home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава XV

Канадзава: миражи пространств

Кое-что о концах и началах дорог

— Вот, — говорит Косида, — завтра в шесть утра жду тебя на станции Косака: в Канадзаве куча дел, а ехать долго.

— Косида-сан, побойся Бога! Мне до Косака час ехать, так рано электричек еще нет!

— Упс, — говорит Косида, — я не подумал.

Он надевает очки и начинает шарить в Интернете:

— Первая электричка от твоей «Минами-сенри» в полшестого. Жду тебя на Косака в полседьмого.

— ОК!

Мы наконец-то едем в Канадзаву! Ура! Правда, кажется, проще мне будет сегодня вообще спать не ложиться, особенно если учесть, что на 12 ночи у нас намечено празднование Машиного дня рождения! Это Манас такую традицию завел — поздравлять надо в 12 ночи, ведь именно с этого момента у человека день рождения начинается.

Назавтра, в полседьмого утра, сонный Косида ждет меня на Косака. Он обхватил руками руль, уткнулся в него головой и дремлет. Стучусь в стекло. Косида вздрагивает и, не поднимая головы, открывает мне переднюю дверцу. Отчаливаем.

— Ты сегодня спала?

— Да, час.

— Всего один?

— Ага, у подруги сегодня день рождения, вот и ждали 12 ночи, чтобы отпраздновать. А ты спал?

— Ага, два с половиной часа…

— Чего так мало?

— Сэнсэй вчера позвонил и попросил подготовить еще кучу всего. Он так каждый раз перед поездкой делает, — Косида ежится, — вот как засну однажды за рулем… Будет знать!

Мы заезжаем за Сакураи и наконец-то выбираемся на скоростную трассу. Мелькание асфальта укачивает. Бедный Косида…

Сакураи будит меня где-то на полдороге. «Выйдем, — говорит он, — тут не архитектура, но я очень люблю это место». Это место… Плоский берег моря, песчаная серая полоса и огромные сосны. По небу плывут короткие перистые облака, похожие на грибы сиитаке. Господи, когда-то я читала у Лема — один мальчик, выросший на космическом корабле во время многолетнего полета к звездам, написал в стихах: «У нее были глаза, черные как небо…» И небо для него правда было не голубое, а черное, хотя когда-то, в раннем детстве, он, возможно, и видел его голубым [69]. Облака — как грибы сиитаке… «Раньше я всегда выходил здесь и сидел, сидел в этих соснах у моря, — говорит Сакураи. — А потом перестал выходить — проезжал мимо, и все. А теперь вдруг опять вспомнил. С чего бы…»

По дороге мы заехали в замковый город Нагахама. Сакураи писал диссертацию про местный храм. И жил там долго. Солнце, решетки храма серебрятся, перед порталом — огромные букеты желтых астр. Во дворе — железные лошадки-качалки. Узкие городские улочки, мостики через каналы, чугунные кошки на заборах. Под мостиками вода колышет ярко-зеленые солнечные заросли речных водорослей. Они наклонены под водой в одну сторону — по течению. Как волосы на пробор зачесаны. В старом рёкане [70]пожилые хозяева — муж и жена. Когда молодой Сакураи писал «дисер», он жил тут. И ничего не изменилось — только тогда хозяева были молодыми. «Они стариками стали, и я тоже, — грустно улыбается Сакураи, — они помнят меня и встречают, как свою молодость. У нас с ними — общая молодость…» И кофе во внутреннем дворике на татами. А сын их вырос и работает на телевидении. И вот в углу двора — стоит трехколесный велик внука. «Когда я жил здесь, на этой таратайке катался сын». Сакураи долго смотрит на старенький велик в полосах солнечного света. Хозяйка вытирает руки о передник…

На макушке у Косиды сидит паучок. Осторожно снимаю его с жестких волос.

— Чего там такое?

— Паук.

— А, что?! — Косида отскакивает и вздрагивает.

— Да паук, я его уже убрала…

Он облегченно вздыхает. Господи, да он еще и пауков боится! Надо же!

— Нет, ты погляди на него, — смеется Сакураи, — ну чего он вечно ходит, как охламон! Ну в институт, я еще понимаю, там все такие студентики, но сейчас — ведь в приличное место едем, с официальными людьми встречаться, а он! Кошмарище, и что ты с ним будешь делать!

— Так он же в пиджаке и в галстуке.

— Ну и что, это, по-твоему, что-то меняет??

Нда, ни черта это не меняет: галстук у Косиды завязан морским узлом, воротник стоит дыбом, рыжий пиджак надет на один рукав, из-под пиджака выглядывают джинсы, к поясу которых пристегнуты фляга, рулетка и пара перчаток. Я догоняю Косиду и молча поправляю ему воротник.

— Спасибо, — улыбается он. — Сейчас это был не паук?

— Нет.

— Мы сейчас поедем на совещание, — задумчиво говорит Сакураи, — а тебя высадим в парке Кенрёкуэн, через часок заберем. Погляди там, если времени хватит — сходи еще в замок напротив. Там, правда, настоящие только ворота, все остальное просто восстановленная бутафория…

Кенрёкуэн — очень знаменитый канадзавский парк, он считается одним из трех самых красивых парков Японии: там пруды и фонарики, желтые деревья и прозрачный воздух. Широколапые сосны поддерживаются пучками канатов — от верхушки по конусу, как спицы полусложенного зонтика. Служители в широких соломенных шляпах метут дорожки. А в замке напротив солнце серебрит башни и просвечивает белые метелки ковыля-сусуки. Тень от витого забора лежит на мосту четким и ярким закатным узором. Прозрачный воздух — вот то, что приходит на память первым, когда я вспоминаю этот уголок Канадзавы.

Звонок мобильного — это Косида. Говорит в трубку что-то очень вежливое. Что-то про время своего приезда за мной. Но я, с этими их словесными выкаблучиваниями, плохо понимаю суть:

— Косида, горе мое, скажи по-человечески, чего ты хочешь!

Секундное молчание в трубке.

— Я хочу, чтобы ты была через пять минут у ворот замка, потому что я уже за тобой выезжаю, и попробуй мне только опоздать, чудовище!

Коротко и ясно!

Выбегаю и вижу за два метра от меня останавливающуюся вишневую «тойоту» Косиды. Из передней дверцы выходит Сакураи и смеется, глядя, как я бегу через дорогу: «Лезь в машину, только осторожно, не пугайся, там у нас кавара». «Кавара» — значит «черепица». Меня вовсе не удивляет, что эти красавцы загрузили на заднее сиденье гору черепицы, — они еще и не то туда грузят. Лучше с разбегу не плюхаться! Памятуя о черепице, сажусь в машину аккуратно. Из полутьмы раздается вежливое: «Добрый день». Ой, так «кавара», значит, не черепица, а фамилия! «Это господин Кавара, начальник архитектурного отдела мэрии Канадзавы, — тихо говорит Сакураи с переднего кресла. — Он французский знает, так что вот…» Хорошо хоть, я на него не села с разбегу! Еще б задавила начальника, блин.

По дороге заезжаем в маленький храм. Зачем — не знаю. Священник с женой надстроили в правом углу здания маленькую жилую комнатку с видом на город, и на море, и на храмовые кварталы внизу. Сумерки, в окна лезут голые ветки с тяжелой хурмой. Хотела бы я иметь дачу с такой вот высокой башенной комнаткой и с такой вот панорамой… Свешиваюсь вниз — прямо под окнами торчат столбики старого храмового кладбища. Нет, не хочу. Наверное, я не философ и комната с панорамой на кладбище — не для меня.

Вечером сваливается положенное в таких официальных мероприятиях действо — совместный с работниками мэрии поход в ресторан. Там мне наконец-то удается как следует рассмотреть господина Кавару (пишется иероглифами — Кахара, а какого черта читается Кавара, никто не знает, даже он сам).

Господин Кавара… Средних лет, общительный и какой-то… Я таких японцев еще не видала. Наглый взгляд мужчины-европейца, низкие европейские скулы и внутренняя ирония. Нескрываемая, но и не проявленная ни в чем конкретно. Людей с такими лицами любят отбирать в актеры для детективных фильмов. Обычно — на роль сыщиков. Кого-то он мне мучительно напоминает. Кого-то из знакомых. Не могу понять кого. Может, он никкей? (Так здесь называют людей, у которых лишь один из родителей японец.) Нет, вряд ли… Просто подолгу торчит в Париже. А это накладывает отпечаток. Его французский? В принципе — кошмарен. Но для японца — весьма и весьма. По крайней мере, он вполне способен объяснить на нем все, что ему требуется. Открытый наглый взгляд. Усмешка… Мы сидим через стол — друг напротив друга, и в нашем разговоре есть что-то от очной ставки. Странная откровенность вопросов и уклончивость ответов, исковерканный французский и призрак Парижа.

И черные крокеты из кальмара и его чернил — кто не ел, тот много потерял, потому что после поедания оных все зубы становятся черными. В полумраке и сигаретной дымке — зрелище не для слабонервных. Рядом со мной сидит молодой парень с некрасивым, но сильным, как будто рубленым лицом. Жесткие волосы растрепаны.

— Ваш футбол теперь на подъеме, — важно сообщает он мне.

— Ты футбол любишь?

— Ага, ужасно люблю.

— Я тоже в детстве на воротах стояла!

— Как тебе наш Косида?

(Вечно и во всем выручающий меня, временно обучающийся у Сакураи канадзавец и работник местной мэрии Косида теперь сидит где-то далеко!)

— Косиду я люблю.

— Добрый, правда?

— Добрый…

— Смотри, осторожнее, он у нас «ахо».

— Кто такой «ахо»?

— Это человек, не такой как все.

— Это плохо или хорошо?

— Кому как… Но вообще-то, это не очень лестный эпитет.

— Если кто не «ахо», значит, он обычный, а это скучно.

— Ну да, может быть… Кому как!

— Я не знаю, что это будет, — задумчиво говорит Сакураи Каваре, — тут такая история: бирманский монах еще, может, приедет. Изучать японскую архитектуру. Мало того, что с этой красоткой по универовскому двору пройти нельзя, — у всех мальчишек глаза выпадают… Так еще и бирманский монах со своей желтой хламидой. Когда-то у меня была нормальная мастерская. А теперь она постепенно превращается в…

Он испуганно косится на меня.

— Сэнсэй, вы хотели сказать — превращается в зоопарк? — подсказываю.

— Вот-вот, — улыбается он, — почти что!

Мы выходим из ресторана, Косида и несколько молодых парней собираются идти в другую сторону. «Ну, я должен уйти, а ты, это, — говорит мне Косида, — давай смотри тут, будь осторожна, держись, храбрись, удачи тебе!» Чего это он вдруг? Как будто я иду на войну, а не спать в отель??? Через десять метров у дверей полутемного бара я понимаю, что он имел ввиду. Начальство еще и не думает расходиться. Начальники отправили молодежь, а сами отправились шляться по кабакам. Ой, знала бы заранее, меньше б в ресторане пила! Поднимаемся по лестнице в умеренно прокуренный тихий зальчик. Народу немного — сидят у стоек и пьют. За тем и пришли. Хозяйка — пожилая сухопарая красавица стиля «хозяйка борделя» — подходит прямиком к нашему столику: судя по всему, эти посетители ей прекрасно известны.

— С вами сегодня кто-то еще. Женщина… — удивленно спрашивает она и наклоняется ко мне: — Я Мимми, а тебя как звать?

— Дай ей визитку, она большой человек в этом маленьком мире, — говорит мне Сакураи.

— Они у меня все кончились.

— Ну ты как всегда! Хоть напиши ей, как тебя звать!

Пишу на бумажке: «Нэко».

— Нэко, — удивляется хозяйка, улыбаясь сквозь полумрак и сигаретный дым. — Что ты будешь пить, Нэко-сан?

Наверное, такой же вопрос задавали и Одиссею где-то в прибрежной таверне за тридевять земель от Итаки… Мимми приносит вино, кофе и черный окинавский сахар. Интересно, сколько я могу выпить до полного аута? За всю мою жизнь мне еще никогда не удавалось толком этого выяснить. И сейчас что-то не хочется.

— Я больше не буду пить.

— Больше не хочешь? — удивляется Сакураи. — Не надо.

— Просто я хорошо знаю ту точку, на которой следует остановиться. И вот она уже подошла…

— На меня намекаешь?

— Нет, это я про себя говорю.

— Не бойся, все будет хорошо. Я тоже знаю эту свою точку… Сыра хочешь поесть?

— Хочу.

— Слава богу, хоть сыра, а то, если бы ты и от сыра отказывалась, я бы подумал, что ты заболела!

Второй бар, третий… Из самых стойких остались только Сакураи и Кавара. Полумрак, сигаретный дым, целующиеся парочки за соседними столиками. Сакураи уходит к кассе. Кавара улыбается мне и вдруг сочувственно спрашивает:

— Тяжко тебе с ним? Он такой странный — это все знают.

— Нет, мне нормально.

— Правда???

— Ага, правда. (Более чем вы можете себе это представить, мой ненаглядный франкофонный комиссар Кавара!)

Слава богу, кажется, это местечко было последним. Какое счастье, что все бары в Японии после двенадцати закрываются. Кавара прощается и вытаскивает из кармана плаща мешочек с черным сахаром: «Возьми. Вдруг понравится». Он убредает в темноту. «Пошли домой», — говорит мне Сакураи. На ногах он стоит не особенно твердо, но и не падает. Я очень надеюсь, что он знает, куда это наше «домой» относится, поскольку я вообще представления не имею о месте расположения гостиницы. Кажется, он все же соображает. Бредем по ночным пустынным улицам. Сакураи вдруг вздыхает и, не оборачиваясь, говорит: «Возвращается всегда кто-то другой». Я думаю: одно из двух — либо я спятила, либо не расслышала! Не может же он настолько точно повторить эти золотые слова толстенького поэта Андэ Пу из Макса Фрая!

— Я уехал в Испанию… Заглянул за грань. Я хотел увидеть другие миры. И потерял себя. Я все не могу вернуться к себе тому, до отъезда. Хочу, но не могу, потому что заглянул за грань. Этого не прощают. Знаешь, я забыл, кто я…

— Сэнсэй — японец.

— Ты так думаешь? — Он улыбается. — Сам я иногда в этом не уверен.

— Не надо возвращаться из-за грани. Оттуда просто нет дороги. Надо жить таким, какой уж есть.

Сакураи молча берет меня за руку и ведет домой. Почти не шатаясь.

— Хорошо тебе, — говорит он мне в лифте, — сейчас будешь дрыхнуть без задних ног.

— А сэнсэй что, дрыхнуть не собирается?

— Да я бы с удовольствием. Но мне еще до завтра надо кучу документов перечитать. Особо не разоспишься.

Смотрю в абсолютно трезвые глаза Сакураи. И иду спать. Ну и тип!

Рано утром в кафешке на первом этаже нашей гостиницы пьем кофе. От круассана все еще немного пахнет Францией.

— Сэнсэй, а зачем вчера вечером вы все время говорили со мной по-английски?

— Прости, я знаю, что ты этого не любишь. Но, наверное, мне не давал покоя французский Кавары! — хихикает Сакураи. — Пойдем пройдемся, еще времени немного есть, там тепло, за плащом можешь не ходить.

— Куда мы пойдем?

— Сейчас увидишь, тут совсем рядом.

Мы сворачиваем за угол. Там скверик со старинным зданием, весь в желтых каштановых листьях, с вымощенными брусчаткой тротуарами и круглыми деревянными скамейками вокруг толстых стволов деревьев. И с очень синим небом. Старинное здание — школа. Тоже памятник архитектуры. Ну и много же в Японии памятников архитектуры!

— Что делать, у нас тут так — если что не памятник, никто не погнушается его снести. Вот и приходится присваивать званий больше, чем надо, — вздыхает Сакураи.

— Хорошо еще, у нас и памятники вот сносить не гнушаются. Сэнсэй, а в Японии осенью пауки на паутинках летают?

— Нет, не летают… А у вас, что летают?

— Летают, путешествуют…

— Надо же! Никогда про такое не слышал. Жалко — у нас не летают. То-то поэты хайку бы про них понаписывали!

— Ага, ха-ха — сезонное слово: «летающий паук»!

— Вот они, твои несъедобные каштаны! — Сакураи собирает рыжие каштановые листья в охапку и приносит мне. — Скучаешь по своему миру? Я бы тоже хотел на него посмотреть.

— Я не очень скучаю, особенно если не вспоминать. А когда вот так — желтые листья… Тогда скучаю.

— А ты вспомни, что там сейчас холод и снег по колено, сама же говорила. И сразу не будешь скучать. Там уже всего этого нет, — Сакураи выкапывает из кучи желтых каштановых листьев маленький красный листок японского мелколиственного клена момидзи, — а тут, смотри, еще только все начинается!

Тут осень только начинается. Тут кусочек моего мира. Заповедник для придурков — маленький искусственный земной садик на лемовском корабле, на долгие годы уносящем исследователей к звездам. Желтый осенний город. Непонятно только, что тут делает этот высокий легкий старик с японским лицом, тонкими пальцами и смеющимися зелеными глазами вечного странника. Мне кажется, он раньше был из другого сна…

Сегодня у нас будет сакурайская экскурсия со студентами-второкурсниками из университета Канадзавы. А Косида не поехал — он отправился обмерять какие-то храмовые ворота: Сакураи его заставляет статью писать. Полный автобус лохматых взъерошенных деток, водитель, Сакураи и я. Надо сказать, что сэнсэй без особых проблем рулит этой безумной раздолбанной компанией. Детки исправно не опаздывают на заправках, вопят не особо — скорее ведут светские беседы. Правда, на одной из остановок конфуз все же происходит. Перед отправлением нашего транспорта студенты сообщают, что одного еще нет, но вон он приближается. Смотрю в окно и умираю от смеха: к нашему автобусу неторопливой вихляющейся походкой приближается некое чудо в напрочь рваных джинсах и с соломенно-желтой копной длинных пушистых волос.

— Это??? — Сакураи встает с кресла и потрясенно разглядывает «явление».

— Это, это! — радостно вопят студенты.

— А… А скажите мне… Это мальчик или девочка? — Сакураи не издевается, он просто искренне хочет это знать.

Мне тоже интересно, кто же это. В принципе я скорее склоняюсь в сторону девочки. Но студенты радостно сообщают:

— Это мальчик!

— Ага, мальчик… Ну пускай уже залезает, мальчик…

Сакураи плюхается в кресло и бормочет под нос нечто вроде: «Боже, куда катится этот мир…» Мы едем в горы — смотреть на раскопки фундаментов японской деревни Итидзёдани, которую сожгли 400 лет назад во время войны кого-то с кем-то [71]. Ее, деревню эту, даже частично восстановили — получился архитектурный заповедник. Горы вдали очень синие, деревня раскинута вдоль речки, как платок. Домики-коробочки, клетки дворов. Столбы внутри комнат неровные, все в лунках — это следы старинного инструмента тёна — им обрабатывали дерево до того, как появился рубанок. За деревенским забором мелкий щебень и одинокие деревья. Видны следы каменных колодцев. Мальчишки вытаскивают из песка змеиные шкурки и таскают их за собой. Вот вам и еще одно отличие культур. У нас так вряд ли кто-то бы сделал. А тут предрассудка о том, что змеиная кожа приносит несчастья, очевидно, нет.

За речкой — остатки виллы и сада феодала. Ручья не осталось, только камни: здесь был водопад, здесь пруд… Поднимись на холм — оттуда кажется, что вода еще жива: глубокие тени камней скрывают позор пересохшего 500 лет назад русла. Все тот же прозрачный воздух. И прозрачный свет. От горизонта внезапно подступают горы.

— Пить хочешь? — Сакураи протягивает мне банку минералки.

— Нет, не хочу.

— А я вот что-то сегодня все время пить хочу.

— Это потому, что кое-кто вчера основательно напился!

Большой боевой клоп-вонючка подлетает к нам и начинает посадку.

— Вот здрасьте, давно не видались, — говорит Сакураи и отмахивается от пикирующего клопа.

— Это кто такой? — на всякий случай спрашиваю.

— Это Вонючка, — говорит Сакураи, — его все знают.

Еще бы. Клоп-вонючка, он и в Японии вонючка, и в Африке, наверное, тоже. Очень постоянная личность, знаете ли. Я бы даже сказала, консервативная!

— Сэнсэй, а у вас галстук сзади!

— Ха, — говорит Сакураи и перетаскивает галстук вперед, — я совсем забыл!

— Вы специально?

— Ага, я когда что-то делаю, вот ем например, всегда галстук прячу, потому что однажды я его отрезал.

— В смысле???

— Резал у себя на столе макет и отрезал галстук за компанию с листком — потом гляжу… А галстук у меня как в комедии про мафию.

Вспоминаю нашего кота Мискиса, которому однажды в кухне, пока он ел из миски, кто-то из домашних наступил на хвост. С тех пор Мискис ВСЕГДА подбирал хвост, когда ел. Со мной случается невыносимый приступ хохота. Когда я наконец хоть как-то успокаиваюсь, Сакураи грустно продолжает:

— Это еще что! Я однажды в университете провод отрезал ножницами. Был огонь, пожарные приехали…

— А зачем провод-то???

— Так я не понял, что это провод.

— Но отрезать-то зачем?

— Мне веревочка нужна была… Про это весь универ знает, все до сих пор ржут надо мной!

Я тоже ржу, я просто умираю — я так уже давно не хохотала, хотя вообще-то на отсутствие веселья в жизни не жалуюсь.

— Да, про провод все знают, — вздыхает Сакураи, а вот про галстук я раньше никому не рассказывал…

Смех смехом, но впервые за все это время я вдруг подумала, что Сакураи, пожалуй, чересчур экстравагантен даже для такой идиотки, как я. Впрочем, достаточно было вспомнить, как я однажды засунула кусок колбасы в зарядник от аккумуляторных батареек и включила его в розетку, а сами батарейки положила в холодильник… Или про то, как я пыталась слезть с башни в замке Каменец-Подольском… Этого вполне хватило, чтобы понять: еще неизвестно, кто тут больший придурок. И успокоиться.

Вторым номером нашей сегодняшней программы была объявлена поездка в затерянный где-то неподалеку храм Эйхейдзи. На подъезде к храму оказывается тесно — узкие гористые улочки забиты сувенирными лавками, там и велосипед приткнуть негде, не то что автобус. Из ближайшего магазинчика выбегает шустрая старушка и стучится в дверь к водителю: «Я вас проведу, — уверяет она, — я знаю, где тут есть место для стоянки!» Она ловко влезает на подножку и раздает ценные указания, в результате чего мы оказываемся в маленьком дворике сувенирного магазина. Старушенция радостно объявляет: «Вот, приехали, можете идти смотреть храм! А на обратном пути, пожалуйста, не откажитесь посетить мой сувенирный магазин — вот он как раз». Сакураи давится от смеха и просит студентов зайти в сувенирный на обратном пути — можно не покупать, достаточно зайти, покупать ведь не просили…

Эйхейдзи очень странный храм — все здания в нем соединены галерейками, а посетители должны снимать обувь и ходить по галерейкам в тапочках. На землю ступать нельзя. Вообще-то, такого типа храмы в Японии встречаются [72], но Эйхейдзи — это нечто особенное: галереи его огромны и карабкаются в гору, замыкая квадратами перспективы больших, стоящих друг за другом павильонов. И тут уже покраснели клены!!!

Сакураи садится по-турецки на пол галереи с видом на главное строение и собирает вокруг себя кучу студентов. Лекция для начинающих. Выездная. Как называются, например, вон те резные брусья, рыбьими костями торчащие из-под карнизов, и зачем они нужны: это «о-даруки», «хвостовые стропила», и необходимы они для создания дополнительной опоры в «кумимоно»… А что такое «кумимоно», я подробно не буду объяснять, потому что это займет полстраницы как минимум. Скажу только, что в общем и целом «кумимоно» — это кронштейновые капители столбов. В общем, лекция как раз для моего уровня местных знаний. (Представляю, как водили бы нас преподаватели на первом курсе в лавру и показывали: «Это апсида, а это…»)

В верхнем павильоне храма как раз происходит церемония. Важные молодые монахи разносят под музыку какие-то штуковины, вытягивая ношу на ладонях перед собой, потом витиевато поворачиваются и аккуратно приземляют свои сокровища в положенном месте. Красиво, особенно в полумраке и душистом дымке благовоний. Я даже засмотрелась. И была вознаграждена за любопытство: лопоухий бритоголовый и тонкошеий монашек лет восемнадцати от роду вдруг бросил штуковину на полпути и со слезами в голосе крикнул: «Нет, я больше не могу, НИЧЕГО У МЕНЯ НЕ ВЫХОДИТ!!» Наблюдающий за молодняком старый толстый монах приблизился и принялся его утешать: «Ну что ты выдумываешь, ну не так уж и плохо, надо потренироваться еще, носок тяни, пятку четко ставь, попробуем снова с этого места!» Они перематывают музыку назад и начинают заново. В том самом, ранее критическом, месте нервный монашек неуклюже пошатывается, но все же поворачивает, не выбиваясь из ритма, очевидно, хоть и не безукоризненно, но вполне сносно выполняя положенный уставом разворот. Толстый монах доволен: «Вот видишь, — торжествует он, — получилось же! Повторим еще раз сначала!» Н-да, и в храмовых церемониях, оказывается, главное — репетиции.

Вечером мы с Косидой отвозим Сакураи в один из многочисленных канадзавских храмов. Храм маленький и темный, ни огонька в окнах. «Я вернусь поздно, ужинайте и ложитесь спать без меня», — сообщает Сакураи и скрывается в темном дворе. Я надеюсь, в этом храме нет привидений!

— А чего он туда пошел?

— К настоятелю, тот хочет храм реставрировать, вот и позвал сэнсэя посоветоваться. Правда, он его в апреле звал, а сейчас уже ноябрь. Только теперь добрался. Куда уж откладывать!

— Это прикол.

— Еще какой! Что ты будешь есть?

— Да все равно мне.

— Тогда поехали угрей поедим, что ли…

— Ну, поехали.

В полутемном ресторанчике низенькие столики и пустота. Официантка приносит меню и спрашивает у Косиды, кивая в мою сторону: «А она палочками пользоваться умеет или надо начинать вилку искать???» «Да умеет она, умеет, — устало отвечает ей Косида, — лучше меня умеет!» И поворачивается ко мне:

— Ты как, вчера вечером жива осталась?

— Да ничего вроде, как видишь.

Косида смотрит на меня с сочувствием:

— Я не мог остаться, мне надо было уходить, так положено. Но я боялся, что они тебя там доведут до ручки… Или съедят.

— Не боись ты, меня не так-то просто съесть, я и сама больно кусаюсь! (Щелкаю зубами для пущей убедительности.)

Косида смеется и пинает меня под столом ногой. Несильно, просто так — на всякий случай.

— Слушай, так ведь Канадзава твой родной город! Ты раньше тут сам жил? — спрашиваю.

— Нет, с родителями. Дом у моря.

— Ты и сегодня у них ночевал?

— Ага, старшая сестра пришла с детьми, знала, что я приеду. Племянники радовались, у меня на шее висли.

— А у тебя их сколько?

— Двое — шесть и четыре. Старшая — девочка, а малой — пацан.

— У меня тоже дома двое племянниц осталось. Правда, постарше твоих будут. Аня и Яна. Обе хитрющие!

— Все они хитрющие!

— Слушай, а ты вот уехал из дому уже полгода как… И как оно, возвращаться назад? Я ведь пока что еще не возвращалась.

— Не знаю… Грустно. Дом сильно изменился после того, как меня там не стало.

— Как изменился?

— Не знаю. Вещей прибавилось. Как будто они для родителей… Вместо меня… Дверь в ванной нынче другая тоже.

— А тебе та была важна?

— Нет, ну ее, просто изменяется все понемногу. А я как сюда приезжаю, каждый раз думаю, неужели это я тут когда-то жил… Или, может, был кто-то другой, за которого я теперь это все помню?

Вот и Косида туда же! Может, и правда: «Возвращается всегда кто-то другой?» Хоро-о-ошенькая же меня тогда ждет перспективка!

Утром в гостиничном кафе вновь кофе и круассаны. Сакураи смешно морщит нос над чашкой: «Я вчера был вечером в храме. Священник хочет его чинить, но не знает, то ли заново перестраивать, то ли пытаться спасти то, что есть. Столько вопросов, а ответов я не знаю. Голова разболелась. Ломать жалко и сделать ничего нельзя… Опоры все жуками подточены». «Наверное, это был жук-шашель, — думаю я, — или, еще лучше — жук-усач». Вспоминаю нашего милейшего Шлакоблока, преподавателя материаловедения, который обожал нам рассказывать про страшных вредителей дерева — жука-шашеля и жука-Усача, «последний особо опасен для девочек» — и подленько хихикаю.

Одновременно размышляю, как бы так потоньше намекнуть Сакураи, что мне в Канадзаве понравилось и я бы совсем не против сюда еще заглянуть, и не раз. Пока я неторопливо обдумываю этот тактический момент, Сакураи хитро улыбается и выдает: «А знаешь, мы в этот раз здесь многого интересного не сможем посмотреть. Еще квартал боевых храмов [73]остался и храм ниндзя. Я занят очень в этот раз. Прости уж. Может, еще приедешь сюда с нами?»

В гостиницу заезжает некий человек из мэрии соседнего городка. Он увозит нас к себе — туда, где горы и золотые листья. И старые храмы синто в паутинках и росе. Тихо спят деревянные опоры, пауки охраняют свои владения. В каждом храме нам открывают похожие на гаражи сараи. В них стоят о-микоси. О-микоси — это такой, похожий на маленький храм, паланкин. Их носят по городским улицам во время храмовых праздников-мацури. Сакураи с Косидой крутятся вокруг о-микоси, обмеряют их и обнюхивают. А мне быстро становится скучно. И я, пооколачивавшись возле очередного паланкина вежливые пять минут, отправляюсь в небольшие самостоятельные плаванья по окрестностям. Ноябрь — время «Сити-Го-Сан» — праздника детей трех, пяти и семи лет. Разряженные, словно именинники, в кимоно и с воздушными шариками они идут с родителями в храм. Щелчки фотоаппаратов, счастливые детские мордочки. Это старый обычай. Раньше, когда дети часто умирали, была традиция водить их в храмы синто. Девочек — в три и семь лет, мальчиков — в пять лет. Представлять богам и благодарить за сохраненную жизнь. Просить на будущее. А теперь дети, слава богу, не умирают. Но праздник остался.

Обедаем у горного хребта под канатной дорогой. Вдоль забора на штырьках крутятся детские ветряные мельницы из пластиковых бутылок. Горы зеленые и меховые, разноцветные вагончики канатки тихо тают в их глубине.

В следующем синто-храме мы сидим в задней комнате, пьем чай с прелатом. Полумрак и лучи солнца светят сквозь сёдзи на стол, прямо в тонкую белую чашку. Тонкие белые чайные чашки поданы для нас, а для хозяина — грубая глиняная. И сам хозяин-прелат достоин внимания: крупный, широкоплечий, совсем нестарый мужчина с сильным жестким лицом. Такому бы кирасу носить. А он в шлепанцах, синих штанах-хакама и белой рубашке с широкими рукавами. Рукава западают назад, когда он поднимает руки. Так у женщин бывает иногда. Вот сейчас, кажется, тонкая ткань обнажит нежную белую кожу полных предплечий, изящный локоть и серебряные браслеты на точеном запястье. Но под легкой паутинной тканью не такая рука. Темная и жесткая, жилистая, ширококостная, мощная. Схватит — не вырвешься.

Прелат улыбается.

Он открывает нам очередной сарай с о-микоси. Сакураи с Косидой лезут внутрь, а я иду дозором вокруг старых храмовых деревьев и натыкаюсь на все того же прелата. Прелат в белой рубашке, синих хакама и шлепанцах, с немалым своим весом прыгает, пытаясь дотянуться до верхней задвижки соседнего сарая. Наверное, там стоят еще о-микоси. Открыть хочет. Не достает, хоть и роста немалого. В каждом прыжке он чуть-чуть дотягивается пальцами до верхней щеколды и немного смещает ее. Никто не видит непочтенного поведения почтенного святого отца, кроме одного хитрого охотника на мамонтов. «Охотник» выглядывает из ближайших кустов и тихонько хихикает. Прелат между тем открыл все-таки дверь! За ней — еще три о-микоси! Так, им тут возни часа на два, не меньше. «Охотник» перескакивает через храмовую ограду и удаляется в солнечные поля — искать счастья. А они пускай о-микоси обмеряют хоть до упаду!

Как же, сейчас! Звонок Косиды настигает меня за километр от храма:

— Мы возвращаемся. Ты где?

— Я далеко… Я бегу!

— Жду, — коротко отвечает Косида.

Пускаюсь галопом. Прибегаю минут через десять. Машина местного работника мэрии с Сакураи внутри стоит с заведенным мотором. За ней приткнулась Косидина «тойота». Вскакиваю к Косиде. Трогаемся. Молчим. Вскоре высаживаемся у очередного храма. Выхожу осторо-о-ожненько, тихо-о-онечко, на цыпочках крадусь вперед и вижу, что в конце дорожки, в створе каменных ворот-тории, стоит Сакураи. Солнечные зайчики скачут по земле и веткам, по его лицу, по каменным шершавинам гранитных столбов тории, по лимонно-желтым треугольным листьям гингко и вообще — везде, где только могут.

— Ты где была?

— Далеко, простите… Я не думала, что вы так быстро с ними разделаетесь.

— Я понимаю, там была дорога. В солнечных зайчиках.

— Ага, я не могу не идти, когда вижу дорогу!

— Правильно, нельзя не идти по дороге, если уж на нее ступил. Это грех не идти по дороге. Дорога — это важно, гораздо важнее многого… И уж точно важнее о-микоси.

Он поворачивается и уходит в сарай с очередным паланкином. А я все стою и пытаюсь понять, насколько велика была в его словах доля шутки. И к ужасу своему, понимаю, что, скорее всего, там ее вообще не было.

Они снова обмеряют, я снова кружусь вокруг да около храма. Чего только там не найдешь в кустах. Вот, например, статуя обезьяны с детенышем на руках. Она его качает, а сама одета как человек, в халат и высокую чиновничью шапку… И ее детеныш в пеленках. А вот каменный гривастый лев — страж ворот. Сидит на постаменте вместе с маленьким гривастым львенком…

А на заднем дворе торчит проржавевшая, с облупившейся краской статуя Ультрамана в человеческий рост. Помните, я про него когда-то писала — это такой фантастический телегерой, вроде Бэтмена. Ультраман в шлеме и обтекаемом белом костюме. В спине дыра и видны разбитые пружины, как у часового механизма. Что делал этот механизм в Ультрамане? Неужели заставлял его ходить? Нет, нет… На теле статуи нет шарниров, она цельная и не могла бы двигаться. Тайна не разгадана. Пустой взгляд в небо. Мертвая оболочка, оставшаяся после ухода души. Старый потешный робот. Кукла Суок… Она все никак не дождется наследника Тутти. Она стоит и ждет его на заднем дворе храма синто в горах Японии, под желтыми листьями гингко. Долго ей ждать… Я собираю букет маленьких треугольных листьев и засыпаю ими раскрытые вверх, застывшие ладони Ультрамана. С пустых глазных яблок облупилась краска. Провода отсоединены от жизни. Листья гингко золотятся. Жди долго, Суок, может быть, Тутти все же придет. Как жалко, что я — не он.

— Сэнсэй, а вообще-то, зачем мы сегодня целый день таскались эту пакость смотреть? — спрашиваю я своего учителя. — Для чего, собственно?

— Для того, чтобы определить возраст. По этой пакости, как ты говоришь, нету специалистов, но, поскольку она все же ближе всего к архитектуре, это… Детали, понимаешь… Во все времена, как храмы строили, так же и о-микоси делали. А потом много раз еще переделывали и чинили. Подлинный возраст из-за этого определить очень непросто.

— И что теперь?

Ничего, определю я им возраст. И не смотри на меня так. Не сложно это вовсе на самом деле. Я мог бы тебя тоже научить, но господи боже, на кой оно тебе, это умение…

И действительно, на кой?

— Эй, не молчи, говори что-нибудь, — смеется на обратном пути Сакураи. — А то Косида сейчас заснет за рулем и мы куда-нибудь врежемся!

И мне приходится работать в разговорном жанре, и болтать о чем попало, и признаваться, что хайку малоизвестного поэта Кикаку, мне нравятся больше, чем стихи его учителя Басё, потому что Кикаку написал хайку про «филина в мутных очках» [74], а это круто. И Сакураи ржет и говорит, что иностранцы-любители Кикаку, иностранцами считаться вообще не могут. А могут считаться только самыми что ни на есть японскими японцами, потому что большинство обычных японцев про Кикаку никогда и слыхом не слыхивало. И Косида, тоже раньше ничего и никогда не слышавший про Кикаку, стыдливо ежится, втягивает голову в плечи и крепче цепляется в руль. И обратная дорога действительно кажется короткой: все же, что ни говори, а от болтовни расстояния сильно укорачиваются.

Вот и Нара! Сакураи выходит у своего дома. Мы едем дальше, в Осака.

— Косида, ты устал?

— Отчего?

— Ну, целый день вы с сэнсэем впахивали, в отличие от меня, бездельницы, потом ты еще машину гнал пятьсот километров, я бы сдурела, терпеть не могу водить машину!

— Мне не тяжело, я люблю водить, и работа не пыльная была сегодня. Отчего я устал и вправду — так это от разговоров с сэнсэем!

— Почему?

— Я не люблю говорить вообще.

— Это я заметила.

— И главное, я его боюсь. Уже полгода, как с ним работаю, а все привыкнуть не могу.

— Почему ты его боишься?

— Сэнсэй — не простой человек… Понимаешь, он находится на очень высокой ступени общества. Он очень-очень большой человек. Мы, японцы, всегда про это помним, и от этого нам с такими людьми общаться тяжело и страшно. Ты вот совсем его не боишься, и меня это всегда ужасно удивляет.

— Так я ж с НИМ общаюсь, а не с его положением в обществе! Ты тоже, это… С человеком общайся. Люди, они все люди. Бывают люди, которые нравятся, а бывают люди неприятные или никакие. Если человек не нравится, с ним и разговаривать неохота. А если уж нравится — тогда какое мне дело до его должности!

— Я попробую, — вздыхает Косида. — Только я все равно его боюсь!

— А я вот по телефону боюсь звонить. Даже тебе — боюсь.

— Это еще почему?

— А кто его знает, у каждого свой бзик!

Мы хохочем. За окнами ночная дорога, округлый хребет холма Икома и за ним — море огоньков Осаки. Туман. Мы вернулись. Домой.


Глава XIV Поэты, пьяницы и факелы | Япония. В краю маяков и храмов | Дерево и вихри ( Неожиданное послесловие)