home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА IV

Они шли к линии фронта, а она все дальше откатывалась на восток. Шли мимо сгоревших деревень, разрушенных городов, ночью спотыкаясь о мягкие трупы и проваливаясь в разбитые окопы. Они видели на дневках из кустов врага, едва сдерживая себя от искушения вступить с ним в бой, погибнуть или остановить эту разлившуюся по русской земле смерть.

Егор оберегал Окаемова, а Илья Иванович берег его. Селянинов хранил обоих и первым вызывался в разведку, за харчем в редкие жилые дома, норовил идти впереди них, чтобы не напоролись на мины. Николай чуял нутром, что судьба свела его с нужными людьми, жадно слушал на дневках их рассказы, он полюбил даже непростую и непривычную холодность и дистанцию Окаемова, его ученый ум. Николай уверился, что именно такие люди принесут победу.

Шли к линии фронта ночами, обочинами дорог, а когда и напропалую через степи и леса. Окаемов легко ориентировался по звездам, были предельно осторожны. И все же напоролись на засаду…

В предрассветных сумерках оглушительно рявкнул пулемет, и совсем рядом раздался крик: «Хальт!» Пули взвизгнули над головами идущих, опахнули ветерком смерти, на мгновение парализовав их испугом, а потом со всех сторон черной толпой поднялись немцы с автоматами. Егор мгновенно осознал безысходность, сорвал чеку гранаты и тихо скомандовал: «Стой!» Окаемов вдруг выступил вперед и громко, чеканя каждое слово, заговорил по-немецки. Его напористая речь произвела удивительное действо, немцы опустили оружие и даже отступились, а к пленникам вышел офицер с парабеллумом в руке, освещая фонариком Окаемова. Илья грубо кричал на него и что-то требовал. Офицер согласно кивал головой, но попросил документы. Передав фонарь одному из солдат, он протянул левую руку к стоящим.

Правый кулак Егора судорожно сжимал «лимонку» в кармане кожуха. И вдруг он ясно увидел за немцами светлый силуэт в льняном рубище старца Серафима, из тьмы проступило лицо отшельника, и огненный взгляд ободрил и повелел действовать. Старец исчез, тело Быкова напряглось и расслабилось все до кончиков пальцев. Он обрел новое зрение, видел словно со стороны каждого врага в отдельности, предугадывал любое их действие, словно сам стал частью их, вошел в их сознание, это ощущение было настолько сильным и невероятным, что его качнуло и повело…

Эсэсовцев было около десятка, да их еще страховал пулеметчик за кюветом. Егор чуял его и видел во тьме невесть откуда пришедших кошачьим зрением. Он знал, что делать.

Мгновения времени как бы растянулись для него и стали управляемыми, а для остальных они сжались.

— Перекат! — выдохнул Быков.

Услышав эту команду, Николай и Илья резко упали на землю и покатились во тьму. Егору казалось, что немцы действуют как в замедленной киносъемке. Офицер даже не успел удивиться, как был застрелен из своего же парабеллума. Егор будто затылком видел, как летит его граната к пулеметчику, медленно вспухает и лениво разбрасывает осколки, а сам он уже катился по земле, и все трое они били из пистолетов по врагам. Автоматные очереди взрывали пыль, где только что была вспышка выстрела, и все же враги не успевали за ними. Несмотря на треск автоматов, Егор явно слышал или чувствовал, осязал расчетливые мысли Николая и спокойный, как бы замедленный бег думы Окаемова. Слышал он и отчаянные, прощальные мысли умирающих немцев, — он понимал их, хотя и не знал немецкого языка. Даже удары пуль, разящие врагов, он болью ощущал на своем теле, выдирая себя из мертвых… Своим новым прозрением видел двоих живых, убегающих в ночь, испуг их постигал, испуг от самого себя…

Сознание его стало настолько стремительным, а тело мощным и послушным, что Егору показалось: если сейчас прикажет себе, то сможет взлететь. Ведь холодел же предупреждающе затылок и глаза видели свою пулю, летящую в него из вражеского автомата, она медленно вращалась и вяло приближалась, давая невероятно большое время, чтобы увернуться или даже поймать ее, как шмеля…

Видение Серафима только напомнило Егору приемы древней казачьей боевой игры — «Казачий спас». Еще мальчонкой он был отобран в станице стариком Буяном, и тот обучал сына есаула Быкова тайному боевому искусству.

Старик увозил его на лодке в дебри безлюдного острова на Аргуни и показывал приемы рукопашной борьбы, обучал владеть ножом и шашкой, учил маскироваться, терпеть боль и в совершенстве владеть духом. Все это пригодилось в другой школе у японца Кацумато, разведчик учил его восточным приемам, но Быков ни слова не сказал о приемах казачьих и тактике скоротечных схлесток с врагом. А уж заветная молитва, — ею казак окрыляется и вводит себя в бой — самый заветный секрет… Ибо она позволяет воину владеть пространством и временем.

Во время дневок, когда они шли от Княжьего острова, Егор показал своим спутникам один из приемов огневого контакта «перекат», который особенно эффективен ночью, при численном превосходстве врагов. Они отработали его до мельчайших деталей, и он оправдал себя. Так и не вставая на ноги, они перекатом уползли от засады и вскоре нашли друг друга. Окаемов, лежа на богу, перезаряжал пистолет. Николай был возбужден схваткой, тихо проговорил, давясь кашлем:

— Ловко мы их!

— Назад, в подлесок, перебежками… перекликаться писком мыши, как учил… втягиваешь воздух через плотно сжатые губы… Сейчас хватятся, не дай Бог, опять собаки… Это не случайная засада.

— Да, да… — отозвался Окаемов, — видимо, привезли из Берлина астролога-прорицателя… тот нас просчитал и указал место, где будем идти, — заверил Быкова Илья.

— Только бы не собаки, — опять прошептал Егор.

— Сплюнь через плечо, — предостерег Окаемов, — что- бы не накаркать…

Но тут, как по команде, сразу в нескольких местах вспыхнули фары машин, они летели со всех сторон к месту боя, стрекотали мотоциклы, их лучи шарили по чистому полю. Зависли осветительные ракеты, снова затрещали автоматы, и доплыли резкие крики команд.

— Назад дорога отрезана… Перебежками через поле! — приказал Егор и вдруг ощутил какую-то властную, чужую волю в себе. Кто-то назойливо пытался влезть в него самого, парализовать, остановить… Егор опять вспомнил Спас и на мгновение представил у себя на бьющемся сердце золотой крест… Чары отпустили, осыпались. — Вперед! За мной! Кре-ест… Золотой крест на ваших сердцах! — заорал он, видя шатание своих спутников, и… пробудил их…

Пригибаясь, они рванули от дороги. Мертвенный свет ракет озарял бегущих. Взвизгнули пули над головами, взревели моторы, и ослепительный свет ударил в спины. Их гнали, как зайцев в свете фар. Значит, будут брать живыми.

Егор бежал впереди, слыша хриплое дыхание Николая и Окаемова, свет настигал, бросал впереди длиннющие тени, уже ясно доплывали гортанные команды офицера, и Егор видел спиной, ощущал какого-то черного, страшного человека, стоящего на дороге у места боя. На их головы словно надевали черные колпаки. Егор со стоном внушал, глухо ревел: «Кре-ест!» И колпаки разлетались в клочья от света золотых крестов на бушующих сердцах… Хотелось упасть и принять неравный бой. Но они напрягали последние силы и неслись за своими тенями…

В просвет меж разорванных туч выползла ядреная луна и осветила путь. Егор сразу же увидел впереди за полем силуэт какого-то разрушенного строения, и шевельнулась слабая надежда… Только бы успеть… Только бы успеть!

Прыгая по полю, в обхват, отрезая путь беглецам, настигали мотоциклы с колясками. Пулеметные очереди с них лохматили землю под ногами, норовя остановить… Уже слышался хохот, ликование удачливых охотников на беззащитную дичь.

И вдруг разом рвануло в двух местах. Егор мельком оглянулся и успел увидеть вскинутую кустом взрыва машину и мотоцикл, а черный колпак, вновь накрывающий его голову, поник, и мысль испуга поймал Егор у человека-дьявола от дороги. По полю летел только один мотоцикл слева, он шел наперерез, и Быков мгновением успел постичь волю пулеметчика бить на поражение, вскинул пистолет и разрядил в него всю обойму… Мотоцикл пролетел мимо них по инерции и перевернулся.

— Ложись! — скомандовал Быков.

— Бежать надо! — задышливо прохрипел Николай.

— Куда?! Мы на минном поле…

Сзади с треском горела машина, слышались вопли раненых, взлетали ракеты, и урчали моторы на дороге.

— От влипли, — нервно хохотнул Николай и вдруг приказал: Ползти за мной, с дистанцией в двадцать шагов.

- Нет, я пойду первым, — уверенно проговорил Егор, — с минами обучен обращаться, — он взглянул в темь и снова увидел едва различимый силуэт развалин, — вперед, за мной!

Двигался осторожно. Они озарялись голубой кисеей лунного света. Егор уверенно щупал ладонями путь. Косая тень развалин накрыла ползущих. Под руки все чаще попадались крошки кирпича, лоскуты искореженного взрывом железа, какие-то витые решетки, доски и щепки. Когда хлам и камень стали сплошными, Егор осторожно поднялся на ноги и шагнул вперед. След в след за ним шли двое. Погромыхивая щебнем, они поднялись по конусу осыпи из битого кирпича и вступили в хаос полуразрушенных стен. Перевели дыхание под их защитой, молча оглядываясь, и тут луна вновь ясно и щедро сыпанула серебро с неба, озарив стену перед их взорами. Мириады бликов и искр вспыхнули перед ними, и Окаемов громко, перекрестившись, промолвил:

— Храм!

Побитый взрывами иконостас поднимался из праха, нимбоносные лики святых смотрели на пришельцев с фресок стен и золоченых окладов, искрились резные царские врата и позолоченные колонны алтаря. Все горело и светилось внутри полуразрушенной церкви, мерцало, сияние луны создавало чудную и нереальную картину. Плыл запах ладана и свечной дух, напитавшие каждый камень и предмет, каждую пору за сотни и сотни лет…

Пули, залетевшие на колокольню со сбитой снарядом маковкой, ударили в колокол. Он отозвался густым могучим голосом войны… Еще несколько пулеметных очередей сыпанули от дороги по развалинам. Визгливая смерть выбила крошево кирпича, но беглецов охранили метровой толщины стены. Вспугнутый стрельбой, где-то над головами захлопал крыльями голубь. Слепо натыкаясь на едены, он заметался и, оскальзываясь по одной из них, сел прямо на плечо Егора и замер, дергая головкой, перебирая ногами, Егор опешил от неожиданности, краем глаза разглядывая белое оперение голубя, в свете луны оно серебрилось, исходило матовым сиянием… Голубь вдруг заворковал, раздувая на шее перышки, закружился на плече его, потом уверенно взлетел и пропал в небе…

- Дух святой! — тихо сказал Окаемов. — Дух святой тебя осенил… в образе голубя…

— Он мог и к тебе сесть на плечо, — отозвался Егор.

- Нет-нет… Я слишком обременен грехами… Мне не дано…

— Но почему?

- Не знаю… Но надо мною потолок… А над тобою — Небо! Вся моя ученость, все мои знания, кропотливость и неистовая работа… Все дается тяжким трудом, а все равно я бьюсь в этот потолок… А ты… Тебе стоит только захотеть, и великое прозрение спускается лучом к тебе и уходит лучом в космос… Вспомни сказки русские! В них все закодировано… В них есть все… Это наши изустные веды… В них Иван-дурак всегда побеждает легко, с радостью. Как Емеля на своей печи… захотел и поехал… Истина открывается только третьему сыну… Но сейчас не до сказок, надо уходить! Похоже, немцы идут по нашему следу с миноискателями и скоро будут здесь… Крепко они за нас взялись…

Окаемов перекрестился на тусклые образа. Громыхая кирпичом и жестью, он добрался к иконостасу и вынул из него небольшую икону. Рукавом отер с нее пыль и пошел через храм, в светлый проем сорванных дверей.

— А если дальше тоже мины, — остерег Егор.

- Пошли, пошли… Бой тут страшный был… наших много полегло. В жутком сне не могло присниться Ленину, что красноармейцы будут насмерть биться за церковь… Пошли.

Они выбрались на широкий двор с обрушенными снарядами монастырскими стенами и разбитыми постройками. Посреди двора чернел сгоревший немецкий танк, от него наносило горелым мясом и трупной вонью. Обошли его и двинулись к воротам.

Егор даже присел от неожиданности, когда низко над их головами пролетела сова. Он радостно проводил ее взглядом. Кружилась, пощелкивая клювом, и бесшумно села на каменный столб ворот. Из его тени выступила им навстречу темная фигурка человека,

- Стой! — всполошился было Николай, щелкнув затвором.

- Кто вы? — спросил Окаемов, прижимая к груди икону.

— Арина… Я вас третий день жду…

- Как третий день? Откуда вы о нас знаете? — настороженно проворчал Селянинов.

Серафим весть подал… Старец Серафим. Идите за мной… Немцы кругом, скоро будут здесь… Они вас тоже долго ждали. Скорее… — Она двинулась вдоль стены к развалинам храма и стала спускаться по темной лестнице в подвал.

Когда их окутала полная тьма, Арина зажгла свечу, ведя тесными подземными коридорами. Спускались все ниже и ниже, наконец уперлись в стену из темных глыб камня. Пошарив рукой в нише, она нащупала цепь с ручкой и потянула за нее. В стене открылся узкий потайной ход, а когда они протиснулись в него, сзади глухо сомкнулись камни, запирая и охраняя беглецов. Они шли сводчатым коридором, было сухо и тепло. Каменной плотности глина играла красноватыми бликами в неровном и трепетном озарении свечи. Свет вырывал входы в кельи, отвилки от коридора уходили в разные стороны, в иных местах подземный ход расширялся, они видели какие-то непонятные конструкции из пиленого ракушечника и мореного дуба, некоторые кельи были оборудованы дубовыми дверями.

Дышалось удивительно легко, и Егор, как опытный горняк-золотодобытчик в прошлом, понял, что тут сделана какая-то особая вентиляция, естественная, без всяких машин. Вскоре они оказались перед кованой железной дверью с бронзовыми кольцами-ручками, отполированными ладонями до блеска. Арина повернула одну из них, и дверь мягко, без скрипа растворилась. Арина пропустила всех троих и легко уложила толстые плахи в пазы запоров — двери стали монолитной охранной стеной.

Перед ними была широкая галерея, облицованная камнем, тщательно подогнанным друг к другу. В небольших нишах стояли подсвечники со свежими свечами, пол тщательно выметен и прибран, кельи в стенах теперь уже сплошь закрыты. Скоро они уперлись еще в одну дверь, изукрашенную медной чеканкой на библейские сюжеты, окруженную причудливой каменной резьбой. Арина впустила их в огромное темное помещение. Свечи не хватало, чтобы озарить высокий свод, к нему возносились колонны, увитые каменной резьбой и фресками, пол вымощен гладкими плитами. Невесомо передвигаясь, Арина зажигала за собой свечи, и с каждым новым трепетным язычком огня все четче проступали предметы в огромном зале, все выше возносились колонны. На стенах явились лики святых на иконах и росписи на потемневшей от времени мозаике. Вспыхнул тусклым червонным золотом алтарь, а в углу рядами виднелись раки с мощами, играли бликами подсвечники и огромная кованая люстра со множеством свечей, опущенная на причудливой цепи от самого потолка, еще недоступного зрению.

Беглецы застыли очарованные. Окаемов истово крестился. Егор поразился удивительному спокойствию и умиротворению на лице Ильи Ивановича, глаза его искрились влагой в отсветах множества пахучих восковых свечей, оплывающих от огня земного…

Тем временем Арина повернула в стене какой-то рычаг, и огромная люстра опустилась до самого пола. Зажигая на ней свечи, она двигалась по солнцу, и, когда все свечи запылали, люстра стала плавно возноситься под купол.

Вспыхнули лучами сотни невидимых зеркал в основании купола, на стенах и колоннах. Свет заполнил все пространство подземного храма, и яркие лучи сошлись в центре свода, освещая огромную фреску Спаса с поднятыми перстами и большой раскрытой книгой. Вокруг фрески весь купол расписан золотисто-зеленым причудливым растительным орнаментом, виноградные лозы переплетались с библейскими пальмами и совсем русскими березами и елями… летали райские и земные птицы, паслись олени и львы, зубры и вепри. Слабый ветерок шевелил огонь свечей.

В этом колыхании, живом и трепетном, все звери и птицы, все растения и горы вокруг образа Спасителя — все казалось живым и реальным, могущественно великим и просторным. Неведомый художник создал это творение навсегда. Взгляд Спасителя был тоже живым и дерзким, он не походил на привычные образы хотя бы тем, что у него была окладистая русская борода, совсем не восточный разрез глаз… Художник создал образ русского Спаса: могучего творца, полного энергии и света, любви и терпения, великого духа. Ни Окаемов, ни Егор никогда не видели подобного орнамента ни в одном храме, ни на одной иконе. Это было слияние древнего поклонения природе и Православия, это было единой религией добра, религией спасения души, таланта Творца мира и таланта народа, из коего и вышел безвестный художник подземной церкви…

Свет люстры заметно стал меркнуть: откуда-то пробился сноп солнечного света, ударил в зеркала, и картина под куполом стала еще живее и радостнее. Теперь колонны походили на стволы могучих сосен с золотистой корой, их кроны подпирали купол, лики икон прояснели, внимательные глаза святых оглядывали пришельцев.

Окаемов понял механику этого чуда. Где-то в монастырских стенах или башнях устроены потайные открытые ниши, ловящие зеркалами поочередно восход солнца и передающие его отражение внутри храма. Работала некая гениальная схема, но не хотелось думать ни о какой механике, а только смотреть, наслаждаться и молиться…

Солнце озаряло Спаса, снопами лилось вниз на мраморные плиты пола, и тут все трое обратили внимание на Арину, смиренно стоящую пред алтарем. Лицо ее казалось необычно красивым, иконным: тонкий нос, огромные глаза, плавные движения руки, осеняющей крестным знамением. Одета во все черное. Они тайком разглядывали ее, удивляясь ее неземному образу, чему-то неуловимо-таинственному и чистому, безгрешному, испускающему свой животворный свет, благость и покой. Уверенность, великое смирение исходили от нее. Эту уверенность и мир они чувствовали без слов. И чем дольше они смотрели на нее и молчали, тем труднее становилось оторвать глаза от ее юного лика и сказать слово…

* * *

Третий день и ночь сокол видел под дубом молящегося Серафима. Старец не ел, не пил, беспрерывной молитвой встречал ликом восход солнца; оно закатывалось и восходило опять, а он истово крестился и громко читал древние слова Небу.

Все три ночи сокол видел с гнезда на Древе удивительной силы звездопад на востоке, где-то в районе Днепра и Смоленска, звезды пчелиными роями опадали на землю из тьмы космоса. Он уже третью ночь не слышал уханье Матери-Свы и догадался, что она была там…

В один перелет он достиг Днепра и высоко парил над разрушенным в боях монастырем и видел, что даже днем звезды дымно летят к земле, к этим развалинам и брегу древней реки… Как зеленые и черные черви, в монастыре копались и клубились враги, что-то разыскивая, обшаривая каждую пядь, разбирая завалы, изучая стены многометровой толщины. Сокол видел особую группу людей, командующих всеми остальными. На их черном одеянии серебрились витые погоны. Прямо в монастырском саду стояли две легковые машины, были развернуты складные столы, на них кушанья и военные карты.

Сокол упал с неба на колокольню и близко зрил все происходящее, слышал воркование голубя в развалинах храма, дышал ладанным духом. Большущий потемневший колокол светился бронзой от меток пуль. Свежий ветер ерошил перья сокола и доносил гортанные слова чужого языка. Немцы хозяйничали в святом месте, их нашествие было варварским и поганым. Сокол знал, что во все времена в первую очередь именно храмы страдали от инородцев, подвергались поруганию и разграблению. Этим враги причиняли самое большое многострадание русской душе, тщетно надеясь погубить ее и распылить единство. Вот и теперь инородцы копались в иконостасе, обдирали позолоту с икон и выковыривали камни из окладов, крушили в алчном азарте.

Сокол спокойно смотрел на суету их и знал, что храм опять будет возрожден еще краше и богаче, как и было многие века на Руси. Он видел с колокольни, как из соснового бора на окраине монастыря колонной вышло русское войско в новеньких зеленых гимнастерках, лучи солнца замерцали на трехгранных штыках винтовок. Войско тайно подбиралось ложбиной к монастырю, обтекало его со всех сторон и ворвалось внутрь, застав врасплох увлекшихся мародеров. Русские почти не стреляли. Яростная и стремительная штыковая атака настигла врагов и истребила всех до единого. Горели черные машины, у опрокинутых столов валялись офицеры в прошитых русскими штыками черных плащах, но особой смерти предали одного из них в гражданской одежде… Богатырского роста солдат догнал его в саду и проткнул осиновым колом. Сокол ведал, что ничем иным этого злодея-ведьмака нельзя было убить… Это был самый главный и страшный из всех врагов, он один знал, что искал… Сокол видел с колокольни его хищно открывшийся рот, клыкастый и поганый, выпученные глаза нехристя, его корявые пальцы-когти, ослабленно царапающие чужую ему землю… И вот из этого рта стремительно выпорхнула какая-то тень, черный клубок, он зигзагами понесся меж крон в поле. Сокол сорвался с колокольни, сложил крылья, падая вниз на большую черную птицу, летящую на запад…

Богатырь, догоняя колонну, услышал свист воздуха, обернулся и увидел, как, сбитая соколиным ударом, падает вниз черная птица, кувыркаясь и теряя перья… А сокол, радостно всклекотав, спирально набрал высоту, понес на крыльях весть Серафиму об избиении поганых…

Когда он опустился на гнездо и накормил подросших птенцов, увидел через отворенную дверь обители сладко спящего старца на нарах, с гуслями Бояна, прижатыми к груди… С закатом солнца ухнула у своего гнезда Матерь- Сва. А рои звезд все летели косо к Днепру…

* * *

Арина привела гостей в трапезную. Длинный дубовый стол был уставлен яствами и напитками в причудливой старинной посуде. Когда они насытились и снуло притихли, она уложила спать их в просторных кельях. Едва затворила дверь, Егор озарил свечой келью и увидел лежанку в углу, покрытую скромным шерстяным одеялом. Он задул свечу и прилег. Утомленное тело просило отдыха, слипались глаза, все события минувшей ночи мигнули в его сознании и пропали.

Он проспал невесть сколько и очнулся во тьме от звука шагов за дверьми, гула множества голосов; доплывало едва слышно мужское церковное пение… Егор встал и осторожно приотворил тяжелую дверь. Мимо его келий нескончаемо шли к храму какие-то люди, тихо переговариваясь и смолкая у входа в церковь. Егор вышел, не боясь, слыша русскую речь.

Все пространство храма было заполнено плотно стоящими людьми. А они все шли и шли со всех концов туннелей, боковых ходов, келий. Сияла люстра под куполом. Егор огляделся и увидел монахов, ведущих службу… В храме были только мужчины, парадно одетые в самые разные наряды: у алтаря плотной стеной стояли золотопогонные и рядовые казаки, за ними мужики с бородами, изысканно одетые гусары и дворяне, простые ремесленники и кузнецы, с прокопченными лицами, какие-то совсем уж древние воины в стальных кольчугах, мелькали бритые головы с осельцами-чубами, солдаты времен Петра и Суворова в париках… Стены зала как бы расширились, и подземный храм вмещал все новые колонны воинов, стекающиеся со всех сторон. Все молились, крестились, всем хватало места, Спас смотрел вниз и видел каждого, и все видели его поднятые персты.

Богатырского роста монах в черном одеянии вел низким голосом молитву, слаженный хор вторил ему, плыл запах ладана и горящих свечей, могучая симфония мужского хора взлетала под купол и опадала вниз всепроникающим добром. Егор стоял и слушал, затаив дыхание; пришли на память молитвы с детства, он словно вернулся в свою станичную церковь на Аргуни, тоже крестился и шептал слова, захваченный общим порывом, великим таинством, необоримой силой слияния душ и помыслов. Это мужское единение, братство воинов, необозримо уходило в века, в дымное прошлое и соединялось с настоящим неразрывной крепью, влекло и давало силы, вдохновляло на подвиг, ради Отечества единого, ради жизни продолжения.

Молитва закончилась, и вдруг к алтарю, запретному для мирской женщины месту, вышла Арина… Она обернулась лицом к воинам и подняла обе руки в благословении, шорох прошел в зале, все разом опустились на колени, и где- то под куполом взворковал голубь… Егор видел, что, когда воины поднялись с колен и повернулись к ней спинами, уходя, Арина сама перекрестилась и поклонилась им до земли.

Общее движение увлекло Егора по широкому подземному ходу, люди шли молча, их лики были смиренны и наполнились благостной силой. Они вошли в огромный зал, на ходу разоблачаясь и кидая одежду в общую кучу, получая взамен гимнастерки и трехлинейки, автоматы и полушубки, лыжи и противотанковые ружья, подвешивали гранаты на пояс, щелкали затворами и загоняли обоймы, умело строились и уходили колоннами дальше по тоннелю: повзводно, поротно, полками и дивизиями, бесчисленной организованной и молчаливой ратью…

Егор в нерешительности остановился, уже начав разоблачаться, получил армейскую одежду и винтовку, когда на его плечо легла тяжелая рука монаха-богатыря. Малопонятно, но уверенно тот проговорил:

— Облачайся и иди! Тебя ждут иные дела.

Быков оглядел монаха и повиновался, подумав, что именно таким и был Пересвет, сваливший копьем Челубея. Он шел встречь общему движению, воины давали ему путь у стены, шли и шли, ровным гулом звучали шаги, спокойное дыхание и уверенный взгляд их являл такую несокрушимую силу, что Егор понял их ток, осознал бессмертие России, постиг разумом и посвящением своим небесных воинов…

А когда вошел в подземный храм, он был снова полон людей, уже другие монахи читали молитвы и пел новый хор, но так же мощно и богоносно.

Войдя в свою келью, Егор прислонил к стене винтовку и прилег на лежанку. Мимо закрытых дверей шаги… шаги… робкий гул голосов, смолкающих на пороге храма.

Уснул и проснулся от тишины. Догадался, что на земле утро. Побудил Окаемова с Николаем в соседних кельях; тускло горели свечи вдоль стен коридора и в храме. Окаемов разглядывал его удивленно и промолвил:

— Ты где это так вырядился в новое… армейское? И винтовка при тебе? Где?

— Ночью…

Арина свела их в трапезную, вновь накормила и напоила медами, велела собираться в дорогу, дала в путь еды и повела в храм. Попросила оставить вещи и поманила рукой вслед за собой. Открыла потайную дверцу в стене и, освещая узкую лестницу, витую, как на колокольнях, стала спускаться вниз под храм. Егор шел следом, слыша за собой Окаемова и Николая. Вскоре они все очутились в маленькой подземной церкви, скромно убранной. Посреди ее зала возвышался помост и стояла всего одна икона. Под ней горела лампадка.

Образ Знамения Пресвятой Богородицы, — проговорил вслух Окаемов, внимательно разглядывая икону. Он сразу определил, что она была очень древнего письма, еще греческой или иной какой школы, но необычна в своем исполнении. Без всяких украшений, на простой кипарисовой доске написана Богородица со вскинутыми обеими руками, ее голову и плечи скрывает алая парчовая накидка. Над головою нимб. А на ее груди в кольце из растительного орнамента маленький Сын, тоже с нимбом и в парче, с двумя поднятым и перстами… Над вскинутой правой рукой Богородицы парил красный, над левой рукой темный шестикрылые серафимы и тоже с нимбами…

- Эта церковь самая глубокая и самая святая, — тихо проговорила Арина. — Над нею храм Спаса, в нем вы все видели, а над ним третья церковь, разрушенная… вы ее тоже помните. Монастырь и верхнюю, Христорождественскую церковь разрушали много раз инородцы… начиная с татар и кончая нынешней войной. В храме Спаса не было врагов, и о нем никто не знает… именно в нем творились молитвы во спасение во время войн… В этой же маленькой, глубинной церкви вы первые из мирских. Так надо… Я благословлю вас и выведу на свет, но "вы должны утешиться тем, что икона обновилась и грядет победа над злыми врагами…

Первым она подвела к иконе суетно озирающегося Николая, благословила его, Селянинов поцеловал святой лик и выслушал напутствие:

- Ты северный боярин… Род твой был всегда свободен при всех царях, только в веке нынешнем будет закабален за грехи и непочтение Бога… Но избавится от напасти вместе со всей Россией и возродится радость, опять запоют русские песни в деревнях, и прибудет много детей, и все кончится миром… Тебя и твой род гнетет, что живете не по своей воле. А воля в вас и в тебе… надо скинуть оковы и обрести благодать Божью. Ты должен сделать духовный подвиг в жизни, не боясь ничего… Ты боярин!

- Я знаю, что делать, — уверенно ответил Селянинов, — как только кончится война, я возьму топор и построю храм в своем селе, срублю церковь и распишу ее сам…

— Радей за землю русскую! — улыбнулась Арина.

Вторым она подвела к иконе Илью Ивановича, благословила его, Окаемов поцеловал святой лик и выслушал напутствие:

- В тяжкую пору неслыханных потрясений и бед для России на тебя ниспослана миссия богатыря-мыслителя, духовного Муромца… Ты избрал тернистый и тяжкий путь, но найдешь, что ищешь, и явится великий соблазн, преодолеть коий ты не в силах будешь… Соблазн управлять миром… Но ты русский человек и найдешь выход, укрепишь могущество Державы… У тебя великая сила будет, но народ о тебе не будет знать, хоть именно ты не дашь ему погибнуть… Ты совершишь подвиг, достойный великих предков, и вернешь дух народу… Претерпев и преодолев ниспосланные России испытания… тягчайшие испытания, вместе с нею оправдаешь свое великое предназначение… Ты умрешь в глубокой старости, и только потом узнают, кто ты, и прославят тебя… Иди… путь твой усыпан шипами… Но ты силен и знаешь, что ищешь…

Третьим она подвела к иконе Егора, благословила его. Быков поцеловал святой лик и выслушал напутствие:

— За свою жизнь тебе приходилось чаще сталкиваться со злом, чем с добром: ты верил — тебя предавали; ты жертвовал — твои жертвы были не нужны; ты искал тепла — находил холод, и ты закрыл свое сердце…

Слушай меня, и ты услышишь… Смутные мысли уйдут из твоей головы; тяжесть покинет твое сердце; темные силы отступят от тебя, ибо ты непобедим для них… Свет войдет в твою душу. Каждый час, каждый день ты будешь чувствовать, как прибывают силы, потому что цели твои державны, потому что душа твоя добра. Отныне жизнь твоя будет окрашена новым, великим Смыслом… Тебя ждут, в тебя верят, и ты победишь… Ступай… Нет, постой… Ты должен знать себя и верить в себя. Кто ты?.. Ты и ребенок, и зрелый муж, беззащитный и решительный, стихийный и мягкий. В тебе всего много, как годовых колец в вековом дереве… Но в центре твоего духовного мироздания теплится космический лучик высшей чистоты, он излучает тепло, подает сигналы, их дано воспринять тебе и воспользоваться этим чудом, этим светом небесным, позволяющим тебе знать то, что недоступно простым людям… Иди… Будь верен дару своему…

Арина замолчала, обошла вокруг иконы и подняла на них взор. Вскинула благословляюще обе руки и снова заговорила:

- А теперь мое слово к вам, к детям вашим. В конце века сего Россия вновь окажется на краю гибели. В прошлой гражданской войне, в голодах, в этой войне, в пыточных мучениях и лагерях у нее погублены лучшие люди… Их души начнут возвращаться в Россию в конце века, вновь явятся во плоти для защиты ее в час смертного испытания… Станут рождаться особые, моленные дети, верящие в Бога с колыбели, умные и сильные воины, мудрые девы… Но силы Зла это тоже знают и постараются устроить великий голод и хаос в России, чтобы матери перестали рожать небесное воинство; власть захватят инородные бесы… Их жрецы приложат все силы и поступятся всем мировым золотом, только бы помешать воскресению Руси. Чтобы эти дети не спасли ее… Вы должны помешать бесам надругаться над нею, вы должны спасти Россию. Благословляю вас…

* * *

Со свечами в руках они шли бесконечным подземным ходом за Ариной. От него отходила масса разветвлений и бесчисленное количество келий. Во многих из них стояли на коленях седобородые старцы и молились при свечах, не обращая внимания на проходящих мимо. В сухих больших залах и отвилках лежало грудами старинное оружие: пушки и луки, арбалеты и пищали, копья и сабли хранились целыми возами… На их лезвиях были заметны зазубрины от боев на поле Куликовом и Бородино, во многих баталиях принимали участие небесные воины Руси, охраняя ее, очерчивая круг обережный мужеством и духовной крепостью.

Они вышли на свет за Днепром. Густой сосновый бор принял и укрыл их. Всхрустывали сухие веточки под ногами, шуршала палая хвоя, корабельные сосны возносились к голубеющему небу. Кроны гудели в порывах утреннего ветерка. Густо пахло смолой, хвоей и грибным духом, тяжелая роса осыпалась с кустов, холодила руки и лица. Гомонило множество птиц, лучи солнца золотили сосны у вершин. Откуда-то доносились взрывы и пулеметные очереди, ревели танки. Шел бой. Туда вело множество следов, взлохмативших палую хвою, путь воинов из храма Спаса…

Арина неожиданно остановилась и повернулась, и они снова удивились ее красоте и неземному образу, чему-то неуловимо-таинственному, испускающему свой животворный свет, благость и покой. И вновь, чем больше они смотрели на нее, тем труднее было оторвать взгляд от ее лика и сказать слово…

Они так и пошли, оглядываясь, видя ее со вскинутыми к плечам руками, благословляющую их крестный путь…

* * *

Сокол летел над разрушенным Смоленском, видел жаркий бой под Вязьмой, где схлестнулись в смерти тысячи и тысячи человецев… Он все зрил с непомерной высоты. В небе хищно кружились самолеты, ахали на земле взрывы бомб, разметывая все живое. Он видел страшный бой под Ельней, горящую пшеницу, воронки, кишащие трупными червями… Стонала земля от нашествия, от боли людской, пылали деревни, расстреливался бессловесный скот, люди обезумели в коловерти смерти…

Сокол зрил с высоты, как к измотанным русским частям идет густыми колоннами пополнение со всех лесов и концов света. Пополнение в новеньком обмундировании и с новыми винтовками смешивалось с поредевшими частями и с ходу шло в бой, предпочитая штыковую атаку. Сокол зрил неистовый напор этих частей, он слышал крики этих людей в рукопашной и дивился старому выговору слов… Они не сквернословили, как красноармейцы, стремительно бежали со штыками наперевес, и древний, памятный далеким предкам сокола крик: «У-РА…РА..РА!!!» — парализовал волю врага. Немцы стали бояться, как священного огня, атак этих русских, — пронзала пугающая мысль: «Смертны ли они?!»

Сокол зрил, как мимо него возносились светлым пухом души убиенных в небо, а оттуда косым непрерывным дождем шел звездопад и, коснувшись земли, оборачивался воинскими полками: побатальонно, поротно, повзводно… примыкали штыки и единым махом прямо с марша бросались в штыковую атаку… Еще выше взлетел сокол и зрил оттуда, как со всех концов России ползли эшелоны с техникой и живой силой… как за Москвой эта сила копилась и клубилась, готовая, подобно туче, грозно оборонить ее, покарать врага молниями, смыть с земли русской всеочищающей грозой.

Сокол зрил со своей высоты и Княжий остров, и разрушенный монастырь, зрил под ним храм Спаса и новые тысячи воинов, получающих в нем благословение, до его слуха дотекал стройный монашеский хор из-под земли, сокол зрил много таких мест по всей Руси, овитой океанами и бессмертной в своих пространствах. Он зрил с высоты разбегающихся бесов, досель угнетавших ее, зрил лики новых военных вождей русичей…

Сокол зрил зловонные эшелоны с возвращающимися из лагерей заключенными, пожелавшими воевать с немцами, видел эти штрафные батальоны изможденных людей, бросающихся в атаку с такой же неистовой страстью и отвагой, как и небесные воины… Они все прощали, все вынесли и шли на смерть ради земли самой, а не из страха перед бесами, принесшими им столько зла и горя.

…Были войны, были смутные времена, грозившие расчленить и погубить навсегда эти пространства и этих людей, весь их непокорный род… Но видел сокол такую святую любовь этих маленьких людей к своей огромной Родине, созданной их великими предками, что не сомневался в их победе, как это было много-много раз. Они сливались воедино ратью, и все враги, все беды отступали, только укрепляя ее и расширяя границы…

Сокол зрил Серафима, шатко идущего через болото со своей клюкой и ветхой сумой на боку, в коей животворно и сладко пахла краюха ржаного хлеба. Та самая малость, чем сыт будет вовеки русский неприхотливый человек, отдающий себя до самоистязания работе, молитве, бою смертному, укреплению духа своего…


ГЛАВА III | Княжий остров | ГЛАВА I