home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА III

Нелегко было попасть троим путникам до места сбора бельцов. По едва ощутимым приметам они поняли что район монастыря и вся область тщательно контролируются. На всех станциях и в поездах патрули неустанно проверяли документы и вещи, за Москвой чудом ушли от облавы и все же прибыли к назначенному сроку.

Мошняков уже организовал секреты и круговую оборону, и трое явившихся не поверили своим глазам, застав на базе не три десятка ожидаемых бельцов, а целое войско своих учеников из краткосрочных выпусков разведшколы, прознавших неведомо как о походе и собравшихся опять вместе. Груди их осеняли ордена, на плечах у многих были офицерские погоны и разительно изменились глаза, они сияли какой-то неудержимой стальной волей, решимостью, исходили из них светлые лучи победы и уверенности в свои силы.

На перекличку построились на большой поляне, белые сами разобрались согласно выпускам по взводам и отделениям. Мошняков помнил поименно всех и начал перекличку с первого выпуска, напряженно играя желваками по скулам, выкрикивая фамилии.

Перекличка продолжалась долго, живые отвечали за себя и павших, а Егор стоял перед поредевшим строем смотря в родные лица бельцов, и сердце обливалось кровью, может быть, еще объявятся, может быть, еще живы и обошла их смерть…. Но в той кипени огня, что прошел с ними вместе, трудно было остаться целым и невредимым. Бельцы шли в самое пекло, смело глядя в глаза смерти, били врага талантливо и дерзко, но противник был коварен и дьявольски жесток, на него работало полмира, и не всегда удавалось без потерь одолеть Черную силу… Он видел в строю двоих безруких, на каждой груди густо тлели нашивки за ранения, некоторые еще с повязками, убежавшие из госпиталей и из дома, по зову оповещения, облитые прощальными слезами родни.

Всех вместе оказалось 777 войнов. Белый полк. Многие бельцы пропали из поля зрения Лебедева, и их не удалось найти.

Лебедев искал своих питомцев по всей стране, помня все о каждом, как о своем сыне. Он был в эти минуты тоже здесь, ясноглазый крепыш. И только он один знал, чего ему стоило вырваться сюда из-под бдительной опеки бериевской охранки, чего стоило собрать с помощью Солнышкина ребят снова.

Он был в старенькой гражданской одежде, но все знали его в лицо, и у генерала не возникало даже крохи сомнения, при его профессиональной бдительности, что кто- то перевербован и способен выдать его врагам. Он видел перед собой новую русскую гвардию, созданную своими руками, и глаза его тоже блестели в печали по убитым, а грудь наполняла великая радость, что долг перед Богом и Отечеством он исполнил и теперь уже окончательно никого и ничего не боялся, готов был с улыбкой принять любую казнь от бесов, зная наперед, что его Засадный полк готов для битвы в решающий час ее перелома…

Он стоял перед строем с Окаемовым, Солнышкиным, Быковым и ощущал на себе доверительные взгляды высшей человеческой любви от этих закаленных в боях, прошедших огонь и воду сынов своих… и братьев по оружию. Он коротка и ясно сказал свою речь.

Потом говорил Окаемов и в конце своего напутствия и слов благодарности неожиданно отступил шаг назад и легонько толкнул Егора в плечо, промолвив:

— Егор Михеевич, скажи слово.

Егор в эти мгновения вспоминал павших учеников и совсем не собирался говорить, для этого нужен был особый настрой, особые слова, особое дыхание. Все вроде бы и так сказано хорошо и сильно, но шаг вперед сделан, и Быков медленно обвел строй взглядом. И он помнил каждого по схваткам, знал привычки и умение в борьбе, он словно прикоснулся в эти секунды к ним руками, задышал одной грудью, забилось сердце в одном ритме со всеми. И он почуял, как непроизвольно, от волнения или по иной, высшей причине, входит в состояние ману, и молитва Стос молнией озарила сознание и вознеслась в небо… И словно оттуда полились слова… Он начал говорить распевно, яростно и громко, словно отвечая на чьи-то глумливые и мерзкие вопросы… и он отвечал этому незримому, циничному врагу, как бы повторяя сначала его вопрос:


За что солдаты проливали кровь?!

Не лгите! Что их гнали, как баранов…

Они все умирали За любовь.

За верность получали свои раны!

За что солдаты проливали кровь?!

На танки шли бесстрашные, как Боги.

Солдаты русские сражались за любовь

К Отчизне и родимому порогу…

Пусть недруги от страха верещат,

Опять пугают силою и злобой,

Солдата русского ничем не застращать!

Он землю любит, любит Мать и Бога…

За что солдаты проливали кровь?!

Захватчики — за барахло и деньги.

А наши воевали за любовь

К жене и ждущим их из боя детям…

За что солдаты проливали кровь?!

За поцелуй и первое свиданье,

За отчий дом и русскую любовь,

За Землю Русскую и Божье Мирозданье!


Накал его голоса был так силен, такую энергию вложил он в свои слова, что полк всколыхнулся, когда он смолк. Егор сделал шаг назад, и начал говорить Мошняков, а Окаемов склонился к Егору и тихо спросил:

— Чьи стихи?

- Сам не знаю, я словно услышал едкий вопрос из будущего и, как умел, ответил на него…

— Значит, твои? Ну, брат… обязательно записывай… А вот и вестник твой прибыл, Егор Михеевич… очень любопытно… глас наш и клятва услышаны…

Егор обернулся и замер. По сухой валежине, упавшей на поляну, расхаживал чудной красоты бело-серебристый голубь, воркуя и надувая перышки на горле. Мошняков закончил говорить и приказал разойтись, но все бельцы тоже взирали на диковинную для леса птицу и заворожено следили за ней.

- Породистый, — уверенно сказал один из них, — видно, у какого-то голубятника улетел.

- Да тут и жилья-то нет поблизости, — засомневался Другой.

Не вспугните, — негромко предостерег Окаемов, — Егор, иди к нему…

- Зачем?! — Недоумевал Быков и тут вспомнил монастырь Спаса и севшего к нему на плечо похожего голубя, покосился на Окаемова и подивился радости на его лице, глаза Ильи сияли.

— Иди-иди, — торопил он.

Егор осторожно направился к валежине. Голубь совершенно не страшился его, что-то ворковал, рассказывал, а когда Быков уже был в двух шагах и протянул руку, вспорхнул и доверчиво сел на нее, шекотно перебирая лапками… Егор легонько погладил оперение и пересадил его к себе на плечо, умиротворенно слушая воркование у самого уха. Эта мирная, гортанная музыка обволакивала сознание дремой, нежностью и такой родниковой чистотой, что Егор так и замер, не поворачиваясь к людям, слыша за спиной какую-то беготню, команды, звяк оружия и множество возбужденных голосов. А когда повернулся, недоуменно застыл… Полк уже стоял построенным в колонну по четыре, в новой экипировке, с вещмешками за спиной, в касках, со скатками шинелей через плечи… только у авангардной казачьей сотни разведки под предводительством Мошнякова были автоматы, на их шароварах алели лампасы, из-под заломленных фуражек клубились лихие чубы. Весь же полк щетинился примкнутыми трехгранными русскими штыками. Лебедев был одет в военную форму, блистала кожей новая портупея, и больше всего поразило Егора, что на его генеральской фуражке и на погонах горели серебряные восьмиконечные звезды…

К Егору подбежал Никола Селянинов с комплектом казачьей формы и возбужденно проговорил:

— Целый час стоишь, переодевайся, выступаем!

— Что случилось, я ничего не пойму. Кто приказал?

- Окаемов, — Никола перекрестился, с удивлением глядя куда-то мимо лица Быкова.

Он проследил взгляд Николы и близко увидел глаза присмиревшего голубя. И только теперь осознал, что птица так смотреть не может, это было что-то иное, в этих маленьких глазах сияло Небо и вмещался целый мир…

Егор словно поймал мысль Голубя Белого: «Снаряжайся, время… пришло…» — и он вспорхнул, пролетев над застывшей колонной, указывая путь…

Белый полк шел скорым маршем через леса и луга за трепещущим в небе белым сиянием. Бельцы не чуяли устали, шли день и ночь, видели голубя над авангардом даже во тьме, слышали зов его крыльев… Они переходили железные дороги, поля, миновали леса, шли по шоссе, не боясь никого, и их словно не видели: никто не обращал внимания на воинскую колонну… а может, уже привыкли за войну…

Голубь вел как по ниточке к Днепру… Только встречные простые русские люди видели их и робко интересовались, почему у бойцов на касках звезды русские, восьмиконечные, и форма иная, парадно-белая, льняная. На что Мошняков непреклонно и гордо отвечал:

— Мы особая часть Русской Армии!

— А-а… Да хранит вас Господь!

И вот после переправы открылся разрушенный в боях монастырь. Его разбили ещё больше, видимо, при нашем наступлении, и теперь уже немцы пытались сдержать русскую победу за его стенами, но все для них обернулось прахом. Эти стены не спасали врага… Густая трава и молодой подрост деревьев поднялся из развалин. Грустно и пусто было у разбитой крепости духа, у порушенных стен, у поруганной святыни. В церкви захватчики ободрали все, что смогли, сожгли все, что горело, вырубили сад и деревья, увезли чернозем. Голубь вспорхнул на чудом сохранившуюся колокольню и заворковал там мелодично и гулко, как божественный колокольный благовест…

И вдруг раздался пронзительный свист, и все вскинули головы. Откуда-то из необозримого голубого поднебесья стремительно падала точка, все увеличиваясь в размерах, и Егор радостно возвестил:

— Со-око-ол! Поклон от Серафима принес!

Сапсан сделал молниеносный вираж, распахнул крылья и, гортанно всклекотав, мирно сел рядом с голубем на перила колокольни. Полк облегченно вздохнул. Наперебой послышались голоса:

— А я уж думал, пропал голубь… Ты глянь, рядышком сидят… Никак друзья? Вот диво-то. Как братья белые… Один — воин, второй — инок…

Окаемов печально глядел на закопченные фрески остатков стен Христорождественс кой церкви и широко крестился читая молитвы. Полк составил в пирамиды винтовки во дворе монастыря и заполнил церковь с сорванной кровлей. Мужские голоса стройно и привычно вели службу… И вдруг резанул голос Мошнякова:

— К оружию! Нас окружают!

Егор выглянул в проем стены и увидел, как от дороги, от того места, где они нарвались на немецкую засаду в начале войны, густой цепью идут по полю все же настигшие их преследователи… теперь наши… но той же рукой направляемые на братоубийство. Цепи шли со всех сторон, замкнув кольцо, истошно лаяли овчарки, и были видны крытые грузовики с антеннами радиостанций и ряд черных машин особых командиров, таких же точно легковых, что ржавели меж пней в саду, сожженных в бою сорок первого года…

- Отставить! — звучно крикнул Окаемов, увидев, как метнулся полк к оружию, — отставить! Мы больше не станем убивать обманутых русских людей!

— Пора уходить, — забеспокоился Егор.

— Как только закончим молитву…

И полк опять тихо запел за Окаемовым. Кольцо сжималось. Уже ясно были видны лица и оружие, студил кровь хриплый лай овчарок, рвущихся с поводков, две черные легковые боязливо ползли вслед за наступающими.

— Поле-то разминировали, а зря, — жестко промолвил Никола.

И словно сглазил! Под обеими машинами одновременно взметнулись факелы огня и рванули противотанковые фугасы, разнеся их в клочья. Цепи разом залегли.

- Там же фронтовики! — со вздохом проговорил Мошняков, Сразу сообразили, что мины. Неужто бой со своими?

- Я ничего не пойму, они давно идут по минам, и те пока не взрываются… Минное поле словно стало управляемым, — недоумевал вслух Егор.

Из оставшихся на дороге легковых и радиостанции рявкнул динамик, приказывая идти в атаку… Цепи нехотя поднялись и только делали шаг вперед, как начали срабатывать противопехотные мины… они рвались, словно елочные хлопушки, впереди идущих, без осколков, отбрасывая бойцов и пугая комьями земли, но не калеча и не убивая… А приказ от дороги истерично гнал вперед — на мины, на смерть…

— Боже мой… как стадо послушных баранов, — простонал Окаемов, окончив молитву, — все, теперь уходим… иначе они начнут гибнуть сотнями, а это русские… — он повернулся к полку и приказал: «Отомкнуть штыки! В колонну по два бегом в подвал!»

Егор спустился первым и зажег фонарик, подвесив его на пуговицу кителя. Просунул руку в заветную памятную нишу, с замиранием сердца боясь не найти желанную цепь, и с радостью нащупал холодное кольцо. Дернул его!

Глухая каменная стена бесшумно расступилась, и колонна бельцов потекла, как река, в потаенные недра мимо него. Когда в свете фонаря промелькнули последние, Егор повернул рычаг, и стена мягко сомкнулась. Полк уже стоял в две шеренги по одну сторону сухого туннеля, фонарь Егора выхватывал из темноты родные лица учеников, отвилки и кельи по свободной стене, и когда он достиг начала строя, фонарь вдруг осветил фигуру Арины со вскинутыми руками, благословляющей их явление.

Егор шел к ней, даже не шел, а летел, неимоверная жажда пекла его душу, хотелось припасть к ее образу, как к святому ключу, увериться, что это не сон, и он опять встретил через столько военных лет свою спасительницу… И услышал голос ее — чистый, благостный, напевный: — Вои мои белые, как я вас ждала, как печалилась о вас… Вот здесь большая зала, сложите оружие… я вам припасла иное… Возьмете его каждый перед началом Пути… Идемте в трапезную отобедать, и поговорить время пришло…

Егор впереди полка вошел в указанный отвилок, прислонил к стене оружие. Бельцы влились следом, груда оружия росла…

Арина ждала их у чеканных медных врат и ввела в сияющий свечами храм Спаса…

Бельцы, впервые попавшие сюда, замерли в восторге, вознося взоры к Лику Спасителя, к множеству ликов святых по стенам огромного и величественного собора, лепо украшенного. Осиянная лучами, Арина стояла у алтаря, в запретном месте для обычной женщины, улыбалась радостно и приветливо, с любовью к каждому белому воину.

Белый полк стройно пел: «Отче наш, иже еси на небесех!» Сияли серебром на новеньких погонах восьмиконечные русские звезды, всхрустывали портупеи, огнем светлой памяти жгли сердца выкованные из моленного железа и освященные Илием кресты на груди каждого… «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» Семьсот семьдесят семь душ слились в единый победный молебный глас в милостивом прошении — «Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго».

После молитвы Арина повела в трапезную, и всем хватило места за длинными столами, наполненными яствами и уставленными древними кубками с медами целительными. Свободных мест осталось еще столько же, и Арина, приглашая отведать угощения, сказала, что после вечерни будет много дивных гостей, и они все вместе порадуются победе России и помянут павших в минувшей лютой войне… Когда закончился простой и сытный обед, бельцам предложили отдохнуть после дороги, и каждого определили в отдельную келью. В них горели лампады под иконами Спаса и три свечи на столе в необычных подсвечниках в форме падающего в атаке сокола… Горящие свечи создавали образ пламенного трезубца, былого ратного символа Руси…

В миг, когда покой и мир воцарились в каждой душе, качнулась земля и доплыл неведомо как с поверхности жуткий вой и грохот, от дьявольского смерча земля сотрясалась…

Егор явственно слышал бомбежку монастыря над головой, с содроганием, словно видел падающие в пике краснозвездные самолеты и летящие от них сотни бомб; били по развалинам «катюши» и тяжелые орудия… и русская сталь кромсала русский колокол на чудом стоящей колокольне… он гудел, призывая образумиться, остановиться, пока не поздно… опомниться. Но огненный смерч бушевал еще пуще… У дороги возле черных легковых машин стояли какие-то военные в кожаных плащах, жадно смотрели в бинокли на разрушение монастыря, радостно вскрикивая и пьяно лобзаясь…

Высоко в зените трепетал крыльями одинокий Белый Голубь и зрел оттуда на нашествие Тьмы… Веселые командиры в черных регланах ему разительно напоминали самодовольных немецких офицеров в монастырском саду, они были в тех же плащах, с такими же черными сердцами, они так же бесновались и радовались победе своей, пока русские штыки не вспороли их плоть и не выпустили зловонный дух… Белый Голубь парил выше самолетов, выше тьмы и знал: как бы она ни тешилась разрушением и ни упивалась властью демоническою своею — рассвет грядет и яростное солнце очистит от нее Землю Русскую…

Кельи шатались, распахивались и захлопывались двери, вздрагивали свечи и тремя языками пламени, слитыми в один, падал русский сокол на врага, и не было, и не будет ему спасения в грядущей битве…

И вот сотрясение земли прекратилось. Танки прогрохотали через разбитый в щебень монастырь, растерзали гусеницами яблоневые пни, по приказу пытались свалить в упор колокольню тяжелыми бронебойными болванками из пушек, но многометровой толщины кирпичная кладка оказалась крепче немецкой брони… Колокольня качалась от ударов, язык колокола бился, и печальный стон плыл над окутанной тьмой землею…

Враги пировали победу… Каждому бойцу дали вволю водки и сказали, что это только учение прошло, а когда наступят настоящие бои с пережитками прошлого, его «темным» наследием, водки они получат еще больше за исполнение любого приказа облаченных в чертову кожу командиров…

Голубь Белый тихо опустился на устоявшую колокольню. В ней зияли рваные раны, кровоточащие красной крошкой кирпича, русские стальные болванки застряли рядом с немецкими и наполеоновскими ядрами… посланные одной рукой…

Колокол еще покачивался и весь дрожал, словно тяжело раненный человек, испуская тяжелый стон боли своей… И стон этот плыл над землей во мгле, по всей Руси, объятой тьмою, и доходил к душам людским, и колыхал их и будил… проник он сквозь землю к стоящим на вечернем молебне бельцам, и вздрогнули они, неясной тоской томимы, и вот свершилось…

…Вдруг колыхнулись свечи… и к бельцам со всех икон сошли святые старцы… вокруг столов усаживаться стали, в своих светящихся венцах… Шла трапеза веков! Вечерни тайной пение, в сиянии Господней чистоты, и каждый вмиг постиг явление святых, что призван к исповеди и наставлению… Во трапезной сияние одежд, и глаз сияние, и мудрых гласов ропот… Руси Великой колокольный рокот, ее бескрайних богоносных веж… А Сергий же с печалию сказал: «Доколь в России фарисеям править?! Поведайте же: по какому праву затмили люду русскому глаза? Как воцарили ложью сатаны? Кто ересью сгубил молитвы глас… Иль не осталось русских среди вас? Иль вы не зрите дьявольской войны? Ответствуйте, пошто без боя крепость сдаете в поругание врагам? Мать-Родина для вас не дорога? Иль ваши души обратились в кремень? Ведь Бог грядет, Его явленье скоро… И что? Стяжатели опять Его распнут, в болтливом фарисействе проклянут, друг друга истребя кровавым спором?.. Ответствуйте, ну что же вы творите? Несете ли слова добра и мира? В миг Страшного Суда, покаянного, мига… Что в оправданье вы проговорите?»

Промолена земля России и чиста, по ней святые старцы ратью встали… до неба, светлыми, горящими крестами, в страданиях распятого Христа…

Полк каялся за всех… просил за всех прощенья, и каждый чуял на главе святую длань, и каждый видел, как встает по всей России рать, полчится против зла, грехов во искупленье…


И причастилися, готовые к Пути…

И приложилися к Кресту Честному смело,

И утвердилися, что Голубь Белый —

К победе будет их стремительно вести…


* * *

Наутро полк облачился в рабочую одежду, каждый выбрал себе инструмент в особой зале, и Лебедев вывел их на свет Божий…Над руинами ярко горело солнце… успокоенный, враг угнал войска для других разрушительных дел.

Арина взошла на высоту по стертым за века ступеням, взялась руками за обрывок отсеченной осколками бечевы, привязанной к тяжелому языку колокола, и стала медленно его раскачивать.

Словно помогая ей, бельцы тоже раскачивались, сначала тихо перебирая ногами, потом все сильнее ударяя ими в землю и набирая силы из нее, окружая кольцом обережным Христорождественскую церковь… уже единым монолитом чеканя шаг, взметая над головою сжатые топоры, ломы, лопаты, пилы, молоты, кирки… И вот ахнул звон! И могучий гул потек над Русью, и в такт ему громом пророкотала поступь полка сокрытая, но тем и страшная врагу, — сила единого шага.

Набат гудел… Звал… Пел жизнеутверждающе… Уверенно… Вопль израненного колокола пронзал пространство, и скоро работающие бельцы заметили, как с окрестных деревень пошли на зов изможденные войной люди…

Арина видела с высоты, как они выползают из погребов, из землянок рядом со сгоревшими домами… шли старики и вдовы, худосочные дети, калеки на костылях, ползли безногие… безрукие шли помогать… Повозки везли лес, а вместо лошадей запряглись бабы и старухи… несли кирпич, разбирая печные трубы отчих домов, известь, песок, несли драгоценные куриные яйца для раствора, отводя от них голодные взоры…

Бельцы и явившиеся помощники работали неустанно, разбирали завалы, владеющие топором тесали балки, жестянщики правили на броне сгоревшего танка покореженную жесть и подавали ее на возводимые стропила, каменщики закладывали кирпичами проломы, старухи выносили в подолах мусор, женщины нагружали лопатами тачки, и бельцы катили их чередою за пределы обители…

Егор работал вместе со всеми в гуще людской, отесывая бревно, и вдруг услышал рядом ласковый голос:

— Радость моя, пособи перекатить бревнышко…

Егор обернулся и увидел согбенного старца с древним самокованным топориком в руках, ошкурившего лесину с одной стороны. Быков перевернул тяжелую лесину, и монах затюкал топориком, ровно ведя стружку. Работали безотдыхно до самого заката солнца, а как только оно коснулось краешком горизонта, деды и старухи принесли с возов спасенные в войне драгоценные домашние иконы и повесили на стены… Зажглись свечи… Шатаясь от усталости, поддерживая друг друга, народ заполнил возрожденную Христорождественскую церковь…

Утаенный в лесах от гонений властей белобородый сельский священник, облаченный по всему чину в дореволюционные, ставшие ветхими одежды, начал службу… Вдовий хор с высокими плачными голосами так воспевал за ним, такое страдание полилось из неутешных душ, такая невыносимая печаль, что слезы покаянные разом хлынули из глаз… молитвенные слезы… святые и чистые.

Огни многих свечей колыхались в людских руках и гулом сердец своих, и думами, и душами сливались в единогласную молитву. Плотно стояли одним Родом Православным русские, украинцы, белорусы… одной крепью — верой, надеждою на мир в свободной любви к Богу…

А народ все шел и шел к церкви, тропами древними, потаенными, заросшими, из дальних весей и мест глухих… люди шли через минные поля, и взрыватели не срабатывали под их легкими шагами, раздвигали руками колючую проволоку, окружавшую монастырь, шли сквозь кромешную тьму ночи на сияющий маяк на самом верху колокольни — Голубь Белый…

К исходу ночи все пространство округ монастыря горело таким множеством свечей в людских руках, что расступилась мгла и мерцающие огни живые слились со звездами у горизонтов и свет этот осиял души, проникая сквозь плоть… И вознес их, отворив Небесное Отечество… И народ Огнем Божественного Духа раскалился и слезьми покаяния очистился…

Выстроенный рядом с Христорождественской церковью полк мощно пел молитвы, вторя службе, и женские голоса вплетались и возносились… и возносили…

Великая Всенощная… Великой Руси… Испита Чаша Страданий… отпеты и помянуты все убиенные и умученные в каторгах, прочитаны молитвы всем живым во здравие, пролиты слезы печали и слезы восторга от бессмертия русского духа… А только занялась заря и свет небесный дозволил трудиться — стены монастыря стали расти на глазах… Тысячи и тысячи рук подавали принесенные в тяжких заплечных ношах кирпичи и укладывали их в твердынь Веры… Множество людей работали в саду, выкорчевывая старые пни и принося землю, вместо похищенной врагом, ровными рядами размечая молодой сад… Зловонный танк со ржавой свастикой опутали веревками, дружно впряглись и спихнули его с холма в овраг, вымели двор, побелили новые стены и ахнули, радостно любуясь на паче снега убеленную — Русскую Крепость… Неодолимую! И пока народ прибирался и готовился к проводам воинов в путь дальний…

Тропою потаенною Белый полк уходил под землю в храм Спаса на благословение перед дорогой… ибо новая гроза собиралась у границ Руси, глубокий мрак полчился на нее, истомленную и израненную…

А по светлым ее равнинам, по лесам и долам еще курганились свежие братские могилы от минувшей войны, обросшие сизыми колокольчиками… Усопшие полки и дивизии — армии русских солдат внимали мелодии перезвонов жизни… Скорбно отпевали слетавшиеся со всей России соловьи их погубленные до срока души, и павшие угадывали в хорах соловьиных своих родных певунов сладкоголосых: вологодских и курских, вятских и рязанских, воронежских и донских, кубанских и сибирских, поклон принесших от разродимой сторонушки и крупицы земли из отчих краев… И столько их было, что крохи земли, принесенные со всей России, возрастали в курганы — могилы ратные… Ночи напролет пели, стенали хоры плачем неутешным, страданием великим, славою вечною и памятью незабвенной…

И Голубь Белый облетал все холмы и курганы, осыпая семена на них, и возрастали райские цветы красы чудной… и пчелы роями. опускались на эти цветы и брали нектар любомельный и несли людям для поминальной кутьи из зерен хлебных.

И березоньки, и дубравы шептали листочками молитвы святые над павшими и качались в печали, и роняли слезы хрустальные сока на глазницы мертвых… и прозревали убиенные в радости — Русь живет…

* * *

Егор задремал в своей келье, и вдруг почувствовал, что кто-то вошел… но не страхом окатило сердце, а душевным восторгом. Стены озарились…

Опираясь на копье с сияющим тонким древком, явился мощный древний воин в горящем шлеме. Пурпурный плащ его был заколот на плече золотой пряжкой-соколом, мускулистые голени оплетены ремнями сандалий. На поясе короткий меч с грызущимися львами по эфесу… нагрудная броня сияла златом и драгоценными камнями…

Воин испытующе, по-отечески строго взирал на Егора, но и великая любовь истекала из очей его.

— Святой Георгий! — угадал и воскликнул Быков.

— Прими мя и выслушай…

— Я внимаю…

- Ты воин моей дружины, я дам тебе копье невладанное… когда придет час — порази змея! Но помни, сила твоя утроилась… и без меры стала, — он величественно прикоснулся к копью другой рукою, и оно раздвоилось вдоль по всей длине в молниевых искрах и треске… он подал его…

Егор принял и ощутил копье, как живой огонь… оно билось в руке, сияло и переливалось радугой, а раскаленный до синевы наконечник пульсировал до ослепления… Егор удивленно промолвил:

- Какое оно легкое, как перышко… играет в руке… да как же буду с ним ходить? Можно ли выпустите из рук?

- Сие луч небесного пламени… Ощутишь его, коль призовешь для брани великой мыслию своею… Оно будет в тебе…

И огненное копье в руке Егора исчезло… И он почуял огненность в себе самом и встал перед святым Георгием.

Два Николы толковали в келье Селянинова… Чудотворный старец, возлюбленный народом, родной для каждого русского сердца, добрый избавитель от бед. Говорили они о земле и урожаях, о рыбных промыслах на Двине и Сухоне, в Беломорье. О татях поганых и войнах погибельных, о просторах северных, обжитых многими монастырями издревле…

Два Ильи пребывали в строгой беседе в келье Окаемова. Илья пророк зорко глядел в будущее и рек слова совета для воскрешения Руси, расцвета Державности ее…

С Лебедевым сам святой Александр Невский пребывал и благословил его войско и наставление дал для Пути и знамения особых битв предрек… В каждой келье всех белых воинов наставляли старцы, в беседе кроткой и сокровенной, бегу времени неподвластные…

Егор почувствовал, что кто-то тормошит его за плечо, и он резко поднялся… в блеклом озарении догорающих свечей угадал смятенное лицо Николая. Он возбужденно и сбивчиво что-то говорил, твердя:

— Никола, Никола Угодник ко мне приходил… так явственно видел его лик, а глаза добрющие и… светятся, светятся ласкою… Чудо чудное…

— А ко мне Георгий… в доспехах, с копьем ожигным… я-то думал: почему на русских иконах у Святого Георгия писали такое тонюсенькое древко копья, как волосиночка… А ведь теперь я убежден, что иконописцы знали… знали, что в руке у Святого Георгия луч Света Божественного поражает зверя…

— Пошли к Окаемову, расскажем… мне все равно теперь не уснуть, пошли же, — подскочил Николай.

— Ну, пошли, может, не спит…

Егор осторожно постучал в дверь кельи Окаемова. Илья Иванович стоял перед свечами, обернулся и пригласил войти. Вслед за поздними гостями вошел Лебедев, его лицо было тоже озарено высокой радостью, и он заговорил возбужденно от порога:

— Какой Тибет, Илья, какой Тибет?! Дай Бог здоровья и жизни, чтобы на Руси открыть тайны. Все! отменяю экспедицию… Нам будет сказано, что искать…

- Кем?

— Не знаю… пока не знаю…

— Я и сам тебя хотел просить об этом, — неожиданно ответил Окаемов.

— Ка-ак?! А я думал, спорить начнешь, доказывать…

— После праздника Всех Святых в храме Спаса ко мне пришло озарение… да и материалы наши, и доклад говорят о том же… Нечего нам искать на чужбине… Я раскрыл тайну устремления Гитлера в так называемый Черный Тибет…

— И почему он угрохал два миллиарда марок в самый разгар войны, когда промышленность рейха уже задыхалась?

— Он рвался за черными знаниями, и сатанинское золото все было брошено на это. Он рвался за знанием Зла. Он уже владел многим: слуги тьмы управляли и вели его. Ему готовили дьявольский трон на земле, но недоставало последних знаний — за ними он и шел в черный Тибет…

— А был ли Белый? — усмехнулся Лебедев.

— Я о том и говорю… Святое старчество наше — «Ангелы Земли Русской» — вот Белый Мир, основа вселенского спасения. Наши старцы — в них все было: они обладали первознаниями. Им не нужно было уходить из своей земли — к ним приходили…

- Почему же землю, пропитанную молитвами, захватило мракобесие? — перебил Лебедев.

- Все силы зла готовили войны, чтобы пал Белый Мир Руси. Террор двадцатых и тридцатых годов, спровоцированный голод в Поволжье, на Кубани, на Украине и по всей России, уничтожение оплота Державы — казачества, крестьянина-хозяина, гражданская и эта война, все революции направлены только на одно — искоренить понятие Святая Русь… Чтобы рухнула в пучину и хаос Россия… Гитлер рвался за тем, чтобы полностью восторжествовало зло, исполняя волю своих кукловодов… но преградой им стали Белые реки народной любви к Отечеству, народного подвига, народной православной веры… Это все составляет Святость… Беловодье — это вся Россия… И Бог нас уже Выведет от одного старца к другому, к третьему, привел сюда… чтобы мы прозрели и постигли эту Святость, — Окаемов стремительно ходил по келье.

- Враги наши очень хорошо изучили православие и еще в прошлом веке начали с бешеной энергией готовить войны против Христа, — раздумчиво сказал Лебедев. — Они тонко совершают тайную доктрину подмен… из правильного вершат неправильное. И нам следует решить главный вопрос: Государство и Церковь… Не во врагах копаться и пугать их почем зря, а хорошо знать свою историю и ее тяжкие уроки… Знать свои грехи в ней… — Лебедев обвел взглядом всех присутствующих и жестко добавил: — И хватит валить все на врага… Не он отнял у нас Россию — сами отдали из-за лени, свар, зависти, нерешительности и разобщенности… Это наша беда!

- Ты прав, — печально промолвил Окаемов, — доктрина подмен очевидна во всем: в духе, религии, быте, мировоззрении; вместо православной веры — воинствующий атеизм, возведенный в особую глумливую веру, вместо икон — вожди падшие. Не братья и сестры во Христе, а народные массы. Гнев Божий подменили страхом земной кары, НКВД… Вместо обретения Бога — богоборчество. Ведут не в храмы, а на стадионы, не к старцам ведут, а в подземный склеп-пирамиду, к языческому идолу. Это даже не язычество… Бесовщина…

— Но Держава стоит! Непостижимая и непобедимая для бесов… — Опять заговорил Лебедев. — Стоит и стоять будет вечно, что бы они ни вытворяли, как бы ни изгалялись… Но они внесли такое растление в души людские, и это заразно: растление одного совращает многих — деньгами, властью, ложью, воровством… У Бога надо просить крепости веры: «Утверди мя в вере Твоей…» Через крепость веры придет знание истинных ценностей. Небесный свет озаряет…

— Да, прав был святитель Илий, не знание дает веру, а вера знание. — Окаемов убрал нагар с фитиля лампады, и она засияла ярче. — Русская жизнь исходила от православия и восходила к нему… Настало время показать людям истинный русский мир, поставить святых на святое место… Сила истины выявит подмены, и все чуждое уйдет к лукавому.

— Мы вот силимся убедить друг друга в одном и том же, говорим все правильно, а люди живут наизворот, — обратился Лебедев к Илье.

Окаемов продолжал расхаживать по келье, и этот добрый спор был ему интересен, мысли сами приходили и слагались в слова:

— Но каждая душа, даже падшая, стремится к спасению. Народу нужны праведники, которые отмолят все наши грехи — это удивительнейшая особенность русской нации: жажда праведника. Это народное верование… Человек знает, что он грешен, что он слаб… кается и опять грешит в суете жизни, поэтому-то он должен знать, что есть праведники, которые правильно живут, живут праведно… Желание праведности было во все века, как целительство душевное. И праведно жить хочет каждый человек… Каждый… Только личностный подвиг веры может привести к благодати. Спастись — значит не попасть во власть демонов…

И тут заговорил Быков.

— Мы ищем новый путь борьбы, — тихо начал Егор. — Я вам расскажу одну историю из моей юности. Учился я в разведшколе у Кацумато в Харбине и достиг таких успехов, что японец доверил мне свою легковую машину съездить домой в Семиречье… С раннего детства я был страстный охотник, и тут не упустил случая махнуть в Монголию, где раньше охотился с отцом… Со мной был Аскер, русская гончая. Отец купил кобеля у одного дворянина, прибывшего в эмиграцию с целой псарней породистых собак с необычными кличками… Аскер по-испански — боец.

И вот качу я уже по Монголии узкой долиной, кожаный верх машины откинут, ветерок свежий, красота… Аскер рядом, ружье, патронов вдоволь… осталось верст десять до гусиных озер, уже видны табуны птиц, падающих туда… И тут я заметил, как один склон долины как-то разом потемнел… какая-то черная клубящаяся грязь залила едва проклюнувшуюся весеннюю зелень… катились шары вниз по склону… словно «перекати-поле»… но скользкие и взблескивающие… Я оглянулся — то же было сзади. И тут они хлынули на дорогу… я увидел, что это змеи…

Их было не счесть! Они поглотили все пространство, ползли друг через друга, слоями, шевелящимися волнами… Я едва успел закрыть верх машины и стекла, как услышал омерзительный шорох, и скользкая масса живым курганом проглотила ее… змеи спадали с лобовых стекол и опять затмевали свет. Меня охватил ужас… я пробовал ехать, но змеи наматывались на колеса, набивались меж спиц… в то время колеса были с толстыми спицами… накручивались, как глина, и машина забуксовала в них… Они не останавливались, для них не было препятствия, они ползли — и только слышен был могильный шорох гадов…

И тут взбесилась собака. Она стала рваться из машины, вдруг схватила меня клыками за плечо… Аскер был мой друг, и я не ожидал такого… Он стал рвать кожу сидений и умудрился открыть дверцу… выпрыгнул и стал грызть это месиво, кусать, лаять, сам взвизгивая от укусов… Я звал его: «Аскер, назад! Аскер, ко мне!» Даже, откатив болотные кожаные сапоги-сагиры, выскочил, чтобы поймать пса и затащить в машину… глаза его налились кровью, он грыз уже шины, железо бампера и вдруг бросился на меня… Мой боевой друг на этих гадах помешался.

Он вступил с ними в борьбу их же методом… Я уже сидел в машине и видел всю тщету этой битвы… поднял ружье и застрелил его, потому что он стал уже не другом… стал пленником их… потому что вступать с ними в борьбу так нельзя. Я убил его, зная, что все кончено… он стал просто грызущим псом… не другом, не соратником… Он напитался их ядом… Я понял, что этот поток гадов нужно просто пережить… Пережить! Не отсиживаться, не бояться, а действовать разумно… Скоро долина стала чистой и светлой, я выковырял палкой из колес дохлых змей и продолжил свой путь…

— К чему ты это все рассказал? — недоуменно спросил Никола.

— А к тому, что видел взбесившихся русских аскеров, которые начинают бросаться в борьбу, но эта борьбы становится поражением. Они входят во вкус… напитываются ядом врага… они становятся такими же и даже страшнее, кидаясь уже на своих… ведя за собой толпы: слепые ведут слепых — и гибнут… Никто не хочет думать: как надо бороться? Нет же! Ни стратегии, ни тактики… Никто не хочет ничего делать… только орать и красоваться вождем впереди… болтуны и бездельники…

— После этого ты вернулся домой или поехал на озера? — зачем-то спросил улыбающийся Лебедев.

— Конечно же на охоту! И там нашел разгадку приключению… Все оказалось просто… вскоре увидел я горящую степь от горизонта до горизонта; дым стлался над землею, кострами вспыхивали островки сухих бурьянов — пристанище змей, горела старая полегшая трава… а за палом цепью шли с факелами монголы-скотоводы… добивая палками не успевших удрать обожженных змей… Так уж они им надоели, заползая в юрты, кусая скот и детей, что на это сражение они созвали людей со всей степи… И победили! От них я узнал, что змеиный поток направлен на юг, в жаркие пустыни, где нет им корма и нет оттуда возврата… сначала гады пожрут своих детей, а потом издохнут сами на раскаленных камнях… И командовал этой битвой безграмотный старик-пастух… Все промыслив, назначив срок и час, расставив людей и подав знак — зажечь степь под брюхами расплодившихся гадов…

* * *

До слуха собравшихся доплыл сквозь землю удар колокола ХристорождественскоЙ церкви, призывающий к заутрене.

Распахнулись двери 777 келий, и бельцы, укрепленные ночным бдением, потоком светлым хлынули в храм Спаса… прикладываясь к иконам…

Святители вернулись через иконы в Горний мир. Путем великим для каждого верующего в сущем дольнем мире, оставив образ свой всевидящий, мудрый и рачительный на темных досках и фресках…

А перед самой заутреней бельцы окружили Окаемова и Лебедева. Один из них выступил вперед, решительно заговорил:

- После того, что мы видели, после того, что мы передумали, что получили в назидание от всех святых, — положил ладонь на сердце и поклонился всем рано поседевшей в смертных боях головой, сверкнул ясным взором и с улыбкой продолжил: — После всего — негоже нам от своей земли уходить! Негоже поклоняться чужим святыням, за нашей спиной поболе есть!..

- Мы вам только об этом хотели сказать, — ответил им Лебедев, — и мы рады, что вы в поиске новом… вы прошли одним путем борьбы с врагами, здесь же обрели новое знание и сами ведаете цель…

- Вой мои милые, обратитесь к молитве, — доплыл мягкий голос Арины от алтаря, и полк воспел заутреню…

А после окончания ее Арина вскинула благословляющие руки, заговорила в назидание:

- Ваш путь в Святую Русь… Много духовных камней возложено в это здание подвижниками, но настало время истины, и вы избраны, избраны давно… когда были явлены сюда и привел всех Дух Святой. Знать, вам идти в Святую Русь… И этот путь станет для вас чудным… Не удивляйтесь ничему, потому что время сомкнётся для вас… как сомкнулось в войну и явились сюда на благословение небесные воины, чтобы помочь оборонить Русь… Вас в этот путь поведут все Святители, просиявшие на нашей Земле, все старцы… и поведут вас по разным дорогам, но единым Путем по Святой Руси и откроют вам все сокровенное в ней.

Каждому свое откроется, и принесете вы знания в нужный час, кои помогут созиданию Русской Державы, как чертежи строительства ея Храма… И у каждого будет свое дело и талант, и вернетесь вы тогда, когда вернутся на землю души убиенных лучших русских людей и воплотятся… и родятся моленные дети на нашей земле, с колыбели знающие Бога, мудрые девы и смелые вой, таланты необычайные, строители новой Руси… и бесы, яко псы смрадные, набросятся, дабы растерзать их, чуя погибель свою… и вы спасете моленных чад силою своею принесенною… И увидите новую возрожденную Русь… Путь ваш нелегок и опасен… он весь проляжет в борьбе с искушениями, вы будете биться с ними за жизнь грядущую и не все вернетесь… страшная сила злая напустится на вас, вой мои славные, богатыри русские — не отчаивайтесь… победа будет за вами… Вам откроется то, что спрятано врагами от русского народа, что хранится ими в тайне и не допускается, не дается бесами детям вашим для познания и укрепления духа, а дается всем для растления и погибели…

И младенцев, и отроков, и взрослых — уводят от понятия Святой Руси, глумятся над памятью о прошлом великого народа. Все нечистые силы боятся этого понятия — Святая Русь… а вы должны вернуть его, и тогда воинство Света станет царить на земле, в бескрайнем монастыре, коий есть Лазоревый остров — Россия…

Помните слова апостола Павла: «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных».

— Но как это сделать? — вырвалось у Окаемова. — Мы ищем, как победить, как очистить землю от врагов?

— Вам откроется… Как очистить — явится, когда познаете, в чем суть Святости Руси… тогда она станет непобедима. Вся тьма разойдется, Монастыри и церкви воссияют…

Все держится на молитве… Держится и сама Россия молитвой, единой молитвой. Вы должны совершить эту единую молитву, дабы святая Русь воссияла уже навеки… Слишком легко произносят — Святая Русь… и не понимают, в чем главная суть борьбы сейчас и будет далее… Суть козней врага состоит в том, чтобы, овладев богатствами России и захватив власть — погубить понятие Святой Руси… Все будут думать, что люди власти обезумели, рвутся к наживе, не думая о народе, а их поведут силы тьмы и посадят на высокие троны именно безумных, способных только разрушать, чтобы покончить со Святой Русью… боясь ее воскрешения, как нечистый ладана… Если утвердится она, если это понятие откроется, то они все изойдут смрадом… И настало время идти вам в поход последний, праведный… Долгий поход, очень долгай, а, может быть, он обернется мигом… соединится время, и пространство разорвется…

Святители Зарсонофий и Иоанн наставляли: «Хорошие воины во время мира постоянно учатся искусству вести брань, ибо время брани не допускает с удобствами учиться тому, что необходимо для брани».

Вой мои! Благословляю на Путь в Святую Русь! Вам откроется она, и увидите далекое прошлое своего народа и будущее, в нем вы встретите духовно здоровые поколения, новые школы… монастыри, новую Россию — и как пелена спадет с ваших глаз…

Помните всегда, кто привел вас в храм Спаса — Дух Святой… идите этим путем с Духом Святым… Духом Святым окрепясь… В благодати Его… Ведь в молитве сказано: «Господи, не отыми от мене Духа Святаго…» что и хотят враги… отнять Духа Святого у каждой русской души, в коей он есть… И помогите же заблудшим! Ведь русская душа Духом Святым живет. И цель вашего Пути — чтобы каждый живущий на русской земле стал русским, в этом и заключается одна из святых тайн земли нашей… Живущий на нашей земле есть русский. Эта земля делает его своим сыном… Но-о… есть черные души вражьи… чужебесные, они не примут Духа Святого в себя, потому как некуда принять — чернота внутри… провал…

Мгла прегрешений накрыла Русь… И самое страшное для русского, когда покинет Дух Святой, это как душа уйдет… Все эти тайны духовные откроются вам в пути по Святой Земле, вы пойдете путем открытий… Русь нужно установить ныне, как икону. Она — икона! С нее полустерли лик, ободрали оклад, выковыряли алчные враги жемчуга… Икону нужно восстановить и поставить в храме каждого человека, в храме души русской на свое место… Вот итог вашего Пути… Русь — икона… Русь — храм. И враги ее силятся опорочить, разрушить, залить грязью, сжечь огнем, выколоть глаза…

— Мы видели это в Черниговском подземном храме, — опять проговорил Окаемов, — у святых на фреске выбиты пулями глаза…

— Верно, вам дано было это увидеть, но теперь вы идете в Путь, дабы восстановить лик, поправить оклад и вложить в него драгоценные каменья… чтобы воссияла эта икона. И надлежит поставить ее в Храме души каждого русского. Тогда все чуждое отпадет, и явится Чистота. Русь Святая чудом живет, чудом спасается и чудо в себе несет… Вот что нужно вам открыть… народ ждет православных чудес… жаждет чудес спасительных… они есть и будут…

Святой праведный отец Иоанн Кронштадтский завещал вам: «Помните, что Отечество земное с его Церковью есть преддверие Отечества Небесного, потому любите его горячо и будьте готовы душу свою за него положить… Господь вверил нам, русским людям, великий спасительный талант Православной веры… Восстань же, русский человек! Перестань безумствовать! Довольно! Довольно пить горькую, полную яда чашу — и вам, и России».

Грядите же с Богом, вой мои… Путь открыт… Благословляю… И теперь же дарую вам оружье иное, силу обещанную, идите ж за мной…


ГЛАВА II | Княжий остров | ГЛАВА IV