home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Главa VI

Великое посольство

Подготавливая путешествие «Великого посольства», Петр не знал, что он нарушает вековую традицию. Единственным русским князем, решившимся выехать за пределы родины, был киевский князь Изяслав, который в 1675 году посетил в Майнце Генриха IV. С тех пор московские правители строго воздерживались от путешествий за пределы России. Если для выезжающих из западных стран посещение заграницы было всего лишь удовлетворением законного любопытства, то для русского человека сама мысль о том, чтобы пересечь границу своей страны, уже считалась предательством. Здесь же, что двигалось, заслуживало подозрения. В книге Анри Валлотона «Петр Великий» приводятся высказывания представителей иностранных посольств, относящиеся к 1672 году: «Русским запрещалось выезжать из страны, в противном случае они могли познакомиться с нравами и восприятием других народов и могли бы подумать о том, чтобы разбить цепи своего рабства».

И когда 6 декабря 1696 года царь объявил о своем замысле Думе, большинство бояр не скрывало ужаса и растерянности. Стоит ли великому монарху покинуть свою страну и удалиться от влияния православной церкви, чтобы прогуляться среди протестантов и католиков? Стоит ли опускаться до того, чтобы есть чужеземный хлеб? Несмотря на робкие предостережения бояр и духовенства, Петр стоял на своем. Он хотел научиться ремеслам и завязать деловые связи. С этой целью Великое посольство планировало отправиться в Амстердам, затем в Берлин, Вену, Рим, Копенгаген, Венецию и Лондон. Царь хотел побывать повсюду, кроме Франции, потому что Людовик XIV поддерживал турок и хотел посадить своего кандидата на польский трон. Посланников было всего трое: Лефорт, возглавляющий посольство, Федор Головин и Возницын. С каждым из трех послов прибыли по двенадцать дворян и по два пажа. С ними находились также по тридцать пять «волонтеров», миссией которых было обучаться в контакте с иностранцами. Среди этих «волонтеров» был сам царь, скрывающийся под именем Петра Михайлова. Затерявшись в толпе, никем не узнанный, он руководил, наблюдал и изучал. Под страхом смерти было запрещено раскрывать его присутствие кому бы то ни было. Был усилен почтовый надзор. Письма, адресованные государю, должны были быть написаны на имя Петра Михайлова и не содержать никаких чрезмерных формул вежливости. На личной печати, которую Петр использовал для своей корреспонденции в течение всего путешествия, был изображен плотник с инструментами для постройки кораблей и надпись: «Мое звание – ученик, и мне нужны учителя». Персонал посольства состоял из трех переводчиков, тренера по верховой езде, четырех камергеров, докторов, хирургов, поваров, священников, ювелиров, шести трубачей, множества слуг, семидесяти солдат Преображенского полка, отобранных за высокий рост, четырех карликов, обезьяны и торговца, которому поручено было охранять очень дорогую партию собольего меха, продажа которого должна была покрыть расходы на пребывание посольства за границей, в случае если не хватит золота, взятого с собой. Кроме того, в каждую столицу везли переводные векселя, бриллианты из царской короны и огромные запасы продовольствия: муку, семгу, икру, копченую рыбу, мед и бочонки с водкой.

Кареты и фургоны были готовы, и 23 февраля 1697 года Лефорт дал прощальный обед в своем доме в Немецкой слободе. Посреди праздника двое стрельцов попросили о срочной встрече с царем по важному делу и сообщили ему о новом заговоре. Во главе злоумышленников стоял стрелецкий полковник Иван Зиглер, давний сторонник Софьи, а также сын боярина Пушкина, офицер царской гвардии Алексей Соковнин. Взбешенный царь выбежал из зала и отправился к Зиглеру, приказал арестовать его и пытать. Зиглер во всем сознался. Допрошенные сообщники виновного подтвердили его слова. Они намеревались убить государя, чтобы наказать его за «поведение антихриста». После смерти Петра они хотели посадить на трон его малолетнего сына Алексея и вновь призвать Софью в регентши. Эти слова отрезвили Петра. Долго еще за его спиной будут стоять ненавидящие его стрельцы, упрекающие его за реформы и сожалеющие о временах царевны Софьи? Наспех созванный трибунал приговорил Зиглера и Соковнина к смертной казни. Их должны были четвертовать, а затем отрубить голову, другим просто отрубили голову. Но это традиционное наказание не могло удовлетворить царя. Чтобы двинуться вперед, русский народ нуждался в более впечатляющих картинах, думал Петр. Он приказал откопать останки Ивана Милославского, умершего двенадцать лет назад, воспоминание о котором было связано со страшным стрелецким бунтом 1682 года. 4 марта 1697 года почти полностью разложившееся тело Милославского было отволочено на свиньях на Лобное место, главную столичную площадь для казней, разрублено на куски и помещено в открытом гробу под эшафотом. На платформе палачи приступили к казни осужденных. Им поочередно медленно отрубали руки, ноги, голову. Кровь, протекая через щели в помосте, лилась на труп боярина. Таким образом, нынешние заговорщики и те, кто ими был в прежние времена, кровью объединялись в бесчестии. Вся Москва присутствовала при этом орошении костей новой кровью. Когда экзекуция закончилась, палачи разложили отрубленные части тел вокруг каменного столба и на железных листах написали имена пр'oклятых заговорщиков. Их головы были насажены на кол и водворены на вершину столба. Эту груду человеческого мяса запрещено было убирать. Останки заговорщиков гнили, испуская тошнотворный запах, который сражал прохожих. На всякий случай Петр сослал всех близких родственников осужденных в далекие области и использовал этот повод, чтобы отстранить от двора без уточнения причин отца и дядьев своей супруги.

Ему хватило десяти дней, чтобы произвести эту чистку. Ободрившись, Петр предпринял последние распоряжения перед отъездом. В его отсутствие управление государством доверялось Трехчленному совету. Князь Ромодановский с верными ему войсками гарантировал спокойствие в Москве, беспокойные стрельцы высланы на границы без своих семей.

Великое посольство покинуло Москву 10 марта 1697 года. От имени царя были составлены письма со следующими словами: «Всемогущие господа, наше великое и могущественное Величество, царь, желает, чтобы Вы получили это письмо с почтением. И мы Вас просим, когда наши великие полномочные послы приедут к вашим границам, не только встретить их с их свитой и оказать им соответствующие почести, но и предоставить им прием, когда они этого попросят… Написано при дворе нашего царя в великом городе Москве, восьмого дня весны, в году от сотворения мира 7205».[28]

Таким образом, склонный к розыгрышам царь создал видимость своего отсутствия в составе делегации. Однако его секрет, столь ревностно охраняемый, быстро просочился в иностранные дворы. Шифрованные депеши послов опережали продвижение миссии. В Амстердаме, Вене и Лондоне были удивлены. Поскольку Петр хотел проехать незамеченным, представители принимающей стороны делали вид, что не обращают внимания на его титул. Но какой странный ход для государя! Действительно, идеи этих русских с другого конца света противоречат общему пониманию!

Великое посольство, состоящее из двухсот пятидесяти человек, медленно продвигалось по разбитым дорогам, кареты и повозки увязали в грязи. Зловещий пейзаж, разбитый порывами ветра и дождем, постоялые дворы и каморки с клопами не могли испортить веселое настроение Петра. Оно омрачилось только с приездом в Ригу, в шведскую Ливонию. Несколько пушечных залпов возвестили о том, что в город вошла процессия, но, несмотря на это, приняли русскую делегацию очень холодно. Миссию, которую подобало разместить во дворце, расселили по простым домам. А губернатор, граф Дальберг, сказался больным, чтобы избежать личной встречи с посланниками. «Я не нанес им визита, – пишет он Шарлю XII, – и не приглашал их в мой замок, не считая первое и второе необходимыми мерами, потому что они неизвестны моему королю и губернаторы, которые мне предшествовали, действовали таким же образом с другими посланниками в подобных обстоятельствах… Мы изображаем, что не знаем о присутствии среди них царя, чтобы не спровоцировать его гнев. В его свите никто не осмеливается об этом говорить под страхом смерти».

Петр, который дорожил своим инкогнито, находил тем не менее, что местные власти делали то, что нравится официальным представителям России. Однако они приехали не для того, чтобы их чествовали, но чтобы увидели. Царь и его сподвижники рыскали повсюду, задавали вопросы шведским офицерам, рисовали планы, записывали цифры с таким рвением, что смущенные жители Риги спрашивали себя, занимаются ли они дипломатическими делами или шпионят. «Русские влезают на возвышенные места, чтобы оттуда обследовать обстановку, спускаются в рвы, чтобы исследовать их глубину, зарисовывают основные укрепления», – докладывал Дальберг своему королю. В конце концов он запретил своим высоким непоседливым гостям подходить к крепости. В ярости Петр пишет Виниусу: «Здесь мы рабским обычаем жили и сыты были только зрением». В конце письма он делает приписку симпатическими чернилами. Его уточнения, если бы они попали на глаза суровому губернатору Дальбергу, заставили бы его вскочить от ярости: «Здесь 2780 солдат. Мы побывали в городе и в замке, солдаты сосредоточены в пяти местах: всего около тысячи человек. Город очень хорошо укреплен, но полоса укреплений еще не закончена. Во многих местах города стоят часовые, которые не разрешают проход. Мало привлекательно». В Митаве настроение Петра улучшилось. Здесь их принимал правящий герцог Курляндии Фредерик-Казимир, личный друг Лефорта. Он принял Великое посольство пышно и радушно. Но в этом добросердечном городе не было ни флота, ни порта, ни больших строек, а царь торопился к учению. Он направился к Либаву и там впервые увидел Балтийское море, которое назвал Варяжским. На море поднялась буря, сверкали молнии. Царь очень хотел добраться до Кенигсберга на корабле, пока его спутники доедут туда по дороге. Плохая погода задерживала отъезд, Петр, скрывая нетерпение, пил вместе с портовыми моряками, принявшими его за русского капитана, которому царем поручено было вооружить корабль-корсар.

Когда он наконец прибыл в Кенигсберг, опередив свое посольство, то начал с уроков артиллерийского дела у полковника фон Штернфельда. По окончании обучения полковник выдал Петру сертификат со следующим заключением: «Я обучал названного Петром Михайловым ежедневно как в теории, так и на практике. В этом случае, как и в другом, он поразительно для всех достиг такого прогресса и приобрел столько знаний, что может быть достоин уважения и чествован повсюду в качестве мастера-фейерверкера осторожного и храброго. На этом основании мы адресуем всем, маленьким и большим, какой бы ни был их чин и ранг, покорное приглашение, настоятельное и любезное признать в вышеупомянутом Петре Михайлове превосходного бомбардира и опытного осмотрительного фейерверкера».

Гордясь своими новыми знаниями, «бомбардир Петр Михайлов» ждал только прибытия послов, чтобы организовать салют в честь хозяина, курфюрста Фредерика III Бранденбургского. В последний момент курфюрст прислал с извинениями герцога Крейзена и судью Шлакена. Петр встретил обоих посланников за столом в компании бояр и одного из своих карликов. Царь был пьян, переполнен сентиментальной нежностью и наклонялся время от времени к Лефорту, чтобы обнять его по-мужски. Едва посланники курфюрста заняли свои места в соответствии с его приглашением, как Петр поменялся в лице. Ярость свела судорогой черты его лица. Он стучал пальцем по столу и ревел: «Курфюрст добр, но его советники черти! Гее! Гее! (Убирайтесь!)». И, схватив одного из несчастных за горло, он вытолкнул его наружу, повторяя: «Гее! Гее!».

Однако, несмотря на этот инцидент, курфюрст принял миссию с блеском. Вскоре русскими и бранденбуржцами овладел приступ щедрости. На официальные визиты посланники надевали парчовые кафтаны, украшенные жемчугом и драгоценными камнями. Пуговицами на их платьях служили бриллианты, и бриллиантами были украшены их шапки, увенчанные двуглавым орлом. Рядом с ними «бомбардир Петр Михайлов» в скромной зеленой униформе выглядел ординатором и гордился этим. Тем более что, несмотря на инкогнито, курфюрст обходился с ним как с государем. Он притворялся даже, что не смущается экстравагантности этого чудака, приехавшего из ледяных степей Севера. «Бомбардир Петр» бегал по улицам Кенигсберга, расталкивая прохожих, которые в страхе расступались. Однажды он остановил даму знатного рода с криком «Halt!», схватил часы, которые она носила на корсаже, посмотрел время и убежал, оставив несчастную на грани обморока. В другой раз он сорвал парик с головы уважаемого церемониймейстера Фредерика III, бросил его в угол и потребовал, чтобы придворный привел ему девочек. Однажды, когда он ужинал вместе с курфюрстом в зале с мраморными полами, слуга уронил тарелку, и она разбилась. На грохот Петр вскочил, с криком вынул шпагу и начал наносить удары, которые, к счастью, никого не ранили. Его успокоили, пообещав, что виновного накажут кнутом. Эти отклонения не мешали царю вести с очень строгим и достойным курфюрстом долгие политические дискуссии. Фредерик III хотел заключить договор об оборонительном альянсе против Швеции. Но Петр уклонялся, так как в этот момент его внимание полностью было приковано к событиям в Польше. Смерть Яна Собески выявила двух основных кандидатов на корону: принц де Конти, поддерживаемый Францией, союзницы Турции, и курфюрст Фридрих-Август Саксонский, поддерживаемый Россией.[29] Петр заявил во всеуслышание: «Я скорее увижу дьявола на троне, нежели Конти!» Он послал польскому сейму письмо, в котором заявлял, что пойдет на военное вмешательство, если выбор будет не тем, на который он рассчитывает. И чтобы подтвердить свои заявления, приказал Ромодановскому подойти со своей армией к польско-литовским границам. Чтобы вырвать «свободное решение» ассамблеи, достаточно было присутствия нескольких солдат у дверей зала заседаний. Не решаясь откровенно высказываться в такой ситуации, мнения польских господ были противоречивыми, вследствие чего Фридрих-Август захватил Краков и навязал стране свою волю, а побежденный принц Конти вернулся во Францию.

Выиграв дело, Петр продолжил свой путь в Голландию, не задерживаясь в Берлине. В Коппенбрюгге[30] он отобедал c курфюрстиной Софией Ганноверской и ее дочерью Софией-Шарлоттой, курфюрстиной Бранденбургской. Он долго сомневался, прежде чем принять приглашение, потому что Петра смущал портрет этих двух женщин, который ему набросали. Мать представляла собой дряблую телом развалину, которая вместо недостающих зубов вставляла кусочки воска. Дочери было двадцать девять лет, она была красивой, образованной кокеткой, которая в течение двух лет жила при Версальском дворе, где набралась французских манер. Она много читала и слыла подругой Лейбница. Кого надо больше опасаться, светскую попугаиху или беззубую ведьму? – спрашивал себя Петр, отправляясь на помпезный прием. Сидя между двумя дамами, которые рассматривали его как забавного зверька, Петр чувствовал себя очень стесненно. «Я не могу говорить», – сказал он им, закрывая лицо руками. Царь ел очень неопрятно, руками, облился соусом, не пользовался салфеткой. Тем не менее вскоре он поддался очарованию своей молодой соседки и начал с ней беседовать. Естественность Петра, его живость и веселые реплики удивляли Софию-Шарлотту. Она ожидала увидеть грубого мужика, а теперь с симпатией созерцала этого стройного парня, которому едва исполнилось двадцать пять лет и который был на полголовы выше ее телохранителей. Над его могучими плечами возвышалась голова с энергичным лицом, с большим покатым лбом, большими черными глазами под изогнутыми бровями, мясистым ртом, обрамленным тонкими коричневыми усиками. «Хотя у него не было учителя, который научил бы его аккуратно есть, у него вполне естественный вид и живой ум», – заметила София-Шарлотта. И еще: «Он одновременно очень добрый и очень злой. Он полностью представляет нравы своей страны». Ужин длился четыре часа. Царь и София-Шарлотта обменялись табакерками в знак дружбы. Выходя из-за стола, Петр, окончательно развеселившись, требовал, чтобы, по московским привычкам, придворные, стоя, опрокинули четыре раза свои стаканы залпом за здоровье царя, обеих курфюрстин и курфюрста. Потом он равнодушно слушал итальянских певцов, приглашенных Софией-Шарлоттой, заставил и их выпить по стакану в знак вознаграждения за талант, но признался, что ничего не понимает в музыке. «Может быть, вы предпочитаете охоту?» – спросила курфюрстина София Ганноверская. «Мой отец очень любил охотиться, а я предпочитаю плавать по морю, устраивать фейерверки и строить корабли!» И он с гордостью показал обеим женщинам свои огрубевшие от работы руки.

Вечер продолжил бал. Танцевали до четырех часов утра. Петр хотел надеть перчатки, чтобы принять участие в играх, но не нашел их в своем багаже. Тогда он отправился играть с голыми руками. Он так освоился, что ему казалось, что он находился в Немецкой слободе. Его спутники чувствовали под руками жесткие корсеты своих партнерш по танцу. Петр напишет об этом так: «У этих немок необыкновенно жесткие спины!» Он позвал одного из своих шутов, и, так как присутствующие, казалось, не обращают внимания на кривляния этого человечка, Петр взял метлу и выгнал его из зала. Маленькая принцесса София-Доротея, которой было всего десять лет, так ему понравилась, что он поднял ее за уши и поставил рядом с собой, ущипнув за щечки и основательно попортив прическу девочки. Но, несмотря на все его действия, обе курфюрстины были им очарованы. «Это, – писала мать, – человек совершенно необыкновенный. Невозможно его описать и даже составить мнение о нем, никогда его не видав!» И дочь также разделяла это мнение. Описывая свои впечатления в письме к Фуксу, она заканчивает свой рассказ весьма многозначительной фразой: «Ну, довольно вам надоедать; но, право, не знаю, что делать; мне доставляет удовольствие говорить про царя, и, если бы я верила самой себе, я бы вам сказала еще больше, что я…»[31]

Покинув Коппенбрюгге, Петр послал Софии-Шарлотте четыре соболиные шкурки, с которыми курфюрстина не знала, что делать, потому что они были слишком большими, чтобы их использовать для обивки стульев.

Вечером 7 августа 1697 года Петр, оставив почти все свое сопровождение, прибывает в Амстердам в компании Меншикова, четырех бояр и переводчика. Но вместо того чтобы остановиться в большом торговом городе, он нанял судно и отправился в Заандам, маленький портовый город, о котором он слышал в России от своих друзей, голландских корабельных мастеров. Этот городишко с верфями, ветряными мельницами, цехами по добыче китового жира, часовыми заводами и мастерскими по изготовлению навигационных приборов ему понравился с первой минуты пребывания оживленностью улиц и непринужденностью жителей. На берегу канала, который вел к морю, Петр случайно наткнулся на некоего Гэррита Киста, старого кузнеца, знакомого царю по Воронежу, который ловил рыбу. Кист окликнул царя, обнял и посоветовал ему держать в секрете свое настоящее имя и, не церемонясь, остановиться у него. В его деревянном домишке было две комнаты, печь, двустворчатый шкаф и матрас, лежащий в углублении в стене.[32] Никаких слуг. Он должен был самостоятельно застилать постель и готовить себе еду. И прежде чем полностью войти в новую роль, царь купил одежду местного лодочника: красную рубашку, камзол без воротника с большими пуговицами, широкие штаны и коническую фетровую шляпу. Вырядившись таким образом, мастер Петр, плотник Петр из Заандама, стал орудовать топором и рубанком на одной из строек. Но у него еще хватило времени, чтобы погулять по улицам, посетить лесопильный завод, канатную фабрику, масляничные мельницы, мастерские, изготавливающие инструмент для точных измерений. Везде он задавал вопросы и делал заметки. На бумажной фабрике его заинтересовал аппарат, выдающий листы, и он превосходно выполнил эту деликатную операцию. Выпив в одном из трактиров кувшин пива, он заключил сделку по покупке маленького судна. Сам починил его, приделал мачту и паруса и развлекался тем, что маневрировал на нем по реке Заан. По возвращении Петра осадила толпа зевак. Узнали ли его? Некто Корнелиус приблизился к нему, разинув рот, и так пристально посмотрел на него, что Петр ударил его по щеке. «Браво! – закричали стоящие рядом. – Так поступают настоящие рыцари!» Петр еще несколько раз плавал на своем судне, и не всегда один. «Царь встретил в Заандаме поселянку, пришедшуюся ему по вкусу, и к ней он отправился один на своем судне, чтобы предаться любви в дни отдыха, по примеру Геркулеса», – читаем мы в отрывке письма, приведенном Лейбницем, без указания его происхождения.[33]

Очень быстро жители Заандама поняли, что русский великан – это главный вельможа страны. Один из их соотечественников прислал им из России основные приметы царя: «Высокого роста, голова трясется, постоянно машет правой рукой, с бородавкой на правой щеке». Никаких сомнений: это он! Теперь любопытство голландцев в отношении его было таким, что Петра постоянно преследовала группа назойливых любопытных. Приходили смотреть на него, когда он работал на стройке, или обступали его яхту. Толпы собирались около его дома. Бургомистр вынужден был прибегнуть к помощи часовых, чтобы разогнать толпу. Раздраженный Петр сложил свои вещи и после восьми дней, проведенных в Заандаме, погрузился на свой хрупкий кораблик и отправился под парусом, несмотря на плохую погоду, обратно в Амстердам. Там он присоединился к Великому посольству. Шумная толпа теснилась по ходу кортежа, восхищаясь послами, одетыми в шикарные одежды, расшитые золотом, жемчугами и бриллиантами, проезжающими в пышных каретах. Двадцать четыре гайдука несли серебряные топорики и кривые турецкие сабли, придворные лакеи в ярко-красных ливреях, и в последней карете ехал нелюдимый гигант, одетый в военное платье, о котором все говорили, что это царь. Городские власти отдавали ему почести. Петр посетил городскую ратушу, побывал в театре на балете «Прелести Армиды» и на комедии «Фальшивый адвокат», пил сухое вино на непрекращающихся официальных обедах, аплодировал с видом знатока фейерверкам и охотно участвовал в имитированных морских сражениях. Но эти празднества не отбили у него желания заняться тяжелым, серьезным трудом. Он попросил своего нового друга бургомистра Витсена, с которым недавно переписывался по поводу покупки корабля в Голландии, показать ему большую Ост-Индскую верфь. Желание царя было мгновенно удовлетворено. И вот он уже в числе рабочих под именем Питера Тиммермана, плотника из Остенбурга. Он поселился у одного из мастеров и с восходом солнца отправлялся к месту работы. Засучив рукава, царь работал рубанком и декелем, помогал при перевозке балок. Иногда утомленный, он садился на деревянный шар, клал топор между ног, старался вытереть рукой пот, который тек со лба, и наслаждался запахом свежего дерева, смолы, гудрона и рассола. В письме к патриарху Адриану он писал: «Мы в Нидерландах, в городе Амстердаме… трудимся, что чиним не от нужды, но доброго ради приобретения морского пути, дабы, искусясь совершенно, могли, возвратясь, против врагов имени Иисуса Христа победителями, а христиан, там будущих освободителями благодатию Его быть. Что до последнего издыхания желать не перестану». Таким образом, предаваясь своему излюбленному занятию, он не забывал и о политике. С каждой почтой царю передавали письма из Москвы. Он был в курсе всех дел, происходящих в Европе. Узнав о заключении мира в Рисвике, который помог стольким голландцам, Петр догадался, что Людовик XIV пытается, прежде всего, протянуть время. «Здесь, – писал он Виниусу, – глупцы веселятся, а люди благоразумные не радуются, потому что знают, что французы их обманывают и война вскоре возобновится». Он беседовал об этих государственных проблемах со своими сподвижниками. Все «волонтеры» уехали от него на стройки или в мастерские, чтобы обучиться там ремеслам. Некоторые работали плотниками, некоторые специализировались на изготовлении парусов или в сборке корабельной оснастки, другие приобщались к навигации. По прошествии нескольких месяцев царь получил от своего наставника Геррита Клааса Пооля следующий сертификат: «Питер проявил себя прилежным и разумным плотником при построении фрегата „Петр и Павел“, от первой закладки его почти до окончания. Кроме того, под моим наставлением он досконально изучил морскую архитектуру и составление планов и стал годным, на мой взгляд, в исполнении этих искусств».

Но вскоре Петр вынужден был отложить топор, чтобы отправиться в Гаагу, где Великое посольство должно было получить аудиенцию. По дороге Петр приказывал раз двадцать остановить свою повозку, чтобы измерить мост, посетить ветряную мельницу, поговорить с рабочими на лесопильном заводе. В Гааге он отказался остановиться в роскошной комнате, которую для него приготовили, и отправился в гостиницу «Старый Делен», где один из его слуг уже спал в углу на медвежьей шкуре. Петр разбудил его пинком ноги. «Пусти меня на свое место», – сказал он. Уполномоченные Генеральных Штатов, которые наблюдали за этой сценой, обменялись удрученными взглядами. После этого случая их уже не удивляло, когда царь, упрямо настаивающий на своем инкогнито, отказался присутствовать на официальном приеме, но изъявил желание остаться в смежном зале, откуда он мог бы видеть все, не боясь быть замеченным. К несчастью, и другие люди захотели последовать его примеру. Раздраженный тем, что в его «тайнике» собралось слишком много народу, он решает уйти. Но чтобы покинуть церемонию, необходимо было пройти через зал приемов, и Петр потребовал, чтобы члены правительства отвернулись к стене и не смотрели на него. Сорок восемь депутатов выразили протест, заявив, что этикет им не позволяет поворачиваться спиной к государю. Когда царь появился, они поднялись и низко поклонились. Он сразил их взглядом, надвинул парик на нос и в ярости огромными шагами направился к двери. После этого неприятного эпизода заседание продолжилось со всей присущей ему помпезностью. Три посланника из России соперничали в пышности своих одеяний: платья из сукна, отороченные двойным мехом и расшитые золотом, черные атласные туники с вышитым на спине двуглавым орлом. Федор Головин произнес длинную речь по-русски, а переводчик перевел ее. Лефорт преподнес членам правительства шестьсот пар соболиных шкурок. Члены Генеральных Штатов обещали изучить предложения Великого посольства относительно союза Нидерландов и России в войне против Турции, дел Польши и использования портового города Архангельска.

Петр между тем не знал, что делать. Неутомимо и без толку он метался то направо, то налево, бродил по стройкам, смотрел на вернувшихся из Гренландии китобоев, поучился книгопечатанию, посетил курсы анатомии профессора Рюйша и, увидев в кабинете труп какого-то ребенка, нашел его таким чудесным, что обнял в сердцах. Он привел вельмож из своей свиты в анатомический зал знаменитого анатома Бёргавы, чтобы присутствовать на вскрытии. Обозревая неподвижное тело, артерии которого были вскрыты, он испытал сильное возбуждение перед тайной человеческого организма. Так как двое бояр не разделяли его энтузиазма, он заставил их, как говорили, укусить мышцы трупа. Он хотел все знать о соединении костей, о том, как расположены вены и артерии, о роли основных внутренних органов организма и об эволюции духа. Несмотря на свою невысокую компетентность, он дерзостно участвовал в хирургических операциях и купил даже небольшую хирургическую сумку, с которой никогда не расставался. Увидев, как проводится операция по вырыванию зубов в публичном месте, он загорелся внезапной страстью к этому искусству, получив очень быстро элементарные знания и приобретя все необходимые инструменты. Отныне он по-другому смотрел на все двести пятьдесят человек своей свиты. Покорно подчинившись этой инспекции, они позволяли осматривать их рты, становясь его пациентами. Если только какой-нибудь зуб он считал нездоровым, он тут же его вырывал. Рев несчастных не мог его остановить. Его геркулесова сила облегчала эти мероприятия. Нередки были случаи, когда он нечаянно повреждал десну пациенту. Никто не мог воспротивиться этой государевой агрессии. Некоторые почитали за честь его вмешательство и хранили зуб, вырванный государем. Прошедшим экзекуцию можно было надеяться на повышение и даже на дружбу с царем. Всю свою жизнь Петр считал себя превосходным практикующим врачом. Он складывал в мешочек зубы, вырванные у своих придворных, и часто с гордостью рассматривал эту коллекцию. Каждый зуб напоминал ему перекошенное от боли лицо. Но та же самая рука, что держала скальпель, не хуже управляла долотом или кузнечными клещами. Он воспользовался своим пребыванием в Голландии, чтобы научиться гравировке по меди. Очевидно, все знания, которые он приобрел там, были поверхностные и бессвязные. Его интеллектуальная ненасытность объяснялась запоздалым развитием России. Он хотел сделать себя ходячей энциклопедией, чтобы донести до соотечественников новые научные знания. Это скорее для них, а не для себя он продолжал торопливо перенимать опыт Запада.

Вернувшись в Амстердам, Петр вновь взялся за работу на строительстве, празднуя со стаканом в руке победу русских над турками, пылко обнимая бургомистра во время спуска на воду корабля «Амстердам», над которым он трудился. После этого царь решил, что уже всему научился у голландцев и, чтобы совершенствоваться в кораблестроении, надо ехать в Англию.

Английский король Вильгельм III, с которым у него была встреча в Утрехте и в Гааге, отправил за ним свою личную яхту и три линейных корабля в качестве сопровождения. Расставшись с Лефортом, царь был так взволнован, что его близкие удивлялись. «Они обнялись так крепко, – писал брат генерала, – что оба заплакали в присутствии разных посторонних людей».[34] Оставив свою свиту в Амстердаме, 7 января 1698 года в сопровождении Меншикова и нескольких бояр Петр отплыл. Зная вкусы своего гостя, король приставил к нему в качестве сопровождающего лорда Кармартена, известного любителя бренди и джина, который мог бы дать форму самому Лефорту. В Лондоне путешественников разместили в домике по номером 15 под Букингем-стрит. Верный своим привычкам, царь пренебрег лучшей комнатой, которая предназначалась ему, и расположился с троими своими слугами в другой, более скромной. Пройдя в это тесное помещение, чтобы поприветствовать своего высокого гостя, Вильгельм III чуть не задохнулся от спертого воздуха и, несмотря на холод, любезно попросил открыть окно. Несколько дней спустя Петр нанес ответный визит в Кенсингтонский дворец. Там он не смотрел на картины, ковры, вычурную мебель, а заинтересовался лишь анемометром. Лорд Кармартен показал Петру по его просьбе академию наук, университет в Оксфорде, Виндзорский замок, арсенал Вулвич, Лондонскую башню, где «содержались в заточении честные англичане», Монетный двор, Обсерваторию, фабрику, где делали гробы, мастерские, где отливали пушки, верфи, доки… Заинтересовавшись английской парламентской системой, Петр присутствовал втайне ото всех на заседании палаты лордов. Через слуховое окно он увидел короля на троне и всех главных людей королевства, сидящих на своих скамьях. Следя за дебатами с помощью переводчика, он сказал своим спутникам: «Приятно слышать, как здесь открыто говорят правду. Вот что надо позаимствовать у англичан!» Действительно ли он так думал, если ему для осуществления власти не нужно было никакое возражение и никакое вмешательство? В путевом дневнике иногда мелькает выражение, записанное одним из близких людей царя: «Оставались дома и хорошо повеселились». Эвфемизм, который обозначал большую пьянку «по-русски». Однажды Петр, любящий все большое, привел огромную женщину, ростом в четыре аршина,[35] и он мог пройти у нее под вытянутой рукой не наклоняя головы. Однако была и другая женщина, которая привлекла внимание царя: актриса Летиция Кросс. Он развлекался с ней, но становился таким скупым в те моменты, когда надо было расплачиваться за благосклонность дамы, что она разражалась проклятиями. Тем же, кто советовал ему быть более щедрым, он отвечал: «За пятьсот гиней я нахожу людей, готовых преданно мне служить умом и сердцем. Эта же особа лишь посредственно служила мне тем, что может дать и что такой цены не стоит».[36] Он вернул свои пятьсот гиней – плата за любовь, – выиграв пари, поставленное на одного гренадера из своей свиты, одержавшего победу над знаменитым английским боксером.

Очарованный услугами лорда Кармартена, который был одновременно и его сопровождающим, и собутыльником, он ему уступил за двадцать тысяч фунтов привилегию ввезти в Россию три тысячи бочек табака. Хотя Петр и был сам курильщиком, но не забывал, что русская церковь враждебно настроена к тем, кто употребляет «дьявольское зелье».

В Англии у него была встреча с епископом Бернетом, которому поручено было показать царю достопримечательности. Священнослужитель сурово посмотрел на непоседливого визитера и записал в своих «Воспоминаниях»: «Это человек весьма горячего нрава, склонный к вспышкам гнева, страстный и крутой. Он еще более возбуждает свою горячность пристрастием к водке, которую сам приготовляет с необычайным знанием дела. В нем нет недостатка в способностях; он даже обладает более обширными сведениями, нежели можно ожидать при его недостаточном воспитании и варварском образовании… Особую наклонность он имеет к механическим работам; природа, кажется, скорее создала его для деятельности корабельного плотника, чем для управления великим государством. Главным его развлечением было строительство собственными руками и составление корабельных моделей… Была в нем странная смесь страсти и строгости… Беседуя с ним довольно много через переводчика, я не мог не удивляться глубине Божественного промысла, который вверил такому свирепому человеку неограниченную власть над весьма значительной частью мира».

Вскоре Петр, устав от Лондона, обосновался у мистера Джона Эвелина в Дептфорде, на Темзе, недалеко от королевской верфи. Там он не только ходил с топором и пил пиво вместе с рабочими, но и консультировался с инженерами, квалифицированными моряками и делал поспешные записи в своих рабочих дневниках. «Я бы остался на всю жизнь корабельным плотником, если бы не приехал учиться в Англию», – говорил Петр. Но, как у него повелось, наука и оргии дополняли друг друга. Вечерами русские, которые весь день работали, пускались во все тяжкие, так что соседи слушали с ужасом вопли и хохот этой банды. Дом, где они жили, был разгромлен. Спали неизвестно где, ели непонятно что и в любое время, не пощадили ни мебель, ни картины. Когда Джон Эвелин приехал в свой дом после трехмесячного пребывания в нем царя и его свиты, он был сражен: окна и двери были выбиты и сожжены, обои ободраны или испачканы, дорогие паркетные доски выломаны, художественные полотна пробиты пулями: каждый нарисованный персонаж служил мишенью; грядки в саду были вытоптаны, будто здесь был расквартирован целый полк. Эвелин заставил полицейских составить протокол. Ущерб составил триста пятьдесят фунтов стерлингов. Эта сумма была возвращена владельцу из царской казны без малейших замечаний знаменитому путешественнику. Кроме того, Вильгельм III высказался, что он очень рад принять у себя такого высокого гостя и просит его позировать перед придворным художником Кнеллером, чтобы сделать его портрет в память об их встрече.[37] Еще он попросил царя принять в подарок фрегат «Королевский Транспорт» («Royal Transport»), который уже был спущен на воду. Петр в свою очередь преподнес ему большой необработанный бриллиант, завернутый в обрывок грязной бумаги.

В конце апреля 1698 года Петр вернулся в Голландию, где он вновь присоединяется к Великому посольству. Просьба о помощи в борьбе против Турции, обращенная к Генеральным Штатам, не встретила одобрения. С другой стороны, состояние здоровья короля Испании Карла II стремительно ухудшалось. Готовились большие потрясения, и необходимо было подготовиться к отражению удара. Надо было выдвигаться в Вену! После отъезда русских многие люди вздохнули с облегчением. «Государство и наш маленький городок будут освобождены, избавлены от этого знаменитого, почтенного, необыкновенного и в то же время обременительного визита», – писал Ноомен. Расходы действительно перекрыли намеченные в бюджете сто тысяч гульденов и составили триста тысяч.

Путешествие в столицу Священной империи длилось три недели. У въезда в Вену процессия была остановлена из-за прохождения войск. Петр был взбешен. Решив сохранять инкогнито, он переживал не меньше от такого неуважения. Это оскорбление нанесено не ему лично, но всей России. После первых контактов с австрийскими дипломатами царь понял, что император не торопится встретиться с ним. Тем более что по своей привычке царь представился во дворце как частное лицо. Наконец ему назначили встречу в замке «Фаворит». Он отправился туда одетым в темный кафтан, повязав на шею плохой галстук, с позолоченной шпагой на боку и без темляка. Его сопровождал Лефорт в качестве переводчика. Их встретили слуги и провели не через главный вход, а через потайную дверь, они поднялись по винтовой лестнице и попали в галерею. В присутствии императора Леопольда, который показался ему очень могущественным, Петр потерялся и поцеловал ему руку. Он нервно снимал и снова надевал шапку, пока его собеседник не попросил оставить ее на голове. После четверти часа банальной беседы царь в ярости удалился. Но, выйдя в сад, он увидел на пруду венецианскую гондолу. Охваченный детской радостью, он запрыгнул в лодку и, гребя руками, проплыл перед изумленными австрийскими камергерами.

Через некоторое время император принял наконец Великое посольство. Петр спрятался среди бояр второго ряда. Уважая его желание остаться инкогнито, Леопольд приподнял свой головной убор и спросил у Лефорта: «Как поживает наш любимый брат, царь?» И Лефорт невозмутимо ответил: «Когда мы прощались с Его Величеством в Москве, он чувствовал себя так хорошо, как только можно было желать». После аудиенции состоялся торжественный обед. В зале стояла удушающая жара и распространялся запах соусов. Послы обливались потом, стесненные в движениях в парчовых кафтанах, отороченных мехом. Не испугавшись нарушить протокол, они удалились на несколько минут, чтобы переодеться. Во время еды было подано шесть видов вина. Лефорт попросил у императора разрешение дать попробовать его «другу», «простому волонтеру», который стоял за его стулом. Этим «простым волонтером» был не кто иной, как царь. Император и на этот раз уступил необычной просьбе гостя, который, как ему казалось, не совсем хорошо чувствовал себя в «карнавальном» наряде.

Петр так и не нанес визита императрице и принцессам, он встретился с принцем Евгением Савойским. В Петров день он присутствовал на богослужении в церкви иезуитов и вскоре после этого собственноручно зажигал фейерверки. «Было много выпито, – писал он Виниусу, – и многие играли свадьбы в саду». Чтобы не остаться в долгу, император пригласил послов на костюмированный бал. Петр нарядился кудрявым крестьянином; император и императрица – трактирщиками. Трактирщик пил за здоровье фрисландского крестьянина, а фрисландский крестьянин – за здоровье трактирщика. Танцы продолжались до рассвета.

Несмотря на все эти празднества, Петр должен был признать, что на дипломатическом поприще результаты его путешествия были скорее негативными. На следующий день после заключения мира в Рисвике Европа начала готовиться к новой войне за преемственность в Испании. Голландский и британский кабинеты имели виды на этот уголок света. Что касается Австрии, у нее на настоящий момент не было никаких интересов поддерживать Россию в ее притязаниях. Она твердо решила вести переговоры с Турцией, чтобы разместить свои силы на Западе. Разочарованный в построенных планах крестовых походов против неверных, Петр начал себя убеждать в том, что ему стоит направить свои войска не на юг, а на север. Он обратил взгляд на Балтийское море. Его так плохо приняли шведы в Риге! Этот надменный народ заслуживает, чтобы царь собственноручно преподнес им урок. Представляя курфюрста Фридриха-Августа Саксонского королем Польши, он рассчитывал, что эта страна выйдет из-под влияния Франции, и готовил альянс против Карла XII. Удачный момент для России. Другой положительный момент – он нашел за границей квалифицированных специалистов. Во время своих перемещений Петр мог нанять большое количество надежных людей, от которых он много ожидал в обучении и переподготовке своего народа. Среди тех, кто должен был поехать в Москву, один из лучших голландских капитанов Корнелий Крёйс, которого назначили адмиралом, капитан Перри, специалист по строительству доков и каналов, капитан Виллебуа, двадцать три командира, тридцать пять поручиков, семьдесят два штурмана, пятьдесят лекарей, триста сорок пять матросов, четыре кока, разные ремесленники, всего шестьсот сорок человек. Вместе с ними были отправлены вещи и материалы, сложенные в двести шестьдесят ящиков и сундуков с клеймом «П. М.» (Петр Михайлов). Среди этого хлама можно было найти ружья, пистолеты, пушки, парусное полотно, компасы, чернила, пробковые пластинки, три гроба, восемь мраморных плит, предназначавшихся для будущей школы искусств, одно чучело крокодила, набитое соломой, и диплом доктора «honoris causa», выданный Петру Оксфордским университетом.

Очевидно, стоимость путешествия, включая покупки, была достаточно высокой: говорили о трех миллионах рублей. Длилось оно восемнадцать месяцев. Но никогда во время этой длинной поездки по разным странам, преуспев в науках и обучившись хорошим манерам, Петр не пренебрегал делами в России. Все, что он видел и слышал, возвращало его на такую далекую и необразованную, но такую грозную родину. Он интересовался и строительством форта в Азове и Таганроге, и событиями в Польше, и даже влиянием России на Китай. «Я узнал от тебя, – писал он Винису, – что в Пекине построили православную церковь и что много китайцев приняло нашу веру. Это очень хорошо, но из любви к Богу в этом деле необходимо действовать осторожно и постепенно, чтобы не раздражать китайских правителей и щадить иезуитов, которые уже давно там обосновались».

Прежде чем продолжить свое путешествие и изучить на месте строительство галер, он готовился покинуть Вену, чтобы отправиться в Венецию. Приготовления к отъезду уже шли полным ходом, когда к нему пришло срочное послание из Москвы: стрельцы опять подняли бунт. В бешенстве царь написал: «Семя Милославских растет» – и, попрощавшись с австрийским двором, вскочил в почтовую карету и помчался в Россию. Лефорт и Федор Головин последовали за ним на незначительном расстоянии. Оставшееся Великое посольство замерло в ожидании распоряжений на месте. В тряской карете, подпрыгивая на ухабах, Петр торопился домой. Он разрывался между стремлением как можно скорее добраться в свою столицу и опасением скомпрометировать дипломатические результаты своего путешествия, мчась без остановок на обратном пути. С точки зрения внутриполитической ему надо было скорее вернуться, а внешнеполитические отношения требовали не торопиться. Зов родины был сильнее. Когда огонь бушует в доме, надо прежде всего спасать стены, сад может подождать. Прямо, в Москву! Он ехал днем и ночью, без остановок. Царя сопровождал эскорт из тридцати всадников. Петр даже не замечал стран, по которым проезжал. Он стремился к единственной цели: подавить стрельцов. Они даже вытеснили из его сознания турок.


Глава V Война против Турции | Петр Первый | Глава VII Стрелецкий бунт