home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава VII

Лето 1584 г. П-ов Ямал

Казацкие жены

Оправившись от первой растерянности, казаки прочесали весь остров, от острога до окруженных редколесьем болот, в надежде если и не отыскать хоть кого-то, то хотя бы хоть что-нибудь понять. Куда все делись? Почему острог опустел, и, судя по всему, очень быстро. В недостроенных избах и чумах валялись разбросанные там и сям вещи – рваные кафтаны, туеса, березовые ларцы, недоплетенные до конца лапти… Видно было, что собирались в спешке… быть может, со всей поспешностью спасались от сонмища врагов?

– Острог снаружи осмотрите, – погладив шрам, скомандовал атаман. – Если штурм был, какие-то следы все равно должны остаться – стрелы, камни.

– Глядели уж, – Ганс Штраубе задумчиво покачал головой. – Я вот как мыслю, герр капитан – никакого штурма и не было! Просто наши вовремя заметили превосходящие силы врага и решили не искушать судьбу. Просто собрались спешно да отплыли…

– На чем? В малый-то струг все не поместятся!

– Лодки пропали, господине! – подбежав, доложил Семенко Волк. – Ни одной нету, ни за болотами, ни тут, у причала.

– Вот! Что я говорил? – немец поднял вверх большой палец с такой энергией и силой, что казалось, собрался проткнуть небо.

Иван потрогал шрам кончиками пальцев – скорее всего, именно так все и было, так, как говорил Штраубе: казаки, узнав о готовящемся нападении врагов, просто, бросив острог, предпочли спасаться бегством. И осуждать их за это – глупо, тем более оставленный за главного Матвей Серьга – вояка бывалый, и, раз принял решение уйти, значит, выхода другого не было.

– С болот парни вернулись? – спросил атаман у немца.

– Вернулись, герр капитан!

– Тогда собирай всех здесь, у ворот – говорить, думать будем.

Говорили, однако, недолго – все ватажники как один поддержали версию Траубе – бегство от врагов, и другого тут ничего нельзя было б предположить. Да ничего другого и в голову не лезло.

– Тогда вражины могли за нашими погнаться, – опустив глаза, вслух предположил Костька Сиверов.

Отец Амвросий кивнул, сурово сдвинув брови:

– Могли. Могли и…

Не закончив мысль, священник быстро перекрестился.

Всем было понятно – могли и сгинуть, ведь враг-то был необычный – колдуны, читавшие мысли и воюющие чужими руками… рогами, клыками, хвостищами!

– Искать надо наших! – подвел итог атаман. – Прочесать всю округу… весь тот берег. Завтра же, помолясь, и приступим.

Когда все стали расходиться, Афоня Спаси Господи поспешно нагнал священника:

– Дозволь, отче, к завтрему храм Божий прибрати!

– Прибирай! – обернувшись, отец Амвросий добродушно перекрестил парня. – Дозволяю. Вроде так и чисто все, благостно… да песку-то наносили – ого!

Все казаки кучковались по избам, один не остался даже вечный отшельник Маюни – юный шаман тоже чувствовал себя неуютно, в голову все время лезли нехорошие мысли об Устинье, Ус-нэ. Где она? Что с ней? Жива ли? Нет, жива! Если б ушла в иной мир – Маюни бы это ощутил, узнал бы. А раз Ус-нэ жива, то, значит – и все. Значит, правильно поступил атаман, назначив поиски. Правильно! И теперь надо просить о помощи богов и великих духов. Пусть поможет великий Нум-Торум и его сыновья, пусть не станет препятствовать поискам мать-сыра земля Калташ-эква, пусть священное солнце – Хотал-эква укажет ватажникам путь.

Великий шаман отец Амвросий устроит моление завтра… а он, Маюни, чего ж будет завтра ждать? Сейчас, ближе к концу лета, ночи уже стали темнеть – самое время для моления.

Не говоря ни слова казакам, юноша незаметно выскользнул из избы и, погладив ладонью бубен, привычной дорожкою зашагал к болотам.

В пустой, да и так-то не очень обжитой еще атаманской избе было неуютно и холодно – с моря дул сильный, поднявшийся к ночи, ветер, а печь в избе так еще и не сложили, хоть и собирались к осени, даже натаскали с отлива камней, припасли глину.

– Ниче, не замерзнем, – чиркнув огнивом, Иван ловко высек искру, подпалил трут, а уж от него зажег добрую лучину – из березового топляка, – горевшую долго, ровно и ярко.

– Ты почто, друже, засветил-то? – отец Амвросий перекрестился на висевший в красном углу образ и смачно зевнул. – Уж и почивать пора, завтра вставать раненько.

– Встанем, – пошарив под балками, Иван покачал головой и, заглянув под лавку, вытащил оттуда небольшой сундучок. – Я вот только чертеж сделаю – изображу, кому куда завтра идти. Так, чтоб всем все ясно было.

– Доброе дело, – покивал святой отец. – А ты что ищешь-то?

– Да ведь чертеж-то землицы, берега того, у меня был, еще на Пасху сделанный. Все время тут, в сундучке, лежал, вместе с чернильницей. Хороший чертеж, на фрязинской бумаге. Господи, да куда ж он запропастился? И чернильницы что-то тоже не вижу.

– Может, в другом месте где?

– Вот я и ищу… Хотя, все на своем месте лежать должно.

– Так супружница твоя, – отец Амвросий снова осенил себя крестным знамением – на ночь. – Может, куда убрала. Чернила то есть?

– Казаки сажи принесут – водицей разбавлю… Во, как раз идет кто-то… Верно, несут.

Быстрые шаги застучали по ступенькам недостроенного крыльца, в дверь как-то несмело стукнули…

– Да заходите уже! – нетерпеливо воскликнул Иван. – Давайте свою сажу.

– Сажу? – войдя, Афоня с порога перекрестился на Богородицу и озадаченно уставился на атамана. – Какую такую сажу, господине?

Атаман и сам подивился удивленью послушника:

– Так казаки обещали… Я думал, ты принес.

– Не, – помотал головой юноша. – Не принес.

– А зачем пришел-то?

– Господи! – припозднившийся визитер изменился в лице и снова перекрестил лоб. – Я ж с докладом! Посейчас, как в церкви нашей святой песок с пола вымел, на погост заглянул… А могил там прибавилось! Целых четыре – свежие. Видать, схоронили недавно.

– А кого? Кого схоронили-то? – вздрогнул Иван.

– Христианские души, а кто – Бог весть…

– Дурья твоя голова, Афонасий! – отец Амвросий живо вскочил с лавки. – Так в книге-то церковной записи должны быть!

– Должны, – скорбно развел руками послушник. – Дак, только кому их и делать-то, коль мы с тобой, отче, в отъезде были?

– И правда, – священник сконфуженно замолчал потянулся к стоявшему на столе кувшинцу… – Ой! Ты чертеж искал, атамане?

– Искал…

– Так глянь, на столе бумага-то…

– Господи ты Боже! – Иван проворно перевернул расстеленный на столе бумажный лист и расхохотался. – Ну, вот он, чертеж земельный! Нашелся-таки… А могилки мы с утреца глянем, как рассветет. Может, и угадаем, кто в них. Ежели казак, так где-то рядом ножны ищи, а ежели баба – прялку. Так ведь делают…

– Язычники токмо! – закрестился отец Амвросий. – Двоеверы! Афоня, все у тебя? Ну и ступай тогда, а ты, атамане, чертеж свой рисуй…

– Так сажа…

– Афоня принесет… верно, сыне?

– Посейчас, святый отче, метнуся!

Послушник тот час же выбежал, загрохотал по крыльцу сапогами, ворвавшимся в дверь сквозняком едва не загасило лучину. Иван поспешно прикрыл пламя руками и поудобнее разложил карту.

– Черт! Тьфу ты, тьфу ты, прости господи, – невзначай помянув нечистого, атаман поспешно перекрестился.

Отец Амвросий подался вперед:

– Что такое?

– Да чертеж кто-то трогал! – возмущенно пояснил Егоров. – Верно, жена невзначай. Вона, весь угол чернилами залит… Опа! И написано чего-то-сь…

– А ну-ка, сыне, прочти!

– Любезнейший супруг мой, – прочитав, Иван осекся. – Вот ведь дело! Письмо!

– Читай, читай дале, – священник заинтересованно уселся на скамью, напротив атамана. – У тебя жена-то грамотна, вон что… не знал!

– Любезнейший супруг мой, – голос атамана звучал в необжитой избе громко и гулко, – едва вы отплыли, как вскорости пришла к нам беда… Беда пришла, отче!!!

– Беду перебедуем. Читай!

– На священномученика Леонтия случился меж девок полоняных мор.

– Мор! От те, Господи!

– И мор тот от дев к казакам мнози передался, и четверо душ померло казаков, в лихоманке сгоря огненной, а дев померло без счета. Без счета!

Оба – и чтец и слушатель – наскоро пробормотали молитвы, после чего атаман, откашлявшись, продолжил:

– Матвей Серьга, за старшого оставленный, собрал поскорей круг – на круге и порешили от мора в леса на тот берег бежати и там обретатися какое-то время, а на кого уж лихоманка найдет, тем подале от других, наособицу, держатися, и так бытии, покуда на остроге холода и морозцы первые не настанут, да мор не уйдет.

– Вот ведь мудр оказался Матвей-то, – покачал головой священник. – Верно все рассудил. Ох, Господи-и-и… то ведь язм, язм во всем виноват – коли б с вами не пошел, учинил бы молебен, молились бы – вот и ушла б лихоманка, помог бы Господь-то. А так – пришлось казачкам бегством спасатися – не от врагов – от мора!

Иван погладил висок:

– Так мор-то, отче, любого врага лютее. Ох, Богородица Пресвятая Дева, кабы не сгинули все! Ежели не сгинули, так найдем, сыщем – далеко-то они вряд ли ушли.

– Ой, не скажи, не скажи, Иване, – помолившись, возразил батюшка. – Там, на том берегу-то – мало ли что? Может, не дай бог, людоеды или звери какие – могли казачки куда угодно уйти. А супружница твоя умна – ишь, подумала, вдруг мы до осени вернемся, а острог пуст! Что ж сам-то Матвей знак не оставил?

– Так он грамоте не обучен, – атаман покусал усы. – Да где ж там наш Афоня-то с сажей?

Утром ватажники чин-чинарем отстояли молебен, после чего приступили к делу, оставив в остроге тех, кто постарше, подомовитее – отца Амвросия, Чугреева Кондрата да молчаливого Якима, да им в помощь – молодого Семенку Волка, да еще с полдюжины казаков. Остальные – в основном молодежь – по очереди выбрались с острова на утлом челне и приступили к поискам. Разбились на два отряда, первым командовал сам атаман, Иван Егоров сын Еремеев, вторым – веселый немец Ганс Штраубе. Первый отряд повернул по берегу на север, второй – на юг, так и должны были идти ровно двое суток, тщательно исследуя каждую более-менее крупную речку или протоку.

– Не может быть, чтоб не нашли, – продираясь сквозь колючие заросли, твердил про себя Иван. – Не может.

Вспомнилась Настя, ее карие, с золотистыми веселыми зайчиками, глаза, растрепанные по плечам локоны, нежная кожа…

Ах, Настасья… супруга любимая… как мало же мы вас ценим, супруг! Есть вы, есть в доме уют и тепло – а мы и не замечаем, словно бы все само собой делается; не пустует по ночам ложе – так вроде бы и должно, дети… на сносях Настена-то, осенью уж и рожать, к зиме ближе. Как там она, с дитем-то во чреве, в этих поганых лесах, в болотах непроходимых? Да и рыжую Аврааму ежели вспомнить, кормщика Кольши Огнева жена… у той-то детеныш мелкий на руках, младенец. Той-то как? Эх, бабы, бабы…

Вдоль неширокой речки берега тянулись низкие топкие, местами заросшие ивняком и вербою так, что невозможно было продраться, приходилось прорубать путь саблями. В белесом, затянутым облаками, небе, высматривая добычу, кружили хищные птицы, кружили низко-низко, почти над головами ватажников. И, слава богу, больше никто не кружил! Всадники на летучих драконах, соглядатаи сир-тя, что-то нынче не показывались, видать предвидели дождь или бурю – не зря же всю ночь напролет дул-буранил промозглый северный ветер.

Пока шли, заодно и охотились, Маюни взял на стрелу упитанную утку, ее-то вечером и запекли в глине, набив в брюхо пахучих трав – чтоб не воняла тиной, да еще наловили рыбки. Поели да полегли спать, устроив шалаши и выставив ночную сторожу.

Ночка прошла спокойно, разве что еще больше усилился ветер – что и к лучшему, разогнал, разнес к утру облака-тучи, подморозил, едва ль не иней – что тоже неплохо, против водяных змей да всяких прочих зубастых теплолюбивых тварей.

Иван, честно сказать, подмерз малость, накинул на плечи кафтан, ворочался… И снова привиделась Настя, босая, простоволосая, в короткой татарской рубахе красного шелка – сибирский трофей, атаманов подарочек.

К исходу вторых суток казаки Ивана обследовали небольшое озерко – потратили время зря и несолоно хлебавши повернули обратно, как и было сговорено. Назад шли куда как ходко, еще бы – теперь-то приглядываться да искать не надо, знай себе шагай…

В условленном месте, на берегу, ватажников уже дожидался Ганс Штраубе со своим отрядом. Разбив лагерь, казаки ловили на берегу рыбку, а кто-то охотился на уток да прочую пернатую дичь. Сам же немец просто сидел у костра, о чем-то раздумывая… А завидев вернувшегося атамана, приветственно улыбнулся:

– Ну, что у вас, герр капитан?

– У нас ничего, – Иван с досадой махнул рукою. – А у вас?

– А у нас – вот, – словно бы между прочим, Штраубе протянул атаману… маленький шелковый лоскуток. Красный!

– У протоки нашли. Правда – ничего боле.

Протока оказалась вполне широкой, с теплой коричневато-зеленой водою, в коей, верно, вполне могли бы водиться разные гады, о чем не преминул напомнить Ганс.

Маюни вдруг затряс головой:

– Нет, рано еще для гадов. Здесь им зябко, да. Думаю, нам купаться, окунуться – можно.

– Окунемся, что ж.

Согласно кивнув, Егоров объявил привал – не столько отдохнуть, сколько внимательно осмотреться, подумать.

– Вот здесь мы лоскуток этот нашли, – показывая, объяснял немец. – За кусты, вон, зацепился… как раз там, где протока надвое расходится… у того рукава, что левее. Думаешь, герр капитан, знак кто-то оставил?

– Не думаю, а даже знаю – кто.

К вечеру протока расширилась, высокий, с густым подлеском, лес кружил ее со всех сторон, подступая все ближе, жадно цепляясь за воду мощными кривыми корнями и свисающими канатами лиан. Тупая жара нависла над рекою и лесом, в плотном желтоватом от болотных испарений воздухе громко орали какие-то разноцветные птицы, проносились разноцветные бабочки и стрекозы, вот прошмыгнул бурундук, за ним еще какая-то мелкая ящерица… следом же показались ящеры покрупнее – охотники! Высотой с человеческий рост и длиной, если считать с хвостом – сажени две с половиной, они чем-то напоминали косуль или ланей, продвигаясь столь же стремительно, будто бы невесомо, невесомо, склоняли вниз длинные изящные шеи, увенчанные плоскими головами с явно хищными мордами. Небольшие передние лапы не касались земли, задние же чем-то напоминали копченые окорока.

Завидев казаков, ящеры издали какой-то клекот и мигом шмыгнули в папоротники, видать, им уже приходилось сталкиваться с людьми… с колдунами.

– Думаю, дальше нам здесь не пройти, герр капитан, – устало сунув в ножны зазубренную об лианы саблю, покачал головой Штраубе. – Предлагаю построить плоты!

– Плоты… что ж, это дело.

Места вокруг тянулись недобрые, здесь явно обитали существа, куда опаснее только что промелькнувших ящеров: пару раз казаки замечали над вершинами деревьев непропорционально маленькие головы огромных длинношеев, видели и протоптанную трехрогами просеку к водопою, где плескался на мели спинокрыл… Судя по уже приобретенному ватажниками опыту, эти твари были на вид страшны, но для людей не опасны, потому как питались травою, корою, личинками и всем таким прочим. Однако где травоядные, там и хищники – приходилось держать ухо востро.

Плоты соорудили на удивление быстро – просто связали лианами поваленные бурей стволы да утыкали кольями – так, на всякий случай, может, и задержат какого-нибудь озерного гада.

Погрузившись на плоты, повеселевшие казаки – дальше-то все ж не пешком! – оттолкнулись вырубленными в кустарнике шестами и медленно поплыли вдоль берега. Впередсмотрящие деловито мерили палками воду – протока оказалась не глубокою, меньше сажени, и это радовало – никакая зубастая водяная сволочь не притаится, не спрячется, уж по крайней мере пока. Правда, как-то высунула из воды плоскую голову любопытная водяная змея… да, едва не получив шестом, предпочла поскорей скрыться.

– Рыба есть! – запромыслив коротким копьем изрядной величины форель, Михейко Ослоп довольно хмыкнул: – Добре! Знать, хищной твари тут мало.

– Пока мало, Михеюшко, – промолвил себе под нос Семка Короедов, уже не раз пожалевший, что вернулся в острог.

Плыл бы сейчас себе спокойно на струге, вместе с дядькой Силантием, поплевывал бы, поглядывая на выгнутый ветром парус, и в ус бы не дул: не продирался бы сквозь непроходимые заросли, как нынче, не всматривался бы с плохо скрываемым страхом в кусты и воду – а вдруг да выскочит оттуда разверстая усеянная острыми зубищами пасть! Выскочит, да ка-ак схватит!

Все золото проклятое. Взалкал, взалкал парень! Как бы теперь головы не лишиться.

И до того сделался Семка нервным, что буквально всматривался в каждый подозрительный бурун, готовый вовремя отпрянуть, выставить вперед рогатину… не зря всматривался, как оказалось!

Едва выплыли на середину протоки, как вдруг скользнула у поверхности длинная мутновато-зеленая тень размером со струг, с мощным хвостом и ластами, словно у тюленя, с длинной вытянутой шеей и такой же вытянутой башкой… клыкастой, с маленькими желтоватыми глазками, глядевшими на казаков с нескрываемой злобой!

Нуер! – так девки-колдуньи назвали этого зверя, Короед запомнил и сейчас крикнул:

– Нуер!!! Вон-вон плывет чудище!

– Копья в руки! – немедленно скомандовал атаман. – Выставить вперед и так держать, как в каре пикинеры-копейщики держат.

– Яволь, герр капитан! – живо исполнив приказанное, Штраубе помахал рукой с соседнего плота.

Хорошо видно было, как нуер сновал вокруг плотиков, любопытно кося глазом – видать, все же подумывал – стоит напасть или то будет чревато? Если и хотел атаковать, то особо не торопился, то ли соображал страхолюдной своей башкой, что жертвы весьма тихоходны, то ли просто-напросто сыт был – рыбы-то в протоке много!

– Шесты на воду! – неожиданно приказал Егоров. – Колотите! Шума, брызг поднимайте побольше!

Ватажники так и сделали, забили шестами, заулюлюкали, вспенили, замутили воду.

Зубастому хищнику все это явно не понравилось, подняв на длинной шее голову, ящер грозно фыркнул и, ударив хвостом, ушел ближе к берегу, в омут под невысоким обрывом с березовой – зеленовато-серой с темными полосками – рощицей. Узкая голова ящера взметнулась из-под воды на длинной шее…

– Господи-и-и-и!!!

Ватажники перекрестились разом, выставили вперед копья, атаман схватил хитрую свою винтовую пищаль…

Березовая, над омутом, рощица вдруг обратилась в ужасающе огромного, размером с добрые боярские хоромы, дракона! Распахнув усеянную клыками пасть, ужасное создание впилось нуеру в шею, да так, что кровь водяного чудовища брызнула во все стороны, едва ль не долетев до плотов! Ящер завыл было, но тут же сник, и зубастый дракон проворно вытащил на берег скрытую в воде тушу, утащил за кусты, довольно рыча и фыркая… послышалось чавканье…

– Жрет, – опустив пищаль, шепотом промолвил Иван. – Вот ведь как схоронился-то, сволочь зубастая! Не нуер бы – мы б его и не заметили, во-он к той протоке поплыли…

Стоявший невдалеке Афоня перекрестился:

– Тут бы он нас и – ам! Упаси, Господи.

– Вот не знал, что драконы такие хороняки! – покачал головой Костька Сиверов. – Да-а, жаль, что у нас пороху почти нет.

– Да пушек с собой нету! – атаман невесело усмехнулся. – А зверюгу эту, сами знаете, пищалицей не всякой возьмешь – шкура толстая. Ладно, поплыли…

Обернувшись, Иван помахал рукой остальным, жестом показав, чтоб держались ближе к другому берегу.

Штраубе махнул в ответ, шесты разом уперлись в дно, отгоняя плоты прочь от страшного места…

– А мне тот берег не нравится, да-а, – щуря глаза, вдруг вымолвил Маюни. – Лучше б посерединке плыть… или…

Семка Короедов тяжко вздохнул, едва не оставив шест в вязком иле:

– И что тебе там не показалось? К этому, клыкастому, в пасть хочешь?

– Не знаю, как сказать, – юный шаман не отрываясь всматривался в противоположный берег, поросший густым, переплетенным лианами лесом. – Но что-то там не так, да-а.

– Да что не так-то?

– А вон, песок… а по нему будто что-то тяжелое тащили. И камни какие-то красноватые, таких ведь не бывает, да. Что это – кровь?

– Да хватит уже пугать-то! – нервно перекрестился Семка. – Счас ка-ак двину шестом, в другой раз, ужо, будешь знать, как…

– И грифы там, над кустами, кружат. – Маюни не обратил на Семкины слова никакого внимания. – Падальщики.

В этот момент с левого берега, из рощи, вдруг послышалось довольное рычание, настолько громкое, что от него, казалось, по протоке пробежали волны.

– Нажралась, паскудина! – оглянувшись, прокомментировал кто-то из казаков…

Сказал и тут же осекся! Да и все вздрогнули разом.

С того берега, куда плыли сейчас плоты, вдруг раздался точно такой же рык, только, как показалось Ивану, злой и завистливый. Над черноталом и ивами взметнулась вдруг к небу цвета башня, густо-зеленая, с бурыми пятнами… увенчанная ужасной, величиной, пожалуй, с баню или сарай, башкою!

– Дракон! – истово перекрестился Афоня. – Еще один.

– О боже! Да их тут целое стадо, что ли?

– Не стадо, нет, – Маюни погладил пальцами висевший на поясе бубен. – Драконы стадами не ходят, слишком большие, много добычи каждому надо. Как медведи, да-а. Где вы видели стаю медвежью? Вот и драконы так же. Думаю, эти двое недруги, да. Каждый – своей стороны потоки хозяин, там и охотится.

– Н-да-а-а, – протянул Иван. – А протока-то узковата… да и мелковата. Ежели той стороной пойдем – нас тот, полосатый, схватит, а ежели этой – тот пегий.

– То-то тут так рыбы много! – Короедов вдруг улыбнулся. – Нуеры за ней плывут, дурни, а их тут, у протоки-то, уже эти зубастые поджидают. На живца!

– Как бы нам самим на живца не угодить!

– Вот то-то и оно, козаче, то-то и оно.

– Так, тихо все! – поглядывая на скрывшегося в зарослях дракона, цыкнул на ватажников атаман. – Возвращаемся – здесь не пройдем, другой путь поищем. Так мыслю – наши-то тоже не дураки, ежели чудищ увидели, назад повернули. Посмотрим и мы, где свернуть.

– А плоты, господине?

– Ежели реку поблизости сыщем – разберем плоты, перетащим.

Конечно, можно было попробовать пробиться по-нахальному, под самым носом у кровожадных ящеров. Могло повезти. А могло – и нет. Кто тогда женам да девам поможет, кто сыщет? Тем более остяк правильно драконов сравнил с медведями: и те и другие охотничьи угодья свои караулят старательно, на дурака проскочить вряд ли выйдет.

Вернувшись верст на пять назад, казаки выбрались на берег и, немного переведя дух, отправились на разведку под руководством неунывающего немца Штраубе. В ожидании их возвращения остальные тоже сложа руки не сидели, прошлись вдоль берега, да, отыскав родник, наполняли водой походные туеса и фляги. Иван же, уединившись в тенечке, развел в походной чернильнице сажу да, очинив кинжалом перо, принялся дополнять чертеж – карту. Изобразил и озерцо, и протоки, и даже двух драконов по разным берегам. Четко эдак изобразил, старательно, почти как художник земель немецких Дюрер, о коем атаману не только слыхать, но и гравюры его видеть доводилось. В старые добрые времена, однако… в старые добрые времена.

– Господине… – внезапно послышалось рядом.

Егоров повернул голову:

– А, Маюни. Что, наши уже вернулись?

– Нет. Просто там, у родника, следы, да-а.

– Следы? – Иван поспешно отложил карту. – Чьи?

– Похоже, что менквы. И следы совсем свежие. Я покажу, да.

Невдалеке от родника с чистейшей прохладной водою, на песке отпечаталась вереница четких следов.

– К протоке ходили, рыбу острогой били, да-а, – негромко пояснил юный шаман. – Потом к роднику – напились… и ушли, верно, к своему стойбищу. Не воины, не охотники, нет.

– Как не охотники? – удивился Иван. – А кто же?

– Женщины, думаю, да. И дети. Совсем-совсем плохо рыбу били, часто промахивались – все дно строгой истыкано. А мужчины бы следов не оставили, да-а.

– Та-ак, – Егоров задумчиво потрогал шрам. – Значит, говоришь, менквы. Но раз менквы где-то здесь обитают, значит, там и драконов нет, иначе б людоеды давно сожраны были. А ежели драконов нет, так и нам пройти можно.

– Менквы могут напасть, – покачал головой Маюни. – Стойбище их отыскать надо, да. Если много их – нападут непременно, тогда в обход идти.

– Стойбище, говоришь… – подумав, Егоров решительно махнул рукой. – А ну-ка, пойдем, по следам прогуляемся. Наших только предупредим… Эй, эй! Есть кто?

С собой еще взяли Короедова Семку, как самого быстроногого и молодого, остальным было велено ждать и быть начеку – мало ли что могло случиться, менквы – сволочи известные, хоть и тупые, но хитрые, как росомахи.

Атаман покачал на руках пищалицу:

– Услышите выстрел – бегите.

Удобная была пищалица, кроме того, что винтовальная – пуля, крутясь, метко летела, – так еще и легкая, и по размерам небольшая. Ганс Штраубе упорно именовал ее – аркебуза.

Так втроем и пошли – впереди – лесной следопыт Маюни, за ним Иван с аркебузой, а позади – Семка. У Маюни и Семки – луки, да стрел запасец изрядный, да ножи… А боле ничего с собой не брали, чай, не на битву шли, а так, посмотреть.

Селение менквов обнаружилось верстах в трех от протоки на берегу небольшого, вытянутого в длину озерка с довольно холодной, по местным меркам, водою.

– Ключей много бьет, вот и холодное, – сунув руку в воду, пробормотал остяк. – А вон и менквы… хижина их.

– Вижу, – атаман покивал, поудобнее устраиваясь в камышах. – Малость полежим да на менквов поглядим. Ну, что там поделывают господа людоеды?

Людоеды ничего особенного не поделывали: те, кто поменьше – дети – неспешно бродили по бережку, собирая улиток и ракушки, те, кто побольше – женщины – старательно обмазывали глиной неказистые, плетенные из ивы, корзины. Дом их – крытая облезлой шкурой товлынга полуземлянка – был замаскирован еловыми и березовыми ветками.

– Ишь ты, – тихонько хмыкнул Семка. – Забросали-то кое-как… Не старались!

– А им главное, чтоб сверху не видно. – Иван вытащил зрительную трубу. – От колдунов. Вдалеке пролетят – не заметят, и то ладно. Та-ак… пятеро детенышей… нет, шесть… ага…

Женщин – одна, две… восемь… и еще какой-то уж совсем немощный старик… или старуха.

– Интересно, – снова подал голос Короедов, – а мужики-то ихние где?

Опустив трубу, атаман поскреб шрам:

– А вот это и впрямь интересно. Верно, на охоту ушли.

Маюни упрямо покачал головой:

– Не на охоту, нет. Тогда б неумехи рыбу не промышляли – сидели бы да спокойно ждали добычи, менквы долго ждать могут, да-а. Делись куда-то мужчины! Скорее всего – убиты. Хотя… может, их сир-тя забрали, с собой увели.

– Эти могут, – поддакнул Семка.

– Или дракон сожрал, да.

Атаман поднялся на ноги, закидывая за плечо пищаль:

– Что ж, возвращаемся, больше здесь высматривать нечего… Думаю, и наши уже вернулись – пора б.

Вернувшиеся разведчики Штраубе обнаружили невдалеке, в пяти-шести верстах от протоки, текущую параллельно ей речку, вполне подходящую для плотов, кои пришлось разобрать да перетащить с собой – подходящих деревьев там, увы, не имелось – все какие-то кривые сосны, ивы, папоротники.

– Нигде по пути лоскутков красных не видали? – на всякий случай уточнил атаман.

Немец почесал за ухом:

– Лоскутков? Нет, не видали ни одного. Может, там, на реке, еще и увидим.

– Да уж, хотелось бы. Смотрите по сторонам внимательнее, парни.

И все же, как бы ни смотрели, а лоскутков так и не увидали, ни красных, ни каких других. Зато обнаружили старое кострище, с не до конца сгоревшим хворостом.

– Не хворост это, – покачал головой Маюни. – Палки слишком прямые, их специально вырубили, да-а. И вот… вот – тут зеленым натерто… стебель-травой связывали, она крепкая, заместо веревок – можно. Связали… носилки сделали, да-а!

– Тсс!!! – вдруг насторожился Штраубе. – Друзья мои, у меня такое чувство, будто за нами кто-то следит!

– Следит? – Иван потянулся к зрительной трубе и тут же предупредил казаков. – Лишних движений не делайте.

– Во-он там, в ивах… левей… – кивнул Ганс.

– Вижу… Ага! Так и есть. Таится кто-то. – Егоров повернулся к ватажникам: – Спокойно, не суетитесь – будто все идет так, как идет. Луки незаметненько приготовьте, стрелы… Пищали зарядите на берегу, за камышом.

– Обе пищали, господине?

– Обе. Ганс! Возьми своих молодцов и во-он к тому дереву… Там засядьте. Костька, ты со своими – у самой реки. Делайте вид, будто плоты связываете, оружие же под рукой держите. Так, вы теперь… Маюни, Семка – на сосну ту корявую сможете быстро залезть?

– Сделаем, господине.

– Залезем, да.

Повинуясь командам своего многоопытного атамана, казаки приготовились к нападению неведомого врага обстоятельно и спокойно, и теперь просто ждали, якобы занимаясь делами обыденными и насквозь мирными: одни с треском ломали для костра хворост, другие вязали плоты, третьи устраивали шалаши, разбивали лагерь…

И все – ждали! Иван хорошо понимал: нападения могло не быть только в одном случае, если тех, кто скрывался в ивняке, значительно меньше ватажников. Да и то, враги могли просто попробовать воспользоваться внезапностью… враги… ну, не друзья же, иначе б не таились в кустах!

Время тянулось медленно, и кое-кто из молодых казаков уже начал уставать от повисшей в воздухе гнетущей напряженности. Кто-то отошел от спрятанной в траве рогатины, кто-то потянулся, смачно зевнул…

Ввуух!!!

В зевающего казака полетел метко пущенный камень, угодив прямо в грудь! Бедолага охнул, согнулся, закашлялся, отхаркиваясь кровью…

И тут началось!!!

Потрясая грубо вырубленными дубинами и камнями, из зарослей с воплями выскочили зверолюди в количестве около трех дюжин здоровяков с могучими мускулами и хищными, горящими злобным огнем, глазами, сверкающими из-под массивных надбровных дуг.

– Уау-у-у-!!! – метая на бегу камни, устрашающе орали людоеды. – Уаа-у-у-у-у!!!

Треть из них казаки тотчас же взяли на стрелы, еще трое полегли от метких пуль, а вот с остальными пришлось сойтись в рукопашной!

Сразу двое менквов налетело на Михейку Ослопа, ничуть не уступавшего им ни в силе, ни в злости, а в умении владеть дубиной – еще и превосходившим!

С треском сошлись в ударе дубины, казак с легкостью отбил удары и, покрутив над головой свой огромный ослоп, обрушил его на череп неосторожного вражины! Словно гвоздь в землю вбил. Единым махом. Нападавший даже ой сказать не успел. А вот его куда более ушлый напарник все ж отскочил, укрылся за кривой сосною… и получил сверху рогатиной! Прямо в шею!

– Молодец, Семка! – Михейко помахал рукой прятавшемуся средь ветвей Короедову. – Ловконько ты его, ага!

Уложив первого врага, Иван не успел перезарядить пищалицу, пришлось выхватывать саблю. Ловко уклонясь от летящей в висок дубины, атаман поразил людоеда в живот, безразлично глядя, как выползают, падают в траву сизые, в сгустках крови, кишки. Отстраненно подумал – как бы не поскользнуться – да приготовился отразить очередной натиск, не обращая никакого внимания на воюющего в траве менква. Даже не добил – некогда. Война, она только в рассказах да на картинках красиво выглядит, на самом же деле – вот, как здесь: вопли, боль, смрад, кишки эти вонючие да льющаяся рекой кровушка.

Да! Пора бы уже подать знак молодцам Штраубе!

Оглянувшись, атаман заливисто свистнул – под предводительством веселого немца выскочили из засады ватажники, тут же выстроились в каре, выставив вперед копья – любо-дорого посмотреть. Даже для пущего эффекта ударили в барабан – один-то он и был с собою прихвачен.

Увидев этакое чудо, зверолюди ненадолго опешили – что и нужно было подтянувшимся с реки лучникам Костьки Сиверова. Уж те-то не промахнулись, били точно в цель, с первым же залпом уложив с десяток врагов!

Однако менквы не успокаивались, видать, не хватало ума понять, что пора сматывать удочки, и чем быстрее, тем лучше. Видать, хотелось-таки отпробовать вкусного мозга!

Высокого – с Михейку – роста, широченный в плечах людоед – по всей видимости, вожак стаи, – распахнув пасть, в коей, без сомнений, целиком поместилась бы голова ребенка, что-то провыл – приказал. Остальные зверолюди, услыхав призыва своего вождя, завыли в ответ и, размахивая дубинами, бросились на казацкие копья!

Никто не прорвался – Штраубе вымуштровал свой отряд как надо! Каре так каре! И латная лошадь с рыцарем не пробьет, тем более какие-то дикари вонючие!

Наткнувшись на достойный отпор и с ходу потеряв пятерых, менквы обиженно завыли… Находившийся невдалеке вожак снова завопил… Людоеды полезли в драку…

– Ах ты, гадина! Ну, погоди малость…

Перезарядив пищаль, Иван устроил ее на развилке ветвей, тщательно выцеливая вожака, маячившего за четырьмя особо приближенными людоедами. Все четверо – молодцы, хоть куда – страшенные, грязные, с мускулами-камнями! Черт… прыгают, твари, целиться мешают…

Атаман свистнул:

– Костька! Давай-ко, со своими отвлеки!

– Сделаем!

По знаку Сиверова ватажники бросились в ложную атаку на вожака… и тут же отскочили… Не-ет! Не погнались за ними охранники, видать, вожака своего боялись они куда больше врагов!

А вот сверху вдруг прилетела стрела, а за ней сразу – другая, и двое людоедов, окружавших вождя, упали…

– Молодец, Маюни! Вовремя…

Иван тщательно прицелился…

Бабах!!!

Ствол аркебузы изрыгнул пламя и дым. Меткая пуля снесла вожаку менквов полголовы!

– Ну, вот, – атаман довольно потер руки. – Так-то лучше будет.

Лишенные своего злобного предводителя зверолюди быстро превратились в обычное стадо. Кто-то тут же сбежал, кто-то, чавкая, принялся жадно пожирать павших, о продолжении же боя не помышлял уже никто!

Казаки тоже не преследовали убежавших, лишь постреляли из луков пожирателей трупов – просто противно было смотреть.

Увы, эта лесная стычка не прошла для ватажников даром: трое казаков было убито и пятеро – ранено, из них один – тяжело: метко брошенный камень угодил в голову.

– Не жилец он, герр капитан, – пока казаки копали могилы, к Ивану подсел Штраубе. – Совсем-совсем не жилец. Доннерветтер!!!

Атаман повернул голову:

– Ты хочешь сказать…

– Да. Ты верно меня понял, мой капитан, – немец грустно улыбнулся. – Раз уж так случилось… Не оставлять же на съедение. А взять с собой – все равно рано или поздно умрет. Да и остальным – морока.

– Хорошо, – Иван прикрыл глаза. – Делай. Но…

– Не беспокойся, друг. Все, как надо, сделаю. Да будет пухом земля этому славному парню.

Пришлось копать четвертую могилу – раненный в голову ватажник скончался.

– Ну, слава богу, отмучился! – несколько цинично промолвил Афоня Спаси Господи.

Штраубе тихонько поддакнул:

– И нас не мучил. Добрая смерть.

У остальных, слава богу, раны оказались сравнительно легкими: кому-то по касательной угодили в голову, содрав кожу, кому-то хорошо прилетело камнем в бока или по конечностям. Идти же, однако, все могли, правда, Маюни настоял на том, чтоб промыть и перевязать раны.

– Костерок пусть разложат, да-а. Я пока трав наберу, я умею.

– Знаю, что умеешь, – Егоров махнул рукой. – Ладно, собирай. Только быстро.

На свежих могилах белели вырубленные из березок кресты. Поднялся ветер, раскачивая кроны деревьев и унося прочь тяжкий запах крови. Перекрестившись, атаман спустился к речке, глядя, как казаки споро связывают плоты.

– А хорошо, что бревна с собой взяли, – ухмылялся Михейко Ослоп. – Хоть и умаялись тащить, да все же – по реке-то плыть, не пешком шастать! Мило дело.

– Кто б спорил, Михей!

– Атамане, – из кустов с озабоченным видом выскочил оставленный «на развод костра» Короедов, поклонился. – Я на кострище старом вон что нашел. Таммо в углях… не до конца сгорело.

Иван вздрогнул, увидев на протянутой грязной ладони… обгоревший красный лоскуток. Шелковый!

– Молодец, Семка! Значит, все правильно. Верной дорогой идем. Славно! Вот только…

Егоров замолк, отпустив парня возиться с костром, сам же задумался, поглаживая шрам. Славно-то славно, да не все! Лоскутки приметные – это хорошо, а вот то, что кто-то их собрал да в костер бросил – плохо! Что же, получается – следы заметал? Зачем? Кому это надо? И – главное – от кого?

– Пойми, Михей, про то, что мы так быстро вернемся, в остроге не знали. Ждали к осени.

Подозвав здоровяка, атаман поделился с ним своими сомнениями – может, бугаинушко подскажет чего? Одна голова хорошо, а две – лучше. Или три – еще б и Ганса позвать… ладно, позже. Михейко же Ослоп был не только сильным, но еще и умным, правда, почему-то ума своего стеснялся и редко выказывал. Но Иван-то знал!

– А ежели не от нас они следы заметали? – бугаинушко почесал заросший затылок. – Может, от людоедов прятались? Те же тоже могли по лоскуткам найти, догадаться. Тупые-то они тупые, однако ж охотники все, как добычу ловчей проследить, соображают быстро!

– Может, и так… – согласно кивнул Егоров. – Другого-то все одно ничего не думается. Да. Так. Дальше внимательней надо смотреть.

– Ясно, – Михейко пригладил ручищей мокрые от пота волосы. – Однако, мыслю так. Не токмо лоскуты шелковые искать на пути надо. Иное тоже – что ели, пили, выбрасывали… кал даже!

– То так, – улыбнулся Иван. – Все искать будем.

Неширокая речка изобиловала мелями, потому ватажники продвигались вперед с осторожностью, медленно – к тому же, против течения – но все же куда быстрее, нежели бы шли пешком. Да и безопаснее было на плотах, и веселее – почитай, все рядом, вместе, это вам не сквозь заросли продираться след в след – и поговорить не с кем, разве что идущего впереди окликнуть да взглядом с тем, кто позади, перекинуться.

Так плыли почти до самого вечера, пока впереди не показалось вытянутое в длину озерко, заросшее по берегам тростником, красноталом и большими, выше человеческого роста, папоротниками, весьма причудливого – от изумрудно-зеленого до карминно-фиолетово-розового – окраса.

Там, сразу же, на берегу, и разбили лагерь, отправив один плот с разведкою – поглядеть, куда там завтра плыть? На плотике сем отправился за старшего Сиверов Костька, а с ним – чья выпала очередь: трое молодых казаков да Семка Короедов четвертым. Дно у озера оказалось хорошим, песчаным, с мелкими камешками – шесты не вязли, а насчет глубины – так сунувшись было на середину и едва не утопив шест, парни проворно погнали плот к берегу, да так вдоль бережка и пошли, решив, что до наступления сумерек как раз успеют осмотреть все.

– Озерко-то длиной верст пять, вряд ли боле, – всматриваясь в прибрежные заросли, пояснил Сиверов. – До ночи успеем! Вы, братцы, боле протоки выискивайте, должны ж они тут быть, протоки.

– А если нету?

Костька поморщился:

– Если нету, тогда пешком тащиться придется. Лучше бы нам хоть какой-нибудь ручей отыскать.

– А вона, там, кажись, плесо! – указал на заросли краснотала Семка Короед. – Рыба играет, вон!

– Вижу, – Сиверов присмотрелся и махнул рукой. – А ну-ка давай туда, парни. Поглядим!

Плот легонько ткнулся в отмель, ватажники еще чуток подтянули его, чтоб невзначай не унесло набежавшей волною, да быстренько осмотрели плесо – плоский и каменистый, выступавший в озеро, мыс, за которым открывалась впадавшая в озеро речка.

– Ну, вот! – старшой радостно потер руки. – А вы говорили – пешком.

– И ничего мы такого не говорили, – пробурчал себе под нос Короед и вдруг, едва не споткнувшись, завопил:

– Смотрите-ка – костер!

– Где?! – Парни напряженно обернулись. – Где? Где костер-то?

– Вон, – указал себе под ноги Семка. – Вон, зола, дровишки обгоревшие. Кострище!

– Так бы и сказал, что кострище. – Сиверов пригладил волосы и шмыгнул носом. – Ну, глянем-ка, что здесь.

– Да ничего такого, – скривился Короед. – Говорю же, кострище как кострище. Я тут все уже осмотрел.

– Осмотрел, говоришь? А ну-ка, братцы, давайте-ка чуток вдоль речки пройдемся. Осторожнее токмо, мало ли – чудища.

– Были бы, так выскочили давно, – негромко бросил в спину старшому Семка. – Они ж как собаки. Давно б почуяли бы… И чего зря-ради ноги-то мять?

Так пробормотал Короедов себе под нос, да голос не повысил, покорно поплелся во след казакам, время от времени озираясь и бросая взгляды на плот – как бы не унесло ветром-то! А то потом иди вкругорядь пешедрахом, киселя за семь верст хлебать… ну, пусть не за семь – за пять, разница небольшая. Еще змеюга какая-нибудь укусит.

Лень было идти Семке, он потому и шаг замедлил, ждал, когда те, кто вперед – за Сиверовым – побежали, обратно вернутся. А чтоб просто так, бездельником, не маячить, время от времени песок босой ногой ковырял, типа присматривался.

И ведь, как оказалось, вовсе не зря ковырял! Наткнулся на что-то, сперва подумал – ракушка, наклонился… Мать ты честная, Богородица-дева – гребень! Обычный такой гребень, костяной, с резными фигурками – как у всех русских дев.

Спустившись к реке, Настя, подтянув подол, зашла по колено в воду, напилась, умылась – здесь, у берега, вода была прозрачная, чистая, с едва заметным привкусом то ли мяты, то ли еще какой-то травы. Дева нынче обостренно запахи чувствовала, как и вкус – на сносях, чего уж. Странно, но поход этот дался ей довольно легко, без всякой особой усталости или, там, рвоты. Так, поташнивало иногда, как и положено, но вполне терпимо. А усталости не было, потому как пешком-то, ножками, почитай, и не шли – то плыли на лодках, то беременных баб и малых детишек таскали носилками тупоголовые зверолюди менквы, что всеми ватажниками и девами почему-то казалось вполне нормальным и никаких вопросов не вызвало. А вот у Настены – вопросы были, и еще какие! С чего б это злобные нехристи людоеды вдруг такими послушными, добрыми стали? С чего и звери – драконы да ящеры размером с амбар – ни разу на путников не напали, хотя рык по ночам стоял страшенный, а один раз беглецы даже нарвались на двух огромных зубастых драконов: те стояли друг противу друга по разным берегам неширокой протоки и злобно сопели, не обращая никакого внимания на людей. Впрочем, люди-то туда и не пошли, не поплыли – обогнули «драконью страну», перебрались на другую речку, как раз вот – с носилками, с людоедами.

Догадывалась Настя, в чем тут дело, вернее – в ком. Недаром поговаривали бабы, что супружница старшого казака Матвея Серьги Митаюки-нэ – самая настоящая колдунья. Не раз уже ее за ведовством ловили да видали, как она по болотам травы разные собирает, коренья выкапывает, ловит лягух да жаб. Эти лягухи да жабы – зачем? Для ведовства, вестимо. Вот и невзлюбили казачки – Олена, Авраамка, Онисья – хитрую Митаюку, решили даже, как возвернутся свои, нажаловаться на нее отцу Амвросию, пущай супротив колдовства выступит!

А вот Устинья как-то добрей к Митаюки-нэ относилась, да и Настя тоже: вместе иногда за рыбой ходили да на болото – за ягодами. С Митаюкой да подружкой ее, Тертяткою, девкой, на взгляд Настены, простой, крестьянской – добрая жена молодому казаку Ухтымке досталась! И сам Ухтымка так думал, Бога молил и хвастал как-то, что люба его черноокая согласна уже и креститься – тогда и венчаться можно будет, не во грехе, а в супружестве истинном житии! Тертятко тоже на сносях была, на носилках вместе с Настеной ехала, а на других – детушки малые, неразумные, кои еще не перемерли, в живых остались. С собой взяли, а как же, не оставлять же их в остроге на смерть? Хоть дети – дело такое, зыбкое, сегодня жив, завтра нет, а все ж жалко – свои, чай, не чужие, Бог даст, взрастут – добрыми казаками станут.

Погляделась в воду Настя – сама себе понравилась: животик, конечно, видать, да ведь не осунулась, с лица не спала, даже щеки – кровь с молоком – красные. И все – казаки, бабы с девками, детишки – веселы да здоровы – знать, не зря от мора ушли, упаслися! Помог, Господь-то, не зря молили.

Ох, а щека-то левая – грязная, от костра верно… вымыть, сполоснуть… так… Теперь бы волосы расчесать, а то срам. Эх, жаль гребень-то в пути где-то оставила, потеряла! Хороший был гребень, костяной, из дому еще… о прежней жизни – память. Ох, Богородица, Пресвятая Дева! Да была ли она, прежняя-то жизнь, до сибирского полона? Нынче смутно все помнилось, как и не было. Да и что там вспоминать, когда тут, за Камнем, все так славно сложилось: и муж любимый – не кто-нибудь, а атаман, из детей боярских, и землица, изба, подружки… сейчас и детишки пойдут один за другим – пора уже, иначе на что и баба?

Было б это все там, дома? Навряд ли! Кто б обесчещенную полоняницу взял? Некуда было б податься, в монастырь если только… Да, так – в монастырь, от мира грешного отрешиться. А здесь, нынче-то, судьба завидная – жизнь! Если б вот только не колдуны, не звери страховидные, лютые. Да не этот, так не вовремя случившийся, мор! Хотя – когда это мор вовремя приходит?

Ничего!!! Плеснув водицей, Настя сама себе улыбнулась, подмигнула даже: ничего, перебедуем, пересидим, а осенью переберемся обратно в острог, уж недолго осталось – а там и казаки с атаманом вернутся. Соли привезут, зелья порохового, подарков разных – ткани аксамитовые, бархатные, красивые браслеты, пояса, серьги…

Осени б только дождаться!

Про осень – Митаюка придумала: мол, ветра северные холодные подуют, выгонят из острога всякую хворь. Это она верно сказала – про северные ветра, да и ушли из острога – верно, мор-то, лихоманка огненная, она ведь людей жрет-кушает, а не будет людей – так от голода-то и пропадет, сгинет, да ветер холодный остатки выметет. Спаси, Господи – верно сделали, что ушли, вот только зачем так далеко забираться? Сидели б себе на бережку, у моря, да казаков своих дожидалися. И рыбы, и ягод-грибов, чай, хватило б. Так бы и сделали, кабы не людоеды, что появились вдруг, да бродили по берегу стаями – так и Митаюки-нэ говорила, да и казаки многие, и бабы тех людоедов видели. Вот и ушли – от греха. Людоеды сильно-то в чащи забредать не любили – там много кого зубастого хватало, не драконы, так те же волчатники да нуеры – сожрали б нехристей за милую душу!

Слава Богородице-Деве, никто из хищников покуда на беглецов не нападал, все потому, что Митаюка места здешние знала и дорогою возле оберегов языческих вела, а куда вела – Бог весть, так толком и не объяснила, сказала, мол, у старшого спрашивайте, у Матвея Серьги. Спрашивайте… А кто они такие-то, чтобы ставленного атамана спрашивать? Обычные бабы, не казаки, никакого голоса не имеют. Вот казаки б и спросили… Только как их заставить-то?

Вздохнув, Настя вышла из речки, прищурилась, любуясь утренним солнышком, да, поглаживая живот, представляла – каким вырастет сын? Почему-то знала, что обязательно сын родится, а вот на кого больше похож будет? На Ивана иль на нее? Улыбнулась вдруг, подумав, что, верно, не зря письмо любимому мужу оставила да лоскуточки красные к кусточкам привязывала по всему пути. А вдруг, да казаки раньше вернутся? Может, ветер попутный задует да со Строгановыми все быстро сладится – вот и вернутся. Войдут в острог – а там и нет никого! Что подумают?

Похвалив себя за предусмотрительность, Настя прислушалась – совсем рядом, в кусточках, вдруг запела иволга, за ней подтянулись и малиновки, жаворонки… а вот засвистал соловей.

– Ты соловей, соловушка-а-а… – усевшись на усыпанный ромашками и васильками пригорок, тихонько затянула дева. – Ой да, песню пой…

– Ой да песни пой, – подойдя, уселась рядом Устинья.

Синеглазая, худенькая, с тугой небольшой грудью, она чем-то походила на Настю, разве что была посмуглее, да пониже ростом. Девки сир-тя почему-то относились к ней, почти как к своей, может, потому что и на них она была похожа – такая же маленькая, темноволосая, смуглая.

– Ой, что-то долго разоспались сегодня, – допев песню, Устинья потянулась, зевнула, перекрестив рот. – Пойти искупаться, что ли?

– Вот-вот, – улыбнулась Настя. – Сходи. Наши-то встали все?

– Да уж… сейчас, видно, придут… Ого!

Оглянувшись, Устинья кивнула на спускавшихся к реке казаков, в большинстве своем молодых парней – Яшку Вервеня, Ферапонта Заячьи Уши, Игумнова Тошку.

– Теперь в реку не пойду, опоздала. Срамиться не буду.

Настена пригладила волосы рукой, и, словно бы между прочим, спросила:

– Слыхала, вы с девками вчера допоздна сидели.

– Сидели. – Устинья отвернулась от парней, кивнула. – Так песни пели, болтали… Ой, эти девки-то такие смешные, ужас! Так говорят смешно.

– Они ж колдуньи все.

– А вот и не все! Колдовать-то немногие средь ихнего народу умеют, кто умеет, тот хозяином себя мнит.

– Это они тебе сказали?

– Они.

Повернув голову, Настя посмотрела на выбегавших из лесу, из шалашей, девок – бывших полоняниц, а ныне уж не понятно, кто они и вообще – наложницы, жены бесстыдные?

Бесстыдницы сразу сбросили одежонку и бросились в реку, брызгаясь, хохоча и тряся грудями. Казаки – видно было – немного смутились и сразу вышли из воды – не привыкли еще к такому. Купальщицы махали им руками, что-то кричали, смеялись.

– Вот кому хорошо-то! – осторожно погладив живот, вздохнула Настена. – Как Маюни твой говорит – дивья!

– Никакой он не мой, – Устинья вспыхнула было, но тут же, вспомнив что-то важное, придвинулась к подруге поближе:

– Слушай, чего скажу! Расспросила я вчера девок, не знают ли, мол, куда идем-то?

– Ну? – оживилась Настена. – И что сказали?

– Сказали – знают! – торжествующе выпалила подружка. – Какую-то деревню заброшенную ищем, там, говорят, еще обереги языческие есть – от драконов, волчатников, от зверья разного. Там спокойно. Там пересидим… а кто-то, верно, и останется.

– Останется? – удивленно переспросила Настя. – А, верно, ты про полоняниц-дев.

– Про них. Тут же их родина.

– А вот и нет! – атаманская супруга сверкнула глазами. – Родина-то у них – на севере. Я сама слышала – оттуда же их привели!

– Ну да… – подумав, согласилась Ус-нэ. – С севера они. И все равно – земля-то здешняя – их, и колдуны местные им не чужие! Вот я и думаю – а вдруг да сбегут полоняницы к колдунам, пожалятся, наведут на нас войско! Чай, Митаюка-то за всеми не уследит.

Настя вдруг засмеялась:

– Не, милая, не сбегут! У них в чем-то обычаи с нашими схожи – кто ж порченых примет? Как… как и нас не приняли бы…

Подружки замолчали, обоим вдруг резко взгрустнулось, вспомнился дом, родители, детство…

– Ах, кабы не Строгановы, псы! – зло ощерилась Устинья. – Может, и не страдала бы так, к татарам бы точно не угодила. Эх!

– Что уж там говорить… А остяк этот Маюни – хоть и молод еще, а умный. – Настя покачала головой. – И с тебя глаз не сводит. Видно, что любит, глянулась ты ему.

– Да ну тебя, – отмахнулась девчонка. – Лет-то ему сколько? Пущай порастет еще. Правда… – Устинья чуть замялась, но тут же продолжила: – У них по обычаям с тринадцати лет – взрослый, жениться можно. Только… не могу же я по обычаям языческим жить!

– А как вы будете?

– Да нужен он мне триста лет!

– Ага, не нужен… – не отставала Настена. – То-то ты кухлянку его носишь не снимая. Так все ж таки – как?

– Не знаю еще, – Устинья грустно вздохнула. – Не думала.

– А ты подумай, подруженька. Надо как-то Маюни в веру православную обратить!

– Обратить… Так сперва дождаться надо!

– Дождемся! – уверенно кивнула Настена. – Обязательно дождемся, про то мне видение было.

– Видение! – Ус-нэ ахнула. – А ну-ка, милая, расскажи!

– Как раз третьего дня во сне и привиделось. Вот будто подходим мы собою к старому нашему острогу… а тут, по морю-то, струги – один за одним – плывут.

– Плывут!

– Паруса на стругах парчовые, и казаки все в кафтанах нарядных, мой Иван – в белом, с узорочьем серебряным, остальные – в голубых, в синих, малиновых… Красота – не отвести глаз!

– А Маюни… В каком? – опустив глаза, несмело поинтересовалась Устинья.

– В зеленом, – Настя не моргнула глазом. – С цветами.

– С цветами?

– Ну, узорочье такое. Вышивка.

– А-а… А какие цветы – колокольчики или там, может, ромашки?

– Ни колокольчики и ни ромашки, а… лилии! Желтые такие, красивые.

– Лилии… – Ус-нэ улыбнулась. – Ох, дождаться бы… тогда все и решим.

Настена погладила подругу по голове:

– Дождемся, милая! Ты только верь!

– Я верю. Вот тебя послушала – и верю.

Хитрая атаманская жена, конечно же, никакого такого сна не видела, просто придумала его вот прямо сейчас, чтоб подбодрить приунывшую было подругу.

Подбодрила. И, довольная собой, предложила:

– Давай-ко, подальше от казаков да дев отойдем да обмоемся.

– Пойдем! – обрадованно вскочила Устинья.

– Только наших сперва позови – Олену, Аврааму, Онисью…

– Авраама-то с маленьким…

– Ничего, Тертятку посидеть попросит. Та не откажет – девка добрая.

Проснувшись, Митаюки-нэ посмотрела на спящего рядом мужа. Справный казак был Матвей Серьга, сильный, уверенный в себе мужчина, с мощными руками и широкой, испещренной многочисленными шрамами, грудью. К невенчанной жене своей он привязался вполне искренне… вернее, это Митаюки его к себе привязала колдовством своим, а еще больше – постелью. Ох, не зря в доме девичества обучили ее древнему искусству плотской любви – вот и пригодилось! И сама спаслась, и даже кое-чего добилась… и продолжала добиваться, и до цели-то нынче оставалось совсем чуть-чуть! Ловко все получилось: и с отъездом казаков с ясаком, и с болезнью придуманной. Впрочем, не совсем придуманной – четырех-то парней, тех, что постарше, пришлось уморить – больно умные оказались, ведовству поддавались плохо, могли навредить. Вот и пришлось… Конечно, в иное время можно было б и любовью их к себе привязать, запросто. Да только вдруг Матвей узнает? Не простит, нет. Убьет и ее и их… так пусть лучше они одни погибнут за-ради благого дела. Славно, славно вышло – испугались все не на шутку, молебен было хотели затеять, да никто толком требы не знал. Главный-то колдун – отец Амвросий – с казаками, с ясаком отправился, туда же хитрая Митаюки-нэ многих ватажников, кто ей не верил, мешал – или помешать мог, – спровадила, крови своей на колдовство не жалея, даже ведьму Нине-пухуця о помощи пришлось просить – спасибо, не отказала, старая, правда, заметила, что долг платежом красен. Правда, покуда об этом не напоминала, но в любой миг вспомнить могла.

Славно, славно тогда вышло – из справных, всеми уважаемых, казаков в остроге один Матвей Серьга остался, остальные так, молодняк – муж подружки, Тертятки, Ухтымко да другие парни, из которых веревки вить. Славно! Еще бы сейчас все, как задумано, сладилось! Помоги, великая Праматерь Неве-Хеге, а ты, почтенный кровавый Нга-Хородонг – не препятствуй. Четыре жертвы тебе подарила… И еще подарю, не думай!

Матвей Серьга во сне заворочался, заскрипел зубами – видать, что-то нехорошее привиделось. Юная ведьма покосилась на него, на всякий случай натянув на лицо улыбку. Любила ли она своего бледнолицего дикаря – мужа? Скорее нет, нежели да. Да за что было любить? За то, что когда-то он – в числе многих других – взял ее силой? За то, что разграбил родное селение Яхаивар, причинив много зла не чужому для колдуньи народу?! Убить за такое мало! Однако не настало еще время – убить, и, может быть, не настанет. Пока супруг послушен, пока делает все, что ему нашептывает молодая, искусная в плотских утехах женушка.

– О боже! – Вздрогнув, Матвей распахнул глаза и, приподнявшись, затряс головой. – Привиделось, будто драконы на нас напали!

– А хоть бы и напали! – улыбнулась супруга. – Ты, мой могучий богатырь, всех разом бы их победил. Ну, ведь правда?

Матвей хмыкнул и, ничего не ответив, прикрыл глаза, ощущая, как Митаюки-нэ гладит его по груди теплой ладонью, как прижимается жарким нагим телом, извивается, трется… Нет, ну кто ж такое вынесет-то?

Резко открыв глаза, казак обнял жену, поглаживая ее по спинке и чувствуя, как упругие соски юной женщины царапают кожу. Вот Митаюки отпрянула, привстала и, склонившись над мужем, принялась покрывать его тело поцелуями, настолько жаркими и стыдными, что Серьгу бросило в пот… и было очень, очень приятно. И он знал, что так будет!

Нежные пальчики любвеобильной супруги, пробежавшись по груди, спустились ниже… Матвей застонал, чувствуя, как Митаюки дернулась, отклонилась назад… и вновь уперлась в грудь казака своими жаркими упругими сосками, кои хотелось целовать и ласкать беспрерывно, всегда…

Ах, как стало сладко, какая нега охватила обоих, когда щемяще-ноющая тяжесть, возникшая внизу живота, вдруг устремилась высоко-высоко в небо!

– Милая моя, – хрипло дыша, Матвей погладил приникшую к нему жену по спине. – Люба!

В такие моменты – довольно-таки частые! – он чувствовал себя самым счастливым на свете, за что искренне благодарил Господа, Богородицу-деву и всех святых, и каждый раз все собирался уговорить женушку принять крещение, чтоб дальше жить уже не в грехе, а в истинном благоверье и счастье, воспитывая будущих детей. Должны, должны бы уже народиться, детки-то – скоро!

Улучив момент, Матвей мягко погладил животик супруги, и та, резко отпрянув, вдруг сверкнула глазами, бросив в голову мужа заклятье – чтоб ни о детях не вспоминал, ни о крещении, чтоб только одно б помнил – то неземное блаженство, что получал от любимой жены и за что был бы бесконечно благодарен.

О, хитрая Митаюки-нэ прекрасно освоила учение дома девичества: мужа надобно так ублажать, с таким тщанием, чтоб он ежели б на чужих баб и посматривал бы – так лишь с холодным презрением. Ну, кто еще ему доставит… такое?! Эти, что ль, бледнолицые поганки, что лежат в постели, как бревна, не умея толком ублажить мужа? Да уж, будут они стараться, как же! По их вере такое – грех, и они в это верят – вот ведь дурищи-то!

Истинно – глупые нерпы.

Над головою, сквозь прожженные искрами костра прорехи в шатре, сверкали далекие звезды, слышно было, как с шумом пролетела над головой крупная ночная птица… вот где-то в отдалении закуковала кукушка, вот кто-то вспорхнул… и послышались чьи-то шаги.

– Стой, кто идет! – донесся негромкий возглас.

– Свои, Яша. Ухтымко я, с дозора иду. Важная весть атаману.

– Так спит еще атаман. Прикажешь будить?

– Хм… – в приглушенном голосе молодого ватажника прозвучала растерянность. – Просто он просил, ежели что вдруг в кустах непонятное увидим, так… Ладно, подожду до утра. Скоро уж.

– Во-во, пожди. А то сразу – будить! Ежели по всякому пустяку…

– Бог в помощь! – наслав на Матвея крепкий предутренний сон, Митаюки-нэ проворно накинула оленью рубаху и выглянула из шатра. – Как Тертятко твоя, Ухтымко? Поздорову ли?

– Да, слава господу, поздорову, – перекрестился казак. – Спасибо тебе, Ми, за поддержку, за помощь.

– Хэ-э! – Юная ведьма выбралась наружу, присела к догорающему костру. – Ох, уважаемый Ухтымко, ты меня лучше в благодарность на праздник, как сын у вас родится, позови.

– Конечно, позову! – парень дернул плечами и, понизив голос, смущенно переспросил: – Так ты думаешь, сын будет?

– Сын, сын, – хохотнула колдунья. – Я не думаю, я по животу Тертятко вижу – моей подруги доброй и твоей жены. Ах… непонятно, говоришь, видел? А что? Где?

– Там вон, – Ухтымка махнул рукой. – Вниз по реке с полверсты, в орешнике. Там, средь орешника-то, да вдруг рябины, вместе растут, как будто специально, сноровку, посажены. А вершины – сплетены!

Рябиновый наговор!

Скрывая радость, Митаюки опустила глаза. Как раз такой в родном Яхаиваре и был – не то чтобы очень уж сильный, но врагов да зверье отведет, кругами бродить заставит, плутать. Главное, наговор этот хоть и слабенький, но стойкий – не кровью, а рябиновым соком питается, в обновляющих заклятьях не нуждается… почти.

О, великая Неве-Хеге, Праматерь! Неужели – пришли? Неужели – дома? Надо бы подружку, Тертятко, предупредить, чтоб не показывала б вида, что узнала родные места, не радовалась бы открыто. Хотя… с другой стороны – пускай радуется. Все равно все всё узнают… И пусть!

А на рябины взглянуть все равно надо, как раз сейчас – в предрассветный час. Слава великим богам, длинный летний день, когда слабое желтое солнце, не заходя, ходит по кругу, закончился, а до полярной ночи еще далеко… Да и не бывает ее здесь, полярной-то ночи – жаркое колдовское солнце на что?!

Чувство гордости за свой древний народ, за могучее колдовство его, вдруг наполнило всю душу Митаюки-нэ! В уголках глаз выступили слезы, запершило в горле…

– Пойду выкупаюсь, – вскочив на ноги, улыбнулась юная ведьма. – В речке теплая должна быть вода.

– Да не очень-то теплая, по правде сказать, – покусав губу, Ухтымка покачал головой. – Думай, что хочешь Ми, а я тебя одну на реку-то не отпущу! Вдруг там кто?

– Чудовища, думаешь? – девушка негромко расхохоталась, оглянувшись на шатер со спящим супругом. – Нет! Нет там никого. Раз уж рябина…

– А при чем тут рябина? – удивился казак.

– При том… Ладно! – Митаюки махнула рукой. – Вместе пошли. Только ты не посматривай!

– Надо мне больно!

Уже начинало светать, и край неба золотился зарею, колыхаясь радостными сполохами рассвета. Юная ведьма шла впереди, словно хорошо знала, куда… так ведь и знала – чуяла!

Вот остановилась, словно бы к чему-то прислушиваясь, обернулась:

– Здесь хорошо. Омуток! Отвернись, да.

– Не гляжу я…

Казак поспешно отвернулся, а колдунья, быстро скинув одежку, нырнула в реку… наслав на Ухтымку заклятье – чтоб возвращался к костру, зачем за подружкой жены приглядывать?

Даже не дожидаясь, когда ватажник скроется из виду, Митаюки-нэ выскользнула из воды и побежала к орешнику – уверенная в себе, ловкая, наглая, сильная, словно вышедшая на охоту самка молодой росомахи. Нагое тело ее, мокрое от воды, быстро высыхало, многочисленные колючки вовсе не задевали кожу, и ветки не били в глаза – юная ведьма ведь была у себя дома! Знала, как и куда идти.

Ну, вот! Рябины! Точно – вершинами связаны, клейкой нитью гигантского паука-птицееда.

Несмотря на все прошедшее время, рябиновый наговор еще тлел, и юная ведьма хорошо чувствовала чужое колдовство… впрочем, нет – не чужое, а свое, родное, ведь это была ее земля! Тем не менее это заклятье сейчас надобно было разрушить – иначе бледнолицые не смогут пройти, а на них – на всех казаков во главе с Матвеем и даже на их жен и дев – у Митаюки имелись планы.

– О, великий Нга-Хородонг!

Опустившись в рябиннике на колени, колдунья ловко прокусила ладонь и замазала кровь по лицу:

– Прими мою кровь, великий Нга-Хородонг, и пусть сила твоя станет сейчас моею…

– Не убивай оберег, девочка!

– Что?! – услышав чужие слова, Митаюки резко обернулась… и успокоенно перевела дух. – А, это ты, Нине-пухуця… Не расслышала, что ты сказала?

– Все ты расслышала, – хмыкнула себе под нос старая ведьма. – Хотя… хорошо, повторю еще разок. Не разрушай оберег! Надо лишь его ненадолго открыть, пройти, а потом – оставить все как есть. Вдруг да за нами кто-то идет?! Вспомни красные лоскутки – их ведь для кого-то оставляли!

– Да, это верно, мудрая Нине-пухуця, – подумав, девушка согласно кивнула. – Так, как ты сказала, и сделаем. Поможешь мне?

– Конечно, помогу. Чего ради я здесь стою-то?

Расцветал день. Из лагеря доносились крики и голоса пробудившихся казаков, и девичий хохот, в кустах засвистали птицы, а где-то далеко за рекою утробно замычал трехрог. Синие стрекозы проносились низко над самой водою, распускались из бутонов крупные цветы, голубые, сиреневые и желтые, тянулись к обоим солнцам – какие-то – к обычному, а иные – к колдовскому.


Глава VI Лето 1584 г. П-ов Ямал Славный город Хойнеярг | Дальний поход | Глава VIII Лето – осень 1584 г. П-ов Ямал Брошенные очаги