home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

ЛЕЙТЕНАНТ

Происшествие имело для Павла неожиданные последствия. Гауптман оказался из штаба дивизии. Он рассказал сослуживцам о том, как умело, не потеряв самообладания, вывез их из-под огня водитель. Видимо, разговор каким-то образом дошёл до командира дивизии, и его приказом Павлу присвоили очередное звание обер-ефрейтора. Получалось — за один месяц службы его повысили в звании дважды. Пришлось Павлу пришивать на рукав двойной галун. На погонах обер-ефрейторы каких-либо обозначений не имели.

Сослуживцы по роте буквально вынудили Павла обмыть повышение по званию. Пришлось ему вести целое отделение в солдатскую пивную и угощать за свой счёт пивом.

Уже на выходе из пивной Павел столкнулся с фельдфебелем Гюнтером. Глазастый вояка сразу узрел новые нашивки.

— Ба, Пауль! Ты уже дорос до обер-ефрейтора! Поздравляю! Этак ты старину Гюнтера в звании обгонишь!

— Не без вашей помощи, господин фельдфебель, — польстил Гюнтеру Павел.

— Неплохо было бы и горло промочить, — прозрачно намекнул Гюнтер.

Пришлось Павлу возвращаться в прокуренную пивную и угощать старого приятеля.

Происшествие с засадой принесло и другие дивиденды. Начальник штаба, оберст-лейтенант Вернер Шторц, доверяя Павлу, стал давать ему самостоятельные поручения. Иногда личного характера — отправить посылку домой, чаще же служебного: доставить пакет в другой полк или дивизию. Но Павел чувствовал, что пока он ничем не может помочь своим: никаких ценных сведений в его руки не попадало.

А ведь майор из СМЕРШа наверняка ждёт, надеется на него.

Всё спутало русское наступление. Сначала нанесли удар штурмовики Ил-2, затем огненным шквалом по немецким позициям прошлась советская артиллерия. Довершила наступление пехота при поддержке танков. У немецкой группы армий «Центр» резервов не было, дивизии были изрядно потрёпаны, в батальонах и полках — большой некомплект личного состава и техники.

Чтобы не попасть в окружение, немцам пришлось оставить Смоленск и отойти на рубеж реки Проня, восточнее Чаусы. Им удалось перегруппироваться и организовать оборону, а русские, проходя с боями на разных участках от 135 до 150 километров в сутки, выдохлись.

Фронт временно стабилизировался. В немалой степени этому способствовала погода. От горизонта до горизонта виднелись низкие серые тучи, лил мелкий проливной дождь. Обе стороны не могли использовать авиацию для разведки и бомбардировки. Дороги развезло. Мощённых булыжником дорог было мало, а асфальтирована и вовсе одна — Москва-Минск, к тому же донельзя разбитая гусеницами танков и САУ, взрывами бомб и снарядов. А на грунтовых дорогах увязали в грязи автомашины, тягачи с пушками — даже повозки с лошадьми. Пехотинцы теряли в грязи сапоги. Казалось, вода была везде: она лила сверху, хлюпала под ногами и в сапогах.

В один из таких вечеров, дождливых и ветреных, Павел подвёз к штабу Вернера Шторца.

— Зайди, Пауль, — пригласил его начальник штаба.

В своём кабинете Шторц уселся и предложил сесть Павлу.

— Пауль, я давно за тобой наблюдаю. Парень ты умный, смелый — вон, знак «За танковые атаки» на мундире. Ранен был не раз. Думаю, тебе надо расти дальше.

Павел молчал, не понимая, куда клонит Шторц.

— На фронте затишье, и думаю, месяца три оно продлится, пока не ударят морозы, и русские смогут подтянуть резервы. К нам пришёл приказ: отправить из полка трёх танкистов рядового состава для обучения в офицерской танковой школе. Мне жалко с тобой расставаться, но интересы Великой Германии превыше личных. Думаю — просто уверен, что из тебя получится хороший командир танковой роты, а затем — и батальона. Водитель или механик-водитель танка — не твой уровень. К тому же в танковых войсках ты не новичок, сможешь отличить каток от ленивца, — Вернер улыбнулся своей шутке. — Такие гренадёры, как ты, переломят ход войны в нашу пользу.

У Павла мысли заметались в голове. Если он уедет, что решит майор из СМЕРШа? Да и пользы от него в школе для разведки не будет.

— Я бы хотел остаться при вас, — попытался он робко противостоять неожиданному для себя повороту событий.

— Увы, Пауль, это невозможно. Я на три месяца уезжаю на лечение.

Отъезд на лечение начальника штаба изменял ситуацию. Новый командир мог послать Павла на передовую. Воевать со своими Павлу не хотелось, и он перешёл бы линию фронта.

— Хорошо, герр оберст-лейтенант, вы меня убедили, я согласен.

— Я не сомневался в твоей разумности, Пауль. Я внесу твою фамилию в список.

Пауль поднялся.

— Благодарю, герр оберст-лейтенант.

— Можешь собирать вещички, выезд послезавтра.

А чего вещички собирать, если у любого фронтовика их кот наплакал. И послезавтра Павел и ещё двое танкистов на попутной машине отправились в Шклов, на железнодорожную станцию, а уже оттуда поездом — в Пидерборн, где ещё до войны располагалась танковая школа, а сейчас — 500-й учебный батальон.

Курсы были ускоренными, в основном — для танкистов, понюхавших пороха на фронте, не замеченных в трусости и имевших положительные характеристики. Времени на изучение материальной части новых танков «Пантера» и «Тигр», так же как и самоходных орудий «Фердинанд», отводилось мало, поскольку часть курсантов уже воевала на них.

Занятия шли до обеда, после него — час личного времени, и снова теория — до вечера. Изучали тактику, организацию боя, взаимодействие с пехотой, артиллерией и авиацией. Объём знаний двухгодичной школы пришлось осваивать за четыре месяца интенсивных занятий.

Павел понял, что дела у немцев на фронте не очень хороши. Экипажи выходили из строя по ранениям, инвалидности, гибли, а замены им не было. Вот когда сказались последствия затянувшейся войны! У Германии не хватало людских ресурсов, в армию стали призывать мужчин не только до сорока пяти лет, но и более старших возрастов.

Все курсанты, вне зависимости от того, какие звания они имели раньше, до училища, в первые два месяца учёбы носили звание «фаненюнкер-унтер-офицер», а в течение последних двух месяцев — фенрих. На погонах курсантов были буквы «KS», обозначавшие офицерское танковое училище.

Городишко был маленьким, занятия заканчивались поздно, Павел уставал, как и другие курсанты. И хотя выход в город после занятий не возбранялся, за весь период обучения Павел был в городе всего раза три. Он посетил с сокурсниками пивную, осмотрел городскую площадь, старинную ратушу и кирху. Больше ничего интересного в городе не было. Городок не бомбили, поскольку промышленных предприятий и воинских частей здесь не было — за исключением танковой школы.

Настал день выпуска. Павел, как и другие курсанты, получил чин лейтенанта и новую офицерскую форму. Она была такого же цвета, фельдграу, только сукно лучшей выделки, и орёл со свастикой над нагрудным карманом справа вышит вручную.

Здесь же формировался 507-й тяжёлый танковый батальон «Тигров», куда Павла определили командиром танкового взвода. Батальон имел в своём составе штаб, штабную роту, ремонтную роту, взвод лёгких танков, мотоциклетный взвод, транспорт и ПВО, медицинское отделение и три роты «Тигров». В каждой роте было по четыре взвода, взвод по приказу должен был иметь четыре танка, но из-за нехватки танков имел только три. Тем не менее в подчинении у Павла было одиннадцать унтер-офицеров и восемь солдат. По крайней мере, с унтерами Павлу повезло, все они были с боевым опытом.

«Тигры» были новыми, модификации «Е», только с завода. На полигоне при школе их обкатали, проверили стрельбой, а через неделю был получен приказ о передислокации на Украину, в район Тернополя.

При подготовке танков к перевозке Павел воочию увидел, какая это морока и головная боль. «Тигр» был танком не только тяжёлым — 57 тонн точно, но и большим. Ширина его превышала ширину железнодорожной платформы. Для его погрузки экипажи снимали по ряду внешних катков с каждой стороны, снимали боевые гусеницы и ставили транспортные, узкие. На «переобувание» одной стороны уходил день, и к вечеру экипажи падали от усталости.

Грузили танки на специальные железнодорожные платформы — 80-тонные. Заранее просчитывали маршрут следования, чтобы выдержали мосты. Тянули такой состав с танками сразу два паровоза. А по прибытии на место возня с катками и гусеницами повторялась снова. Танкисты, скрипя зубами и матерясь, терпели. Терпели потому, что толстая броневая защита и мощная пушка позволяли «Тигру» чувствовать себя на поле боя хозяином положения.

А дальше — неспешный марш. Именно неспешный, поскольку скорость танка на марше по грунтовой дороге была 10–15 километров в час. И даже при такой скорости бензинового бака в 540 литров хватало на 80–100 километров пробега. Даже после «Пантеры» «Тигр» казался неуклюжим, тихоходным монстром. Что уж сравнивать его с «КВ» или с Т-34? На «тридцатьчетвёрке» съехал с железнодорожной платформы — и можно сразу в бой. Рядом с «Тигром» Т-34 выглядел как легковушка рядом с грузовиком.

Но «Тигр» был явно не доведён до кондиции, «сыроват», и потому с 1942 года по август 1944 года его было выпущено всего 1354 штуки. А с января 1945 года в производство пошёл «Тигр-II». Однако до конца войны оставались считаные месяцы, и этот танк не смог оказать сколько-нибудь серьёзного влияния на ход танковых сражений.

Батальон Павла, не приняв ни одного сражения, был срочно переброшен в Белоруссию, в район Барановичей, где начиналось большое наступление русских армий. Павел с грустью смотрел на маячившую перед ним корму «Тигра», на которой красовался значок батальона — чёрный щит с вырезом в правом углу и изображением кузнеца, кующего меч. Какая от него польза Красной армии? Только одно сообщение и успел передать. Пройдёт время, война закончится — ведь немцы отступают по всем фронтам. Тогда с него спросят — почему отсиживался? А что ему сообщать? Тактико-технические характеристики «Тигра»? Так наши уже небось и сам «Тигр» трофеем взяли и испытали. Так что ничего нового он не скажет. Замыслов верховного немецкого командования он не знает, это удел командиров корпусов и армий. И зачем только он согласился вернуться к немцам? Лучше было бы остаться среди своих, даже в штрафной роте. Как говорится, кровью смыть свою вину перед Родиной. Хотя в том, что он раненым попал в немецкий госпиталь, Павел своей вины особо не видел. Можно было, конечно, сказать в госпитале немцам, что он русский. В лучшем случае отправили бы в концлагерь, где он умер бы от ранений. Немцы и в хороших госпиталях его долго выхаживали, а уж в концлагере, без лечения и кормёжки, он бы и недели не протянул. Скорее всего, сразу бы и расстреляли.

И решил Павел плюнуть на договорённость с майором-«смершевцем» и при первом же удобном случае перейти на сторону своих, а там — будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной — не миновать.

Местность для действия танков в Белоруссии была неподходящей — много рек, ручьев, озёр и болот. «Тигр» и сухую-то грунтовку давил, оставляя на ней глубокие следы, а уж во влажной почве и вовсе увязал. Без предварительной разведки роты «Тигров» совершать манёвры не могли. Сначала мотоциклисты определяли, есть ли преграды, выдержит ли мост, и только потом командир батальона планировал маршрут передвижения.

Павел всё это видел и в душе удивлялся. Зачем был создан этот мастодонт? Ему бы стоять, как долговременной огневой точке или проламывать оборону противника в сухой степи, где твёрдая почва.

Танки каждой роты повзводно раскидали по пехотным полкам для усиления. «Тигры» загнали в отрытые экипажами капониры — лишь башни возвышались выше уровня земли.

Кстати, узнав от пленных танкистов о трудностях передвижения «Тигров», на советских картах синей штриховкой стали наносить «тигроопасные» направления, где местность не имела заболоченных участков и низин, не было мостов и рек. И достаточно было сосредоточить на этих участках современные противотанковые пушки вроде ЗИС-2 или самоходки СУ-85 или САУ-152, как оборона становилась достаточно неприступной. На других участках с немецкими T-III и T-IV справлялись полковые пушки ЗИС-З.

Павел расставил танки на позициях. Между ними получилась дистанция в 300–350 метров. Таким образом, простреливаемых зон практически не было. Свой танк он поставил последним, подальше от танка командира роты, в душе надеясь выбрать подходящий момент и сбежать. На данную минуту его останавливало пока то, что немцы укрепили свой передний край. Перед траншеями в два ряда была натянута колючая проволока, а на «нейтралке» установлены противопехотные и противотанковые мины. В самих траншеях через тридцать-пятьдесят метров были оборудованы пулемётные гнёзда. Немного вглубь от траншеи стояли ротные 50-миллиметровые и батальонные 80-миллиметровые миномёты. Ну а уж дальше — танки 507-го батальона «Тигров».

Перебраться через передний край, даже ночью, было затруднительно, практически невозможно. Павел, как и все командиры взводов и рот батальона, был в передовых траншеях для рекогносцировки и согласования действий с пехотой, и сам, своими глазами видел укрепления. И тем не менее надежды не терял. В минных полях были оставлены коридоры для прохода танков — танкисты их отметили на картах. Вернее, мины были, но только противопехотные. Если танк наедет на такую мину, ему вреда не будет, даже гусеницы не пострадают. А вот пехотинцу не поздоровится. Противопехотные мины срабатывают от небольшого нажатия и запросто отрывают ноги или калечат.

В последнее время немцы стали применять прыгающие мины, прозванные «лягушками». При нажатии ногой на взрыватель они взводились, а стоило убрать ногу, подбрасывались из земли на полметра и взрывались. От такой мины область поражения больше, убивало и ранило не только наступившего на неё, но и людей, находящихся поблизости.

Планам Павла в отношении побега сбыться было не суждено, жизнь его изменилась внезапно и самым неожиданным образом. В батальон прибыла инспекторская проверка. В штабе батальона суетились с бумагами, Павел же был спокоен. Танки его взвода технически исправны, экипажи к бою готовы, укомплектованы, боезапас в наличии. Да и если проверяющие найдут мелкие нарушения, то как накажут? На фронт пошлют? Так он и так уже на фронте. До передовой траншеи четыреста метров, дальше полкилометра «нейтралки» — и позиции русских. Потому Павел не дёргался, встретил проверяющего с достоинством. Он показал оберсту из инспекции проходы на карте, простреливаемые зоны.

— Я бы хотел лично осмотреть позиции танков взвода, — заявил оберст.

— Так точно! — вытянулся перед ним Павел.

Но когда вместе с Павлом и инспектором попытались пойти другие офицеры, оберст их остановил:

— Господа, я сам в состоянии оценить позиции и поговорить с командиром взвода.

Командир роты состроил страдальческую мину на лице.

Полковник, не спеша, шёл рядом с Павлом.

— Герр оберст, — решил предупредить его Павел, — участок впереди простреливается русскими снайперами. Может, обойдём? — он показал на рощицу слева.

— Дистанция слишком велика, у русских нет таких снайперов. А шальным пулям я, немецкий офицер, кланяться не привык! — вдруг высокопарно заявил оберст.

На его месте Павел не стал бы заявлять так опрометчиво. Не далее как позавчера здесь же, на этом месте, был убит пулей в голову немецкий пехотинец. И каска не помогла.

Оберст не спеша шёл по открытому участку, явно демонстрируя бесстрашие и презрение к смерти. Однако он не успел сделать и десятка шагов, как взмахнул руками и упал навзничь. Только потом до Павла донёсся далёкий звук выстрела.

Павел инстинктивно бросился на землю рядом с оберстом. Выждав с полминуты, повернулся к нему и увидел остановившиеся глаза полковника. Искать пульс было бесполезно. На правой стороне головы виднелось входное пулевое отверстие, по щеке не спеша сползала тоненькая струйка крови. Выходного отверстия не было — из-за большой дистанции выстрела пуля не смогла пробить голову навылет.

Павел, пригнувшись, кинулся назад — сообщить офицерам батальона о смерти инспектора. Все оторопели. Как же, полковник из штаба группы армий «Центр» убит! Понятно, что война без потерь не бывает, но начальство положено беречь.

Командир батальона от такого известия побагровел:

— Лейтенант, почему вы не уберегли оберста?

— Я предупреждал его о русском снайпере и предлагал обойти опасный участок, но он не внял моему предупреждению.

Офицер подошёл к точке, откуда хорошо было видно место гибели оберста, поднёс к глазам бинокль. Тело убитого так и лежало на прежнем месте.

— Надо вынести тело, — ни к кому не обращаясь, сказал командир батальона. Все офицеры дружно повернули головы в сторону Павла. Вроде как сам виноват — сам и рискуй, вытаскивая тело убитого офицера.

Павел вздохнул. Получить пулю от русского снайпера ему вовсе не хотелось.

Пригнувшись, он метнулся к оберсту, ухватил его за обе руки и потащил. Когда Павел благополучно выбрался в безопасное, не простреливаемое место, сразу подскочили добровольные помощники и, взявшись за ноги оберста, помогли Павлу вынести его. Уложив его на землю, офицеры осмотрели голову.

— Да, тут поработал снайпер. Хорошо стреляет этот русский.

— Чёрт с ним, со снайпером! Что мы в штаб докладывать будем?

Павел не стал слушать дальнейшие разговоры. Вот удобный случай, и надо им воспользоваться.

— Я раздавлю этого снайпера, раскатаю его по земле, превращу в кровавое месиво! — закричал он и кинулся через открытый участок.

Павел рассчитывал, что на быстром бегу снайпер попасть в него не сможет. И если сейчас рвануть на танке через передовую на «нейтралку», офицеры батальона примут его бесшабашный поступок за аффект, за желание отомстить за погибшего оберста и хоть как-то загладить свою вину.

Павел подбежал к «Тигру». Экипаж возился в капонире.

— Все от машины! — скомандовал Павел. Сам же нырнул в люк и захлопнул его. Запустил двигатель, взглянул на приборы. Давление масла было в порядке.

Дав задний ход, Павел выехал из капонира, объехал укрытие и направился к переднему краю. Смотровую шторку поднял до отказа вверх. Так виднее, а ему надо попасть в «коридор» на минном поле, свободный от противотанковых мин. Он видел, как немецкие пехотинцы шарахались в траншеях в разные стороны. Танк мягко качнулся, переваливая через траншею, и сбил колья с колючей проволокой.

И вот он уже на «нейтралке». Павел выжал газ до упора. Однако инструкцией не положено на грунте развивать скорость выше двадцати километров. Но чего жалеть вражескую машину?

Немцы не стреляли. По-видимому, они полагали, что Павел взбешён гибелью оберста и поехал на «нейтралку» раздавить снайпера.

Русские просто не поймут, что происходит. Ведь перед атакой всегда следует артиллерийский налёт, а уж потом идут пехотинцы и танки. А сейчас по полю прёт одинокий танк — не иначе танкист сошёл с ума.

Никто не стрелял с обеих сторон, все выжидали. А Павел давил на педаль газа и молил судьбу, чтобы не попасть теперь уже на русские мины.

Вот уже видны передовые траншеи русских. Мотор ревел на больших оборотах, «Тигр» шёл почти на максимальной скорости — свыше тридцати километров в час. Какой-то пулемётчик дал в его сторону очередь, пули застучали по корпусу танка.

Павел опустил бронешторку. Получить пулю в лицо, когда свои уже близко, было бы обидно.

Наматывая на гусеницы колючую проволоку перед русскими траншеями, танк прошёл рядом с окопом дозора, и Павел успел заметить испуганные лица бойцов.

«Тигр» перевалил через передовую траншею. Танк не вёл пушечную и пулемётную стрельбу, и это удивляло советскую сторону.

Справа раздался пушечный выстрел. Снаряд ударил в корпус, не причинив вреда.

Промелькнула вторая траншея, а Павел продолжал давить на газ.

Перед смотровой щелью показалась позиция миномётчиков. Бойцы дружно кинулись от миномётов в разные стороны. Сделать что-либо с танком они не могли.

Павел объехал батарею миномётов, выключил передачу, встал и заглушил двигатель. Наступила тишина. Он не торопился покидать танк: если сразу выбраться, его сгоряча снимут очередью.

Через несколько минут кто-то из самых смелых постучал прикладом по броне.

— Немчура, вылазь!

Павел откинул люк и высунул из проёма обе руки, показывая, что он безоружен. Вслед за руками он просунул голову и поднялся в люке до пояса.

— Вылазь, стрелять не будем!

У танка стояли несколько миномётчиков с автоматами в руках. Один сжимал в руке противотанковую гранату.

— Заблудился, немчура?

— Специально приехал, — ответил Павел.

— Ты гляди, сержант! Немец, а по-нашему говорит лучше нас с тобой!

Павел спрыгнул с танка. Всё, он у своих. Если сразу, в горячке, в азарте не застрелили, то в СМЕРШ он должен попасть живым.

— Ты что, пьян?

— К своим приехал. Мне бы командира.

Вокруг танка собрались бойцы, поглядеть на «Тигра» вблизи было интересно всем. Издалека, на поле боя видели изредка, а чтобы вблизи, да пощупать — нет.

— Робяты, глянь, какой огромный!

Возник сначала старшина, следом — старший лейтенант. Он посмотрел на танк и, хмыкнув, спросил:

— Что происходит?

— Вот, танк к вам пригнал. К оперу из СМЕРШа мне надо, — объяснил Павел.

Старлей, услышав чистейший русский язык, удивился.

— Власовец, что ли?

— Почему власовец? Я разведчик, из ведомства Утехина, — немного приукрасил Павел.

Бойцы вокруг восхитились.

— А мы думаем — немчура! А он — наш! Эй, разведка, за танк, небось, орден дадут!

Вокруг засмеялись, напряжение спало.

— Чего на тебе форма немецкая? — поинтересовался старшина.

— Я что, в глубокий тыл к немцам в советском обмундировании ходить должен? И с ППШ на груди?

Старшина сконфузился. И в самом деле, брякнул, не подумавши.

— Закурить не хочешь? — подступили к Павлу бойцы. И тут же засыпали его вопросами.

— А управлять такой махиной тяжело? А то мы испугались поперва. Прёт на нас танк и не стреляет — никак живьём раздавить хочет.

— Разговорчики! — пресёк сержант. — Пошли, разведка!

Павел направился за офицером, услышав сзади:

— Вот повезло парню — танк у немцев угнал. Небось, в звании повысят или орден дадут.

— Ты сам попробуй в тыл немецкий сходить и танк угнать. Тебе точно орден дадут — если вернёшься, конечно.

Бойцы засмеялись.

Шли долго, около километра. На Павла косились — уж слишком непривычно было видеть старлея-артиллериста и рядом с ним — немецкого танкиста в полной униформе. Руки у Павла не были связаны, и пистолет при нём оставили, и оттого всё выглядело ещё более странным.

Едва они дошли до ближних тылов, как в небе послышался гул моторов. Вскоре показались две чёрные точки, превратившись в пикировщики «Ю-87», прозванные солдатами «лаптёжниками» за обтекатели на неубирающихся шасси. Они зашли в пикировании и сбросили бомбы.

— Принесло тебя на нашу голову, — с досадой сказал старлей. — Ведь они твой танк бомбят, а миномётная батарея рядом.

Что мог сказать в своё оправдание Павел? Он только пожал плечами.

В той стороне, где стоял танк, раздалось несколько взрывов. Старлей сплюнув, сказал:

— Да мы уже пришли.

Они зашли в избу, и старлей постучал в дверь. Из-за двери крикнули:

— Открыто.

За небольшим столом сидел капитан, курил «Беломор». Дым в комнате стоял коромыслом.

— А, Гладковский, привет. Это кто с тобой? Пленного, что ли, взяли?

— Да нет, сам к нам на танке приехал. Белым днём, через наше минное поле — и не подорвался. Повезло.

— На каком танке? — не понял опер.

— На «Тигре».

— А где он его взял?

— У него у самого спросите. Проехал через траншеи и встал около моей батареи.

— Разберёмся. Можете идти.

Старлей козырнул и ушёл. Капитан чертыхнулся, пробормотав: «Свалился ты на мою голову — теперь переводчика искать…»

— Зачем переводчика? — удивился Павел. — Я русский.

Едва услышав русскую речь, «смершевец» схватился за пистолет.

— Сука, власовец!

— Да что вы все с власовцем! Сначала старший лейтенант, теперь вы! Свяжитесь со СМЕРШем, ведомство Утехина, майор Турков.

— Так ты из зафронтовой разведки? Так бы сразу и сказал, — успокоился капитан. Он положил пистолет на стол и покачал головой.

— Сдай оружие и документы.

Павел достал из кобуры «вальтер» и положил его на стол. Из нагрудного кармана достал офицерское удостоверение. Капитан развернул его, сверил фото. Медленно прочитал по слогам немецкий текст.

— Так ты лейтенант?

— Так точно, командир взвода «Тигров», что стоят напротив нашей передовой.

Капитан выглянул в окно, как будто мог увидеть там танки.

— Подожди, я не понял. Ты немца убил и взял его форму?

— Да нет. Я окончил немецкую танковую офицерскую школу, мне присвоили звание. Служу в пятьсот седьмом танковом тяжёлом батальоне.

— Замысловато что-то.

Капитан постучал в стену. Вошёл сержант.

— Присмотри пока за ним, мне позвонить надо.

Павел вышел с сержантом и уселся в углу комнаты на снарядный ящик.

— И чего с немчурой возиться, — пробубнил сержант. — Пулю в затылок — и все дела.

— С чего ты взял, что я немец? — ответил Павел. — Я русский, свой, из разведки.

— О как! Тогда прости, формой твоей обманулся. Это что же, эсэсовская?

— Нет, танкист я.

— И по-немецки говоришь? — удивился сержант.

Павел ухмыльнулся.

— Как сейчас с тобой — по-русски.

Сержант хмыкнул, замолчал. Ругаться нельзя, «немец» оказался русским, мало того — из разведки.

— Табачку хочешь? Нашего, самосада. Ядрёный, аж до печёнок пробирает.

— Не курю.

Через полчаса из-за стены постучали, и сержант завёл Павла в комнату.

— Есть такой майор Турков в ведомстве. Вернее — был, погиб месяц назад. И в звании его повысили, подполковником был.

— Жалко.

— Тебя приказали к ним отправить.

Чувствовалось — капитан слегка растерян. Под конвоем Павла отправлять, как пленного?

— Вот что, держи мою плащ-накидку. Надень, чтобы народ не смущать, а то как бы самосуд не устроили. Машину я уже вызвал. Доставят тебя в СМЕРШ армии, там уже решат.

Капитан облегчённо вздохнул. С такими случаями он раньше не сталкивался.

Пока машина не пришла, Павел сидел под охраной сержанта. И в кузове полуторки его конвоировал он же.

Павел снял пилотку, сунул её под левый погон, запахнул плащ-накидку — только сапоги остались видны. Грузовик раскачивался на ухабах, скрипел всеми своими сочленениями, грозя рассыпаться на ходу. Но доехал.

Сержант передал Павла с рук на руки дежурному офицеру, а в отделе его сразу заперли в камеру.

Сколько прошло времени, Павел мог только предположить, поскольку при обыске с него сняли часы и ремень. Однако потом всё-таки вызвали на допрос.

Допрашивал его молодой капитан. Сначала последовали традиционные вопросы: фамилия, звание, где служил? Потом — как попал к немцам?

Павел подробно рассказал свою историю о ранении, о лечении в немецком госпитале, переходе фронта и встрече с Гурковым.

— А теперь подробнее: с кем были на связи, как выглядел связной, на какой волне работала рация, пароли — словом, всё!

Павел рассказал всё. Капитан расспрашивал о номерах частей, фамилиях командиров. Павел всё время был в напряжении и очень устал. А капитан выглядел бодро, свежо.

— Теперь об учёбе и дальнейшей службе.

Павел рассказал о 500-м учебном батальоне, службе в батальоне «Тигров», о выстреле снайпера и переезде на танке в расположение наших войск. Капитан записывал, кивал головой, задавал уточняющие вопросы.

— Вроде всё, товарищ капитан.

Следователь поднялся, подошёл к Павлу и вдруг, коротко размахнувшись, ударил его в зубы.

— Какой я тебе товарищ? Пока ты в немецком тылу отсиживался, народ кровь проливал! Я для тебя, гнида фашистская, гражданин следователь!

Павел вытер рукой кровь с разбитой губы.

— А теперь — кто тебя завербовал, какое задание получил?

— Никто. Я всё рассказал, как на духу.

— Ничего, дай срок, мы тебя выведем на чистую воду. Моя бы воля — сам бы тебя расстрелял, вошь немецкая!

Капитан вызвал конвой, и Павла отвели в камеру. Он улёгся на жёсткий топчан. Вот это попал в оборот! Был бы жив Турков — ситуация прояснилась бы, а теперь? Знали ли о нём сотрудники майора, вёл ли он какие-нибудь записи? Кто может подтвердить факты? А хуже того — захочет ли следователь эти факты собирать? На войне с бумагами особенно не заморачиваются. Это у немцев пунктуальность и порядок во всём, и в первую очередь — в бумагах. Даже в ротной каптёрке учёт ведётся: кто, какие и когда получал — сапоги или подсумок. И даже на ремне к тому же подсумку вытеснено на коже «К98», чтобы не спутать с другим. Вот только не помогла немцам их пунктуальность. Наши со своим раздолбайством ухитрялись их бить. Наверное, дух сильнее.

Сделав такой вывод, Павел решил стоять на своем. Весточку бы родителям разрешили послать! Мать, небось, извелась уже вся. С Курской битвы писем от него не получала. А может, похоронка на него пришла? Если его расстреляют в контрразведке, то это и к лучшему. Ещё когда он в Красной армии служил, не один танк немецкий подбил, и сейчас «Тигр» угнал. А «Тигр» — машина мощная, и денег больших стоит. Немецкой казне каждый «Тигр» обходится в восемьсот тысяч рейхсмарок. Сумма очень большая, стало быть, это он, Павел, урон рейху нанёс.

Странно складывалась судьба. В 1941 году он сам на фронт рвался, на танкиста выучился, с немцами воевал — как все. А потом — ранение, и всё пошло кувырком. Немцы его то ли предателем сейчас считают, то ли думают, что он с ума спятил. Наши тоже в предатели записали, следователь злой, как собака. Не выйти ему, наверное, живым отсюда.

Время тянулось медленно, день шёл за днём, а Павла на допрос всё не вызывали. Но в один из дней загремели засовы. И в дверном проёме возник силуэт дежурного.

— С вещами на выход.

А какие у него вещи? Гол, как сокол.

Павла вместе с несколькими задержанными или заключёнными — кто их разберёт — погрузили в грузовик. По углам кузова встали четверо автоматчиков. Сразу предупредили: сидеть на дне кузова. Кто попытается встать — стреляют без предупреждения. А дальше — товарный вагон с нарами. Знать бы, куда везут, да кто же арестованным докладывает? На форму Павла косились, но не трогали его.

А потом — станция, фильтрационный лагерь. Павел отсидел в нём месяц, мучаясь в безвестности. За это время он похудел. Нервничал, да и кормёжка была такой, чтобы только ноги не протянуть. Соседей по нарам периодически вызывали на допросы, его же никто не трогал.

Однако судьба его снова сделала резкий поворот. Павла вызвали в комендатуру. В комнате его ждал офицер.

— Переодевайтесь, — он показал на стул.

Павел снял немецкое обмундирование и надел красноармейскую форму без погон и знаков различия. Сапоги натянул свои, немецкие, а не предложенные кирзовые — немецкие удобно сидели на ноге. Офицер хмыкнул, но возражать не стал.

Павла везли на «эмке» часа три. Сориентироваться по местности он не смог, задние окна были закрыты шторками. Оказалось, его доставили в другой лагерь — но для немецких военнопленных.

Наши войска начали большое наступление в Белоруссии, и много немецких войск оказалось в окружении. Повторялась та же история, что и с советскими войсками в 1941 году. Место действия оставалось прежним, только стороны поменялись местами.

Павла поселили в казарме для рядового состава на правах вольнопоселенца и зачислили переводчиком. С утра до вечера следователи допрашивали пленных, а Павел переводил, пока язык у него не начинал заплетаться.

Пару раз он помог следователям. Первый раз выдающий себя за немца военнослужащий насторожил Павла тем, что говорил по-немецки с акцентом, причём прибалтийским. Павел присмотрелся к левому рукаву его френча и увидел едва заметную на первый взгляд строчку от швейной машинки. С рукава явно спороли нашивку. На этом месте у военнослужащих вермахта пришивались нашивки. У младшего командного состава — ефрейтора, фельдфебеля — на рукаве была нашивка в виде треугольного галуна. Здесь же — в виде круга или щита. Так обозначались «туземные» части, как их называли немцы, в которых набирали местных жителей из предателей-украинцев, эстонцев, русских. При достаточной численности из их числа формировались батальоны, полки, дивизии, и даже армия — вроде власовской РОА.

О своём подозрении, что пленный выдаёт себя не за того, Павел сообщил следователю. Он говорил по-русски, но увидел, что в глазах пленного, присутствовавшего при их разговоре, появился страх. Тот явно понимал русский язык, хотя в краткой анкете было написано — русским языком не владеет.

— Да? — удивился следователь. — Значит, скрывает что-то.

В дальнейшем при проверке оказалось, что пленный — вовсе не немец. Он воспользовался солдатской книжкой убитого. Служил в эстонском карательном батальоне, бесчинствовавшем на территории Белоруссии. Каратели, предатели и эсэсовцы расстреливались, пленные же немцы отправлялись в лагеря для военнопленных — на работы.

Во втором случае пленный говорил по-немецки чисто, но несколько раз оговорился. Вместо «гауптман» (капитан вермахта) сказал «гауптштурмфюрер». Когда он оговорился в первый раз, Павел насторожился. Пленный повторил свою оговорку. И как он ни старался скрыть, звания называл не армейские, а партийные, принятые в частях СС — так называемых ваффен-СС, или вооружённых отрядов нацистской партии. В армии эсэсманов не любили за их фанатизм и неоправданную жестокость в обращении с мирными жителями, за кичливость и высокомерие по отношению к военнослужащим вермахта, за усиленные пайки и лучшее снабжение техникой.

Павел сразу сказал о своём подозрении.

Немец был в армейской форме — не чёрной с черепом на петлицах. Следователь немедленно приказал ему раздеться. Под левой подмышкой эсэсманы имели татуировку — группу и резус крови. Такая наколка была у пленного, и немца расстреляли.

— Откуда ты такие мелочи знаешь? — удивился следователь.

— Языком хорошо владею, — соврал Павел.

Он уже знал, что всей правды о себе НКВД или органам СМЕРШа рассказывать нельзя — себе дороже выйдет, и потому каждое слово взвешивал.

Потом на фронте наступило кратковременное затишье. Войска выдохлись, тылы с продовольствием, боеприпасами и топливом безбожно отставали. К тому же погода подвела — низкая облачность мешала действиям авиации, после дождей в грязи увязала техника. Только гусеничная техника и полноприводные машины — вроде «Студебеккеров» или «Доджей» — ещё как-то могли продвигаться.

Вот в такой хмурый день за Павлом пришли. Как всегда, ничего не объясняя, приказали:

— Одевайся, шинель возьми.

Павел быстро собрался. Кроме одежды личных вещей у него не было — только бритва, которую он не забыл сунуть в карман.

Его усадили в «Виллис». Рядом, на заднем сиденье, устроился майор.

Ехали долго — часа четыре. Поскольку часы у него отобрали, время Павел мог определить приблизительно.

Его привезли в какую-то воинскую часть и передали с рук на руки старшему лейтенанту. Среднего роста, кучерявый брюнет, сильно грассирующий, оказался евреем. Шинель сидела на нём мешковато, пояс висел, фуражка смотрела набекрень. Человек явно штатский, к военной форме он не привык, не чувствовалось в нём воинской косточки.

— Здравствуйте, — обратился он к Павлу. — Вы прибыли во взвод пропаганды. Я — командир взвода, старший лейтенант Гринбаум Моисей Израилевич.

Как только он назвал своё имя, Павел сразу же подумал о Моисее, сорок лет водившем евреев по пустыне.

— А вы, я смотрю, по документам русский?

— Так точно.

— Позвольте полюбопытствовать, откуда немецкий язык в совершенстве знаете?

Старлей говорил, картавя, почти проглатывал букву «Р», и без привычки слушать его было непросто.

— Жил в Немецкой республике Поволжья, — коротко доложил Павел.

— А, понятно, можете не объяснять. — И сразу перешёл на немецкий, явно желая испытать Павла.

— Репрессированы?

— Можно и так сказать. Я в плену был.

— Ай-яй-яй! Нехорошо. Но жив остался, а меня бы немцы расстреляли — за национальность.

В армию евреев призывали только в тыловые части — именно по этой причине.

— Вы знаете, чем занимается взвод? — продолжил разговор старлей.

— Совершенно не в курсе.

— О! Мы распропагандируем немцев, оболваненных нацистской идеологией.

У Павла от удивления глаза на лоб полезли. Что-то он не видел среди немцев оболваненных. А из фанатиков фашизма — только эсэсманов. Однако их распропагандировать вряд ли удастся, встречался он с ними.

— Ну как же! Мы разбрасываем над немецкими позициями листовки с самолётов, естественно — на немецком языке, забрасываем с помощью агитационных мин. А ещё — на передовую выезжают наши громкоговорящие установки. Мы вещаем на немцев, говорим о гибельности курса Гитлера и его клики, о необходимости перехода немцев на нашу сторону.

Командир взвода говорил избитыми газетно-партийными штампами. Неужели он всерьёз верит в эффективность своей работы?

Павел с недоверием поглядел на старлея, но мнение своё не высказал, оставил при себе.

— Весь личный состав взвода отлично говорит по-немецки. Вот у вас померанский акцент, а есть бойцы, говорящие с берлинским акцентом. Во взводе служат переводчики после института иностранных языков и даже есть несколько немцев из антифашистского комитета.

Павел о таком слышал впервые.

— Знающих язык на хорошем разговорном уровне мало, тем более что взвод несёт потери. Фронт, понимаете ли, — старлей извиняюще развёл руками. — Потому мы и отбираем людей со знанием языка. Так вы попали к нам. Завтра поедете на задание, посмотрите — как и что надо делать. С вами будет опытный товарищ. Пойдёмте, я покажу, где взвод, познакомлю с сослуживцами.

Взвод располагался в отдельной избе и численностью едва ли превышал обычное пехотное отделение. Павлу понравилось, как его приняли — накормили досыта и отвели койку.

Половина военнослужащих взвода была в красноармейской форме, но без погон — как Павел. И оружия они не имели — в отличие от тех, кто носил погоны. Как позже узнал Павел, это были два водителя и два радиста.

Утром, после подъёма и завтрака Павел с тремя сотрудниками выехал на передовую. Машина — полуторка ГАЗ-АА имела крытый железный кузов, называемый кунгом. На крыше машины стояли два огромных громкоговорителя. В кунге же стояла усилительная аппаратура.

Добравшись до места, провожаемый злыми взглядами пехотинцев, водитель укрыл машину в лесочке метров за сто от передовых траншей.

— Чего они на нас так смотрят? — удивился Павел.

— По установке немцы часто открывают артиллерийский или миномётный огонь, и пехоте сильно достается. Потому и не любят нас, — философски заметил Сергей, старший спецмашины. — Мы иногда машину подальше от передовой ставим, а динамики выносим прямо за передовые траншеи. Машина-то цела остаётся, а динамики вдрызг разбивает. По звуку немцы стреляют. Да сейчас сам увидишь.

Рукоятками изнутри рупоры громкоговорителей развернули в сторону немцев. Сергей прокашлялся, прочищая горло. Двигатель машины работал на холостом ходу, от усиленного генератора запитывалась аппаратура.

Когда прогрелись лампы, Сергей поставил на патефон грампластинку. После краткого шипения зазвучал «Синий платочек» в исполнении Клавдии Шульженко. Сидеть в кунге было ещё терпимо, но на открытом воздухе звук просто оглушал.

Выстрелы как с нашей, так и с немецкой стороны стихли — обе стороны слушали музыку. Не часто солдатам на войне удаётся послушать песни. Напевность и мелодия были близки солдатскому сердцу.

— Ты говорил — стрелять будут, а тут тишина, слушают.

— Это пока музыка звучит. Немцы ещё нашу «Катюшу» любят. Иногда, когда близко к передовой стоим, даже кричат из окопов: — Рус, «Катюша»!

— А вы?

— А что мы? Ставим. А потом по микрофону текст зачитываем. Из штаба нам разведданные приносят, на каком участке фронта какая дивизия или полк немецкий стоит — обращаемся конкретно к ним. А когда разведчики немца в плен берут, так и вовсе хорошо. Рассказываем, что он в лагере для военнопленных, что для него война закончилась. Его кормят, он спит в тёплой казарме, а не в сырой землянке. Даже иногда нормативы питания для военнопленных зачитываем. Упираем на то, что какой-нибудь Вилли из второго взвода третьей роты после войны вернётся живой к своей семье, к детям. Немцы сентиментальны, и это действует.

Хм, пожалуй насчёт сентиментальности и нежных чувств Сергей хватил через край. Павел воевал и на нашей, и на немецкой стороне, и мог сравнить. У солдат было одно желание — остаться в живых, ну а потом желания поменьше: сходить в баню и вымыться, поесть досыта и, желательно, горячего, а ещё у старшины новые сапоги получить взамен разбитых. О доме вспоминали только по ночам, да и то редко. А уж когда солдат с передовой в тыл отводили, и вовсе был праздник. Можно было посмотреть кино на кинопередвижке, с женщинами поговорить, выпивку найти. Простые желания, не до жиру.

После «Синего платочка» поставили «Катюшу».

— Сергей, а у немцев такие машины есть?

— Есть! Мы же у них и переняли. Они «Лили Марлен» крутят и листовки-пропуска забрасывают. На одной стороне — текст с обещаниями, на другой — на русском и немецком текст пропуска, типа «Иди смело к нашей передовой и держи пропуск в руке».

— И что? Уходят?

— Иногда бывает. В первые месяцы войны чаще, а сейчас давно не слышал.

Война поворачивалась к Павлу новой, неизведанной до этого стороной. Он полагал, что знает о войне всё, но оказалось — заблуждался.

Музыка закончилась. Сергей взял в руки микрофон и стал зачитывать текст обращения к немецким военнослужащим. Надо сказать, что Павел, прослушав текст звукового обращения, разочаровался. Это был набор идеологических штампов, на которые мог купиться только контуженый.

После того, как текст был зачитан, Сергей стал быстро убирать пластинки, закрывать патефон и выключать усилитель.

— Ты чего торопишься?

— Дислокацию менять будем. Нас уже наверняка засекли, сейчас огнём накроют.

И правда. Машина дёрнулась и поехала. Но не успели они проехать и ста метров, как на то место, где стояла машина, одна за другой угодили четыре миномётные мины. Стреляла немецкая батарея. Когда они отъехали ещё немного, по передовой ударили ещё четыре мины.

— Понял теперь?

— Понял.

— И вроде тыловая работа. Вот сегодня без потерь обошлись, а бывает — и машину в клочья разнесут, и от бойцов — одни куски мяса. Я не пугаю.

— Чего меня пугать? Я в танке не один раз горел, а страшнее этого ничего быть не может.

Сергей округлил глаза.

— Так ты танкист? А сюда как попал? К нам же со знанием немецкого берут.

— Вот потому и попал, что немецкий как родной знаю. В плену был. В общем — долгая история.

Больше Сергей с вопросами не лез. У него-то всё хорошо, погоны на плечах, наган в кобуре — биография чистая.

Километра через два они остановились.

— Место здесь удобное. Овражек небольшой — там машину спрячем. А рупоры к передовой подтащим. Тяжеленные железяки, двоим приходится нести. Провод протянем и вещать начнём. Тут до немецкой передовой всего-то метров сто пятьдесят.

Машину загнали в ложбину. Немного дальше склоны её становились круче, а сама она — глубже. Действительно овраг.

Спотыкаясь и чертыхаясь, они подтащили громкоговорители к траншее.

Солдаты встретили их матерком. Однако у каждого своя служба.

Размотали бухту с проводом, подключились, и всё началось снова — заезженные пластинки с песнями, чтение текста. На этот раз читал Павел.

Он ещё не успел закончить, как немцы накрыли громкоговоритель из реактивных миномётов, прозванных на фронте «ишаками» за похожий на рёв ишака звук выстрела.

Когда обстрел закончился, пошли забирать динамики, но оказалось, что от наземного имущества — только жестяные клочья. Один залп шестиствольного «ишака» накрывал большую площадь.

— Ну вот, сглазил, — расстроился Сергей. — Придётся во взвод возвращаться. А других громкоговорителей нет.

— А тексты кто пишет?

— Политотдел армии. Мы переводим и читаем.

— Уж больно казённо.

— Есть такое дело.

— Факты нужны, и как-то поживее.

— Павел, ты думаешь, я в политотдел не обращался? Мне сказали — ты хочешь быть умнее партии? И я заткнулся.

— Понятно.

Сидят в штабе партийные чинуши, высасывают из пальца идеологически верные тексты и получают за это звания и ордена. А слушать то, что они пишут, невозможно. Но раз уж попал на такую службу, тяни лямку, стисни зубы и молчи. В конце концов, он человек подневольный, у властей на подозрении. Вроде врагом не называют, но и полного доверия нет. Павлу хотелось бы к танкистам, или, на худой конец — в пехоту. Там отношения проще, перед смертью все равны, последним куском хлеба делятся, последним патроном или самокруткой с махоркой.

А во взводе всё не так. Приняли его хорошо, но вот какое-то второе дно было, отношения между людьми… Павел попытался подобрать слова… неискренние, что ли, вроде как люди роли натужно исполняют. А впрочем — половина состава взвода такие, как он, да ещё и немчики из комитета. Может быть, поэтому?

Павел решил служить, не проявляя инициативы, не высовываясь. Хватит и того, что пятно на биографии. А войну — с ним или без него — выиграют. Одним танкистом больше, одним меньше… Но всё равно, когда машина мимо танков проезжала, Павел выворачивал шею, провожая через окно взглядом танки.

Есть ведь лётчики. Отбери у них полёты, небо — тосковать будут. Вот и Павел любил танки. Мощь, броня, огонь — что может быть сильнее танка на поле боя? Что пехотинец? Один выстрел, и в лучшем случае — один сражённый враг. Не то танк. Где из пушки другой танк подобьёт, где по колонне грузовиков гусеницами пройдётся, сминая в лепёшку и людей и технику.

Эх, непростая судьба у него, оказывается. Его сверстники уже капитаны, батальонами командуют, вся грудь орденами увешана. А он с чем домой вернётся? На гимнастёрке не то что орденов или медалей — погон нет. Что он матери скажет? А пацаны на улице попросят рассказать, как воевал — что он им расскажет? Как громкоговоритель на передовую таскал? В общем, одна сплошная нескладуха.

Прошло две недели. Павлу уже самому доверяли вести передачи. Сергей теперь больше в углу сидел, прислушиваясь, что Павел читает.

— Сергей, ты бы вздремнул, что ли? Ведь уже сто раз этот текст слышал, — усмехнулся Павел.

— Э, нет! Почему в спецмашинах два человека на передаче? Один другого контролирует — не сболтнул бы тот чего лишнего.

— Опа-на!

— А ты думал!

Дождливый август незаметно перешёл в такую же дождливую осень, только по ночам холоднее стало.

Наши гнали немцев на всех фронтах.

Павел регулярно слушал передачи Совинформбюро. Строгий голос Левитана перечислял отбитые у врага города — целыми списками. И многочисленные трофеи. Похоже, сломали немцам хребет. Силён ещё немец, ожесточённо сопротивляется — даже контратакует, и на некоторых участках фронта добивается временной победы. Но все уже чувствуют — близится конец войны. На некоторых участках фронта наши части уже перешли государственную границу. Впереди Польша, а за ней уже — Германия.


Глава 5 ПЕРЕБЕЖЧИК | Танкист | Глава 7 СНОВА В ТАНКЕ