home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава VII

Стрелецкий бунт

По дороге Петр узнает о новых подробностях стрелецкого бунта. Сосланные из Москвы после заговора 1697 года, эти люди, привыкшие к спокойной жизни в столице, не могли вынести тяготы службы на турецкой и польской границах. Разлученные со своими семьями, оставшись практически без еды, без денег и без медицинской помощи, они надеялись с отъездом царя за границу вернуться обратно и набраться сил. В конце марта 1698 года четыре стрелецких полка, расположенные на Юго-Западе, отправили делегацию в сто семьдесят пять солдат в Москву с требованием возвращения всего войска. Они добрались до царевны Софьи, удаленной в Новодевичий монастырь, и ходили слухи, что она вдохновила их на новую большую авантюру. Среди главных армейских частей ужасные новости распространялись со скоростью пушечного выстрела: царь умер где-то за границей, бояре хотят уничтожить царевну Софью и царевича Алексея, иноверцы из Немецкой слободы втайне готовятся захватить власть и продать Россию еретикам. Взбудораженные стрелецкие войска отправились в Москву. Их целью было навязать свой закон боярам и восстановить Софью на троне. Петр, разгневанный малодушием бояр, в письме отчитал Ромодановского за то, что тому не хватило твердости перед требованиями мятежников: «…зело мне печально и досадно на тебя, для чего ты сего дела в розыск не вступил. Бог тебя судить! А буде думаете, что мы пропали, потому что почта задержалась и того боясь, в дело не вступаешь… Я не знаю, откуда на вас такой страх бабий! Мало ль живете, что почты пропадают?.. Неколи ничего ожидать с такою трусостью!»

Но, приехав в Краков, царь узнал из других донесений, что восстание только что подавлено благодаря вмешательству регулярной армии под командованием Гордона. Чтобы избежать кровопролития, шведский генерал в сопровождении небольшого отряда охраны отправился в лагерь мятежников и пообещал сохранить жизнь, если восставшие сложат оружие и выдадут своих предводителей. Они категорично отказались от этого предложения и стали готовиться к бою. Артиллерийским огнем сопротивление мятежников было быстро подавлено. Пятьдесят шесть главарей повесили и тысячу девятьсот пятьдесят шесть бросили в тюрьму. Порядок был восстановлен. Москва вновь успокоилась под железной рукой Ромодановского. Царь мог спокойно продолжать свое путешествие.

Успокоившись, Петр решил отложить на потом расследование этого дела и отправился в Раву, недалеко от Лемберга, чтобы там встретиться с Августом II, новым королем Польши. Встреча с Августом была дружеской и очень теплой. Оба монарха пришли к согласию по всем вопросам: в неумеренном употреблении спиртного, в любви к армии и необходимости объединиться в союз против Швеции. В знак полного взаимопонимания они поменялись одеждой и шпагами. Проведя три дня в застольях и политических беседах, Петр вновь собрался в дорогу.

Он приехал в Москву 25 августа 1698 года, в шесть часов вечера. Не удосужившись навестить свою супругу, не поклонившись ни иконе Иверской Богоматери, ни святым реликвиям, не заехав в Кремль, он направился прямо в Немецкую слободу, к своей любовнице Анне Монс, а затем к Лефорту. Там царь со своими армейскими товарищами прокутил всю ночь.

На следующий день Петр принял бояр, которые приехали к нему с утра и ждали, чтобы выразить свою преданность. Он очень дружелюбно встретил их, похвалил Гордона за смелость, рассказал о своих путешествиях, вспомнил о беседах с Августом II и неожиданно, размахивая ножницами, отрезал бороду генералиссимусу Шеину. Изумленный боярин спросил, за что его обезобразили таким образом, но царь уже принялся за обросшие щеки Ромодановского. Всех бояр постигла та же участь, кроме Стрешнева и Черкасского. Пряди волос устилали пол, царь заливался смехом, работая ножницами, а бояре остолбенело смотрели друг на друга. Впервые с тех времен, когда были юнцами, они почувствовали, как свежий воздух обдувает подбородки. Их обуял страх. Патриарх Адриан еще недавно осуждал бритые лица в пастырском послании: «Не следует менять облик мужчине… Спаситель наш, Иисус Христос носил бороду. Также и Святые апостолы и Великие пророки, Константин Великий и Владимир Великий, все имели бороду и сохраняли ее как украшение, дарованное Господом… Считаете вы, что хорошо будет брить бороды, оставляя только усы? Господь создал такими кошек и собак, а не мужчин… Брадобритие не является честью или бесчестием, это смертный грех… Православные мужи, не поддавайтесь этому дьявольскому искушению!.. Где вы будете находиться, когда предстанете на Страшном суде: с праведниками ли, украшенными бородой, или с обритыми еретиками?» Эхо этих слов звучало в ушах обритых и удивленных дворян. Но они не осмелились противиться воле царя. Если он в ярости хватался за бороды, то только потому, что бороды олицетворяли для него пережитки, суеверия, темное прошлое народа, который он хотел повести за собой к западному свету.

Вернувшись домой, бояре встретили заплаканных жен, которые не могли утешиться, увидев своих мужей, лишившихся самого главного атрибута мужественности. Через пять дней во время банкета у генералиссимуса Шеина царь, развеселившись, приказал палить из двадцати пяти пушек залпом, а своему любимому шуту дал указание заняться оставшимися бородами. Шут дергал гостей за бороды и, гримасничая, подстригал их. Те, кто уже перенес подобное испытание, громко смеялись перед растерянностью тех, кому обстригали бороды у них на глазах. На следующем сборище – во время пира с участием пятисот человек, музыкой и танцами у Лефорта – удовлетворенный Петр мог наслаждаться гладкими щеками своих сподвижников. Лицами русские походили на немцев и голландцев. А сердцем? С этой стороны, думал царь, еще многое предстоит сделать.

Но Петр торопился в столицу не только затем, чтобы поработать ножницами. Неплохо было остричь бороды друзьям, но еще лучше отрубить головы врагам. Познакомившись с результатами расследования мятежа, он решил, что допросы проводились слишком мягко и что необходимо доказать ответственность Софьи и ее лагеря за этот заговор.

На этот раз царь хотел окончательно подавить стрельцов и лишить свою сводную сестру малейшей возможности еще раз когда-нибудь навредить ему. Чтобы в него верили, рука должна быть твердой. Он назначил комиссию из бояр во главе с Ромодановским, чтобы допросить и судить обвиняемых. С этой целью было приготовлено четырнадцать пыточных камер со всем необходимым оборудованием. Виновные, числом около тысячи семисот человек, заточенные в монастыри и тюрьмы Москвы, были доставлены в Преображенское в сопровождении ста тридцати человек и подвергнуты различным пыткам. Допросы начались 30 сентября – в день именин Софьи! – и длились по шесть-восемь часов в день. В воскресенье, единственный день, отдыхали. Тридцать костров для казней постоянно горели вокруг Преображенского. Как только кто-то из стрельцов отказывался отвечать на вопрос или отрицал очевидное, его подвергали пыткам. Подвешенного за запястья человека били кнутом, узкие и свистящие ремни которого разрезали ему тело до костей. В час наносили тридцать-сорок ударов. Когда мученик терял сознание, доктора приводили его в чувство. Тех, кто упорствовал, подвергали пыткам на дыбе, тело жгли головешками, прижигали ноги, пытали раскаленными щипцами. В конце концов палачи устали от работы с окровавленными кусками мяса, уже сто раз убитыми, судьи теряли рассудок посреди предсмертных хрипов и криков. Казалось, не утомился только один человек среди всех, Петр. Он присутствовал на пытках и, казалось, был опьянен запахом крови, сукровицы, жженой кожи и экскрементов. Он сам задавал вопросы, оскорблял, избивал эти человеческие лохмотья, которые едва уже имели силы говорить. Патриарх Адриан предстал перед ним с иконой Богородицы в руках и просил его проявить милосердие к заблудшим стрельцам. Петр вскричал в гневе: «…к чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Убирайся скорее и поставь икону на место. Быть может, я побольше тебя почитаю Бога и пресвятую Его Матерь. Я исполняю свою обязанность и делаю богоугодное дело, когда защищаю народ и казню злодеев, против него умышлявших!»

30 сентября триста сорок одного стрельца вывели колонной по двое и повезли на телегах в столицу на лобное место. Они качались, как манекены, в такт телегам, их одежда превратилась в лохмотья. В руках у стрельцов были большие зажженные свечи. Жены, матери и дети осужденных бежали следом за телегами с душераздирающими криками. У Покровских ворот конвой остановился перед сидящим на коне царем. Он был одет в польскую униформу, подаренную ему Августом II во время их встречи. Царя окружала группа обритых бояр. Рядом было много офицеров и весь дипломатический корпус, предупрежденный о казни накануне. В стороне от них толпился простой люд. Петр заставил представителя судейского приказа зачитать приговор, который осуждал на смерть «воров, разбойников, предателей веры и мятежников» стрелецких войск. И казнь началась. Двести одного человека из приговоренных повесили; сто человек, в возрасте от пятнадцати до двадцати лет, были наказаны кнутом, заклеймены и сосланы в Сибирь; сорок самых ярых мятежников были помещены в тюрьмы, где подверглись новым пыткам.

Это было только начало. Судьи и палачи с новыми силами принялись за работу. На этот раз они допрашивали не только стрельцов, но и их жен и прислугу царевен. У одной из служанок во время мучений начались роды. Другие по старой традиции, как писал Константин де Грюнвальд в книге «Россия времен Петра Великого», были погребены заживо. Петр приехал к своей сводной сестре Софье, чтобы лично допросить ее. Она полностью отрицала свою причастность к заговору. Сестра Софьи Марфа призналась только, что говорила с экс-регентшей о грядущем приезде стрельцов. И стрельцы, несмотря на страдания и истязания, которым они подвергались каждый день, никакими признаниями не смогли продвинуть расследование. Доказательств, что Софья – зачинщица заговора, не было, однако царь был убежден в ее вине в произошедшем. С третьего по восемнадцатое октября семьсот семьдесят два стрельца было обезглавлено, четвертовано или повешено. Сто девяносто пять человек из них были повешены на виселицах, установленных перед окнами Софьи в саду Новодевичьего монастыря, где она была заточена. Троим казненным в сведенные судорогами руки палач вложил копии прошения, которое бунтовщики адресовали царевне. Петр никак не мог остановиться в своей жажде мщения. Он хотел потопить в крови воспоминания об этих восстаниях, которые преследовали его с раннего детства. Он собственноручно брал в руки топор перед изумленными послами и участвовал в наказаниях. Многие современники, австрийские дипломаты Корб, Гвариент и господин Виллебуа, а также другие подтверждают этот факт. Что удивительного в том, что Петр решил сам взяться за дело? Он не гнушался любой работы, почитая за честь доказать, что преуспел во многих профессиях. Будучи когда-то матросом и умелым плотником, теперь он хотел продемонстрировать навыки профессионального палача. С суровой профессиональной добросовестностью он опускал клинок на шею осужденному. Хлещущая кровь вовсе не волновала его. Страдания были в глазах Петра всего лишь естественным делом. Его интерес к делу, которое он делал, был не садистским, а скорее научным. Царь не наказывал, он оперировал. И когда он заканчивал, то испытывал удовольствие от хорошо выполненного дела, как будто возвращался со стройки. Потрясенные от мысли, что царь собственноручно мог казнить приговоренных к смерти – пять человек, если верить Корбу, восемьдесят четыре, по воспоминаниям Курта Керстена, и целую сотню, по мнению Вилебуа, – некоторые авторы утверждают, что свидетельства современников основывались на слухах и что не стоит им доверять, чтобы не марать репутацию великого человека. Мне кажется, наоборот, что необузданный и мстительный характер Петра подтверждает правдоподобие его непосредственного участия в казнях осужденных.

По приказу царя трупы оставались на месте казни в течение пяти месяцев: повешенные высоко и низко, лежащие на земле, разбросанные части тел на снегу. Подступы к Кремлю были усыпаны обезглавленными телами, которые источали, несмотря на холод, тлетворный запах. Насаженные на кол сотни голов стали добычей ворон. Проходя перед этими бесформенными останками, обтянутыми высохшей кожей, без глаз, без носов и с паклей из волос, прохожие крестились. В начале 1699 года трибунал возобновил работу в десяти пыточных камерах. В результате – еще сто тридцать семь повешенных и двести восемьдесят пять наказанных кнутом и клейменных каленым железом. Третьего февраля 1699 года племянник генерала Лефорта писал из Москвы: «Сегодня приговорили к смерти еще триста несчастных. Его Величество приказал, чтобы все иностранцы присутствовали на казни. Это последние. Все остальные уже получили свой приговор».[38]

Наконец разложившиеся трупы вперемешку были погружены на телеги и вывезены в разные провинциальные города, где были свалены в кучу в публичных местах, в назидание народу. Позднее их погребли в братских могилах. Над каждой могилой поставили колонну, на которой был выгравирован список преступлений, совершенных покойными. Их головы, насаженные на колья, увенчивали могилу.

Сразу после окончания казней шестнадцать стрелецких полков было расформировано, а стрельцы высланы из Москвы. Им было запрещено перемещаться без паспорта, их нельзя было нанимать на военную службу. Вдовы и дети мятежников обязаны были также покинуть столицу. Населению было запрещено давать им убежище и принимать на работу. Их ждал удел нищих, а голод и холод закончили дело палачей.

Что касается Софьи, ее виновность не была доказана, Петр удовлетворился тем, что Софью постригли в монахини в Новодевичьем монастыре, куда она была заточена. Ее лишили всех титулов и заточили в маленькой тесной келье. Под именем сестры Сусанны она стала одной из многочисленных монашек монастыря.[39] Царевну Марфу, обвиненную также в сношениях с заговорщиками, постигла такая же участь. Ее постригли в монахини в Успенском монастыре под именем Маргариты. Постриг в монастыре казался Петру самым действенным решением, чтобы избавиться от этих женщин.

После элегантных и свободных в обращении созданий, которых он знал за границей, Евдокия казалась ему безвкусно одетой, без блеска, без изюминки, без тайны. Он считал ее достойной сожаления русской женщиной, которая принадлежала к анахроническому миру, который он обрек на исчезновение. Петр ни разу не написал ей во время всего своего путешествия. По возвращении он пригласил ее и в присутствии Виниуса, управляющего почтовой службой, холодно посоветовал ей удалиться в монастырь. Возмутившаяся Евдокия отказалась. Какое преступление она совершила, чтобы заслужить такое наказание? Ни разу ее имя не было упомянуто во время следствия по делу стрельцов. Она всей душой любит царя, к тому же она мать царевича. Неужели Петр думает разлучить ее с сыном? Чтобы поддержать законную супругу царя, вмешался патриарх Адриан. Петр в ярости отослал ее и, после того как три недели выслушивал клятвы и слезы Евдокии, посадил ее в простую карету, запряженную двойкой лошадей, и отправил без всякого сопровождения в Суздальский Покровский монастырь.

Несчастный сын царя Алексей был обречен на страдания. Когда ему исполнилось девять лет, воспитание мальчика поручили его злейшему врагу, любимой сестре Петра – Наталье. Двадцатишестилетняя Евдокия, лишенная всех титулов и привилегий, стала просто монахиней Еленой. Она не получала ни копейки на содержание и не имела рядом никого из прислуги. Нуждаясь во всем, она обращалась к своему брату, Абраму Лопухину, с просьбами прислать ей что-нибудь из еды.

Евдокия стала отныне «невестой Господа» и не могла больше быть супругой царя. Петр полагал, что окончательно освободился от уз супружества. Даже в глазах Церкви он выглядел таким образом вдовцом, свободным как воздух и готовым к новым приключениям. Во время долгой кампании по наказанию стрельцов царь демонстрировал за столом нездоровое оживление. Говорили, что вид крови и слез побуждал его больше пить. Он ходил от стола к эшафоту и от эшафота к столу. В действительности пытка в то время не была чем-то особенным. Это был скорее один из обязательных аспектов правосудия. Царь Алексей Михайлович, получивший прозвище Тишайший, отец Петра, отправил на казнь более семи тысяч человек после восстания 1663 года в Москве. Почему его сын должен предстать более благородным? Впрочем, методы пыток, которые он применял, практически не отличались от тех, которые использовались в других странах. Действуя таким образом, у Петра не было ощущения, что он предает европейские модели. Напротив, он дополнял свою задачу славянским отсутствием чувства меры.

После того как было порублено много голов, он снова стал резать бороды. Ему не давала покоя традиция носить бороды. Он видел в ней все большее и большее оскорбление цивилизации. У его соратников и близких друзей были гладкие щеки, а у остальных?.. «Русские, – писал современник, капитан Перри, – придавали бороде религиозное значение. Бороды у них спускались до груди. Они их причесывали и поглаживали, стараясь не потерять ни единого волоса. В этом было их отличие от иностранцев». Не имея возможности собственноручно остричь весь свой народ, Петр публикует указ, запрещающий носить бороды всем, за исключением духовенства. Бородачи, которые, несмотря на повеление царя, хотят сохранить бороды, должны заплатить налог, соответствующий их социальному статусу. Сто рублей в год для знати и высокопоставленных чиновников; шестьдесят рублей для придворных и коммерсантов; тридцать рублей для лакеев и кучеров; полкопейки при входе и выходе из города для крестьян. Всем им выдавали в качестве квитанции бронзовую медаль с надписью «Налог уплачен». На этой медали была выгравирована борода и иногда девиз: «Борода – лишняя ноша». Люди таким образом должны были носить на себе эти медали и предъявлять их по каждому требованию. Медаль обновлялась каждый год. Большинство знатных жителей и торговцев считали такой налог тяжелым бременем, и все заканчивалось решением сбрить бороду. А крестьяне предпочитали заплатить назначенную плату, входя в ворота большого города и возвращаясь в свою деревню бородой по ветру, как настоящие мужчины и истинные христиане. Капитан Перри рассказывает, что встретил на воронежской стройке уже немолодого плотника, который выходил от цирюльника, и спросил его: «Где же твоя борода?» – «Вот она, – ответил тот, вынимая из-за пазухи огромный пучок длинных волос. – Я запру ее в сундук и велю положить с собой в гроб, чтобы, когда умру, предстать с ней перед судом Божьим. И все мои товарищи так же сделают».

Если знать, зажиточные торговцы, армия и флот волей-неволей приняли новую моду, провинциальная Россия оставалась враждебно настроенной к этому нововведению. Петр находился на поляне из остриженных бород. Но в десяти шагах от него оставался лес. Следующий указ был еще суровее: если бородач появится в учреждении, отказать ему в ходатайстве, обязать его уплатить пятьдесят рублей, а если он не сможет заплатить такую сумму, отправить его на трудовую повинность, чтобы он отработал свой штраф. Если кто-то встретит бородача, недолжным образом одетого, может отвести его к уряднику и в качестве компенсации получит половину штрафа за бороду и одежду арестованного.

Но как можно было представить себе безбородые, современные европейские лица над длинными византийскими кафтанами? Надо было приводить в соответствие и лицо, и одежду. После атаки на бороды Петр устроил революцию в моде. На Руси одежда не менялась уже в течение ста лет. Широкие и жесткие, надетые один на другой, кафтаны были некрасивыми по покрою и азиатскими по расцветке. Бархатный воротник поднимался до подбородка, очень широкие рукава застегивались на запястьях на пуговицы из драгоценных камней. Кафтан из дорогой материи доходил до колен. Зимой огромные меховые шубы дополняли боярский наряд. Боярская шапка была чрезмерно высокой. Этот веками устоявшийся костюм уже давно не нравился царю, которому по душе были простота и легкость. Стесненные в движениях, одетые в парчу и атлас, мужчины, считал он, похожи были на больших, ленивых и волосатых женщин. Некоторые, впрочем, как боярин Плещеев, шили придворные одежды из старых платьев своих супруг.[40] Солидные люди носили серьги, которые блестели между прядями волос. «Из-за таких широких рукавов с вами все время случаются несчастья, – говорил Петр. – То они попадают в суп, то задевают и разбивают посуду». Еще меньше ему нравилась одежда русского мужика, лишенная карманов, что, по мнению одного путешественника, хорвата Княжанича, заставляло мужиков носить «свои бумаги в сапоге, а монеты во рту». Во время торжественного шествия Великого посольства Петр мог удостовериться, что нелепые наряды русских вызывали усмешки зевак. Работая на заграничных стройках, он еще больше убедился, что для молодого и активного народа необходима одежда, которая не препятствует движениям. Если Россия хочет энергично двигаться вперед, не надо путаться в одеждах времен Бориса Годунова.

Сам царь имел в своем гардеробе единственный старый кафтан, который он надел шутки ради на свадьбу двух своих шутов. В остальных случаях он предпочитал военное платье из серого, черного или зеленого сукна.

4 января 1700 года царь издал указ, по которому «боярам, и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и дворянам московским, и дьякам, и жильцам, и всех чинов и пр. людям в Москве и в городах носить платья, венгерские кафтаны, верхние – длиною по подвязку, а исподние – короче верхних, тем же подобием». 20 августа того же года указ был дополнен следующим: «Для славы и красоты Государства и воинского управления, всех чинов людям. Опричь духовного чина и церковных причетников, извозчиков и пахотных крестьян, платье носить венгерское и немецкое… да и женам и дочерям носить платье венгерское и немецкое, чтобы они были с ними в том платье равные ж, а не розныя». Люди бедного сословия все ж получили отсрочку на пять лет, чтобы заменить свою старую одежду. На следующий год нововведения были дополнены: для мужчин полагались камзолы, панталоны, сапоги, туфли и немецкие шапки, французское или саксонское верхнее платье; для женского пола – немецкие юбки, туфли и высокие шляпы.

Образцы этой одежды были выставлены у городских ворот, и с нарушивших указ брали штраф по сорок копеек с пешего и по рублю с каждого конного человека, входящего в город. Впрочем, нередко целовальники могли порвать неподобающую одежду. Царь самолично в качестве развлечения отрезал слишком длинные рукава у некоторых из своих приближенных. Вскоре все бояре были одеты в приталенные суконные пальто. Непривычные к этим странным костюмам, они насмехались друг над другом, как на маскараде. Петр сам не мог удержаться от смеха, глядя на этих переодетых обезьян. У него перед глазами была карикатура на Европу. Но он не сомневался, что со временем русские люди обретут элегантность англичан, австрийцев и французов. Очевидно, некоторые пожилые сановники жаловались на то, что у них мерзнут ноги в коротких панталонах и тонких чулках. Они перешептывались между собой, что эта одежда не подходит для сурового российского климата. А молодой царь с глубокомысленным видом делает только то, что ему нравится, и никто не осмеливается заявить свой протест.

Следующая реформа касалась календаря и затрагивала вековые народные правила. По русскому календарю летоисчисление велось по византийской традиции от сотворения мира, 5508 года до рождества Христова. Иначе говоря, Петр родился в 7180 (1672) году, согласно русскому календарю, а 1700-й считался в то время в Москве 7208 годом. 20 декабря 1699 года, на закате века, Петр издает указ, повелевающий отныне перейти на европейское летоисчисление, и праздновать новый год не первого сентября, как было заведено в России, а первого января, по образцу Европы. Тем не менее он не принял решение перейти на летоисчисление по римскому григорианскому календарю, который не мог устроить православных, и довольствовался юлианским календарем, который отставал на одиннадцать дней от григорианского.[41] Царь повелел, чтобы 1 января 1700 года все украсили двери своих домов еловыми ветками и можжевельником, по образцу, как это сделано в лавках и аптеках. Всем жителям было приказано присутствовать в этот день на официальных празднованиях в церквях, обмениваться поздравлениями и пожеланиями по случаю Нового года. Владельцы ружей были приглашены стрелять по случаю радостного события. В полдень во время народных гуляний на Красной площади начались артиллерийские залпы. Вечером салют рассветил небо. Это веселье в приказном порядке не нашло отклика в сердцах москвичей. Некоторые говорили совсем тихо: «Мог ли господь сотворить мир зимой?» Другие голоса, среди староверцев, роптали: «В Библии говорится, что придет Антихрист и поменяет время. Значит, Антихрист – Петр».

В 1699 году, чтобы усилить боевой дух дворянства, Петр учредил первый орден русской кавалерии – орден Святого Андрея Первозванного, покровителя России. Широкая бледно-голубая лента украсила грудь избранных.

В 1702 году состоялось «открытие» теремов, царь приказал, чтобы женщины на свадьбах и всяких общественных увеселениях находились рядом с мужчинами, было учреждено обязательное обручение за шесть недель до свадьбы, с разрешением будущим супругам свободно видеться друг с другом. Еще через год в Москве стала выходить первая русская газета – «Новости», выпускаемая на четырех страницах, в которой рассказывалось о том, что происходит в России и в Европе. Просвещая читателей, время от времени там появлялись следующие заметки: «Лиссабон – столица Португалии, находится в Европе… Версаль – деревушка и резиденция короля Франции, в окрестностях Парижа… Лорд – английский боярин».[42] Вновь созданные типографии использовали русские буквы, в отличие от старославянского алфавита, которым пользовалась Церковь. Были подготовлены также учебники по математике и даже словарь. Балюз, посол Франции в Москве, присутствовал на представлениях комедий (одно было на русском языке, другое – на немецком) и писал Людовику XIV, что спектакли показывали в большом зале, ложи были очень удачно расположены, а сам театр достаточно глубокий.

Посреди этих огромных усилий по модернизации жизни трагические известия, свалившиеся на царя, воспринимались как несправедливость свыше. Он находился на стройке в Воронеже, когда пришло известие о смерти его друга Лефорта, скончавшегося 2 марта 1699 года. Лефорт, пехотный генерал, адмирал, глава Великого посольства, незаменимый друг и товарищ в работе и застольях. Царь в слезах воскликнул: «Моего друга нет больше! Он единственный был предан мне! На кого я теперь смогу положиться?» Поспешно вернувшись в Москву, он приказал открыть гроб, поцеловал лоб и руки покойного и организовал пышные похороны. Глубоко скорбящий царь возглавил кортеж, который следовал в церковь. Впереди ехал всадник, одетый во все черное, с обнаженной шпагой, направленной вниз. Гроб несли двадцать восемь полковников. Послы, бояре, высокие сановники, генералы следовали следом с опущенными головами. Три полка участвовали в траурном шествии. Военный оркестр играл траурную музыку. Сорок пушек дали залпы в его честь. Вдова шла, поддерживаемая плакальщицами. Жители Москвы не понимали, почему царь так опечален смертью иностранца. После погребения Лефорта на кладбище в Немецкой слободе друзья собрались на поминки в доме покойного. Царь много пил, но его окружению не хватало живости, и казалось, что многие приглашенные уехали, не дождавшись окончания церемонии. Петр пришел в ярость и взревел: «Вы, кажется, довольны, что Лефорта больше нет!»

Несколько месяцев спустя следующая утрата потрясла государя. Скончался Патрик Гордон, преданный и талантливый генерал. Зато с тайным облегчением царь принял известие о кончине в декабре 1700 года несговорчивого противника своих реформ, патриарха Адриана. Чтобы избежать установления нового могущественного соперника, царь кардинальным образом решил вопрос о патриаршестве. В глазах государя лучшим кандидатом на пост «блюстителя патриарших дел» мог стать Стефан Яворский, митрополит Рязанский. Яворский обладал живым характером, обучался за границей и, по мнению царя, не должен был бы чинить ему препятствия в продолжающихся преобразованиях. Впрочем, он должен был заниматься только текущими делами. С образованием Монастырского приказа и назначением его главой Мусина-Пушкина управление духовными делами перешло главным образом в руки светской власти. Это было начало подчинения Церкви.

В действительности же Церковь никогда открыто не препятствовала царю в его реформах. Еще меньше вмешивалась в его частную жизнь. Даже когда он добровольно, без видимых причин, отказался от своей супруги, патриарх Адриан ограничился вялыми протестами. В это время Петр нежно любил Анну Монс. Постоянная фаворитка наслаждалась ежегодным пансионом в семьсот рублей и жила в шикарном доме в Немецкой слободе. По свидетельству очевидца, спальня в этом доме имела богатейший орнамент. В народе ее называли «царевна Кукуя»[43] или «чушка». Вся в украшениях, она появлялась рядом с царем на дружеских застольях и даже на официальных церемониях. Датский дипломат попросил Петра быть крестным отцом его ребенка, а царь потребовал, чтобы Анна была крестной. Он подарил фаворитке целую область Дубино и мечтал даже одно время на ней жениться, что, впрочем, не мешало ему продолжать развлекаться со служанками, проститутками и даже подругой Анны, немкой Еленой Фадермрехт. Последняя в своих письмах обращалась к царю не иначе как «свет мой дорогой, мой обожаемый чернобровенький и черноглазенький».[44] Казалось, триумф Анны будет длиться долго, пока одно неожиданное событие не остановило его. В начале северной кампании в 1703 году саксонский посланник Кенигсек утонул, переправляясь через реку. Падкий на всякие политические новости, Петр приказал вывернуть карманы дипломата и нашел там не конфиденциальные бумаги, как надеялся, а любовные письма. Почерк, стиль и подпись – все доказывало, что писала Анна Монс. Впрочем, у покойного на груди был медальон, в котором был портрет красавицы и прядь белокурых волос с надписью «Любовь и преданность». Петр посчитал себя оскорбленным и приказал бросить изменницу в тюрьму, а вместе с ней тридцать человек, которых он подозревал в пособничестве Анне в ее интриге. «Сообщники», среди которых никто не догадывался, в чем их обвиняют, остались в заключении навсегда. Анна Монс, напротив, была в скором времени освобождена. Лишенная практически всего своего имущества, она отказалась расстаться с миниатюрным портретом государя, как говорили, из-за его бриллиантовой оправы. Но она не признала себя побежденной. Ее всегда привлекали дипломаты, и вскоре она стала любовницей, а затем и женой прусского посланника Кейзерлинга. На одном из вечеров, по окончании обильного обеда, Кейзерлинг осмелился подойти к царю и, пользуясь благостным настроением Его Величества, осмелился попросить места для брата экс-фаворитки государя. Тотчас же старые чувства захлестнули Петра. Несмотря на прошедшие годы, он не забыл оскорбления. Царь грубо ответил просящему: «Я возвышал Монс для себя, я собирался на ней жениться. Вы ее соблазнили, теперь берегите ее. Но никогда не говорите мне больше ни о ней, ни о ее родственниках!» И так как прусский дипломат продолжал неловко настаивать, Меншиков вскричал: «Ваша Монс б….! Я имел ее, как вы, и как все остальные! Оставьте нас в покое!» Возмущенный муж начал было протестовать, но царь и Меншиков набросились на него с кулаками и спустили с лестницы. На следующий день Кейзерлинг принес извинения своим высокопоставленным обидчикам.[45]

Хотя Петр и был злопамятен, он не был безутешен. Меншиков, который теперь заменил ему Лефорта, поставлял царю девушек легкого поведения. Двор Натальи, старшей сестры царя, постепенно превратился в гарем, куда царь и его доверенное лицо приходили искать партнерш на одну ночь. Теперь любовь стала для них лишь физиологической потребностью и развлечением.

Петра совершенно не интересовало мнение о нем окружающих, еще меньше его заботило мнение народа. Донесения, которые приносили ему, изобиловали цитатами из речей подстрекателей на тайных собраниях. «Царь бреет бороды и с немцами якшается, вера и та скоро немецкой станет», – говорил один из членов тайного общества. «Царь живет по заграничной моде, ест мясо по средам и пятницам, не соблюдает поста. Он приказал всем носить немецкое платье. Он упразднил патриархат, чтобы единолично править и не иметь соперников. Первого января 1700 года он повелел всем праздновать новый год, нарушив таким образом клятвы святым отцам», – говорил другой.[46] Еще недавно врагами Петра были только староверцы. Теперь оказалось, что представители новой и старой веры объединились в осуждении реформ. Недовольство народа касалось не только исправления Никоном текстов богослужебных книг, но особенно бритья бород, введения «немецкого платья», изменения летоисчисления, употребления табака и эмансипации женщин. Отныне народное недовольство обрушилось против подражателей загранице, перестало иметь чисто религиозную почву и начало становиться националистическим. В городах и деревнях все сильнее звучали речи, что настоящий царь умер в странствиях, а тот, кто претендует теперь на управление страной, – Антихрист. Впервые пути России и ее государя расходились. Пропасть образовалась между небольшим классом европеизированных руководителей и народом, преданным традициям предков. Разграничение этих двух миров и символизировали бритые бороды и новый наряд. Иногда Петру казалось, что он в одиночку сражается против четырнадцати миллионов. Но эта диспропорция его не беспокоила, а, наоборот, вдохновляла.


Главa VI Великое посольство | Петр Первый | Глава VIII От Нарвы до Полтавы