу крепость и перебьет большинство ее обитателей.

— Ты мог бы уехать, — сказала она.

— Я подумываю об этом. Никто не будет возражать против моей отставки. Но куда я после этого денусь?

Она снова перевернула его руку ладонью вверх.

— Я все помню, — сказала она. — Как вы шли наверх бодрыми и здоровыми. Тогда в этом был смысл. Вам обоим было необходимо увидеть пустоту своими глазами. Впрочем, ты сам там был. И увидел все, что следовало увидеть. Но зачем кидаться на ветряные мельницы, если точно знаешь, что это всего лишь ветряные мельницы?

Хью начал было говорить, что Льюис вновь отправился в горы, чтобы показать своим женщинам — жене и дочерям, — что он, как и прежде, остается их рыцарем в сверкающей броне. Но она ведь и сама только что говорила почти то же самое.

— Из этого ничего не выйдет, — сказала она. — Он хочет вновь завоевать меня. Эль-Кэп сыграл такую важную роль в нашем романе и в вашем тоже. Благослови его Бог, он думает, что мы все еще можем спастись, даже Энни, хоть это и невозможно. Но я приняла решение.

— Я знаю, — сказал Хью.

Она поглядела на него.

— Это настолько бросается в глаза?

— Нет.

— Он не знает.

— И это я тоже знаю. И могу сказать ему.

Она отпила вина из стакана.

— Сначала я во всем обвиняла Льюиса. Потом себя. Потом решила, что все дело в скуке. Но могу точно сказать, что мы добрались до развилки на дороге. Я хочу увидеть мир, Хью. Я ждала, пока девочки подрастут и покинут дом. Теперь моя очередь. Ты меня понимаешь? Вся затея с Эль-Кэпом бесполезна.

— Тогда зачем же было беспокоиться и вообще приезжать в Йосемит? — спросил он.

— Затем, Хью. Я устала упускать возможности.

Хью обалдел. Неужели она приехала сюда ради него? Он всмотрелся в ее лицо и на сей раз увидел отчаяние.

Она вцепилась в его руку ради облегчения собственной жизни. Она хотела обрести спасение от необходимости принимать решение.

Искушение оказалось серьезным. Она была красива. Он был одинок. Он мог взять ее за руку и притянуть к твердой земле. Они могли обрести прекрасное взаимопонимание. Их отношения могли даже оказаться более или менее продолжительными.

Но существовал еще и Эль-Кэп.

Поспешно, чтобы Рэйчел не смогла воззвать к его желаниям или разделить с ним новые секреты, чтобы она не успела привлечь его к себе, он отделился от нее. Высвободил свою руку из ее рук. Он не отодвинулся, не пошевелилась и она. Но она не стала удерживать его руку.

— Наверно, я все еще продолжаю отряхиваться от песка, — пробормотал он.

Рэйчел даже не моргнула. Вероятно, она просто ничего не ожидала от него.

— В таком случае все пройдет легко.

— Что именно?

— Там, наверху, пока вы будете сражаться со своими драконами, ты мог бы оказать мне услугу. Согласен?

Хью не нужно было дожидаться ее пояснений.

— Заставь его понять, — сказала она.

Льюис сделал Хью своим послом. Теперь она делала из него еще и своего посла, пользуясь теми самыми словами, которые употреблял Льюис. Хью начал было возражать.

— Рэйчел…

— Ты знаешь, что такое потерять жену, — сказала она. — Ты сможешь найти для него подходящие слова.

А потом она резко отодвинулась от него. Вина в ее стакане оставалось ровно на один глоток.

— Я должна напомнить тебе, — сказала она чересчур веселым тоном, — что день сегодня был очень утомительным, а четыре утра — раннее время. Утром я, пожалуй, буду страшной, как черт.

Хью поднялся было, чтобы проводить ее в комнату мужа.

Она положила руку ему на плечо и заставила опуститься на место.

— О Хью… — произнесла она таким тоном, будто его галантность была самой большой глупостью на свете.


предыдущая глава | Стена | cледующая глава