home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА V

От Городка они шли всю ночь на лыжах, и перед рассветом Окаемов приказал зарыть их в снег вместе с маскхалатами и проверить оружие.

— Куда ты нас привел? — спросил Егор.

- Параклитовая пустынь… цель же нашего поиска в пяти верстах отсюда… Гефсиманский скит и Черниговский пещерный монастырь, он всего в трех верстах от Троице-Сергиевой лавры.

- Ну и пойдем туда на лыжах, зачем их бросать? — опять недоумевал Егор.

- Там особая секретная тюрьма НКВД, и нас могут заметить по лыжному следу. Мы пойдем старым путем, приготовьте фонари и запасные батареи.

- Неужто монахи прорыли сюда подземный ход, за пять километров? — удивился Николай.

- Там есть ход и в Лавру и еще невесть куда. Я не удивлюсь, если сыщется путь до самой Москвы. Идемте же…

Он привел их к потайной двери в подземелье, и они спустились в тепло и кромешную тьму. Лучи фонарей освещали узкий и невысокий туннель, уходящий в неведомое, кое-где под сапогами всплескивала вода, но в основном ход был сухим. Застоявшийся парной воздух туманился в свете, они шли и шли, пригибаясь в иных местах. Как и на пути к подземному храму за Днепром, они видели многие отвилки и какие-то глухие помещения.

Через час пути со сводчатого потолка, обложенного кирпичом, стала сочить капель, и Окаемов объяснил:

- Над нами дно озера, ход сверху укрыт глиной и песком, насыпанным гребнем со льда строителями, скоро будем на месте. Егор, смотри вперед повнимательнее, наш путь может быть заминирован.

Быков пошел вперед, освещая пол и стены и вскоре действительно заметил тонкую проволочку, протянутую над полом. Разрядить мину для него не составляло особого труда, он еще внимательнее стал приглядываться и снял пяток противопехотных мин нажимного действия, благо над ними была заметна потревоженная и более светлая земля. Они крались все осторожнее и вскоре вступили в первую подземную церковь.

Окаемов даже простонал, осветив фонарем фрески на стенах. В смертной печали смотрели на них три старца дырами вместо глаз. Новоявленные бесы в глумливом страхе прострелили им мудрые зраки. На полу валялась мотыга, ею пытались соскоблить штукатурку и уничтожить образы святых. Затхлый мертвенный дух наполнял подземный храм, пахло кровью, на уровне груди в стенах зияли обхлестанные черным дыры от пуль.

— Здесь расстреливали, — догадался Егор.

- Да, да… святые места притягательны для бесов, — глухо отозвался Окаемов. — Более трехсот монахов жили в подземном монастыре… Я был тут еще до революции и видел пещерных затворников… где они теперь… Озера вокруг монастыря и Гефсиманский пруд вырыты вручную… трудно поверить, что это сделали два монаха, давшие обет и принявшие послушание всю жизнь не выпускать лопаты из рук… Подземный ход, по которому мы пришли, по преданию, вырыл один монах… Представьте себе силу духа русских послушников, перенесших личные страдания, терзающие их души, и неимоверные тяготы во имя Христа. Велик путь их для народа и России, которая теперь несет крест на Голгофу, ослушавшись их предсказания, и сама будет распята дикими варварами. Мечом и кровью внедряющих сатанинское учение на святую землю нашу… Будет распята, если мы не помешаем этому…

Черниговские старцы великую славу имели на Руси… здесь под землей Иеромонах Агапит принимал и исцелял десятки тысяч паломников, тут жил удивительный по силе духа и прозрению старец Варнава, который предсказал посетившему его Николаю II путь мученика и прозорливо написал о будущем России: «Преследования против веры будут постоянно увеличиваться. Неслыханные доныне горе и мрак охватят все и вся, и храмы будут закрыты. Но когда уже невмоготу станет терпеть, то наступит освобождение. И настанет время расцвета. Храмы опять начнут воздвигаться…» Ежедневно старец Варнава целил души и тела около тысячи паломников и умер здесь в алтаре, стоя на коленях в молитве пред Всевышним… Умер с крестом в руках… Здесь есть целительный источник Черниговской Богоматери и должна быть ее чудотворная икона, если враги не уничтожили ее…

Икона оказалась на месте. Под нею полулежал толстый камень, стертый наполовину коленями паломников, он был в засохшей крови. Окаемов пришел в какую-то священную ярость, его всего трясло, он хрипло выдавливал слова, малопонятная его речь пугала Егора и Николая, и они ничего толком не могли понять из его почти бессвязного монолога:

— Вот оно и есть то самое сатанинское язычество, к коему враги пыжатся пристегнуть древнерусское православие. Смотрите и запомните этот вандализм, ему нет прощения! Они устроили жертвенник своей гнусной веры на нашем святом месте и христианской кровью обагрили эти чистые церкви, вы посмотрите, на стенах пыточные крючья, изуверы, средневековая инквизиция… Варвары!!!

Вдруг в туннеле послышался крик и дикий хохот. Окаемов разом смолк, и все трое прислушались.

- Идут сюда, — предостерег Быков, — надо укрыться в келье.

Они быстро прошли в ближайшую тесную камору и затихли. Крики приближались, из щели приоткрытой двери кельи они увидели пляшущий свет факелов; подземную церковь заполнили невиданные люди в черном одеянии с острыми шишаками балахонов на голове, так одевались средневековые палачи… Они притащили кого-то за руки и бросили на молитвенный камень. Один начал читать длинный текст на непонятном языке, лишь Окаемов понял его и гневно прошептал:

— Служители Зверя…

Десяток факелов освещали все, что происходило перед глазами невольных зрителей. Главный из пришлых достал ярко сверкнувший нож и стал колоть им вскрикивающую жертву. Егор было рванулся туда, но Окаемов сильно сжал его плечо и выдохнул:

— Их много, не справиться…

Быков зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел последний взмах ножа, отчаянный вопль и булькающий хрип казненного. Двое в черном держали его за руки, двое за ноги, а жрец собирал из перехваченного горла хлещущую кровь в темную чашу.

Крики животного восторга наполнили оскверненную русскую церковь, потрясая факелами, палачи закружились над зарезанным человеком в ритуальном танце, хохоча и беснуясь…

Егор тихонечко толкнул в бок Николая Селянинова и шепнул ему: «Стос! Без оружия, как учил…»

Стремительными тенями они метнулись к черным призракам, и подземный храм огласил такой вопль Быкова, что двое уронили от испуга факелы и все пляшущие замерли в неестественных позах, как Парализованные. Еще ни когда Егор не бился так неистово, никогда не осеняла его подобная энергия возмездия, как в этот миг. Он ощущал себя в вихре полета и единым прикосновением карающей руки валил намертво мерзких зверей. Их спесивая уверенность в безнаказанности, чувство своей всепроникающей дьявольской силы и страха, принесенного людям этой земли, были так незыблемы в их сознании, что они даже представить не могли, что с ними делают, и только жрец заверещал в испуге, оставшись один, взмахивая перед собой ритуальным ножом и отступая к стене, на которой покоилась чудотворная икона Черниговской Богоматери. Он понял все, занес длинный тесак над ее ликом в слепой ярости, но не успел ударить…

- Веруешь ли ты во Христа воплощенного?! — рявкнул Никола Селянинов.

Этот резкий вопрос возымел удивительное действо, жреца скорчило, ударило о стену, но он все равно лез к иконе, и тогда Никола так врезал ему в прыжке ногой, что тот сломался как трухлявый пень и рухнул… нож звякнул о стену и улетел во тьму. Быков еле оттащил Николая от мертвого жреца, тот изломал его всего и напоследок сорвал черный балахон, и они оба отпрянули в испуге. Свирепо скаля зубы и пяля недоумевающе выпяченные глаза, на оскверненном молитвенном камне лежал генерал Лубянки.

Перешагивая через трупы врагов, подошел Окаемов и промолвил:

- Собаке — собачья смерть! Да простит нас Богородица!

— Он осторожно снял чудотворную икону со стены и приказал: — Надо немедленно уходить, скоро хватятся… но наверху вряд ли остались особо посвященные… вы не представляете, что натворили… вы уничтожили осиное гнездо, возможно, самое главное или часть его, — он взялся срывать балахоны с мертвых и под каждым открывались высокие чины тайной охранки… — За мной! Идем подземным ходом к Лавре. Как бы нам перекрыть за собой ход?

- Они его сами перекроют, — Егор сорвался с места и скоро принес снятые им мины, на ходу вкручивая взрыватели, — в церкви их ставить нельзя, а в начале хода я им устрою гостинец…

Ловко орудуя финкой, он вырывал ямки и ставил за собой спаренные мины. Они бежали тайным ходом к самому Сердцу России, к Троице-Сергиевой лавре. Вокруг было столь ответвлений, келий и тупиков, что отыскать их след в таком лабиринте было непросто. Когда они уже были близки к цели, сзади глухо рвануло, потом еще раз и колыхнулся воздух в туннеле.

- Есть! — успокаивающе проронил Быков. — Я горняк и установил мины так, что свод непременно рухнет, и они побоятся дальше сунуться.

Перед самым выходом на поверхность Окаемов остановился, медленно оглядел своих спутников и проговорил:

- Мы находимся сейчас в священной Маковице… так назывался холм, где преподобный Сергий вознес монастырь… Это место почиталось и привлекало внимание русичей еще задолго до его строительства… Сохранились предания и летописные источники, что над Маковицей в древности являлись чудные столпы света и это почиталось как знамение Высшего Бога…

— Мы это искали? — спросил Никола.

- Мне кажется, что мы нашли все, что искали… Это и есть искомая Сиян-гора и где-то рядом с нами лежит в земле тот самый сказочный Бел-горюч камень… первый камень, уложенный в Храм Россию… в ее фундамент. Мы искали очаги древнерусского православия.

- А было ли язычество? — спросил Быков, — все так сливается, что не разобрать. Почему возникло понятие — русское православие, эта сердцевина христианства. Почему для русского человека Христос воспринимается так лично?

- Исихазм — пещерное затворничество прослеживается на Руси с первых веков христианства. Знаменитые пещеры киевские, в них покоится прах Ильи Муромца, досель охраняющего Русь, были и многие другие. Но через столетия варягами было внесено язычество сатанинское с людскими жертвоприношениями, это было противно духу русскому, и народ готов был принять Христа, ибо его учение жило в Руси уже века. Повторяю, Бог Отец послал Сына в землю русскую к мудрецам, и русский народ живет духом Его. Враги Христа навешивают нам кровавое язычество, но пусть оглянутся на инквизицию и свою кромешную историю.

- Но ведь Сын был послан к иудеям, богоизбранному народу, — вставил Никола.

- Это вредное заблуждение… Да, он избрал иудеев, погрязших в грехах, разврате, обмане ростовщичества, избрал и послал Сына, чтобы спасти их, но они убили Его и потому мертвы духом, потому люто ненавидят Христа и делают все, чтобы погубить корни Божьего древа на земле. Они были и остаются язычниками, и обвиняют других в язычестве, но почитайте их Кабалу, Тору — там такой лютый расизм, что волосы дыбом встают. Впрочем, самих-то иудеев давно нет, они все истреблены в войнах и ассимилированы, а их место заняли хазары… Византия помогала разгромить их, а Святослав расплатился с нею тысячами военнопленных, которые и развалили её. Мудрый Святослав знал способности этого троянского коня… И подарил его своим сильным недругам, натравливающим на Русь кочевников и пытающихся сделать Киев своей колонией…

— Что же нужно делать? — промолвил Егор, — что?

- Чтобы бороться с врагами Христа в русской Православной Крепости, нам дано изучить фундамент ее, ее светлые питательные родники духа, собрать колосья Веры и сеять, сеять зерна русского православия по всей нашей земле… все одно где-нибудь взойдет и даст плоды. Так наставлял нас смиренный Илий. Смерть нам не страшна в отличие от врагов… Смерть для истинного верующего — вечная жизнь. Мы находимся в духовной колыбели древнерусского старчества, этих Белых Богов — отшельников, почитающих и славящих Единого Бога — Творца и Сына его и Мать Пресвятую… Вот и весь мой сказ… А теперь пораскиньте мозгами: почему именно на Сиян-горе и былом святилище возникла Троице-Сергиева лавра, и на всех сакральных местах высятся храмы православные? Почему Христос и Богородица избрали Русь своим домом? Почему древний Русалим для каждого русского человека священен, как часть прародины? Думайте!

Они вышли на свет через один из тайников в самом монастыре, незаметно перелезли через стену и спустились по веревке. По территории монастыря уже метались какие-то люди, суетливо озираясь и кого-то ища.

На окраине Загорска их ждала машина у частного домика, посланная Лебедевым. Все свершилось по плану Окаемова. Они быстро переоделись в свежее обмундирование, сожгли фиктивные документы и просмотрели новые, выполненные умельцами русской разведки. Машина неслась по заснеженной накатанной дороге. В кузове под тентом молча сидели трое, кутаясь в полушубки. Никола Селянинов бережно прижимал к груди спасенную чудотворную икону Черниговской Богоматери, и она так грела его, такая радость окрылила сердце, что слов не хотелось говорить. И вдруг он почуял на руках влагу, ожегшую его кожу… Недоумевая, он осторожно снял холст с иконы, тоже с проступавшими мокрыми пятнами и вскрикнул:

— Смотрите! Смотрите! У нее бегут слезы! Она плачет!

Из Ее пречистых глаз вызревали жемчужные капли и сбегали вниз… Окаемов недоверчиво подставил руку и поймал капельку, крестообразно помазал лоб себе, Быкову и Николаю…

Икона обновлялась стремительно. С одного угла она все более светлела, улетучивалась древняя копоть и тьма. Очищающая сила истекала, смывая слезами невинными боль и страдания, все зло творимое на русской земле… вот она уже воссияла вся, пурпуром засветились поволоки одежд, прояснел лик Матери и Спасителя… От иконы лился свет, завораживал, и сердца всех троих бились в едином ритме и едином порыве великого чуда… Богородица радовалась своему спасению из лап вурдалаков, Она живым взором глядела на них, трепетно прижимая к себе Дитя, и Николю почудилось, что им холодно на морозе, он сорвал с себя полушубок и укутал ее, обнял руками и прижал к себе, чуя в ней трепет и дрожь живого обновления…

Машина въехала в ворота монастыря, и никто не удивился, увидев спешно идущего к ним старца Илия. Он сиял ликом и тянул к ним свои длани, наперед зная, что свершилось чудо спасения иконы.

Никола передал ее, и старец торжественно понес драгоценное достояние в собор, плача и вознося молитвы…

- Вот оно, самое могучее русское оружие… обережное, — промолвил умиротворенно Окаемов, — иконы Казанской БожиеЙ Матери и Владимирской, Смоленской и Новгородской… Феодоровская-Костромская, Курско-Коренная, Тихвинская, Донская и Черниговская, много чудотворных икон на Руси, и враг знает их силу, любыми средствами старается отнять их у народа, увезти за пределы России, спрятать в бронированные сейфы или просто уничтожить… Нет уже у нас Курско-Коренной. Тихвинская в Чикаго, многие святыни утеряны навсегда; с ними уходит часть духовной силы нации… Девятнадцать веков минуло с той поры, когда Пречистая Мария любовию своего Сына была вознесена к Великому Престолу и после жизни полной скорбных мук, унижений и страданий была коронована на Царство Небесное… Долгие века русские люди возносили благодарственные молитвы к Богу, и Она не отнимала заступнические покрова от нашей земли. Столько чудотворного обережения России от врага сотворили иконы Божией Матери, сколько не сделало ни одно войско… ни один легендарный полководец не выиграл столько битв и не спас столько народа от гибели…

* * *

Все чаще возле монастыря стали появляться засланные люди. Они пытались проникнуть внутрь, крутились на ближайшей железнодорожной станции, останавливали машины, идущие в монастырь, далеко за его пределами и настырно силились вызнать, что за воинская часть в нем расквартирована. Охрана разведшколы повысила бдительность, но незваные гости все назойливее лезли к воротам, все увесистее предъявляли документы. Лебедев приметил за собой уже открытую слежку и тайно предупредил Скарабеева, чтобы не ездил пока к Илию, ибо могут быть неприятности. Но тот поступил совершенно неожиданно и дерзко. При встрече со Сталиным напрямую заявил:

- Люди Берия суют нос в дела военной разведки и мешают осуществлять выполнение Определения.

— Я поговорю с товарищем Берия, — ответил Сталин после некоторого колебания, — ваш старец еще жив?

— Жив и молится за победу!

- Я непременно поговорю с Лаврентием, и если заметите нежелательную опеку, доложите мне… Ваш старец важнее его любопытства. Работайте спокойно и все согласуйте с патриархом, все действия Определения неуклонно выполняйте.

- Спасибо, товарищ Сталин, — Скарабеев развернулся, чтобы уйти и вдруг услышал за спиной тихий распев на грузинском языке…

Но враг не унимался. Было состряпано дело и арестован Лебедев. Фальшивые документы обвинения делались наспех, и при допросах Лебедев разбивал все доводы следователей четкими ответами, иной раз и самих загонял в угол, уличив в клевете. Трое суток они мучились с ним, но так и не смогли ничего путного состряпать. Только их это особо не смущало. Набитой рукой за тридцатые страшные годы было сфабриковано столько обвинений в шпионаже в пользу Германии и Японии, что Лебедев понял: его в любой миг могут просто убить в камере — живым не выпустят.

С большим трудом и риском удалось подать весточку Скарабееву с координатами, где он находится. И тот снова обратился к Сталину.

В камеру к Лебедеву явился сам Берия, напыщенный карлик с амбициями великана, гадкий в своей животной ярости. Он бесился и орал, требовал подписать какой-то документ, но Лебедев только усмехался, глядя на этого бешеного вонючего хорька. Наконец Берия угомонился и зловеще заключил:

- Я доложил наверх, что ты сознался во всем и уже расстрелян, так что не обольщайся… Я здесь командую парадом и смогу помиловать только при одном условии… Если назовешь имена своих людей, побывавших недавно в Черниговском монастыре. Там были убиты мой заместитель и десяток офицеров НКВД, убиты голыми руками. Это твои волкодавы поработали?

— А может быть, это немецкая разведка…

- Немцам русские иконы не нужны… Быстро имена — и ты свободен.

— У меня нет сведений.

— Тогда сдохнешь тут!

— Вы срываете важное государственное дело…

- Какое? Игры с иконами? Ха-ха… За такие делишки к стенке ставили. Да и сейчас не поздно…

— Я ничего не знаю и не скажу.

- Ладно… временно освободим тебя, а что морда побита, так это ты в машине соскочил в кювет и ударился, понял?

Лебедев молчал. Спокойно смотрел на изгаляющегося зверя, и его мутило до тошноты от его вида, от внутренней вони, исходящей из этой пасти, сожравшей тысячи невинных людей, от хищного взгляда за стеклами пенсне, противило от маленьких ручек и вихлявых ножек, от высоких каблуков карлика-кровопийцы. Но он сдерживал себя невероятными усилиями, мозг работал четко и все запоминал, профессионально откладывал в памяти лица подручных этого палача, имена следователей и конвоиров, авось доведется встретиться ему или его ребятам с исчадием ада. И он ликовал в душе, что сумел организовать и подготовить людей для тайной борьбы с ними; они уже действовали, действовали дерзко, если сумели обезвредить такие чины и так много… В мыслях его отодвинулась война с немцами, на родной земле шла священная война с этими выродками, она была важнее и изощреннее, не менее жертвенна и опустошительна для народа, чем потери на явной передовой… Лебедев не сдержался и улыбнулся, весело обронил:

— Согласен, что побился в машине.

- Отпустите его, мы еще встретимся, — люто ухмыльнулся Берия и ушел со своей охраной в подвалы, откуда вскоре доплыл душераздирающий вопль и хохот…

Лебедеву вернули личные вещи и оружие и посадили между двоих конвоиров в машину, которая понеслась улицами Москвы все дальше от центра. Лебедев понял, что зловещий план Берии еще не завершен… сейчас его вывезут за город и шлепнут в спину при попытке к бегству… Он осторожно нащупал оружие и опомнился вовремя… ему вернули пистолет, как часть этого плана, чтобы он первым начал свалку…

Положение становилось безвыходным, Лебедев нутром чуял, что сейчас будет конец. И тут пришел на память единственный урок, который успел дать ему неустрашимый казак Быков… Именно для такой, тесной драки, когда противник наваливается. Он успокоил бешеные толчки сердца и расслабился, как учил Егор. Горячие токи побежали по членам, прояснело сознание и только запела в голове заветная молитва Казачьего Спаса, как его охватило такое ликующее состояние простора, такая русская необузданность и вера, такое желание жить и творить, любить, видеть солнце и своих ребятишек, свою любимую, родимые кресты дедов и свое кержацкое село на Алтае, что он только краешком сознания ощущал, что машина остановилась и провожатые сунули руки в карманы за оружием… он услышал в себе все нарастающий свист, словно сокол падал с небес, словно огненная стрела святого Георгия исторглась из самого его сердца, и он не мог уже сдержать в себе стихию действия… пальцы его рук превратились в трехгранные русские штыки, а кулаки в пушечные ядра…

Внутри машины словно кружился железный смерч, натасканные убийцы яростно сопротивлялись, с лязгом ломались сиденья, хрястнула баранка и шофер поник на ней, а следом стихли и обмякли двое конвоиров. А Лебедев своим новым сознанием вдруг ощутил смертельную опасность, нависшую над ним, он страшно испугался самой машины и, рванув дверцу, выскочил из нее, побежал назад по дороге к Москве, его догнал удар мощного взрыва, сбил с ног и катанул в снег. Он протер запорошенные глаза и не увидел машины, на месте ее дымилась гарь. Он понял, что его ликвидация продублирована, подлежали уничтожению и свидетели, исполнители… Он вскочил и быстро пошел назад, к шоссе, где виднелись далекие военные грузовики.

Он шел и осознавал, что возвращаться ему нельзя, что снова схватят и опять начнутся изнурительные пытки, но долг был превыше всего. Он был нужнее сейчас именно там, пусть еще сутки, пусть несколько часов, но за это короткое время сумеет наворотить столько, сколь не сделать за годы в бегах.

Добравшись в Москву на попутке, Лебедев пешком отправился домой. Там его заждались, там был его светлый мир любви, его семья… И за миг видеть их он готов был идти на любую дыбу, на пули врагов… Осторожно подкрался к дому, слежки не было, видимо, никто не просчитал план срыва двойной ликвидации.

Жена стояла в темном окне, перекрещенном по стеклу бумажными лентами, и ему почудилось, что она несет в руках этот белый крест, молясь во его спасение… И он не сдержался, бесшабашно свистнул с улицы, свистнул так же, как вызывал ее девушкой из домашней опеки… и тут же увидел, как она тихо опустилась на подкосившихся ногах…

Лебедев прислал вестового бельца в монастырь с предупреждением о возможных решительных действиях врагов — и все было приведено в повышенную боевую готовность. На башнях и стенах установили дополнительные пулеметы, а тем временем имущество разведшколы было упаковано и частью тайно вывезено на запасной участок и развернуто там, на случай передислокации. Ожидать можно было всего, но когда на рассвете низко прошли немецкие самолеты и из них стали сыпаться парашютисты на замерзшее озеро и ближайшее поле, поднятый по тревоге Окаемов уверенно сказал Быкову:

- Помнишь, я тебе говорил, что черные клобуки НКВД и гестапо имеют прямую связь. Наши враги навели немцев… Немедленно Ирину, Васеньку, Марью и Илия отправь подземным ходом с надежной охраной за пределы боя…

Пули уже визжали над головами, бились о твердынь стен и церквей. До двух рот парашютистов в маскхалатах тренированно наступали широким охватом. По ранее разработанному плану, командование обороной принял на себя Мошняков, имеющий боевой опыт и талант организатора в подобных схлестках. Приказ стрелять он пока не отдавал, напряженно вглядываясь в цепи врага и прильнув к ручному пулемету. Снег мешал немцам, за ними оставались глубокие борозды в розовом мареве рассвета и демаскировали их, хоть самих почти не было видно, даже оружие зачехлено в белое. Как алчные змеи со всех сторон ползли к монастырю, все ближе подвигались к стенам, и Мошняков прищурил правый глаз, уверенно нажал спуск с малым опережением этих вражеских гадов на белом полотне его земли…

Такого шквального огня немцы не ожидали, но отступать под его губительной мощью было просто глупо, и они это поняли: со всех сил неслись в мёртвую зону стен, на бегу выхватывая веревки со стальными кошками и забрасывая их наверх. Над всей стеною монастыря, от башни к башне, был старый навес из теса на столбах, укрывающий широкую дорожку наверху, где стояли бельцы и стреляли. Чужая сталь хищно грызла дощатую кровлю над головами защитников.

— Гранаты! — зычно приказал Мошняков, сам срывая кольца и выкидывая в проемы лимонки.

Первая волна, сметенная осколками, опала в снег с воплями и проклятьями, но все новые крючья летели и звенели о камень и глухо цапали дерево.

— Горные егеря, — уверенно проговорил Мошняков рядом стоящему Окаемову и вернувшемуся Быкову, — их очень много… хоть треть и выкосили, — убирайтесь в подвалы и уходите, без вас справимся!

- Ну уж нет, — усмехнулся Егор, срывая чеку с очередной гранаты.

Вдруг застучали выстрелы на противоположной стене монастыря, и Мошняков крикнул бельцам:

- Круговая оборона! Возможен прорыв через ворота и с тыла.

В это же время ахнул мощный взрыв и дубовые ворота разлетелись в щепы, забросав древним деревом площадь перед собором. В пролом хлынули немцы, но такой исход предугадал Мошняков. По ним в упор ударили два станковых пулемета с колокольни и крыши трапезной. Основную часть ворвавшихся они скосили, но иные успели нырнуть за ближайшие постройки, растеклись в тылу. Приходилось обороняться вкруговую. Приступ на стены егеря возобновили с новой силой, чтобы отвлечь внимание от проникших в монастырь.

Враги перескакивали через стены, и началась рукопашная свалка. Русские и немецкие крики слились в единый вой, бельцы дрались неистово, и Егору на мгновение показалось, что осаждающие одеты в татарские кафтаны, а в руках кривые сабли. Его же дружина была облачена в охранительные кольчуги, а руки их превратились в карающие булатные мечи… Он успевал замечать все, увертываясь сам от пуль и разя врага. Он радовался, что Мошняков сумел отправить Окаемова в собор, якобы руководить его обороной, тем самым спасая его. Сердце Быкова ликовало боем, ликовало от умения своих учеников держать натиск и побеждать. Рослые немцы ничего не могли с ними поделать, их обоюдоострые кинжалы из золингеновскрй стали, с готической вязью по лезвию «Все для Германии» вылетали из рук или терзали их же самих… Неуязвимые русские даже при стрельбе в упор умудрялись каким-то образом увернуться от пуль и бились сразу с несколькими врагами, убивая их голыми руками, единым прикосновением кулаков… Бой шел уже на всех стенах, он все усиливался, кровавая мясорубка войны перемалывала человеческие тела, и души убиенных возлетали над древними крестами, пули отпевали их и отзванивали о камень… Через разбитые. ворота еще хлынул поток орущих врагов и захлебнулся своим криком, нарвавшись на густо установленные в снегу мины и пулеметный шквал.

Егор в упоении боя понял, что это была последняя атака. Стальные кошки уже не гремели, стрельба заметно угасала и только короткие очереди и отдельные снайперские выстрелы добивали залегших егерей в монастырском саду и на кладбище. Бой стих внезапно, и Егор, выглянув из-за стены, увидел горстку врагов, убегающих к лесу. Летом бы они успели уйти, всего-то двести метров отделяло монастырь от спасительного укрытия в чаще, но русский проклинаемый ими снег словно ожил и хватал за ноги белыми вязкими руками, забирал силы, не отпускал из своего колдовского, смертного владения… И еще нечто непостижимое священным ужасом охватывало их души, перед невероятной легкостью победы русских над ними, их умением драться и побеждать… Трепет перед древней духовной крепостью Руси, из коей словно сам Бог помогал защитникам и разил врага карающей десницей… И эти русские страшные дальнобойные пулеметы… целыми роями пули лохматили снег, взбивая мягкую постель и укрывая застрявших в нем егерей навсегда… Ни один не добежал даже до середины пути… Вдруг с колокольни раздался громкий возглас Окаемова на немецком языке: «Немецкие солдаты! У вас один выход — сдаться! Или вы будете уничтожены! Выйти на плац Перед собором, бросить оружие и лечь вниз лицом на снег. Даем три минуты на размышление!»

С кладбища, из-за горящего сарая и даже в воротах из-за стен появились редкие фигуры с поднятыми руками. Егерей осталось в живых всего пятеро, они послушно бросили в кучу автоматы и легли лицом в белую землю, потерявшие спесь и ярость перед нею и ее солдатами…

Битва за монастырь и Белокаменную началась одновременно». Божией волей была дарована возможность Скарабееву взять в свои руки командование и наполнить сердца русские великим праздником первой оглушительной победы над хвалеными ордами вермахта… Враг был как никогда силен: стянул огромное количество техники и вооружения со всей Европы, армады танков и самолетов, вымуштрованных и упоенных непобедимостью солдат, в их штабах все отлажено и опытные стратеги нацелили смертельный удар по столице России. Все было продумано до мелочей, даже эшелоны с гранитными глыбами для памятника немецкому оружию подтянуты, даже парадная форма сшита и запасен шнапс… Но встречный удар, направленный рукою нового Георгия земли русской, сломал хребет змею…

Белой рекой возмездия хлынули на врага свежие армии лыжников в маскхалатах и теплых белых полушубках, белые танки стремительно разметывали немецкие колонны и оставляли за собой неисчислимые белые холмики снега над врагами… Белая река возмездия могучим половодьем, сокрушительным валом накрыла землю и смыла с лица ее нечисть нашествия…

Скарабеев ехал в машине через страшный хаос разгрома, сожженных танков и машин, мертвых орудий и мерзлых захватчиков. Он был спокоен, сосредоточенно вглядываясь в отбитые у врага поля и перелески, и словно винился душою перед ними в том, что позволил доползти проклятому зловонному гаду к самому сердцу русской земли. Он уже видел эту картину в ночь прозрения, когда съел первый сухарик в кабинете Сталина и мчал в снежной коловерти к монастырю, к своему духовному наставнику старцу Илию…

Машина обгоняла-идущие к фронту части, и каким-то неведомым чутьем солдаты угадывали его, с восторгом провожали глазами, силясь запечатлеть образ генерала победы, слава о котором еще с Халхин-Гола, помимо его воли, помимо козней и ненависти внутренних и внешних врагов, помимо ревности Верховного главкома, взошла и засияла ослепительной звездой народной любви…

Скарабеев только что подписал приказ о расстреле шести интендантских полковников в столице, которые в панике убежали со своих постов, а склады частью были разграблены. Он не согласовывал свой приказ со Ставкой, прекрасно сознавая, что расстрел полковников Блюменталя, Розенберга и прочих трусов отныне ставит его фамилию первой в списке Берия на ликвидацию. Но без сомнения пошел на это, чтобы безмерному влиянию тайной полиции пришел конец… Ее угнетающее, удушливое засилье страха отныне будет сметено русским патриотизмом и любовью к своей великой Родине. Солдат переполняла национальная гордость в первой победе над врагом, и Скарабеев знал, что это единое одушевление станет расти изо дня в день и его уже нельзя будет остановить диким сатанистам в малиновых околышах.

А так как на Руси слух всегда распространяется с неимоверной скоростью, то уже вся армия знала о расстреле «забронированных» интендантов, и это подняло доверие к нему солдат и офицеров на еще большую высоту.

Скарабеев вглядывался в простые русские лица воинства, тепло и добротно одетых, хорошо вооруженных и наполненных силой победы, готовых к тяжелой боевой работе, как к любой иной, привычной для русского человека. Женская забота тыла ощущалась во всем; тепло женских рук сохраняли полушубки и ушанки, гимнастерки и валенки, белье и рукавицы; патроны и автоматы были любовно приготовлены для охранения земли родной и чад малых, и самих воинов любимых и жданных, оторванных от сердец для подвига и спасения. За спиной Скарабеева сидели два солдата личной охраны, внимательных и напряженных, наделенных особым, непостижимым для врага даром, два самых лучших ученика Егора Быкова из первого выпуска школы.

Силы тьмы начали охоту на Скарабеева: сплетни, шантаж, доносы и неусыпная слежка. Были предотвращены покушения, и Лебедев настоял, чтобы обеспечить охрану Скарабеева только из своих проверенных людей, рекомендовал держать в глубокой тайне маршруты передвижения и даже подготовил троих двойников на случай операций «на живца», для ликвидации новых попыток покушений. Приспешники Берия пока Лебедева не трогали, с затаенным бешенством приняли факт бесследно исчезнувших своих людей, не сумевших выполнить приказ. Прознав о такой охране Скарабеева, Сталин неожиданно пожелал видеть самого Лебедева и велел направить его на дачу. Разговор был коротким:

- Товарищ Скарабеев рекомендовал вас, и мы решили убедиться в вашем умении воевать с тайными врагами, — Сталин ходил по мягкому ковру и вдруг остановился, пристально глядя в глаза Лебедеву, — я прочел ваше личное дело, и ми приняли решение… я никому не верю и хотел бы, чтобы ви лично и ваши люди контролировали мою охрану и все тщательным образом проверили…

— Ведомство Берия будет против.

— А ми не станем их пугать, товарищ генерал…

— Полковник, товарищ Сталин.

- Я повторяю, ми не станем уведомлять их в нашем решении, товарищ генерал, а уж как ви это будете делать, думайте… Мне нужна полная уверенность в своей безопасности и безопасности людей Генштаба, военачальников. Напишите свои соображения в одном экземпляре, в соседней комнате приготовлена бумага и ручка. Утром я ознакомлюсь. Лаврентий больше вас не станет беспокоить, но будьте осторожны… Его аппарат очень раздут и лезут куда не следует… Это нам стало надоедать… Ви меня поняли?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Выполняйте…

Когда Лебедев вернулся на следующий день в Разведупр, то сразу заметил какой-то переполох среди обычно сдержанных сослуживцев. Его старые друзья вдруг вытягивались и подчеркнуто резво отдавали честь, а когда зашел в свой кабинет, то увидел сидящим за своим рабочим столом молодого подполковника, легко вскочившего и начавшего делать доклад.

- В чем дело? — прервал его Лебедев, — как ты оказался здесь, Петр Васильевич?

— Назначен на вашу должность, товарищ генерал.

— Почему я ничего не знаю?

- Приказ поступил ночью из Ставки… тут был такой переполох, новый заместитель Берии негодовал, почему их не поставили в известность, что вы назначены заместителем Разведупра.

- Значит, без меня меня женили, — хмыкнул Лебедев, и великая благодарность к Скарабееву колыхнула его душу.

Это назначение открывало огромное поле деятельности; нужны новые категории мышления и новые люди. Это назначение на время оберегало его от зоркого прищура Берии и его своры. — Продолжайте работать, — приказал Лебедев, — дела передам позже.

В огромном кабинете, куда хозяином стремительно вошел Лебедев, его ждал еще один сюрприз: на стуле висела новенькая генеральская форма. Тут же раздался звонок по ВЧ. Он поднял трубку и узнал уставший голос Скарабеева:

- Ну как, новый хомут не жмет? Примеряй форму, заказал на глазок, если что, подгонят…

— Спасибо!

- Не стоит благодарности, я на тебя такой воз взвалил, что только успевай поворачиваться. За дело! В два часа ночи жду тебя в Генштабе, надо обговорить совместные действия.

— Есть!

- Да брось ты, Иван Евграфович… примерь форму-то, вдруг что не так. Работай! И… поклон нашему дедушке, жаль, что нет времени встретиться с ним. Может быть, его перевезти поближе, в Москве тоже есть монастыри…

Надо посоветоваться.

Они встретились в кабинете Скарабеева, быстро обсудили дела. Лебедев заметил, что собеседник касается только общих вопросов, избегая конкретности. Отставив крепкий чай, Скарабеев устало потянулся и проговорил:

— Я тебя подброшу домой на своей машине.

- Если это удобно, — Лебедев понял, что основной разговор состоится на ходу.

Когда они вышли на улицу, Скарабеев сощурился в усмешке и сказал:

- Сам же предупреждал, что у стен есть уши… Так вот слушай первое неофициальное задание. Прошлым вечером на восточной окраине Москвы играли в войну ребятишки…

— Ну и что?

- Не торопись… вдруг показалась колонна легковых автомашин, направляющихся в эвакуацию. Их остановил заградительный отряд из ополченцев-рабочих для проверки документов и имущества. Беженцы страшно возмущались, но среди рабочих оказался один крепкий орешек из старой революционной гвардии. У ребятишек хватило ума не высовываться из развалин, но они все видели и слышали, как потрясенные ополченцы громко восклицали: «Да тут полные кастрюли и ведра золота!» На их беду, рядом оказалась проходная какого-то учреждения, и добросовестный старик позвонил прямиком на Лубянку…

— Ну?

- Приехал вооруженный отряд НКВД, всех рабочих разоружили… поставили к стенке и расстреляли, а машины с золотом отпустили в бега…

— Не может быть!

- Может… все может, Иван. Очень тихо разберись с этим и быстро, — колонна еще не дошла к Горькому, дорога неважная… наверняка они остановились на ночевку, они не любят перетруждаться. Организуй встречу. Война, так война! Если удастся перехватить, — золото сдать в фонд обороны, там есть наши люди… Выполняй! Я уже позвонил Солнышкину, и твои ребята в дороге. Транспортный самолет ждет на аэродроме.

- Сволочи… — тихо обронил Лебедев, — рабочих-то за что было стрелять?!

— Чтобы молчали… Поехали!

* * *

Мошняков с десятью бельцами остановили колонну легковушек далеко за городом. Машины были доверху набиты барахлом, разряженные жены и их «бронированные» мужья подняли истеричный визг, но после того, как двое из ехавших схватились за оружие и мгновенно были застрелены, покорно легли на снег и позволили забрать все золото. В ходе стремительной операции Мошняков говорил и подавал команды только по-немецки и брезгливо видел, как двое холеных мужчин оставили на штанах и снегу следы страха, а их бабы словно вымерли. Бельцы тоже отвечали только «Яволь, гут» и необходимый набор слов, отработанный в самолете. Прострелив радиаторы из немецких автоматов, группа Мошнякова рванула на двух машинах через вечерние сумерки, бросив легковые на окраине города, где на шоссе ждала их крытая машина. Документы у них были в порядке по интендантской линии, и скоро моторы самолета взревели, оставляя внизу затемненный былой Нижний Новгород, вотчину удалых ушкуйников… Только в воздухе Мошняков слегка оживился и ободрил бойцов своим любимым непонятным выражением:

— Козёл на ямке!

Это означало, что все прошло нормально… Мошняков задумчиво перебирал горстями золото в тяжелых армейских вещмешках, и лицо его наливалось бледностью; ходили желваки по скулам… Меж его грубых пальцев сыпались кольца и браслеты, серьги и коронки, из некоторых еще торчали корешки зубов, золотые портсигары с монограммами, колье, жемчужные ожерелья. Бриллианты искрами сверкали в тусклом свете его фонаря, и в этих лучах, за этим страшным золотом видел он тысячи ограбленных и убитых в подвалах русских людей, безвинно замученных, истерзанных только для того, чтобы отнять золото, квартиру, приглянувшуюся какому-нибудь сатрапу из страшного ведомства. Вина была многих только в том, что у них случайно заметили золотые коронки, — и этого было достаточно, чтобы убить и маленькими карманными щипчиками, выдрать их у трупа во дворе тюрьмы или в подвале. Мошняков молчал, перебирая руками воина эти драгоценные свидетельства глумления и цинизма… Ему попался медальончик на золотой цепочке, он открыл крышечку и увидел милое лицо юной барышни на маленькой фотографии, и суровое сердце Мошнякова ворохнулось великой печалью к судьбе и жизни девушки, пришедшей в этот мир любить и растить детей, а принявшей страдание и смерть своего любимого человека, ведь наверняка медальон был сорван с его остывшей груди. Где она теперь, эта барышня? В изгнании, влачит ли тут жалкую долю, или ушла душа ее вслед за тем, кому был подарен медальон, ибо Лубянка выкашивала подчистую всех родственников и знакомых по горячим делам «врагов народа». Только какого… народа?

Мошнякова охватила нервная дрожь. Золото в мешках пахло кровью и страданиями, оно возопило тысячами голосов, мольбой к Всевышнему о возмездии к поругателям России. Золото шевелилось, бренчало в тряске самолета, и чудился в этом звуке хряск костей и черепов, вопли казненных, крики младенцев — стоны людские. Но, видимо, сам Бог послал мальчишек играть в развалины, чтобы один из них в страхе рассказал отцу своему, военному, о том, что они видели на окраине Москвы. Умный майор нашел способ доложить своему комдиву, а тот незамедлительно связался со Скарабеевым, которого знал по Монголии.

Случай или провидение, но истинные хозяева этого неслыханного богатства будут продолжать воевать с врагами земли русской, переплавившись в броню танков, в самолеты и пули, коронки обернутся в траки гусениц и станут грызть кости врага… Золотые пули возмездия и спасения… найдут свою цель…

Лебедев встретил группу Мошнякова лично на одной из явочных своих квартир, путь в которую был через подземный ход, проложенный неведомо кем и когда, в какие века на Руси. Он тоже долго перебирал золото, молчал и каменел лицом. Приказал все тщательно описать, но пока не сдавать, — не было у него уверенности, что те ценности, что несут люди для победы в фонд обороны, не уплывут подобным образом колоннами беженцев, надо было все срочно проверить и уж потом влить силу золота в силу войны…

Его опасения подтвердились. Какие-то тайные агенты зарубежных фирм скупали вовсю драгоценности на рынках за пайки хлеба, проникали в приемные пункты, и русское золото конспиративной рекой плыло за границу в банки, оседало в карманах и суповых кастрюлях; пользуясь доверчивостью и патриотическим порывом русских людей, их продолжали грабить. Лебедев создал специальные подразделения, а его люди быстро раскрыли сеть этого чудовищного обмана, получившего колоссальный размах на народной беде. Все сокрытые нити тянулись к ведомству Берии и через него еще невесть куда. Маскируясь гулом Отечественной войны, грязные крысы продолжали разорять Россию и подтачивать ее мощь в смертельной схватке с врагом внешним. И это поганое зверье ничего не признавало и не боялось, кроме силы… Пришлось идти на крайние меры: расстрелять на месте несколько скотов из этой сети, захваченных с поличным. Был использован дерзкий и тонкий прием, бельцы работали под уголовников, и Лубянка осатанела, объявив беспощадную борьбу уголовному элементу, так и не раскрыв, откуда дует опасный сквозняк…

И все же Лебедев вновь почуял усиление особой опеки: свыше ему навязали чужих людей в аппарат управления, пытались вербовать его помощников и шофера, докатились до того, что отравили воду в графине прямо в кабинете, упустив из своего спесивого внимания, что работают с профессионалом и даже воду в графине перед тем, как пить, он проверял на незаметном цветочке, стоявшем на шкафу у окна. Это было особое растение из Африки, листик которого мгновенно синел, если в воде был яд… Лебедев немедленно вызвал следователей, экспертов, было заведено особое дело, а Скарабеев доложил лично Сталину о попытке покушения на генерала разведки. Главнокомандующий вызвал Берию, и о чем они говорили и на каких диалектах, никто не узнал, но через сутки на стол Лебедева легла бумага о том, что один из офицеров был арестован и расстрелян по обвинению в шпионаже в пользу фашистов. Они убрали своего же агента, внедренного в окружение Лебедева и не сумевшего выполнить приказ.

Лаврентий точно не знал, но догадывался, каким образом на стол Главнокомандующего ежедневно ложатся любопытные докладные о нем самом, о каждом человеке охраны и всех делишках его людей, — и недоумевал с телефонной трубкой в руке, услышав спокойный совет Сталина немедленно расстрелять одного из помощников за агентурную связь с немцами. Тут же присылались неопровержимые документы, подтверждающие это. Бешенству карлика не было предела; он допрашивал обвиняемых, участвовал в пытках и лично расстреливал, немедленно и угодливо докладывая Кобе и каясь в потере бдительности. По интонации и металлу в голосе Иосифа он панически осознавал, что Сталин перестает ему доверять, что именно он устроил неведомую пока службу проверки и контроля; вождь и раньше отличался дьявольской подозрительностью, но теперь она имела какую-то мощную платформу, в словах Иосифа он уже слышал откровенную издевку и сатанел от злости, не в силах выудить из старого конспиратора хоть малую ниточку информации о той таинственной силе, которая отнимала его влияние на Главнокомандующего, который все гуще окружал себя русскими генералами, боевыми и стойкими офицерами, генштабистами. Они становились основной опорой Сталина в войне, и сам он, в таком окружении, становился опасно-недоступным для Берии и тех, кто стоял за ним, он переставал быть управляемым, жестко приказывал освободить Конева или Рокоссовского из лагерей, а всех причастных к клевете на них строго наказать… Подобные действия сеяли панику в органах, и уже не было той пьянящей безнаказанности. Все новые боевые офицеры, которых еще не успели расстрелять в тюрьмах, становились на высокие командные посты и вели в бой войска, вели за собой народ и получали высшей наградой признание их таланта, получали ордена и звания. Но никогда уже не простят они его ведомству того страшного времени в застенках и смогут повернуть всю мощь оружия против своих мучителей. Это Берия тоже понимал своим изворотливым умом и решительно действовал. Убирал ненужных свидетелей, по его приказу без суда и следствия расстреливались офицеры, на которых еще не поступил запрос к освобождению, его подручные изобретали новые шумные дела в раскрытии врагов народа, но их вдруг перестали бояться и поддерживать…

* * *

Небольшая группа Егора Быкова проводила секретную операцию. Из агентурных данных, полученных из Берлина, Лебедеву стало известно, что в Твери похоронена родная тетка Гитлера и фюрер поклялся лично посетить ее могилу, помянуть любимую родственницу. Тетка уехала из Австрии еще в начале века в Россию и почила на русском кладбище, приняв православие. Информация подтверждалась тем, что немцы вдруг стали спешно реставрировать кладбищенскую церковь, готовились и наши; нашелся русский поп, конечно же посланный Лебедевым. Быковым был снят домик неподалеку, в нем была развернута рация и составлен тщательно отшлифованный план с тройным дублированием, на случай прибытия высокого племянника из Берлина. Кроме фугаса, успешно заложенного в церкви, отрабатывались еще два запасных варианта.

Все было готово, но стремительное наступление наших войск все изменило, хотя Гитлер ожидался со дня на день… Русская земля не впустила зверя в дом Пресвятой Богородицы…

Егор получил приказ возвращаться на базу в монастырь. В машине, перед самой Москвой, усталость, последних дней сморила его, он уснул. И видится ему… Будто стоит он с близкими друзьями над Ириной. В белом лежит она на больничной каталке и страшно мучается — разродиться не может. Все растеряны: и Окаемов, и Селянинов, и бабушка, и он сам. Тут врывается Мошняков и отчаянно кричит:

- Куда вы смотрите, она же умирает! — Он решительно отстраняет их от каталки и согнутым локтем жестко, по-акушерски верно, давит от груди Ирины по ее вздувшемуся животу.

Егор стоял в ее ногах и вдруг увидел, как из-под белого покрывала прямо в его руки влетела маленькая дочка. Она родилась с русой прядью на голове и вся была обмотана пуповиной, словно связана веревками. Егор размотал эти путы и хлопнул ладонью по попке… Девочка вскрикнула и посмотрела на него совсем осмысленным взрослым взглядом. Она держала головку и даже сидела у него на руке. Сон был стремительным, радостно неожиданным. Егор очнулся, недоуменно озирая дремлющих рядом с ним бельцов и клюющего носом за баранкой шофера. Свет маскировочных фар узкими лезвиями освещал шоссе и первые темные дома столицы. Шофер был пожилой, и Егор не удержался, в смятении проговорил ему:

- Приснится же такое… Жена родила девочку прямо мне в руки.

- Хорошая примета, — отозвался шофер, — знать, будет пополнение, Михеич, и к цыганке не надо ходить. Вот поглядишь…

-Неужто? Вот радость-то, наконец ее спроважу в тыл. Боюсь за нее, война…

- Как увидишь ее, сразу узнаешь, война войной, а дети как мотыльки на свет летят, милое дело… Им жить после победы да радоваться.

Егор с нетерпением ждал встречи с Ириной и, только распахнулись новые ворота монастыря, побежал в дорогую сердцу келью и едва ступил через порог, она почувствовала его и метнулась на шею в плаче, обдав парным духом своим сладким и захлебываясь от счастья; целовала его лицо, руки, терлась щекою о щетину и смеялась воркующе, как горлица над гнездом своим ворковала.

— Егорша… Егорка…

— Да знаю, знаю.

— Что ты знаешь, ничегошеньки ты не знаешь.

— А вот и знаю… родится у нас дочка.

— Почему дочка, а может сын… Ты же сына хочешь?

- Сын у нас есть, Васенька… Теперь девочку хочу, чтобы на тебя была похожа… И родится она с русой прядью волос.

- Это я сама с чубом родилась, всполошив мать. Я считала, где-то в середине августа она появится на свет.

- Ну и слава Богу. Отправлю тебя с Марьей Самсоновной домой, в деревню, весной, там все целительное…

- Избавиться от меня хочешь, да? — обиженно надула губы Ирина, скоро собирая на стол и колебля своим движением пламя свечи.

- Не дуракуй, Ариша… Здесь становится жить все опасней, вон какой штабель мерзлых немцев в лес свезли, может быть еще хуже. Я настаиваю на этом, буду приезжать к вам в гости. Все!

- Ладно уж, весной поедем, Васенька в речке будет купаться, речка прямо у дома и за ней луга без конца и края, и леса.

- Ну вот и договорились. — Егор умылся, вяло поел и, едва успев раздеться, упал на койку и заснул мертвым сном. Последнюю неделю он вообще не спал и почти не ел, все ждал с нетерпением фюрера в гости к тетушке, да не довелось встретиться. Фугас был самым последним вариантом, а первым должен был стрелять в церкви Егор, прорвавшись через охрану. Этот страшный грех он готов был принять и предстать перед судом Господа, но грех стоил жизни главного земного врага — бесноватого фюрера.

Ирина пристально и любовно глядела на него спящего, легким прикосновением гладила его волосы, его могучие плечи, и ей хотелось выскочить на улицу и заорать, завыть от счастья, переполнявшего все ее существо, любовь клекотала в ней птицей, она с трудом сдерживалась и какими-то особыми глазами оглядела себя всю и трепетно трогала свои окрепляющиеся груди, свой живот, в нем зарождалось тайное, давно желанное. Она смирилась с судьбой, когда после второго ранения полевой хирург вынес ей приговор, что никогда не станет она матерью: война надорвала и изуродовала ее женскую природу. Чудом выжила она тогда и чудом великой любви мужа зачала. Она была уверена, что именно Егор исцелил ее от бесплодия, он целовал шрамы на теле, гладил ладонью, от которой проникал внутрь солнечный жар, живое тепло добра и сострадания, огонь великой нежности к ней… Ирине слышалась песнь сверчка в том отогревшемся доме в деревне, виделась алая герань на окне, хрусткий белый снег за нею, и Ирина поняла, что зачала дитя именно тогда, в те волшебные мгновения, слившие их тела в единое целое, растворившие в потолке окна в иные миры, овеявшие бессмертием их души… Домик тот ей стал дорогим и родным, знакомым до мелочей, словно она в нем выросла. В разлуке с Егором она часто вспоминала его, слышала волшебную свирель мудрого запечного стража людского счастья, сверчка малого, отраду несущего песней…


ГЛАВА IV | Княжий остров | ГЛАВА VI