home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава IX

Священные огни

О празднике возвращения душ умерших и рожденных в этот день чудаках, а также о языкознании Манаса, летающей кошке, бакланьей рыбалке и первом дыхании осени

Предчувствие Бона пронизывает воздух, щекочет ноздри первыми робкими дымками свечей и падает на плечи грустью начала конца лета…

О-Бон — праздник возвращения душ умерших. Время, когда семьи ожидают в гости духов предков. А для облегчения пути недели за две до 15 августа (времени Бона) для душ усопших готовят транспорт: смешных лошадок из огурцов и баклажанов, с воткнутыми снизу наподобие четырех ножек прутиками…

С 6 по 15 августа, в честь праздника О-Бон, в Наре жгут свечи и подсвечивают центральные храмы. Храмы стоят в парке с озерами, святятся и в озерах перевернуто отражаются. Очень пахнет деревом, дымом и оленями.

У старой пагоды Кофукудзи двое музыкантов играют на кото и флейте. Тонкая длинноволосая дама сидит перед огромным кото и царапает его надетыми на пальцы игральными когтями. Девочка с флейтой почему-то одета под старинного мальчика. Влажная духота августовской нарской ночи прорезана огнем фонарей. Тонкие звуки флейты и кото звенят. Люди вокруг стоят тихо и молча. Как привидения прошлых лет. А на полянах — рядами свечи. Или — ряды бумажных фонарей. Каждая свеча прикрыта белым стеклянным цилиндром. Получаются такие горящие столбики. Люди осторожно ходят между свечами. Каждая горит за кого-то из ушедших. Огромные поля свечей… Люди ли это? Наш ли это мир? Нет, люди, наверное, не могут так. Другая планета или далекое будущее. Тихий мир счастливых людей. Утопия 70-х. «Жук в муравейнике» Стругацких. И «скорая» бесшумно вплывает в узкий проход между свечками. Катят каталку, и кого-то молча и быстро увозят. Жара. Кому-то плохо. Как и в любом, пусть даже самом счастливом мире, кому-то всегда плохо. А из окошка «скорой» мир видится плавно и отстраненно, как из лодки Харона.

Другое поле заставлено бамбуково-огненными конусами, мостами, коридорами из бамбуковых прутьев с подвешенными к ним фонарями.

В нарский парк с подсветками я ездила много раз — с приятелями, чтобы вместе повеселиться, и одна — чтобы спокойно походить со штативом и заснять освещенные храмы на слайдовую пленку. Кроме того, я познакомилась с одной удивительной жительницей парка. Сначала я приняла ее за кошку — она мяукала на дереве. Бедная киса, подумала я, залезла и, наверное, боится слезть. Пойду погляжу — может, ей можно чем-нибудь помочь! Но при моем приближении бедная мяукающая «киса» слетела с дерева и, не прекращая мяукать, стала кружить надо мной, мягко взмахивая пушистыми крыльями. Да-да, это была сова.

А 16 августа мы поехали в Киото — смотреть, как в честь О-Бона на холмах будут зажигать костры в виде иероглифов. Вообще-то, таких иероглифов зажигают несколько, а на одном из холмов, в дополнение, устраивают еще огненную картинку корабля. Но мы поехали смотреть самый главный иероглиф, традиционный «даймодзи» [44]. Народу было ужасно много, но видно хорошо. Сначала на темном холме появляются дым и вспышки. Дым пока еще призрачно образует огромный контур иероглифа. Постепенно контур становится все ярче и краснее, как будто всплывает из темноты, дым исчезает и наконец — вот он, огненный «даймодзи» на холме!

Тосио Сакураи ухитрился родиться аккурат в О-Бон — 15 августа. Наверное, не много применений в жизни может найти себе субъект, явившийся в этот мир в день возвращения душ умерших. Реставрация тысячелетних храмов — не худшее из них.

Празднование сего знаменательного события и началось и закончилось странно, впрочем — вполне в духе профессора. Сначала мы поехали в научно-исследовательский институт реставрации Гангодзи — глядеть старые китайские слайды, знакомиться с обитателями и всякое такое прочее. Пока они там все трепались да расшаркивались, мы с Косидой не замедлили смыться. Через полчаса Сакураи нашел нас за потрясающим занятием — мы крутились возле полуистлевшего японского меча — какой-то нерадивый реставратор оставил его на рабочем столе, чем мы не замедлили воспользоваться. «Ага, — без всякого удивления констатировал Сакураи, — вот они! Где же они еще могут быть! Давайте вниз, там у них есть еще старый гонг и гроб десятого века!»

Потом мы поехали к Сакураи в гости. Он живет в Наре, в частном доме с черепичной крышей и садом. Первое, что попалось мне на глаза у входа, — здоровенный кошачий ящик с песком, значит, тут и коты имеются, что отрадно. Жена Сакураи — маленькая и кругленькая. Еще есть две великовозрастные дочки. Никогда еще не видела таких японок — высокие, с длинными ровными ногами и длинными черными волосами. Не смейтесь, японки обычно коротко стрижены, меленьки и коротконоги. И черных волос ни у кого нет — все красятся в рыжеватый. Старшую барышню зовут Митико, она преподавательница испанского. Младшая, Дзюнко, преподает английский. Есть еще сын, но он работает в университете на Кюсю — занимается проблемами искусственной кожи, химик-генетик. «Возвращаться не хочет, хочет податься в Америку, заниматься какими-то там исследованиями и думает только о карьере, а папка расстраивается», — объяснили мне девочки. По словам самого Сакураи, сына в этой жизни интересуют только две вещи: генетика и дайвинг, чем он там на Кюсю и занимается. А сколько отпрыску лет, Сакураи что-то не упомнит. Кажется, тридцать? Или чуток поменьше? Или наоборот?

— Сэнсэй, а зачем он так далеко забрался?

— Вот глупая, — смеется Сакураи, — ты-то сама хоть помнишь, куда ты забралась? Это тебе не на Кюсю из Нары…

Да и правда, как-то я про это не подумала… Дочки Сакураи очень занятные, не простые, про таких говорят: «хитрые барышни» — это невооруженным глазом видно. В доме два кота — по одному на каждую дочку. Черный и белый, оба уже пожилые. Семейство — то еще. Девчонки без конца шпыняют и подкалывают Сакураи, но обожают отца, это и ежу понятно. Весь дом завален книгами и разной старинной черепицей. «От папашиных книг и камней жить негде, — говорят девчонки. — Вот-вот, и ты такая же, уже в черепице возишься, два сапога пара!»

Потом мы поехали в нарский парк. Лазали там. Точнее, не то чтобы лазали — была толпа народу, Сакураи бежал впереди, а мы вчетвером — я, две дочки и Косида — пытались не упустить его из виду. Потом Сакураи останавливался возле очередного храма и с безумным удивлением оглядывался по сторонам, не уважая нас за отсутствие. «Вот, вот, он всегда так, — жаловалась мне Дзюнко, — все время исчезает. Вот где он опять, спрашивается! Па-а-а-апа-а-а-а!» Нет ответа. К делу подключается и старшее чадо: «Па-а-а-апа-а-а-а!» Хором: «Па-а-а-апа-а-а-а!» Нет ответа. Мне локтем под ребра: «Ну, что молчишь, помогай, а то вообще исчезнет». «Па-а-а-апа-а-а-а!» Ага, подействовало, отозвался!

Потом мы глядели на знаменитую пагоду Кофукудзи. Сакураи сказал, что ее скоро будут реставрировать и тогда я смогу на нее залезть. Еще сказал, что если у пагоды фундамент каменный, как тут, то, значит, она старинная, а если с деревянным настилом, то, значит, новая.

— А с какого времени стали строить настилы?

— Примерно с периода Хэйан.

Ну и отсчеты у них — с начала периода Хэйан прошло уже больше тысячи лет. Хотела бы я послушать, как у нас кто-нибудь назовет новым строение возрастом в десять веков!

— У этого павильона есть редкая особенность — выпуск стропил под крышей идет в три ряда. Обычно только в один или в два. Когда в один, называется «хито-но-ки», в два — «фута-но-ки», в три — «ми-но-ки». Понятно?

— Понятно!

— Repetez s’il vous pla^it! [45]

Честно говоря, я не очень-то запомнила, но Митико пихает меня в спину и шепчет:

— Повторяй давай, а то он не отцепится, я его знаю!

— Да ничего, привыкнешь, — заверяет меня после Дзюнко, — я ведь, когда маленькая была, мы с отцом в Испании жили.

— Ну и?

— Ничего, когда вернулись, я совсем по-японски говорить не умела. Меня папа учил. Теперь, как видишь, нормально…

Да, это, конечно, утешает.

Я догоняю Сакураи и разом выпаливаю ему все три страшных слова: «Хито-но-ки, фута-но-ки, ми-но-ки!» А он вдруг ежится и тихо (уже раз в пятый, наверное) просит:

— Слушай, а повтори еще раз, пожалуйста, как по-русски будет «церковь», я опять забыл…

Вдалеке, между темных деревьев, просвечивает большое поле со свечками.

— Ты туда случайно не хочешь? — интересуется Сакураи.

— Нет…

— Странно…

— Ха, пап, — это Дзюнко, — она там уже три раза была!

— Что, за последнюю неделю три раза в Нару ездила???

— Ну да.

— Crazy! [46]

Периодически я отстаю — что-нибудь сфотографировать. Потом оглядываюсь — все свои исчезли в толпе. И только Косида неподвижно маячит за правым плечом. Или за левым. Правильно, за этими глупыми иностранцами глаз да глаз нужен, а то сразу потеряются!

Потом мы идем в храм Тодайдзи — в Павильон Большого Будды. Там весь двор заставлен рядами параллелепипедов-фонарей. Сам господин Будда глядит на них из большого храмового окна. Мы заходим внутрь. Проходя мимо огромной руки статуи, замечаю головокружительную, узкую, зависшую в пространстве храма лестницу, ведущую из-под потолка, мимо скулы Будды, вниз к полу.

— Я с этой лестницы когда-то упал, — говорит Сакураи.

— И что? — с дрожью в голосе интересуюсь я.

— Ничего, больно было, — ухмыляется он.

Так вот оно бывает — кто-то, забыв про теодолит, скачет босиком в потоках летнего ливня по крутой брусчатке у собора святого Владимира. А кто-то катится с лестницы мимо лика Большого Будды в древней японской столице Нара. Для обоих — это обычная жизнь. Но если посмотреть с другого берега…

— Что ты будешь пить?

Отвечаю по-японски стандартно-вежливо:

— Меня устроит любой напиток.

Сакураи хмурится:

— Давай договоримся, мне ты будешь отвечать как человек, а не как японка. Так что ты будешь пить?

— Холодный черный чай с сахаром и лимоном фирмы «Липтон» в пластиковой бутылке с ребрышками посредине.

Сакураи хихикает.

Домой я возвращаюсь с Косидой. Он спрашивает, сама ли я писала ту бумаженцию для офиса. (Что-то типа рабочей программы на планируемые исследования.)

— Сама, а что такого?

— Ничего, просто там таких иероглифов сложных куча была.

— Так я же со словарем!

— Ну и что, все равно круто!

— Что же там крутого, ты сам видел, как Сакураи эту мою писанину исчиркал исправлениями!

Косида ухмыляется:

— Подумаешь! Я недавно такую же бумагу писал, так Сакураи ее еще хуже исчиркал, вообще черного цвета не осталось, только красный!

Через несколько дней Сакураи отвозит нас с Косидой в храм Осака Тенмангу — он там что-то реставрирует. Снаружи — ничего интересного. Но внутри классно: всякие галерейки, дворики, залы. Все очень свеже-заново-чистое: традиционное, но с кондиционерами. На стене висит групповая фотография: храмовые служители и реставраторы выстроились в два ряда на фоне главного павильона. Посредине торчит Сакураи.

— Вот это я, видишь, — объясняет мне Сакураи, показывая фото.

— Вижу, я вас сразу заметила!

— По росту, да? — гордо спрашивает он.

— Нет, по ушам!

(И то и другое у Сакураи явный отличительный признак: он действительно намного выше всех остальных персонажей на фото. Но и уши его лопоухие тоже издалека заметны.)

— Вот вечно ты так! — Сакураи делает вид, что обиделся.

Я между тем пробираюсь в алтарь и усаживаюсь скрестив ноги, словно статуя божества.

— Хорошо тебе там? — спрашивает Сакураи.

— Ага, супер!

Сакураи садится по-японски [47]на пол с той стороны, где обычно находятся молящиеся, важно хлопает два раза в ладоши и кланяется:

— Поняла? Или как? Два раза хлопаешь в ладоши, потом кланяешься и еще раз хлопаешь в ладоши! Давай повторяй!

После Фудзи у меня все еще жутко болят ноги. Просто хоть ори. Но я все-таки сажусь и рожа у меня при этом холодная, самурайская. Потом я, так же как он, два раза важно хлопаю в ладоши и собираюсь кланяться. И в этот самый момент у меня в голове всплывает видение дикарского племени тимбукту — где все они черные, с клыками, продетыми в носы, и в юбочках из мочала. Боль подавить можно, а вот смех — дудки. Поклон у меня не вышел, вместо этого я хрюкаю, упираюсь лбом в татами и давлюсь от смеха.

— Да хватит тебе ржать, ну обычай такой, надо хлопать и кланяться! — говорит Сакураи и вдруг медленно заваливается с колен на бок.

— Эй, сэнсэй, вы чего это???

Сакураи смеется, лежа на боку в своем светло-сером строго-деловом костюме на соломенном татами перед алтарем:

— Ничего, ничего, просто у меня ноги болят, я, знаешь ли, тоже нечасто в таком виде восседаю!

На обратном пути спрашиваю:

— Сэнсэй, я ту вашу книгу про замки утащу, можно?

— Хорошо! — отвечает Сакураи по-русски.

Я таращусь на него:

— Откуда такие знания?

— Да ты же так всегда по мобилке отвечаешь! Я давно понял, что это значит «о’кей»!

Шпионы, кругом одни шпионы! Не один только Сакураи, еще и Манас! Он вернулся из Индии и тоже вдруг начал проявлять исключительные успехи в русском языкознании. При нем уж и не скажешь ничего — понимать начал. Недавно выучил несколько премилых фраз: «Я тебя люблю» и «Миллион поцелуев». Теперь кого из русскоговорящих ни встретит, сразу кидается с признаниями. Мы с Машей долго пытались выловить того, кто его этому научил. Сперва у нас ничего не выходило, но потом «учителя» все же поймали. Им оказалась Саша. Но это еще цветочки. Вскоре Манас выучил новый шикарный ассортимент: «дурак» и «дура», «жопа» и «копец». Теперь его мобилочные послания (английскими буквами) стали отличаться подлинной художественностью. Например: «Zdrastui my dear zoppa! Million tibe poseluev and roses, ya chebya lublu. Kopets!» Этот шедевр я специально переписала в нестираемый мобилочный фонд, от кого еще такую прелесть удастся получить!

А вот с японским языкознанием у Манаса гораздо хуже. Точнее, у парня вообще не языкознание, а скорее — языконезнание. Он просто не учится. Он по-японски такое говорит, что волосы дыбом встают. Но почему-то без труда разруливает любые проблемы в общении. Вот недавно поехал Манас в аэропорт встречать какого-то индуса — его папа попросил встретить этого человека и посадить на поезд до Токио. Этот индус почему-то не говорил по-английски. Вы такое когда-нибудь видели? Когда Манас приехал в аэропорт, гостя уже пограничники мариновали с полчаса. Увидев Манаса, они обрадовались. Что уж он им там говорил, пересказать сложно, но закончил рассказывать нам про это происшествие такой вот фразой: «Я, конечно, знаю, что я идиот, но уж идиотистее этого индуса я никого в жизни не видел, так что по сравнению с этим самым идиотистым в мире идиотом я не идиот, а просто гений!» Потом этот гений принес нам прослушать кассету с записью его работы в лингафонном кабинете, ее, мол, сэнсэйка вернула с недовольством. Еще бы! Я вам сейчас расскажу, как это у них происходит. Сперва там им на пленке повторяют какую-то грамматическую конструкцию, потом даются разные слова, которые самим надо в такую же конструкцию собрать, и это все тоже записывается. Вот что мы прослушали в записи Манаса:

Диктор:Если бы комната была пошире, было бы лучше.

Манас (на фоне правильно повторяющего за диктором хора остальных учеников):Хрю-хрю!

Д.: Дорога!

(Манасу следует в этом месте образовать фразу: «Если бы дорога была пошире, было бы лучше»)

М.:Если бы дыра была поуже, было бы круче.

Д.:Улица!

М.:Если бы улитка была дырпыртыр, было бы суперово!

Д.:Куртка!

(На заднем плане слышен звонок мобилки.)

М.:Алло! Это Маша? Подожди, я сейчас под стол спущусь, а то говорить не дают!

Д.:Скатерть!

М.:Ой, я головой ударился об стол, Маша, ты меня слышишь?

Д.:Машина!

М.:Если бы шишина была пошишире, было бы путчше!

Д.:Дерево!

М.:Хр-хр-хррррр… (Заснул.)

Ну, и так далее.

Зато Манас привез нам из Индии кучу индусских шмоток — полотняных хиповатых разноцветных рубашек, штанишек. Правда, мне достались только рубашки. Догадайтесь сами почему. Еще он привез нам браслеты. Не просто индусские, а сикхские, религиозные: простые серебряные полосы с выбитыми на языке пенджаби именами Бога. Очень красивые штуки, чем-то похожие на Кольцо из «Властелина колец».

— Теперь мы клан, — сказал Манас, с довольным видом оглядев Машу, Сашу, Эку, себя и меня — всех с одинаковыми браслетами.

— Может, и клан, — уточнила Маша, — но, боюсь, люди будут думать, что мы не клан, а банда, хи-хи!

Между прочим, клановость наша подтверждается еще и тем, что мы с Машей неожиданно для себя оказались знатоками хинди. Да, да! Уйму слов знаем. Причем с детства. Не расстраивайтесь, вы тоже их наверняка знаете, просто об этом еще не догадались. Вот, например, «медведь» на хинди будет — «балу». А «тигр» — «шер». Думаю, не стоит подсказывать, как будет «пантера», «слон», «волк», «обезьяна» и так далее. Киплинг-то, как оказалось, зверей в «Маугли» назвал не мудрствуя лукаво — на хинди! Манас в восторге от нашей осведомленности. Он принимает ее за чистую монету, потому что «Маугли» не читал. Зато он читал Шерлока Холмса, что тоже, согласитесь, неплохо. А еще Манас уверяет, что школьником видел в Дели, как меня тамошние бандерлоги закидывали с деревьев банками из-под кока-колы. Верно, был такой случай, когда я в Индии в командировке торчала… Но я Манасу не очень верю — мало ли в кого там еще обезьяны банками кидались! Впрочем… Все может быть. И совпадения в нашем мире на самом деле не такая уж случайность.

Из Исэ я привезла корзинку ракушек. Манас в них копается и говорит, что по индийским традициям ракушки приносят счастье. Это потому, что там, где они водятся, то есть у моря, всегда бывают только счастливые люди. Ведь быть у моря — уже счастье. А пляжные ракушки это счастье собирают и концентрируют.

Да, море — это счастье. Я в Исэ сфотографировала закат над морем. Вышло так, что вся фотка золотистая, а сверху тучи и солнечные лучи оттуда вниз спускаются золотыми конусами. Эка на нее посмотрела и говорит:

— Вот сейчас, кажется, тучи раздвинутся и появится ОН. (В смысле — Бог.)

А Лига добавляет:

— С фотоаппаратом!

Еще один шикарный закат удалось поймать в пригороде Киото — Арасияме. Мы с Сашей ездили туда, чтобы посетить праздник свечей в храме Нембуцу-дера. Там, помните, есть поле серых могилок — жертв какой-то древней эпидемии. Очень красивое, потому что все столбики в виде маленьких пагод и стоят очень плотно. На этот праздник там ночью над каждой могилкой зажигают по свече. Мы приехали в Арасияму во время заката. Широкая река, горы и старый мост… По реке можно ходить, перескакивая с камня на камень. Вода была вся золотистая, и мы над ней бродили. И смотрели на траву-тимофеевку, как сквозь ее пушистые колоски просвечивает солнце. Тут эту травку называют «некодзяраси», что значит приблизительно: «вещь, которой играют с кошкой». Я про эту «некодзяраси» и закатное солнце потом хайку написала. А сэнсэйка из клуба хайку отметила его среди десяти лучших, написанных за этот месяц членами клуба (еще раз напомню, все, кроме меня, японцы).

Потом мы зашли в магазин бамбуковых изделий. Там мастер плел из бамбуковых лозочек абажуры для ламп. И продавалось много всяких удивительно милых вещей. Но больше всего меня поразил бамбуковый уголь: разрезанные пополам короткие бамбучины так ловко обожгли, что они превратились в твердый звонкий уголь в форме полых стволов с узелками коленец и перегородками внутри.

По дороге к Нембуцу-дера горели огромные раскрашенные фонари причудливых форм. В храме серые камни могилок-пагод от света свечей стали ультрамариновыми. Наложение на синие камни язычков горячего света напоминало старую стереоскопическую картинку. Равномерно и быстро ударял огромный барабан, и монах пел речитативом, захлебываясь высотой звука на каждом третьем слоге. Проходя под низкими деревянными воротами в квадрат могильного поля, я поймала себя на единственной мысли: «Благословен будь тот миг, когда в мою дурацкую башку забрела не менее дурацкая мысль выучить японский язык!»

А еще мы с Машей ездили в городок Удзи. Мы там уже когда-то были с Юко. Но далеко не все посмотреть успели. А сейчас первым делом отправились в один очень известный храм — Манпукудзи. Там на петлях висела огромная деревянная рыба-гонг. И стояли лотосы в кадках. Давно мне хотелось заполучить от лотоса коробочку с семенами. Очень уж она симпатичненькая — такой себе большой (с кулак примерно) конус: растет острой частью к ножке, а в широкой части — гнезда с семенами. Тут такая возможность и представилась. Маша стояла на шухере, а я пока обламывала стебельки с коробочками. Неплохо поохотились. Потом еще ходили далеко вдоль реки Удзи. Приближаясь к горам, она становится совсем ущелистой и ревет между крутых берегов, водопады там всякие, подвесные веревочные мосты.

Но наша главная цель была еще впереди — ночная рыбалка с бакланами. Очень старинный промысел, он еще с времен Сей-Сёнагон сохранился. Теперь его можно посмотреть со специальных зрительских лодок. Мы тоже сели в такую посудину: старинную, с крышей домиком. Лодочник зажег свечки в подвешенных у бортов лодки бумажных фонарях, и мы отчалили. Тихая вечерняя вода, рыбаки в своей рыбацкой лодке готовят черных бакланов — вытаскивают птичек из плетеных корзин и надевают им на шеи специальную сбрую, которая не даст им потом проглотить пойманную рыбу. К лодке на выставленной над водой палке подвешена сетка с горящими поленьями. Такой вот костер между небом и водой. Совсем стемнело. Рыбаки отчаливают. Их в лодке четверо — два помощника и два непосредственно ловящих — старик и девушка (говорят, внучка старикана). Оба в высоких черных колпаках и длинных соломенных юбках — чтоб вода не обливала. Бакланов на сбруе выпускают в воду, они отчаянно крякают, плавают и периодически хватают рыбу. Ловцы подтягивают их к себе, приподнимают, забирают рыбу и кидают назад. Мы спросили у нашего лодочника, кто ловит рыбу — бакланы или бакланихи. Это никому не известно, поскольку их яиц никто никогда не видал, так он нам объяснил. Интересно, а откуда же рыбаки тогда этих бакланов достают? В тот день было как раз закрытие сезона — последняя рыбалка. Теперь бакланы будут отдыхать до следующего лета.

А потом Маша поехала в Камакуру. Они там с токийской подружкой Леной договорились встретиться. Камакура — одна из древних столиц Японии, и потому там уйма храмов. И море. Но был тайфун — шторм, ветер и дождь. Маша с Леной все равно ходили по храмам — все промокшие, зонтики их поломало безнадежно, но они были довольны. Говорят, что большой камакурский Будда никогда еще не смотрелся так потрясающе, как в одиночестве под тайфуном. Ну вот, залезли они в какой-то горный храм. Лена говорит:

— Ой, Маша, посмотри, какие волны на море!

А Маша без очков глядит в противоположную сторону и, видя там горную гряду, ужасается:

— Ой, и правда, какие волны, как горы!

Мы с Машей давно хотели пересмотреть фильм «Маска», а в видеопрокате тут его почему-то нет. Манас по Интернету полазил и вытащил его для нас. Только, говорит, там язык не английский, а я не знаю какой. Мы, конечно, расстроились. Маша, правда, говорит: а вдруг русский? Нет, оказалось, французский, тоже ничего. Валяемся, смотрим, а Манас урулил куда-то, как всегда. Тут дверь открывается и заглядывает другой индус, низенький такой. Манас его прозывает «чотто сенпай», что значит — «немного старший товарищ». Вот этот «чотто сенпай» смотрит на нас с Машей, удобно расположившихся на манасовской кровати, даже не удивляется (привык уже) и говорит нам: «Я пришел за рисоваркой». (Индусы, а их у нас в общаге пять или шесть, почему-то каждый вечер готовят общий ужин. Может быть, потому, что никто из них местную еду на дух не переносит?) В общем, забрал он рисоварку, а мы фильм досмотрели и стали разглядывать фотографии — ими стены манасовской комнаты заклеены. И стало нам обидно, что Манас там на кухне с индусами трескает их индусское карри и в ус не дует. И взяли мы с Машей и пририсовали усы всем на фотках. И самому Манасу усы, и всем его приятелям усы, и всем учителям. И нам с Машей заодно, для конспирации. Разные усы: и кошачьи, и испанские, и как у Гитлера, и как у таракана. По ходу дела развеселились неимоверно. И ушли тихонько. Потом Манас нам сказал: «Я знаю, что это вы! И не отпирайтесь! Ну и ладно, так даже веселее! Но если бы вы попортили фотографию моего храма, тогда бы вы поняли, какой я злобный!» «Интересно, — говорит Маша, — неужели он думал, что мы и его храму тоже усы пририсуем, а?»

Маша, кстати, собирает коллекцию разных писем и документов, на которых японцы по-всякому перевирают ее фамилию. А фамилия у нее самая обычная — Григорьева. Но не для японского слуха, разумеется. Вот, например, шикарный коллекционный экземпляр — счет за телефон на имя Марии Урибори. А вот абсолютно бесценное извещение о посылке, присланной для Ригорио Марио, испанца, не иначе! А недавно у Маши появился новый преподаватель, очень продвинутый: в Европе стажировался. Стал он делать перекличку, всех по именам называет, не по фамилиям. «Ева Мария есть?» — спрашивает. Все молчат. Он опять: «Ева Мария?» Кто-то ему отвечает: «У нас такой студентки нету». Он: «Как нету? Вот же в списке — двойное имя, я знаю, у европейцев такое бывает: Гуригори Ева Мария». Тут-то счастливая Григорь-Ева Маша [48]и пополнила свою коллекцию.

А однажды мы с Машей пошли погулять по Йодобаси-камере. Это огромный универмаг электротоваров в центре Осаки. Универмаг-мир. Там можно ползать целый день. Пить, есть и спать, приобрести все что угодно, начиная от электророяля и астрономического телескопа и заканчивая дистанционно управляемой мышкой для вашего котенка. Идем мы с Машей по Йодобаси, смотрим, а там объявлен детский конкурс на лучшего раскрашенного тигра: дают тебе контурный рисунок тигриной морды и ты его раскрашиваешь. Сидят за малюсеньким круглым столиком детки от двух до пяти, трудятся. Потом эти шедевры на стенку вывешивают. А внизу каждого листочка есть графа, куда надо вписать имя и возраст художника. Мы с Машей тоже сели рисовать и сотворили два истинных шедевра, подписались честно: «иностранки Мария и Галина». И в возрасте не соврали. Так до сих пор с почетом на универмаговской стене и висим.

Встретили там еще нашу преподавательницу по грамматике — Ацуту-сэнсэя. С мужем. А муж у нее, оказывается, европеец!!! Ха-ха! Впрочем, неудивительно — ведь это как раз Ацута некогда нам рассказывала о правилах японского заказывания еды в кафе, где барышня должна брать что-то более легкое, чем ее молодой человек. Видать, это правило Ацуте еще тогда совсем не нравилось. Вот она от него и отделалась таким радикальным способом!

Пошли дожди. Потом дожди ушли. А осень осталась. И вода в прудах уже осенняя — прозрачная, темная, бездонная. Клены начинают краснеть. Дальние силуэты гор четки и темно-сини, а закаты теплы и чисты и небо бледно-лимонно. Лотосы отцвели и стоят в прудах лесом сухих и огромных конусовых коробочек-семян. И посреди раскрывается один запоздавший белый цветок. Последний из могикан.

Еще тут сейчас цветет цветок-часы. Он светло-зеленый и похож на циферблат со стрелкой. Что-то из серии вьюнков, по-моему. И созрели съедобные каштаны: у них совсем другие листья — не звезда на черешке, как у наших, а самостоятельные крупные листочки. А скорлупки такие колючие, убиться можно. Куда там нашим! Просто сплошной беспросветный пучок булавок. Еж на черенке. Не дотронешься!

В собачье-кошачье-одежных магазинах появилась зимняя новинка — пушистые комбинезоны с капюшонами и заячьими ушами.

Птицы еще не собрались, но они полетят, дай срок. И осенний запах мокрой земли и опалой листвы совсем как у нас. Неужели все осени одинаковы? Почему-то хочется в это верить…


Глава VIII Великое восхождение на Фудзи | Япония. В краю маяков и храмов | Глава X Тайвань, или Романтические приключения нескольких разгильдяев