home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава IX

Священные огни

О празднике возвращения душ умерших и рожденных в этот день чудаках, а также о языкознании Манаса, летающей кошке, бакланьей рыбалке и первом дыхании осени

Предчувствие Бона пронизывает воздух, щекочет ноздри первыми робкими дымками свечей и падает на плечи грустью начала конца лета…

О-Бон — праздник возвращения душ умерших. Время, когда семьи ожидают в гости духов предков. А для облегчения пути недели за две до 15 августа (времени Бона) для душ усопших готовят транспорт: смешных лошадок из огурцов и баклажанов, с воткнутыми снизу наподобие четырех ножек прутиками…

С 6 по 15 августа, в честь праздника О-Бон, в Наре жгут свечи и подсвечивают центральные храмы. Храмы стоят в парке с озерами, святятся и в озерах перевернуто отражаются. Очень пахнет деревом, дымом и оленями.

У старой пагоды Кофукудзи двое музыкантов играют на кото и флейте. Тонкая длинноволосая дама сидит перед огромным кото и царапает его надетыми на пальцы игральными когтями. Девочка с флейтой почему-то одета под старинного мальчика. Влажная духота августовской нарской ночи прорезана огнем фонарей. Тонкие звуки флейты и кото звенят. Люди вокруг стоят тихо и молча. Как привидения прошлых лет. А на полянах — рядами свечи. Или — ряды бумажных фонарей. Каждая свеча прикрыта белым стеклянным цилиндром. Получаются такие горящие столбики. Люди осторожно ходят между свечами. Каждая горит за кого-то из ушедших. Огромные поля свечей… Люди ли это? Наш ли это мир? Нет, люди, наверное, не могут так. Другая планета или далекое будущее. Тихий мир счастливых людей. Утопия 70-х. «Жук в муравейнике» Стругацких. И «скорая» бесшумно вплывает в узкий проход между свечками. Катят каталку, и кого-то молча и быстро увозят. Жара. Кому-то плохо. Как и в любом, пусть даже самом счастливом мире, кому-то всегда плохо. А из окошка «скорой» мир видится плавно и отстраненно, как из лодки Харона.

Другое поле заставлено бамбуково-огненными конусами, мостами, коридорами из бамбуковых прутьев с подвешенными к ним фонарями.

В нарский парк с подсветками я ездила много раз — с приятелями, чтобы вместе повеселиться, и одна — чтобы спокойно походить со штативом и заснять освещенные храмы на слайдовую пленку. Кроме того, я познакомилась с одной удивительной жительницей парка. Сначала я приняла ее за кошку — она мяукала на дереве. Бедная киса, подумала я, залезла и, наверное, боится слезть. Пойду погляжу — может, ей можно чем-нибудь помочь! Но при моем приближении бедная мяукающая «киса» слетела с дерева и, не прекращая мяукать, стала кружить надо мной, мягко взмахивая пушистыми крыльями. Да-да, это была сова.

А 16 августа мы поехали в Киото — смотреть, как в честь О-Бона на холмах будут зажигать костры в виде иероглифов. Вообще-то, таких иероглифов зажигают несколько, а на одном из холмов, в дополнение, устраивают еще огненную картинку корабля. Но мы поехали смотреть самый главный иероглиф, традиционный «даймодзи» [44]. Народу было ужасно много, но видно хорошо. Сначала на темном холме появляются дым и вспышки. Дым пока еще призрачно образует огромный контур иероглифа. Постепенно контур становится все ярче и краснее, как будто всплывает из темноты, дым исчезает и наконец — вот он, огненный «даймодзи» на холме!

Тосио Сакураи ухитрился родиться аккурат в О-Бон — 15 августа. Наверное, не много применений в жизни может найти себе субъект, явившийся в этот мир в день возвращения душ умерших. Реставрация тысячелетних храмов — не худшее из них.

Празднование сего знаменательного события и началось и закончилось странно, впрочем — вполне в духе профессора. Сначала мы поехали в научно-исследовательский институт реставрации Гангодзи — глядеть старые китайские слайды, знакомиться с обитателями и всякое такое прочее. Пока они там все трепались да расшаркивались, мы с Косидой не замедлили смыться. Через полчаса Сакураи нашел нас за потрясающим занятием — мы крутились возле полуистлевшего японского меча — какой-то нерадивый реставратор оставил его на рабочем столе, чем мы не замедлили воспользоваться. «Ага, — без всякого удивления констатировал Сакураи, — вот они! Где же они еще могут быть! Давайте вниз, там у них есть еще старый гонг и гроб десятого века!»

Потом мы поехали к Сакураи в гости. Он живет в Наре, в частном доме с черепичной крышей и садом. Первое, что попалось мне на глаза у входа, — здоровенный кошачий ящик с песком, значит, тут и коты имеются, что отрадно. Жена Сакураи — маленькая и кругленькая. Еще есть две великовозрастные дочки. Никогда еще не видела таких японок — высокие, с длинными ровными ногами и длинными черными волосами. Не смейтесь, японки обычно коротко стрижены, меленьки и коротконоги. И черных волос ни у кого нет — все красятся в рыжеватый. Старшую барышню зовут Митико, она преподавательница испанского. Младшая, Дзюнко, преподает английский. Есть еще сын, но он работает в университете на Кюсю — занимается проблемами искусственной кожи, химик-генетик. «Возвращаться не хочет, хочет податься в Америку, заниматься какими-то там исследованиями и думает только о карьере, а папка расстраивается», — объяснили мне девочки. По словам самого Сакураи, сына в этой жизни интересуют только две вещи: генетика и дайвинг, чем он там на Кюсю и занимается. А сколько отпрыску лет, Сакураи что-то не упомнит. Кажется, тридцать? Или чуток поменьше? Или наоборот?

— Сэнсэй, а зачем он так далеко забрался?

— Вот глупая, — смеется Сакураи, — ты-то сама хоть помнишь, куда ты забралась? Это тебе не на Кюсю из Нары…

Да и правда, как-то я про это не подумала… Дочки Сакураи очень занятные, не простые, про таких говорят: «хитрые барышни» — это невооруженным глазом видно. В доме два кота — по одному на каждую дочку. Черный и белый, оба уже пожилые. Семейство — то еще. Девчонки без конца шпыняют и подкалывают Сакураи, но обожают отца, это и ежу понятно. Весь дом завален книгами и разной старинной черепицей. «От папашиных книг и камней жить негде, — говорят девчонки. — Вот-вот, и ты такая же, уже в черепице возишься, два сапога пара!»

Потом мы поехали в нарский парк. Лазали там. Точнее, не то чтобы лазали — была толпа народу, Сакураи бежал впереди, а мы вчетвером — я, две дочки и Косида — пытались не упустить его из виду. Потом Сакураи останавливался возле очередного храма и с безумным удивлением оглядывался по сторонам, не уважая нас за отсутствие. «Вот, вот, он всегда так, — жаловалась мне Дзюнко, — все время исчезает. Вот где он опять, спрашивается! Па-а-а-апа-а-а-а!» Нет ответа. К делу подключается и старшее чадо: «Па-а-а-апа-а-а-а!» Хором: «Па-а-а-апа-а-а-а!» Нет ответа. Мне локтем под ребра: «Ну, что молчишь, помогай, а то вообще исчезнет». «Па-а-а-апа-а-а-а!» Ага, подействовало, отозвался!

Потом мы глядели на знаменитую пагоду Кофукудзи. Сакураи сказал, что ее скоро будут реставрировать и тогда я смогу на нее залезть. Еще сказал, что если у пагоды фундамент каменный, как тут, то, значит, она старинная, а если с деревянным настилом, то, значит, новая.

— А с какого времени стали строить настилы?

— Примерно с периода Хэйан.

Ну и отсчеты у них — с начала периода Хэйан прошло уже больше тысячи лет. Хотела бы я послушать, как у нас кто-нибудь назовет новым строение возрастом в десять веков!

— У этого павильона есть редкая особенность — выпуск стропил под крышей идет в три ряда. Обычно только в один или в два. Когда в один, называется «хито-но-ки», в два — «фута-но-ки», в три — «ми-но-ки». Понятно?

— Понятно!

— Repetez s’il vous pla^it! [45]

Честно говоря, я не очень-то запомнила, но Митико пихает меня в спину и шепчет:

— Повторяй давай, а то он не отцепится, я его знаю!

— Да ничего, привыкнешь, — заверяет меня после Дзюнко, — я ведь, когда маленькая была, мы с отцом в Испании жили.

— Ну и?

— Ничего, когда вернулись, я совсем по-японски говорить не умела. Меня папа учил. Теперь, как видишь, нормально…

Да, это, конечно, утешает.

Я догоняю Сакураи и разом выпаливаю ему все три страшных слова: «Хито-но-ки, фута-но-ки, ми-но-ки!» А он вдруг ежится и тихо (уже раз в пятый, наверное) просит:

— Слушай, а повтори еще раз, пожалуйста, как по-русски будет «церковь», я опять забыл…

Вдалеке, между темных деревьев, просвечивает большое поле со свечками.

— Ты туда случайно не хочешь? — интересуется Сакураи.

— Нет…

— Странно…

— Ха, пап, — это Дзюнко, — она там уже три раза была!

— Что, за последнюю неделю три раза в Нару ездила???

— Ну да.

— Crazy! [46]

Периодически я отстаю — что-нибудь сфотографировать. Потом оглядываюсь — все свои исчезли в толпе. И только Косида неподвижно маячит за правым плечом. Или за левым. Правильно, за этими глупыми иностранцами глаз да глаз нужен, а то сразу потеряются!

Потом мы идем в храм Тодайдзи — в Павильон Большого Будды. Там весь двор заставлен рядами параллелепипедов-фонарей. Сам господин Будда глядит на них из большого храмового окна. Мы заходим внутрь. Проходя мимо огромной руки статуи, замечаю головокружительную, узкую, зависшую в пространстве храма лестницу, ведущую из-под потолка, мимо скулы Будды, вниз к полу.

— Я с этой лестницы когда-то упал, — говорит Сакураи.

— И что? — с дрожью в голосе интересуюсь я.

— Ничего, больно было, — ухмыляется он.

Так вот оно бывает — кто-то, забыв про теодолит, скачет босиком в потоках летнего ливня по крутой брусчатке у собора святого Владимира. А кто-то катится с лестницы мимо лика Большого Будды в древней японской столице Нара. Для обоих — это обычная жизнь. Но если посмотреть с другого берега…

— Что ты будешь пить?

Отвечаю по-японски стандартно-вежливо:

— Меня устроит любой напиток.

Сакураи хмурится:

— Давай договоримся, мне ты будешь отвечать как человек, а не как японка. Так что ты будешь пить?

— Холодный черный чай с сахаром и лимоном фирмы «Липтон» в пластиковой бутылке с ребрышками посредине.

Сакураи хихикает.

Домой я возвращаюсь с Косидой. Он спрашивает, сама ли я писала ту бумаженцию для офиса. (Что-то типа рабочей программы на планируемые исследования.)

— Сама, а что такого?

— Ничего, просто там таких иероглифов сложных куча была.

— Так я же со словарем!

— Ну и что, все равно круто!

— Что же там крутого, ты сам видел, как Сакураи эту мою писанину исчиркал исправлениями!

Косида ухмыляется:

— Подумаешь! Я недавно такую же бумагу писал, так Сакураи ее еще хуже исчиркал, вообще черного цвета не осталось, только красный!

Через несколько дней Сакураи отвозит нас с Косидой в храм Осака Тенмангу — он там что-то реставрирует. Снаружи — ничего интересного. Но внутри классно: всякие галерейки, дворики, залы. Все очень свеже-заново-чистое: традиционное, но с кондиционерами. На стене висит групповая фотография: храмовые служители и реставраторы выстроились в два ряда на фоне главного павильона. Посредине торчит Сакураи.

— Вот это я, видишь, — объясняет мне Сакураи, показывая фото.

— Вижу, я вас сразу заметила!

— По росту, да? — гордо спрашивает он.

— Нет, по ушам!

(И то и другое у Сакураи явный отличительный признак: он действительно намного выше всех остальных персонажей на фото. Но и уши его лопоухие тоже издалека заметны.)

— Вот вечно ты так! — Сакураи делает вид, что обиделся.

Я между тем пробираюсь в алтарь и усаживаюсь скрестив ноги, словно статуя божества.

— Хорошо тебе там? — спрашивает Сакураи.

— Ага, супер!

Сакураи садится по-японски [47]на пол с той стороны, где обычно находятся молящиеся, важно хлопает два раза в ладоши и кланяется:

— Поняла? Или как? Два раза хлопаешь в ладоши, потом кланяешься и еще раз хлопаешь в ладоши! Давай повторяй!

После Фудзи у меня все еще жутко болят ноги. Просто хоть ори. Но я все-таки сажусь и рожа у меня при этом холодная, самурайская. Потом я, так же как он, два раза важно хлопаю в ладоши и собираюсь кланяться. И в этот самый момент у меня в голове всплывает видение дикарского племени тимбукту — где все они черные, с клыками, продетыми в носы, и в юбочках из мочала. Боль подавить можно, а вот смех — дудки. Поклон у меня не вышел, вместо этого я хрюкаю, упираюсь лбом в татами и давлюсь от смеха.

— Да хватит тебе ржать, ну обычай такой, надо хлопать и кланяться! — говорит Сакураи и вдруг медленно заваливается с колен на бок.

— Эй, сэнсэй, вы чего это???

Сакураи смеется, лежа на боку в своем светло-сером строго-деловом костюме на соломенном татами перед алтарем:

— Ничего, ничего, просто у меня ноги болят, я, знаешь ли, тоже нечасто в таком виде восседаю!

На обратном пути спрашиваю:

— Сэнсэй, я ту вашу книгу про замки утащу, можно?

— Хорошо! — отвечает Сакураи по-русски.

Я таращусь на него:

— Откуда такие знания?

— Да ты же так всегда по мобилке отвечаешь! Я давно понял, что это значит «о’кей»!

Шпионы, кругом одни шпионы! Не один только Сакураи, еще и Манас! Он вернулся из Индии и тоже вдруг начал проявлять исключительные успехи в русском языкознании. При нем уж и не скажешь ничего — понимать начал. Недавно выучил несколько премилых фраз: «Я тебя люблю» и «Миллион поцелуев». Теперь кого из русскоговорящих ни встретит, сразу кидается с признаниями. Мы с Машей долго пытались выловить того, кто его этому научил. Сперва у нас ничего не выходило, но потом «учителя» все же поймали. Им оказалась Саша. Но это еще цветочки. Вскоре Манас выучил новый шикарный ассортимент: «дурак» и «дура», «жопа» и «копец». Теперь его мобилочные послания (английскими буквами) стали отличаться подлинной художественностью. Например: «Zdrastui my dear zoppa! Million tibe poseluev and roses, ya chebya lublu. Kopets!» Этот шедевр я специально переписала в нестираемый мобилочный фонд, от кого еще такую прелесть удастся получить!

А вот с японским языкознанием у Манаса гораздо хуже. Точнее, у парня вообще не языкознание, а скорее — языконезнание. Он просто не учится. Он по-японски такое говорит, что волосы дыбом встают. Но почему-то без труда разруливает любые проблемы в общении. Вот недавно поехал Манас в аэропорт встречать какого-то индуса — его папа попросил встретить этого человека и посадить на поезд до Токио. Этот индус почему-то не говорил по-английски. Вы такое когда-нибудь видели? Когда Манас приехал в аэропорт, гостя уже пограничники мариновали с полчаса. Увидев Манаса, они обрадовались. Что уж он им там говорил, пересказать сложно, но закончил рассказывать нам про это происшествие такой вот фразой: «Я, конечно, знаю, что я идиот, но уж идиотистее этого индуса я никого в жизни не видел, так что по сравнению с этим самым идиотистым в мире идиотом я не идиот, а просто гений!» Потом этот гений принес нам прослушать кассету с записью его работы в лингафонном кабинете, ее, мол, сэнсэйка вернула с недовольством. Еще бы! Я вам сейчас расскажу, как это у них происходит. Сперва там им на пленке повторяют какую-то грамматическую конструкцию, потом даются разные слова, которые самим надо в такую же конструкцию собрать, и это все тоже записывается. Вот что мы прослушали в записи Манаса:

Диктор:Если бы комната была пошире, было бы лучше.

Манас (на фоне правильно повторяющего за диктором хора остальных учеников):Хрю-хрю!

Д.: Дорога!

(Манасу следует в этом месте образовать фразу: «Если бы дорога была пошире, было бы лучше»)

М.:Если бы дыра была поуже, было бы круче.

Д.:Улица!

М.:Если бы улитка была дырпыртыр, было бы суперово!

Д.:Куртка!

(На заднем плане слышен звонок мобилки.)

М.:Алло! Это Маша? Подожди, я сейчас под стол спущусь, а то говорить не дают!

Д.:Скатерть!

М.:Ой, я головой ударился об стол, Маша, ты меня слышишь?

Д.:Машина!

М.:Если бы шишина была пошишире, было бы путчше!

Д.:Дерево!

М.:Хр-хр-хррррр… (Заснул.)

Ну, и так далее.

Зато Манас привез нам из Индии кучу индусских шмоток — полотняных хиповатых разноцветных рубашек, штанишек. Правда, мне достались только рубашки. Догадайтесь сами почему. Еще он привез нам браслеты. Не просто индусские, а сикхские, религиозные: простые серебряные полосы с выбитыми на языке пенджаби именами Бога. Очень красивые штуки, чем-то похожие на Кольцо из «Властелина колец».

— Теперь мы клан, — сказал Манас, с довольным видом оглядев Машу, Сашу, Эку, себя и меня — всех с одинаковыми браслетами.

— Может, и клан, — уточнила Маша, — но, боюсь, люди будут думать, что мы не клан, а банда, хи-хи!

Между прочим, клановость наша подтверждается еще и тем, что мы с Машей неожиданно для себя оказались знатоками хинди. Да, да! Уйму слов знаем. Причем с детства. Не расстраивайтесь, вы тоже их наверняка знаете, просто об этом еще не догадались. Вот, например, «медведь» на хинди будет — «балу». А «тигр» — «шер». Думаю, не стоит подсказывать, как будет «пантера», «слон», «волк», «обезьяна» и так далее. Киплинг-то, как оказалось, зверей в «Маугли» назвал не мудрствуя лукаво — на хинди! Манас в восторге от нашей осведомленности. Он принимает ее за чистую монету, потому что «Маугли» не читал. Зато он читал Шерлока Холмса, что тоже, согласитесь, неплохо. А еще Манас уверяет, что школьником видел в Дели, как меня тамошние бандерлоги закидывали с деревьев банками из-под кока-колы. Верно, был такой случай, когда я в Индии в командировке торчала… Но я Манасу не очень верю — мало ли в кого там еще обезьяны банками кидались! Впрочем… Все может быть. И совпадения в нашем мире на самом деле не такая уж случайность.

Из Исэ я привезла корзинку ракушек. Манас в них копается и говорит, что по индийским традициям ракушки приносят счастье. Это потому, что там, где они водятся, то есть у моря, всегда бывают только счастливые люди. Ведь быть у моря — уже счастье. А пляжные ракушки это счастье собирают и концентрируют.

Да, море — это счастье. Я в Исэ сфотографировала закат над морем. Вышло так, что вся фотка золотистая, а сверху тучи и солнечные лучи оттуда вниз спускаются золотыми конусами. Эка на нее посмотрела и говорит:

— Вот сейчас, кажется, тучи раздвинутся и появится ОН. (В смысле — Бог.)

А Лига добавляет:

— С фотоаппаратом!

Еще один шикарный закат удалось поймать в пригороде Киото — Арасияме. Мы с Сашей ездили туда, чтобы посетить праздник свечей в храме Нембуцу-дера. Там, помните, есть поле серых могилок — жертв какой-то древней эпидемии. Очень красивое, потому что все столбики в виде маленьких пагод и стоят очень плотно. На этот праздник там ночью над каждой могилкой зажигают по свече. Мы приехали в Арасияму во время заката. Широкая река, горы и старый мост… По реке можно ходить, перескакивая с камня на камень. Вода была вся золотистая, и мы над ней бродили. И смотрели на траву-тимофеевку, как сквозь ее пушистые колоски просвечивает солнце. Тут эту травку называют «некодзяраси», что значит приблизительно: «вещь, которой играют с кошкой». Я про эту «некодзяраси» и закатное солнце потом хайку написала. А сэнсэйка из клуба хайку отметила его среди десяти лучших, написанных за этот месяц членами клуба (еще раз напомню, все, кроме меня, японцы).

Потом мы зашли в магазин бамбуковых изделий. Там мастер плел из бамбуковых лозочек абажуры для ламп. И продавалось много всяких удивительно милых вещей. Но больше всего меня поразил бамбуковый уголь: разрезанные пополам короткие бамбучины так ловко обожгли, что они превратились в твердый звонкий уголь в форме полых стволов с узелками коленец и перегородками внутри.

По дороге к Нембуцу-дера горели огромные раскрашенные фонари причудливых форм. В храме серые камни могилок-пагод от света свечей стали ультрамариновыми. Наложение на синие камни язычков горячего света напоминало старую стереоскопическую картинку. Равномерно и быстро ударял огромный барабан, и монах пел речитативом, захлебываясь высотой звука на каждом третьем слоге. Проходя под низкими деревянными воротами в квадрат могильного поля, я поймала себя на единственной мысли: «Благословен будь тот миг, когда в мою дурацкую башку забрела не менее дурацкая мысль выучить японский язык!»

А еще мы с Машей ездили в городок Удзи. Мы там уже когда-то были с Юко. Но далеко не все посмотреть успели. А сейчас первым делом отправились в один очень известный храм — Манпукудзи. Там на петлях висела огромная деревянная рыба-гонг. И стояли лотосы в кадках. Давно мне хотелось заполучить от лотоса коробочку с семенами. Очень уж она симпатичненькая — такой себе большой (с кулак примерно) конус: растет острой частью к ножке, а в широкой части — гнезда с семенами. Тут такая возможность и представилась. Маша стояла на шухере, а я пока обламывала стебельки с коробочками. Неплохо поохотились. Потом еще ходили далеко вдоль реки Удзи. Приближаясь к горам, она становится совсем ущелистой и ревет между крутых берегов, водопады там всякие, подвесные веревочные мосты.

Но наша главная цель была еще впереди — ночная рыбалка с бакланами. Очень старинный промысел, он еще с времен Сей-Сёнагон сохранился. Теперь его можно посмотреть со специальных зрительских лодок. Мы тоже сели в такую посудину: старинную, с крышей домиком. Лодочник зажег свечки в подвешенных у бортов лодки бумажных фонарях, и мы отчалили. Тихая вечерняя вода, рыбаки в своей рыбацкой лодке готовят черных бакланов — вытаскивают птичек из плетеных корзин и надевают им на шеи специальную сбрую, которая не даст им потом проглотить пойманную рыбу. К лодке на выставленной над водой палке подвешена сетка с горящими поленьями. Такой вот костер между небом и водой. Совсем стемнело. Рыбаки отчаливают. Их в лодке четверо — два помощника и два непосредственно ловящих — старик и девушка (говорят, внучка старикана). Оба в высоких черных колпаках и длинных соломенных юбках — чтоб вода не обливала. Бакланов на сбруе выпускают в воду, они отчаянно крякают, плавают и периодически хватают рыбу. Ловцы подтягивают их к себе, приподнимают, забирают рыбу и кидают назад. Мы спросили у нашего лодочника, кто ловит рыбу — бакланы или бакланихи. Это никому не известно, поскольку их яиц никто никогда не видал, так он нам объяснил. Интересно, а откуда же рыбаки тогда этих бакланов достают? В тот день было как раз закрытие сезона — последняя рыбалка. Теперь бакланы будут отдыхать до следующего лета.

А потом Маша поехала в Камакуру. Они там с токийской подружкой Леной договорились встретиться. Камакура — одна из древних столиц Японии, и потому там уйма храмов. И море. Но был тайфун — шторм, ветер и дождь. Маша с Леной все равно ходили по храмам — все промокшие, зонтики их поломало безнадежно, но они были довольны. Говорят, что большой камакурский Будда никогда еще не смотрелся так потрясающе, как в одиночестве под тайфуном. Ну вот, залезли они в какой-то горный храм. Лена говорит:

— Ой, Маша, посмотри, какие волны на море!

А Маша без очков глядит в противоположную сторону и, видя там горную гряду, ужасается:

— Ой, и правда, какие волны, как горы!

Мы с Машей давно хотели пересмотреть фильм «Маска», а в видеопрокате тут его почему-то нет. Манас по Интернету полазил и вытащил его для нас. Только, говорит, там язык не английский, а я не знаю какой. Мы, конечно, расстроились. Маша, правда, говорит: а вдруг русский? Нет, оказалось, французский, тоже ничего. Валяемся, смотрим, а Манас урулил куда-то, как всегда. Тут дверь открывается и заглядывает другой индус, низенький такой. Манас его прозывает «чотто сенпай», что значит — «немного старший товарищ». Вот этот «чотто сенпай» смотрит на нас с Машей, удобно расположившихся на манасовской кровати, даже не удивляется (привык уже) и говорит нам: «Я пришел за рисоваркой». (Индусы, а их у нас в общаге пять или шесть, почему-то каждый вечер готовят общий ужин. Может быть, потому, что никто из них местную еду на дух не переносит?) В общем, забрал он рисоварку, а мы фильм досмотрели и стали разглядывать фотографии — ими стены манасовской комнаты заклеены. И стало нам обидно, что Манас там на кухне с индусами трескает их индусское карри и в ус не дует. И взяли мы с Машей и пририсовали усы всем на фотках. И самому Манасу усы, и всем его приятелям усы, и всем учителям. И нам с Машей заодно, для конспирации. Разные усы: и кошачьи, и испанские, и как у Гитлера, и как у таракана. По ходу дела развеселились неимоверно. И ушли тихонько. Потом Манас нам сказал: «Я знаю, что это вы! И не отпирайтесь! Ну и ладно, так даже веселее! Но если бы вы попортили фотографию моего храма, тогда бы вы поняли, какой я злобный!» «Интересно, — говорит Маша, — неужели он думал, что мы и его храму тоже усы пририсуем, а?»

Маша, кстати, собирает коллекцию разных писем и документов, на которых японцы по-всякому перевирают ее фамилию. А фамилия у нее самая обычная — Григорьева. Но не для японского слуха, разумеется. Вот, например, шикарный коллекционный экземпляр — счет за телефон на имя Марии Урибори. А вот абсолютно бесценное извещение о посылке, присланной для Ригорио Марио, испанца, не иначе! А недавно у Маши появился новый преподаватель, очень продвинутый: в Европе стажировался. Стал он делать перекличку, всех по именам называет, не по фамилиям. «Ева Мария есть?» — спрашивает. Все молчат. Он опять: «Ева Мария?» Кто-то ему отвечает: «У нас такой студентки нету». Он: «Как нету? Вот же в списке — двойное имя, я знаю, у европейцев такое бывает: Гуригори Ева Мария». Тут-то счастливая Григорь-Ева Маша [48]и пополнила свою коллекцию.

А однажды мы с Машей пошли погулять по Йодобаси-камере. Это огромный универмаг электротоваров в центре Осаки. Универмаг-мир. Там можно ползать целый день. Пить, есть и спать, приобрести все что угодно, начиная от электророяля и астрономического телескопа и заканчивая дистанционно управляемой мышкой для вашего котенка. Идем мы с Машей по Йодобаси, смотрим, а там объявлен детский конкурс на лучшего раскрашенного тигра: дают тебе контурный рисунок тигриной морды и ты его раскрашиваешь. Сидят за малюсеньким круглым столиком детки от двух до пяти, трудятся. Потом эти шедевры на стенку вывешивают. А внизу каждого листочка есть графа, куда надо вписать имя и возраст художника. Мы с Машей тоже сели рисовать и сотворили два истинных шедевра, подписались честно: «иностранки Мария и Галина». И в возрасте не соврали. Так до сих пор с почетом на универмаговской стене и висим.

Встретили там еще нашу преподавательницу по грамматике — Ацуту-сэнсэя. С мужем. А муж у нее, оказывается, европеец!!! Ха-ха! Впрочем, неудивительно — ведь это как раз Ацута некогда нам рассказывала о правилах японского заказывания еды в кафе, где барышня должна брать что-то более легкое, чем ее молодой человек. Видать, это правило Ацуте еще тогда совсем не нравилось. Вот она от него и отделалась таким радикальным способом!

Пошли дожди. Потом дожди ушли. А осень осталась. И вода в прудах уже осенняя — прозрачная, темная, бездонная. Клены начинают краснеть. Дальние силуэты гор четки и темно-сини, а закаты теплы и чисты и небо бледно-лимонно. Лотосы отцвели и стоят в прудах лесом сухих и огромных конусовых коробочек-семян. И посреди раскрывается один запоздавший белый цветок. Последний из могикан.

Еще тут сейчас цветет цветок-часы. Он светло-зеленый и похож на циферблат со стрелкой. Что-то из серии вьюнков, по-моему. И созрели съедобные каштаны: у них совсем другие листья — не звезда на черешке, как у наших, а самостоятельные крупные листочки. А скорлупки такие колючие, убиться можно. Куда там нашим! Просто сплошной беспросветный пучок булавок. Еж на черенке. Не дотронешься!

В собачье-кошачье-одежных магазинах появилась зимняя новинка — пушистые комбинезоны с капюшонами и заячьими ушами.

Птицы еще не собрались, но они полетят, дай срок. И осенний запах мокрой земли и опалой листвы совсем как у нас. Неужели все осени одинаковы? Почему-то хочется в это верить…


Глава VIII Великое восхождение на Фудзи | Япония. В краю маяков и храмов | Глава X Тайвань, или Романтические приключения нескольких разгильдяев