home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«Европейская война»

Биограф «Бон Репо» по-прежнему нагло вводит в заблуждение доверчивую публику. По-прежнему в биографоне вывешиваются во всю стену афиши с аршинными заголовками: «Европейская война. Гебен и Бреслау». Здесь же на огромных афишах «намазаны» и турок, море, аэропланы, пушки и броненосцы, словом, все что хочешь. В действительности ничего этого нет – на экране демонстрируются не войска на фронте, а, очевидно, толпа обитателей Хитрова рынка, шатающаяся по Воробьевым горам. Вместо же Гебена по волнам экрана плавает какая-то «старая калоша» с пушкой на носу.

«Кубанский Курьер», 7 сентября 1915 г.

– …А, дьявол! – Львов не успел отвести ветку березы, и она больно хлестнула его по лицу.

– Осторожнее надо, – без всякой интонации сказал Анненков. – Ну, давай, разведка, докладывай.

Сводный отряд, который, с легкой руки полковника Крастыня, офицеры и солдаты между собой уже начали именовать «бригадой имени Дениса Давыдова», четвертый день двигался по лесам Гродненской пущи. Первый день всем миром крепко штурмовали некстати обнаружившееся болото, не обозначенное ни на одной из имевшихся карт, второй день – приходили в себя.

Скорость движения по лесу приводила Анненкова-Рябинина в тихое отчаяние, и он отправил Львова на разведку с задачей выяснить приемлемые пути следования…

– Так что, товарищ полковник, – наедине Львов-Маркин позволял себе именовать товарища званием Рябинина, на что тот сперва сердился, но потом плюнул. – Ситуация не самая хреновая, но от блестящей далека, как Гренландия от Антарктиды. Вокруг немцы. По всем дорогам идут части численностью до полка пехоты со штатными средствами усиления и артиллерией в придачу. Расшибить мы их, конечно, сможем, но без потерь не обойтись, и если после такой драки останется от нас хоть половина – считай, нам крупно повезло.

– А если без дорог? – спросил Анненков.

– А если без дорог, то вот, – Львов развернул на колене карту и ткнул пальцем с обломанным ногтем. – Вот сюда, по крайней мере – в этом направлении, идет просека. По ней можно двигаться, и, возможно, мы выйдем из Гродненской пущи к местечку Гожа. Пленные сообщали, что там или совсем нет немцев, или какие-то смешные тыловые команды типа фуражиров или ремонтёров[53]. Вот только…

– Что?

– Просека узкая – вздохнул Львов. – Растянемся на пару верст минимум. И если нас там встретит кто – неприятностей нахлебаемся полным ведром…

Анненков задумался, но ненадолго.

– Других вариантов все равно нет. Веди, – он махнул рукой. – Оттуда свернем на Сувалки, обойдем их с запада и двинем на Ковно.

Отряд медленно двигался по Гродненской пуще – лесу не слишком густому, но достаточно обширному. Скорость очень сильно снижали повозки обоза, и отряду еще повезло, что большей частью это были двуколки, обладавшие, в сравнении с обычными телегами, «повышенной проходимостью». Они относительно легко проходили переплетения корней и путаницу ветвей кустарников, но телеги то и дело застревали, и солдатам с казаками стоило изрядных трудов продвинуть их вперед.

В очередной раз застряла телега с боеприпасами, намертво попав колесом меж двух узловатых корней. Анненков, оказавшийся поблизости, не задумываясь, соскочил с седла и присоединился к толкающим и тянущим бойцам.

– А ну-ка, ребята, пропусти командира! – он ухватился за спицы колеса, напрягся и отдал бессмысленную, но, как всем в России давно известно, волшебную команду: – Три-пятнадцать! Э-эх!

– Пошла, пошла! – простонал жилистый казак, ухватившийся за то же самое колесо.

– Давай, давай! – прикрикнул сотник Карий, командовавший освобождением транспортного средства. – Навались! А ну, еще давай!

– Жене своей это скажи! – прошипел Анненков, у которого трещала спина. – А ну, впрягайся, не стой столбом!

Но Карий не успел ни «впрячься», ни даже осознать, что команда относится к нему. Тележное колесо выскочило из ловушки корней, телега рванулась вперед, и несколько человек упали, не сумев удержаться на ногах. Повело вперед и Бориса Владимировича, но он выровнялся и устоял. А через секунду уже выговаривал Карию:

– В другой раз, сотник, не стесняйтесь. Присоединяйтесь к своим казачкам. Дело-то общее.

– Но, господин есаул, – опешил Карий, – как же так? Офицер все же.

– Вам не стыдно вместе с рядовыми казаками в атаку ходить? – смерил его Анненков холодным взглядом. – Тогда в чем же дело? И то – работа, и это – работа. Причем, по большому счету – одинаково направленная на оборону Родины. И что же вас смущает?

Сотник задумался, а потом кинул руку к фуражке:

– Виноват, господин есаул. Не додумался. Больше не повторится.

– Очень надеюсь, – с этими словами Анненков снова вскочил в седло и двинулся дальше вдоль длинной походной колонны.


– О, как! – толкнул плечом шедшего рядом солдата казак. – Учись, махра: у нас и есаул вместе со всеми горбатится! Добёр! И справедлив!

– Добёр, – согласно кивнул пехотинец и поправил на плече ремень винтовки. – Почти как наш штабс-капитан, Глеб Константиныч, храни его Пресвятая Богородица. Он тоже с нами и окопы рыл, и мешки, када провиянт забирали, таскамши. Никакой солдатской работы не бегат, все с нами, все, как и мы…

Казак помолчал, прикидывая: не стоит ли обидеться и доказать «пяхоте», что один их есаул Анненков стоит десятка таких штабсов, как Львов, но потом раздумал. Он хлопнул пехотинца по плечу:

– Ну, так! Даром, что ли, они – не разлей вода?! Дружки первеющие. Стал быть, едины думы имеют.


На другое утро отряд Анненкова вышел почти к самой Гоже. Как и сообщали пленные офицеры немецких штабов, никаких войск там не было. Собственно говоря, жители Гожа даже и не поняли, что через них прокатился фронт. Знать-то они это знали, а вот ощутить на своей шкуре – так и не ощутили. Посланные на разведку охотники вернулись без пленных, но зато привели местного эконома. Он охотно рассказал, что немцы прекратили обстрел Гожи и ее окрестностей уже месяца полтора как и только по этому признаку жители поняли – немцы ушли вперед. Потому что русские войска отступили примерно дней за пять до окончания обстрелов.

Эконом оказался словоохотливым, хитроватым белорусом, который вроде и рассказывал все, что знает, но вместе с тем опасается: как бы из этой откровенности не вышло чего плохого и для него, и для села. Он с жаром убеждал «господ воинских начальников», что в Гоже ни провианта, ни фуража в достатке нет, и очень советовал идти на близлежащий Липск, а то и еще вернее – на Шиплишки, уверяя, что там «богато немаков, и зброи, и припасов яких разных, бо господа офицеры будут премного довольны».

– Ну и что с таким хитрованом делать? – спросил, смеясь, Анненков. – Предлагай, ты ж у нас образованный.

– Шлепнуть его, чтобы про нас не растрепал, – предложил образованный Львов.

– Какое-то у тебя образование однобокое, однако… Хотя, вообще-то… – Анненков задумался. – Валяй, только без шума.

…Когда, получив доклад от подпоручика Полубоярова, Львов подъехал к Анненкову, тот только вопросительно взглянул на него. Вместо ответа штабс-капитан также молча провел ладонью по горлу. Есаул кивнул и развернул карту:

– Так, значит, Сувалки обойдем все же с востока. На Шиплишки нам придется миновать Вейсее, Лодзее и пересечь железную дорогу от Августова на Вильну. Вперед, разведка; на тебе – разработка маршрута.


На шестой день пути передовые дозоры «сводной бригады имени Дениса Давыдова» донесли, что впереди – окраины Шиплишек. Сутки восемь офицеров, включая самого Анненкова-Рябинина, вели тщательную рекогносцировку местности, определяя количество немецких солдат, расположение постов, точки возможного сопротивления.

Анненков поднял бинокль и вгляделся в темноту. Где-то там сейчас подъесаул Черняк, подчиненный на сегодня Львову, и сам дружок-иновременец разбираются с караулами. Ага, вот и фонарик мигнул. Зелененьким, значит, у Львова – чисто. Осталось только Черняка дождаться. Ну вот и он… Твою дивизию!!!

Почти одновременно с миганием красного огонька темнота взорвалась заполошной стрельбой. Кто опростоволосился – Львов или Черняк, Анненкова не интересовало, теперь нужно только как можно быстрее задавить сопротивление в зародыше, иначе… Думать о том, что будет «иначе», совершенно не хотелось, и есаул взмахнул рукой, одновременно посылая своего Бокала вперед. За ним, засвистев и завизжав, покатилась казачья лава.

Всадники влетели в город и понеслись по грязным улочкам Шиплишек. Прямо под копыта коня выскочил какой-то немец без мундира с винтовкой наперевес. Рябинин никогда не занимался фехтованием, поэтому полностью отдался во власть рефлексов есаула Анненкова. И Борис Владимирович не подкачал. Удар шашкой развалил незадачливого фрица только что не напополам. Тут же появился второй. Анненков перегнулся, свесился с седла и ткнул немца острием клинка. Шашка пробила противника насквозь, Борис Владимирович вырвал ее из тела, крутанул кистью, стряхивая с клинка кровь, и погнал коня дальше.

Сзади орали и свистели его казаки, взблескивали в неверном лунном свете клинки, качались пики. Полковник Рябинин вдруг понял, что никакие занятия, никакая подготовка, никакое обучение не могли, не могут и никогда не смогут вытравить из степных бойцов этой страсти к отчаянным конным атакам, когда ветер в лицо, когда бесится и визжит конь, когда свистят клинки и воют от ужаса враги…

Немцы были всего лишь люди, обычные люди, и они не выдержали этого кошмара. То тут, то там из домов выбегали солдаты и очертя голову бросались наутек. Стрельба стихла: должно быть, охотники и пехотинцы решили сэкономить патроны и обойтись ножами и штыками. Анненков срубил какого-то солдата, который пытался перелезть через забор и уйти огородами, и тут же ему попался на глаза улепетывающий человек в нижнем белье, на голове которого совершенно нелепо смотрелась кое-как нахлобученная офицерская фуражка. Шашка уже взлетела вверх, но тут Анненков-Рябинин спохватился: такого бобра надо брать живьем.

Он перекинул ноги на одну сторону и, поравнявшись с немцем, прыгнул сверху, сбил с ног и поймал на болевой. Тот захрипел, забился, потом обмяк и ткнулся лицом в уличную грязь. Анненков рывком перевернул его:

– Где военные склады?! – прорычал он. – Говорю, убью!..


Нельзя сказать, что обер-лейтенант Фриц Вигман – трус, но когда ты ночью в тылу просыпаешься от перестрелки, а потом на тебя, ничего не соображающего, накидывается чудовище в образе русского казака – поневоле наложишь в штаны! Штаны, правда, остались чистыми, но холодным потом он облился сразу. Ведь русский требует показать военный склад, которого в этих непроизносимых Шиплишках нет и никогда не было![54]

– А-а-а…. Э-э-э…

– Ты что мычишь, вшивая корова? – боже, какой голос у этого русского! Так, наверное, ревет медведь…

– Н-но здесь нет военного склада…

– Что?! Врать будешь, засранец?! – жесткая рука сжала горло, перекрывая доступ кислорода.

– Ахр…

– Говори, свинская собака, где склады?

– Т-там… – Вигман попытался показать рукой, но тут же взвыл от дикой боли в вывернутом суставе.

– Головой мотни, засранец!

Кивок головой. Сильные руки вздернули лейтенанта вверх и поставили на ноги:

– Веди! И без фокусов!..


Все еще держа немца на изломе, Анненков крикнул в темноту:

– Сулацкий! Ко мне! Возьми еще троих и прими-ка, – тут он брезгливо поморщился, – это! И за мной…

Четверо казаков окружили немецкого офицера, и Осип Сулацкий легонько ткнул его пикой пониже спины:

– Топай, фриц…

Немец вздрогнул и что-то залопотал, опасливо косясь на казаков. Анненков прислушался и захохотал:

– Господин есаул, чего это он? – удивился Осип.

– А это не он, а ты, – смеясь, ответил Борис Владимирович. – Спрашивает, откуда ты знаешь, что его Фрицем зовут, и клянется, что видит тебя впервые в жизни…

Вникнув в комизм ситуации, казаки откровенно заржали, а один из них – приказный Веденеев – простонал сквозь смех:

– Ты ж у нас, Осип, ходок известный. Можа, мамку его знавал, а?

Анненков перевел и засмеялся еще сильнее, услышав от Вигмана в ответ, что это совершенно невозможно, потому что его мать никогда не выезжала за пределы родного Бонна…

– Хихикаете? – поинтересовался вынырнувший из темноты Львов. – Тоже дело. Господин есаул, я тут тебе подарочек отыскал. Посмотреть не хочешь?

– Хочу, – сразу посерьезнел Анненков.

Если учесть, что последним «подарочком» от штабс-капитана оказались восемь пулеметов, то новый подарок может быть чем угодно: «Большой Бертой», танком, крейсером «Гебен» или дирижаблем «Цеппелин».

– Пошли?

И не дожидаясь ответа, Львов зашагал куда-то в темноту.


– …Господи, что это за монстр? – спросил пораженный Анненков-Рябинин, оглядывая несуразный, но явно бронированный автомобиль, похожий на грузовик.

В кузове этого странного ублюдка автопрома и танкостроения стояло нечто, более всего напоминающее увеличенный раз в десять пулемет максим на тумбе с большим коробчатым щитом. На броне виднелась полусодранная надпись, сделанная по-русски: «Кап…ан Гурд…»

– Разрешите представить, товарищ полковник: эрзац-бронеавтомобиль на базе грузовика «Паккард»[55]. На вооружении – автоматическая пушка Максима-Норденфельда калибром тридцать семь миллиметров. Скорострельность – около пятидесяти выстрелов в минуту. Читал я где-то когда-то, что один такой бронеавтомобиль попал к немцам в качестве трофея, так это он, похоже, и есть.

– Та-а-ак… – протянул Анненков, обходя вокруг бронемонстра, и повторил: – Та-а-а-ак… Машина на ходу?

– Ща узнаем. Я уже послал парней бензин искать.

– Если не на ходу, сможем эту дуру демонтировать?

– Сможем, – уверенно сказал Львов. – Я те даже больше скажу: тут еще одна такая же дура на обычном лафете имеется. Вроде бы их просто в кузов грузовиков ставили и – аля-улю, гони гусей! Грузовик, ясное дело, подбили и поленились сюда тащить, а дуре ничего не сделалось, вот ее и – того… Ну как, твое благородие? Угодил?

– М-да уж… Нет слов, одни междометия… – И с этими словами Анненков-Рябинин обнял друга и крепко сжал. – Везучий ты, чертяка! В следующий раз, я понимаю, ты танк «тигр» захватишь?

– «Леопард» А2, – поморщился Львов-Маркин. Рука еще окончательно не зажила, а объятия Анненкова были воистину стальными…

Следующий день прошел в Шиплишках удивительно спокойно. Никаких эксцессов, если не считать двух неприятных случаев. Первым оказались трое немцев, спрятавшихся в погребе и переждавших там ночной налет. А утром они, изрядно намерзшись в своем подземном укрытии, решили попробовать уйти из городка и дать знать германскому командованию обо всех тех безобразиях, которые творятся у них в тылу. Их заметили, при попытке захватить началась стрельба. Погиб один драгун из эскадрона штабс-ротмистра Васнецова, но и из беглецов не уцелел никто.

Вторым чрезвычайным происшествием оказалось изнасилование местной жительницы двоими рядовыми из роты Крастыня. Взбешенный этим известием, Анненков приказал повесить обоих негодяев, и насильников повесили на площади напротив костела. Рота, было, заволновалась, но к Крастыню примчался Львов со своими охотниками и двумя пулеметами, и волнение как по волшебству стихло.

Анненков озирал склад, который оказался ни много ни мало складом трофейного вооружения и амуниции, и на душе у него становилось весело. Бронеавтомобиль, да еще и на ходу, два полностью исправных легковых автомобиля «Руссо-Балт», один из которых оказался даже заправлен, восемь полевых трехдюймовок и одна 48-линейная легкая гаубица, семь пулеметов «максим» и три «мадсена», две тысячи винтовок, полмиллиона патронов – всего и не перечислить. Правда, у одного «мадсена» заклинило затвор, а два «максима» не тянули ленту, но оружейники заверили, что вот еще пара дней – и все будет в норме. Не извольте беспокоиться, господин есаул…

Но вот кроме оружия, которым теперь вся «сводная штурмовая бригада имени генерала-лейтенанта Давыдова» снова оказалась снабжена даже с переизбытком, все остальное Анненкову как-то не очень нравилось. За время путешествия по лесам и болотам форма у людей истрепалась, и даже господа офицеры нет-нет да и щеголяли прорехами в кителях или галифе. А про порыжевшие ремни и сапоги можно было и не говорить.

Полковник Рябинин не любил небрежности во внешнем виде, а есаул Анненков просто с ума сходил, видя у подчиненного оторванную пуговицу или прореху в гимнастерке. И вот, наконец, свершилось: в этих богом и людьми забытых Шиплишках обнаружился склад обмундирования. Правда, немецкого, но он не придал этому большого значения. Даже наоборот – обрадовался, так как вспомнил о возможностях авиаразведки и быстро сообразил, что колонна войск в фельдграу, движущаяся по дороге в любом направлении, не вызовет у немецких авиаторов никаких вопросов или подозрений. И со спокойной душой отдал приказ: всем переодеться в немецкие трофеи…


– …Твое благородие, ты с дуба рухнул или съел чего? – Львов в упор посмотрел на своего друга. – Ты чего творишь? Хочешь, чтобы у нас начался бунт, бессмысленный и беспощадный?

– Постой, постой, – не понял Анненков. – Ты чего на меня накинулся? Что я те сделал?

– Не сделал? А как насчет твоего приказа переодеться в немецкое? Мне, знаешь ли, тоже не улыбается, чтоб меня, в случае чего, повесили, как шпиона.

– Не понял?

– Чего ты не понял? Если, не дай бог, я сейчас в плен попаду, то мне – лагерь, да к тому же – плохо охраняемый. Я оттуда и сбежать могу, – Маркин ухмыльнулся. – Тем паче, что мой Львов немецкий знает. Не как родной, но знает. А если я немецкую форму на себя напялю, разговор со мной будет короткий. А веревка – длинная!

– И что? Ты в плен собрался?

– Я – нет, хотя может случиться всякое. А вот господа офицеры воду мутят, да и солдатики волнуются. Здесь еще Женевские и прочие конвенции соблюдаются почти, как прописано. Тут к пленному даже невесту могут пропустить. И приедет, и выйдет за военнопленного замуж, и домой вернется, и никто ее не интернирует…

Анненков-Рябинин недоверчиво посмотрел на своего друга:

– Врешь?

– Чтоб я на мине подорвался! Где-то мне попадалось, что за время Первой мировой таких свадеб сыграли полторы тысячи[56], – Львов хмыкнул. – Вой на джентльменов, что ты хочешь.

Анненков-Рябинин глубоко задумался: «Действительно, получалось как-то не комильфо – офицеры таких фокусов не поймут. Да и солдат взбунтуют. Легко и непринужденно. Но делать-то что-то надо! Нельзя же бесконечно мотаться по тылам немецкой армии в РУССКОЙ военной форме! Вычислят, окружат, прижмут к реке и – крышка! „Если прижмут к реке – крышка!“[57] Хотя… Постой, постой…»

– Осип! – позвал он своего ординарца. – Принеси-ка, пожалуйста, мои запасные погоны и немецкий мундир.

Через пару минут Осип, успешно совмещавший обязанности ординарца, денщика и даже повара, появился с мундиром фельдграу и зелёными полевыми погонами.

– Ты хорошо помнишь определение комбатанта по Гаагской конвенции[58]?

– Чего? – уставился на него Львов.

– Того самого, – и, улыбаясь, полковник спецназа процитировал по памяти: – «Военные законы, права и обязанности применяются не только к армии, но также к ополчению и добровольческим отрядам, если они удовлетворяют всем нижеследующим условиям: имеют во главе лицо, ответственное за своих подчинённых; имеют определённый и явственно видимый издали отличительный знак; открыто носят оружие; соблюдают в своих действиях законы и обычаи войны.

Ополчение или добровольческие отряды в тех странах, где они составляют армию или входят в её состав, понимаются под наименованием армии»[59].

– И что? – все еще не понимал Львов. – Погоди, так ты… – начал догадываться он.

Его брови медленно поползли вверх, когда Осип и Анненков в две иглы моментально пришили к немецкому мундиру русские погоны. Затем есаул взял фуражку, содрал с нее немецкую кокарду и прикрепил российскую…

– Вот так, – удовлетворенно сообщил Борис Владимирович и надел новый головной убор. – Я еще и ордена наши на грудь повешу. И стану полностью соответствовать определению комбатанта. Вопросы?

– Никак нет, – пораженно выдохнул Львов-Маркин. – Да-а, брат… Ну, ты даешь…

– Китайцы говорят, что закон – как столб: перелезть нельзя, а обойти – можно, – сказал Анненков наставительно. – Иди, служивый, служи дальше.

На другой день колонна в фельдграу вышла из Шиплишек и двинулась по дороге в направлении на Лубово и Крживоболе, рассчитывая оставить более крупные населенные пункты Кальварию и Мариамполь восточнее. Накрапывал мелкий противный дождь, и потому только вблизи можно было разглядеть кокарды на фуражках и бескозырках, да еще и то, что погоны у офицеров отливали не серебром, а зеленью.


…Второй день марша начался спокойно. Дымили походные кухни, солдаты, драгуны и казаки споро шуровали в котелках ложками, прихлебывая горячий сладкий чай из медных кружек. Львов, сидевший вместе со своими охотниками, встал:

– Так, парни, – произнес он, убирая кружку в ранец. – Заканчиваем прием пищи, готовимся выходить в дозор. Чтоб, когда я вернусь, все уже в строю стояли, словно вас туда обухом вбили!

С этими словами он направился туда, где вместе с казаками завтракал Анненков. Хотя солдаты, драгуны и казаки уже давно слились в единую общую массу, которую Анненков-Рябинин назвал «штурмовиками», а Львов именовал непонятным для окружающих словом «ДРГ», все же бойцы предпочитали хотя бы изредка собираться по старым подразделениям вместе с привычными «первыми» командирами…

Однако дойти он не успел: неподалеку грохнул винтовочный выстрел, за ним еще один и еще.

Львов в два прыжка оказался возле Анненкова:

– Кто там? – спросил он у есаула.

– Васнецов со своими… Был в охранении… А ну-ка, возьми десятка два своих охотников и разберись: в чем там дело?


Через полчаса к Анненкову верхом подлетел Чапаев. Быстро козырнул и доложил, что Васнецов со своими драгунами наткнулся на какой-то немецкий пехотный взвод и не нашел ничего лучше, как попытаться истребить незваных гостей. Вот только штабс-ротмистр неверно оценил численность противника, и вместо взвода или хотя бы роты вылетел на батальон немцев, которые, не будь дураки, уже развернулись в боевые порядки.

– Командир просил три пулемета: тот, который на тачанке, и два вьючных. И еще ручник, – закончил Чапаев. – И чтоб наши охотники все к нему шли. А вам просил передать, чтоб уходили – сами разберемся.

Анненков оглядел Чапаева с ног до головы, убедился, что посланец, хоть и спешит, но совершенно спокоен, и решил, что Львов прав: нечего лезть в драку всеми силами. Во-первых, долго, во-вторых, сами себе мешать станут. А потому он кивнул головой и приказал всем строиться.

– Борис Владимирович, а может, нам лучше пойти на помощь и окружить этих германцев? – предложил полковник Крастынь. – Нас много больше батальона, так что…

– Так что вы все правильно говорите, Иван Иванович, – кивнул головой Анненков-Рябинин, – но только в том случае, если у нас за спиной – наши части, и мы не боимся ввязаться в большую драку. А сейчас Львов прав: нанесет как можно больший урон противнику, заставит его занять жесткую оборону, а потом просто уйдет и оставит немцев с носом.


Львов приподнял голову и убедился, что не ошибся: немцы действительно скапливаются в ложбинке для атаки. Но только поздно, фрицы, поздно. Теперь, когда подошли пулеметы, и счет по ним – пять-ноль в нашу пользу, вам окапываться бы надо. И сидеть, как мыши под веником. Впрочем, дело ваше, личное. Хотите помирать, так кто ж вам доктор?..

– Передай по цепи, – сказал он лежащему рядом ординарцу. – Огонь по моему выстрелу. Гранаты и ручные гранатометы не использовать, бить только из винтовок и пулеметов.

Он подтянул к себе «мадсен», прицелился. Вот сейчас пруссаки встанут, вот сейчас…

Немцы не обманули ожиданий штабс-капитана и, дружно выскочив из ложбинки, понеслись в атаку. Львов подождал, пока первые добегут метров на сто пятьдесят, и дал очередь.

Немцы оказались в огневом мешке. Четыре пулемета – два станковых и два ручных – ударили разом, поливая наступающих свинцом точно водой из шлангов. Одновременно ударили залпами винтовки, и немцы оказались перед выбором: отступить назад в ложбинку или браво умереть здесь. Они выбрали первый вариант и стали отползать назад, но тут…

С гиком и посвистом из редколесья на поле вылетело шикарное ландо с гербами рода Балицких на дверцах. Правда, вместо обычной пары его влекли четыре лошади, запряженные квадригой.

Ландо лихо развернулось, и с него, отсекая немцев от спасительной ложбины, заработал еще один станкач. Рядом с импровизированной тачанкой спешивались драгуны под командой Васнецова, которые не остались беспечными зрителями, а тоже вступили в бой.

Львов удовлетворенно посмотрел на происходящее. Вот так, классическая огневая засада! Он повернулся к Чапаеву:

– Василий Иваныч, постреляй-ка, – попросил он. – А я покурю пока…

Чапаев взялся за пулемет, а штабс-капитан достал из кармана портсигар, трофейную зажигалку и закурил, перевернувшись на спину, с наслаждением выпуская дым в серое сырое небо. Он чувствовал себя победителем, военным гением, Суворовым, Наполеоном и маршалом Рокоссовским в одном лице…

– …Командир!

От крика он чуть не проглотил папиросу.

– Командир, там еще немцы подходят!

Львов-Маркин резко перевернулся на живот и приподнялся, но так, чтобы не особенно подставляться под возможные выстрелы. Действительно: со стороны шоссе двигались две пешие колонны, которые быстро разворачивались в цепи.

– Срочно передать Васнецову: отходить к лесу, в бой не ввязываться. Мы прикроем, – приказал он.

Охотники развернули замыкавшие огневую ловушку фланги и открыли заградительный огонь. Это замедлило движение немецкой пехоты, и Львов уже понадеялся, что немцы не станут лезть на рожон, но тут прямо на подходившее подкрепление во главе со штабс-ротмистром вылетели драгуны. Да еще и в конном строю…

– Мать моя женщина! – простонал Львов. – Да что ж он, сука, творит?!

Несколько залпов чуть только не уполовинили драгун, и штабс-капитан уже готовился поднимать своих охотников в штыковую атаку, чтобы спасти хоть кого-то из подчиненных Васнецова. И в этот момент от леса ударил пулемет с тачанки.

Перекрестные очереди заставили немцев прижаться к земле, и изнемогающие под огнем драгуны наконец смогли отойти. В качестве временного командира – Львов не видел, чтобы Васнецов уходил вместе со своими бойцами, – к драгунам был послан Полубояров. Он же получил приказ организовать отход «волнами»: одна часть отходит, в то время как другая прикрывает отступающих огнем.

Но теперь, при подавляющем численном превосходстве немцев, отход явился сложной задачей. Хотя германская пехота и не имела пулеметов, огонь с обеих сторон оказался примерно равной плотности, и русским досталось изрядно. Уже в лесу, куда немцы сунуться все же не рискнули, Львов велел всем уцелевшим рассчитаться по порядку номеров и ужаснулся: под его командой осталось всего двести двадцать пять человек из почти четырех сотен, начинавших этот бой.


Сводная бригада под командованием есаула уходила лесными дорогами. И дело было не в том, что Анненков опасался преследования – он не сомневался, что Львов и Васнецов придержат немцев и отобьют у них охоту догонять уходящих, а просто по неизбывной привычке предусмотреть все возможные варианты развития ситуации. Эта привычка выработалась у полковника Рябинина под воздействием весьма серьезных причин и более чем весомых аргументов и не раз спасала жизнь и самому полковнику, и его подчиненным в том, другом времени, которое еще только должно наступить…

Для ускорения движения пехотинцев, сколько возможно, разместили на телегах, двуколках и орудийных лафетах. Подчиняясь зеленому пупырчатому земноводному, Анненков все же уволок с собой две трехдюймовки. Нет, он взял бы и больше, он взял бы все и гаубицу в придачу, но столько упряжных лошадей просто не нашлось. Остальную артиллерию пришлось бросить, и Анненков вместе с подрывниками с особым злобным удовольствием минировал пушки и снарядные ящики, ставя вместе с минами примитивные поводковые взрыватели на неизвлекаемость.

В голове колонны двигался казачий разъезд, за ним – бронеавтомобиль, а дальше – повозки и телеги с ранеными, продуктами, патронами, снарядами, фуражом. И весь этот транспорт солдаты облепили так густо, словно какие-то невиданные насекомые попали на липкую ловчую бумагу.

Лишь очень немногие шли пешим порядком, и над их коротенькой колонной то и дело слышались команды: «Шире шаг! Подтянись!»

Анненков обернулся и посмотрел на свое воинство. Да, теперь в них трудно узнать вчерашних пленных или очумевших от обстрелов окопников. Потрёпанное, кое-как зашитое обмундирование сменилось новеньким фельдграу, на котором цветными пятнами выделялись русские погоны да треугольные трехцветные шевроны на рукавах. Их в шутку предложил Львов по аналогии с белогвардейскими, но офицеры и солдаты с жаром поддержали абсурдную, казалось бы, идею и теперь щеголяли российским триколором. На лицах идущих и едущих горел огонь веры и желания победить. Мимо него шли бойцы, воины, привыкшие громить и убивать врагов и готовые в любой момент сделать это еще и еще раз.

В той, прошлой, жизни, которая еще не наступила, да и не известно – наступит ли, полковник Рябинин никогда не командовал таким количеством людей, но аппетит приходит во время еды, и он уже жалел, что нет у него нормальной сапёрной роты, нет зенитчиков, авиации и вообще очень многого. Но люди – были. И сейчас они шли за ним, поверив, как своему командиру, а это дорогого стоило…

– Командир, – к нему подлетел казак из тылового охранения. Козырнув, он доложил: – Наши вернулись… – и прибавил со вздохом: – Побили их богато…

Анненков развернул коня и поскакал назад. Там вдоль колонны, обгоняя легковые автомобили, на которых наскоро установили пулеметы, рысили охотники и драгуны. Впереди ехал Львов, с таким видом, словно его осудили на смертную казнь и теперь везут на исполнение приговора.

Есаул подъехал вплотную:

– Докладывай!

Львов помолчал, собираясь с духом, но затем четко выдал:

– Драгуны Васнецова столкнулись с батальоном немцев, следующим на пополнение фронтовых частей. Вместо того чтобы отойти к лесу и отсечь противника, я принял ошибочное решение загнать вражеский батальон в огневой мешок. Немцы потеряли до двух третей личного состава, но к ним на помощь подошло еще до двух батальонов пехоты. Я отдал приказ отступать, но выполнить его уже не сумели. В результате по моей вине погибли штабс-ротмистр Васнецов, подпоручик Полубояров и более ста драгун. Все…

Солдаты, слышавшие этот доклад, заволновались. Кто-то из уцелевших драгун вдруг резко подался вперед:

– Ваше благородие, разрешите доложить? Наговаривает на себя господин штабс-капитан. Штабс-ротмистр, светлая ему память, сам в атаку полез без ума и нас за собой поволок. И когда б не их благородие, – он указал на Львова, – мы там все и легли бы!

Драгуны и охотники выразили согласие со словами неожиданного адвоката кивками и одобрительным гулом. Анненков-Рябинин внимательно посмотрел на товарища, но тот упрямо мотнул головой:

– Моя вина. Мне их надо было сразу в лес уводить, они б за нами не сунулись, а я тут Ганнибалом себя вообразил, Канны затеял… – он махнул рукой, – ну вот и получилась Зама[60] вместо Канн…

– Люблю непонятные слова, – осклабился Анненков. – Органон, макробиотика[61] … Ладно, Ганнибал, проехали. Немцы за вами гонятся?

– Пока нет. У них одна пехота была, так что гнаться за нами им просто не по силам. Но… – Львов-Маркин почесал нос и опять поправил несуществующие очки. – Думаю, они нам это все просто так не оставят. Либо в погоню кого-то пошлют, либо кем-нибудь перехват попробуют наладить. Их там все-таки изрядно полегло…

– Усилить наблюдение по всем направлениям! – приказал Анненков. – Усилить дозоры и боевое охранение вдвое! Ну а ты, друг любезный, – обратился он к штабс-капитану, – сам нагадил, сам и приберешься в случае чего. Вопросы? Нет? Вот и хорошо…


На лету по провинции | Отморозки: Другим путем | События дня