home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Массовое прибытие беженцев

Вчера, 8 сентября, через питательный пункт Николаевской железной дороги прошло до 1300 человек беженцев и их семей. Большая часть беженцев отправлена в различные центральные губернии. Помимо того, в вагонах ютится до 2000 человек на станции Сортировочная Николаевской дороги. Большинство этих беженцев – железнодорожные служащие, которые будут устроены на железнодорожную службу. Вчера же много беженцев прибывало по Варшавской железной дороге. Между прочим, трое беженцев были подняты на путях Варшавской линии. Они упали из вагонов во время следования поездов. В каретах скорой помощи их перевезли в больницы.

«Столичная Молва», 9 сентября 1915 г.

Ночь прошла спокойно, но на другой день «сводная бригада» обнаружила погоню…

– Вашбродь! – подскочивший казак поправил немецкую бескозырку с русской кокардой, выпрямил спину и откозырял. – Тыловые заметили германцев. Полк драгунский.

– Хорошо, – Анненков кивнул. – Давай, братец, найди-ка штабс-капитана Львова и передай ему, чтобы начинал. Со всем своим хозяйством и по полной программе…

Минно-взрывное снаряжение, наспех изготовленное практически на коленке, было разнообразным как цыганское тряпьё, но куда надёжнее и намного опаснее, чем простые вшивые тряпки. К тому моменту, как Анненков спешился, у обочины уже орудовали лопатами десятка четыре солдат, а молодой паренёк-телефонист с погонами вольноопределяющегося тянул трофейные провода в глубь леса.

– Не так… – есаул остановил землекопов, – ты под углом копай, чтобы смотрело в сторону дороги.

Самый ценный подарок установили в середине минного поля, развернув большую дубовую бочку открытым отверстием вдоль дороги. На это изделие у есаула были особые планы, и с ним он провозился дольше всего, хотя полагал, что будет наоборот. Осколочные мины – пироксилиновые шашки, обсыпанные рублеными гвоздями и металлическим мусором, собранным по всем деревням, через которые прошли анненковцы, – изготовили семнадцать штук. Больше не получилось из-за отсутствия поражающих элементов. Узнав о том, что гвоздей больше нет, Анненков мученически возвел очи горе и в который раз проклял российскую отсталость.

Готовые мины сейчас ставили в ряд, соединяя электродетонаторы проволокой. Вчерашние крестьяне управлялись с лопатами быстро, и через полчаса всё было не только выкопано и закопано, но и скрыто подходящей маскировкой, а Анненков и Львов вместе с конвойной сотней залегли метрах в ста от дороги, поджидая германских кавалеристов.

Первой проскочила разведка и, не заметив ничего подозрительного, скрылась за поворотом. А через полчаса показались походные колонны драгун.

Шли драгуны кучно, по четыре в ряд, и, подпустив их до приметной ветки, Анненков положил руку на плечо Львова:

– Давай.

Тот резко опустил шток взрывной машинки, и с лёгкими хлопками из земли вылетели жестяные бидоны осколочных мин. Подрыв произошёл почти одновременно, и облака стальной картечи стеганули по людям и лошадям, перемешав в одно мгновение живую плоть и дорожную пыль в кровавое месиво.

Крики умирающих на секунду заглушили все звуки, но сразу же после взрывов на дорогу начали падать деревья, рассекая колонну на части, и загремели другие взрывы. Хороших мин – всего семнадцать штук, но были мины и похуже, которые тоже собирали свою кровавую дань с дороги.

Когда Анненков в бинокль увидел, как сквозь завалы пробивается плотное ядро всадников, среди которых торчал флаг, он вздохнул и, отняв окуляры от глаз, печально посмотрел на товарища.

– Жги тварей, Глеб.

– Щас, – тот споро подсоединил к машинке последнюю пару проводов и, вытянув шток взрывмашинки, снова качнул его вниз.

Пироксилиновая шашка весом три килограмма вытолкнула пятидесятилитровый бочонок с напалмом вперёд и, одновременно разрушив его, распылила облако горючей смеси почти на сто метров дороги. Огненное облако мягко накатилось на ещё живых, и над дорогой повис рёв, в котором не было ничего человеческого.

Эхо криков блуждало по лесу ещё несколько секунд, но на самой дороге всё уже стихло. Выжившие забились по обочинам, а мёртвым было уже всё равно.

– Вахмистр! – Анненков строго посмотрел на вытянувшегося во фрунт казака. – Трофеи собрать, раненых добить.


По пути к Ковно «бригада» четырежды натыкалась на этапируемых пленных, после чего происходила мгновенная смена ролей, и бывшие конвоиры проклинали тот день, когда появились на свет. Весьма энергично, хотя и недолго.

Большинство освобожденных пленников «бригада» всасывала в себя со скоростью, сделавшей бы честь самому мощному пылесосу или небольшой аэродинамической трубе. Казаки, пехота, артиллеристы и вообще все, что было встречено подразделением в германских тылах, втягивалось в структуру и распределялось уже в автоматическом режиме.

Кое-кого отпускали в самостоятельные прорывы. Это в первую очередь касалось штаб-офицеров, не желавших подчиняться Анненкову и не одобрявших пример полковника Крастыня. Иногда уходили и отчаянные головушки из обер-офицеров, прихватив с собой немного продовольствия и вооружившись трофейным оружием. Одного из таких «забубенных» Львов очень долго уговаривал остаться, но тот был непреклонен. Этому ротмистру претило переодеваться во вражеское обмундирование, и вообще, на взгляд Анненкова, этот грозный муж обладал чрезмерной независимостью и гипертрофированным самомнением.

– Да отпусти ты его, – наконец махнул он рукой, послушав уговоры друга. – Хочет идти, пусть идет. Идите, ротмистр, получайте винтовку, патроны и сухарей на дорожку.

Освобожденный пленник ушел. Анненков собирался было спросить у Львова, какого пса товарищ так приставал к этому ротмистру, но тут его присутствие срочно потребовалось у казаков. Те сумели разговорить каких-то местных жителей и выяснили нечто, что очень заинтересует их командира, или, как все чаще и чаще называли его в «бригаде», – атамана.

Новости действительно стоили того. Местные рассказали о ковенском гарнизоне, о его слабости и малочисленности, и за делами Анненков совсем позабыл странное поведение штабс-капитана.

А вспомнил только вечером, когда увидел сидящих под накинутой буркой Львова и Чапаева. Они молча прихлебывали из фляжки, и Анненков-Рябинин вдруг с удивительной ясностью понял: это кого-то поминают.

– Кто это у нас новопреставился? – поинтересовался есаул.

Чапаев бросил быстрый взгляд на СВОЕГО командира и не удостоил есаула ответом. Львов же протянул флягу товарищу и просто сказал:

– Вечная память ротмистру Каппелю…

– Вечная… – согласился Анненков и отхлебнул, но тут же поперхнулся. – Кому?!

– Ротмистру Каппелю, Владимиру Оскаровичу, прикомандированному к пятой Донской дивизии, – меланхолично пояснил Львов и протянул руку за флягой. – Ты или пей, или отдай, а коньяком плеваться грешно.

– Мама дорогая, – только и смог сказать Анненков-Рябинин и сделал большой глоток. – А что это с ним приключилось-то? Несчастный случай?

– Да уж пулю в затылок трудно назвать счастливым случаем, ты не находишь?

– И кто это его? – спросил есаул, уже зная ответ.

– Помянем, – сказал, помолчав, Львов. – Я его, как мог, уговаривал, а он, сука, ни в какую. Ну, разве мог я такого кадра на волю отпустить? Вот мы с Василием Ивановичем и…

– М-да, Василий Иваныч, – усмехнулся Анненков. – Не будут на тебя каппелевцы в психическую атаку ходить.

– А и неча ходить, – согласился Чапаев, принимая из рук есаула флягу. – Помянем?..

В Ковно входили с трёх сторон, заблаговременно перерезав все телеграфные провода, выставив заслоны на дорогах и заминировав железнодорожный путь.

В три часа ночи ещё темно, но подробные карты с указанием первоочередных, второочередных целей и способы связи получили на руки все командиры рот и отдельных команд.

Ковно тех лет представлял собой небольшой городишко, вся жизнь которого была сконцентрирована вдоль главной улицы.

Когда-то мощную и хорошо вооружённую Ковенскую крепость немцы за время осады почти полностью разрушили, и теперь в ней вяло копошились трофейные команды. В общем, никакого оборонительного значения сама крепость уже не имела, но туда всё же пришлось отправить до роты солдат, чтобы прикрыться, если дедушкам гитлеровских захватчиков взбредет в голову нанести удар со стороны разгромленных фортов.

Казаки сначала просачивались в город небольшими группами, а сигналом к атаке должна была послужить ракета красного огня, которую Анненков собирался запустить только после окончания штурма штаба.

Сам штаб был взят мгновенно. Тихие хлопки револьверов с глушителем были совсем не похожи на звук выстрела и напоминали скорее хлопнувшую от сквозняка дверь, и часовые штаба полегли, не успев оказать никакого, даже символического сопротивления.

Уже через минуту Анненков допрашивал дежурного офицера, отчаянно не желавшего говорить. Но уже через две минуты он буквально захлёбывался от искреннего желания облегчить душу всемерным сотрудничеством.

– Хорунжий, давай срочно по адресам! – оторвавшись от очумевшего от боли офицера, есаул протянул казаку бумажку. – Сам езжай вот сюда, а сюда пошли ещё кого-то. Этого перевязать и суньте куда-нибудь под замок.

Подловив какого-то припозднившегося прохожего, казаки быстро исполнили приказание, притащив двух полуодетых немцев и ворох тряпья, шитого золотом и позванивающего орденами.

– Та-а-ак, – Анненков широко улыбнулся, словно встретил двух старых друзей. – Полагаю, что имею честь лицезреть генерала фон Гинденбурга и генерала Людендорфа?

– У вас нет чести! – седоволосый и усатый Гинденбург вскочил. – Напасть ночью, как разбойники…

Лицо Анненкова заледенело.

– Я напоминаю для тех, кто плохо соображает, что вы находитесь у нас дома. В России. А выгонять непрошеных гостей из дому можно в любое удобное время. И поменьше размахивайте руками, генерал. А то довезёте их до Петербурга в багаже.

После того как ракета озарила алым пламенем небо, резкие хлопки винтовочных выстрелов захлопали уже по всему городу. Полуодетые немцы метались в предрассветных сумерках, словно застигнутые врасплох тараканы, и так же быстро погибали под плотным огнём солдат и казаков.

Собственно, боя как такового не было. Тыловые части немцев, расслабившиеся вдали от фронта, просто не понимали, что происходит, когда оказывались в лучшем случае запертыми без оружия и даже обмундирования.

Единственным, кто попытался сделать хоть что-то, оказался батальон охраны штаба десятой армии. В нем отыскались два пулемета, а командир батальона, майор Венцель, погоны получал не за успехи на балах.

Подняв по тревоге своих солдат, майор Венцель повел солдат в атаку и даже несколько потеснил роты Крастыня и Дубасова. Русские отчаянно сопротивлялись, цепляясь за каждый переулок, каждый дом, каждое дерево, но силы были не равны… Венцель рассчитывал, что ему вот-вот удастся выбить обнаглевших русских из города, но в этот самый момент на ликвидацию неожиданного очага сопротивления прибыл лично есаул Анненков с двумя сотнями казаков и бронеавтомобилем с загадочным названием «Кап…ан Гурд…».

Автоматическая пушка Максима-Норденфельда и пара станковых пулеметов с тачанок быстро сделали свое черное дело: немцы дали деру вдоль по главной улице. Майор Венцель пытался их остановить, но паника у бегущих заставляет забыть и чины, и звания. Так что боевитого майора просто ткнули несколько раз штыками и побежали дальше. Впрочем, далеко убежать все равно не вышло: пешему от конного убежать можно, но только в лесу, а не в поле или на широкой городской улице. Казаки собрали страшную жатву своими шашками, и уже к шести утра город полностью контролировался русскими войсками. В здание штаба, на котором подняли русский флаг, потянулись вестовые с докладами.

Как и сообщали местные, войск в Ковно оказалось совсем немного. Пулемётная команда, любезно поделившаяся своим вооружением, полевые мастерские, занимавшиеся переделкой «максимов» с русского патрона под немецкий, охранный батальон и два эскадрона драгун – вот, собственно, и все.

Кроме упомянутого батальона охраны штаба, всех остальных захватили «со спущенными штанами». Никакого сопротивления, за исключением десятка-другого одиночных выстрелов, оказать никто не успел, а в основном даже и не пытался. Пленных немцев согнали в костел, где и оставили под охраной Крастыня и его роты.

Горы штабной документации немецкой армии, даже не просматривая, паковали в мешки, собираясь вывезти если не всё, то как можно больше. Глядя на растущие кучи имущества, командиры хватались за голову, но ведь всё это было нужно или могло пригодиться в ближайшем времени!

Например, трофейное обмундирование солдаты уже примеряли взамен изорванного в боях и в срочном темпе перешивали погоны. Очень уж не хотелось нижним чинам «бригады» объясняться с грозным «атаманом» Борисом Владимировичем. Тот за оторванную пуговку так взгреет, что дым пойдет, а уж про порванный мундир и говорить нечего. Так же удалось сменить сапоги тем, у кого они были не в порядке, а патронов вообще раздали столько, сколько едва смогли унести.


Анненков рассматривал трофейную карту и, задумчиво напевая «Не думай о секундах свысока…», пытался построить маршрут возвращения к своим. Пошалили они в тылах предостаточно, и кроме того, требовалось срочно доставить Гинденбурга и Людендорфа в ставку Главнокомандующего. Но дистанция в шестьсот километров никак не проходилась смешанным конно-пешим составом, отягощённым обозом, за сколь-нибудь внятное время.

Рядом с индифферентным выражением лица сидел Львов, следя, словно кот, за движениями линейки и карандаша.

– А почему ты не хочешь поехать на поезде?

– Да, боюсь, билеты нам не продадут, – машинально ответил Анненков, но, спохватившись, в упор посмотрел на товарища: – Это ты вот что сейчас сказал? Поезд?

– Ну да, – на голубом глазу подтвердил Львов. – Наберём вагонов по станции, воткнём пару паровозов на каждый…

– Поставим на платформы пушки и пулемёты… – подхватил мысль Анненков. – Блиндируем остальные…

– Даже этого не нужно, – штабс-капитан вздохнул. – Там на запасных путях есть вагоны для особо тяжелых грузов. Они полностью стальные. Видать, щебенку привезли, балласт там или ещё что. Там в один вагон как раз пара пулемётов входит, а то и все четыре. А стенки там то-олстые…

– И пару листов к паровозу сваркой прихватить, – есаул задумчиво стукнул карандашом.

– Плазменной? – уточнил Львов. – Или, думаешь, здесь есть лазерная?

– Что, вообще никак? – глаза у Анненкова округлились. – От бл… каменный век! Им ещё и сварку изобретать?

– Изобрели её, конечно. Но вот в депо паровозных её ещё долго не будет. И, кстати, там на боковых путях грузили госпиталь наш.

– Какой такой «наш госпиталь»? – опешил есаул.

– А вот такой, – штабс-капитан усмехнулся. – Захватили где-то немчики полевой госпиталь. Ну, раненых в плен сдали, а докторов и персонал, так как они хоть и в военной форме, но некомбатанты, повелели грузить в вагоны и отправить в расположение русских войск, как, собственно, и предписывают конвенции и прочая ересь.

– Ты?..

– Да, – Львов кивнул. – Всех наших раненых уже сплавил к ним и озадачил оказанием первой помощи.

– И чего сидим, чего ждём? – риторически спросил Анненков, заправляя гимнастёрку и цепляя шашку. – Давай скачками, бронесилами заниматься, марш! Нас бравые фрицы уже наверняка собираются поджарить на медленном огне. Ты шашлык любишь?

– С собой в виде главного блюда? Откажусь, пожалуй, – Львов быстро собрался и, выйдя из дома, где временно расположился штаб, крикнул ординарцу:

– Василий Иваныч! Прикажи собирать имущество и сам собирайся: мы переезжаем в депо на станцию.


На станцию войска входили, горланя новую песню, разученную солдатами:

Зелёною весной под старою сосной

С любимою Ванюша прощается,

Кольчугой он звенит и нежно говорит:

«Не плачь, не плачь, Маруся-красавица».

Маруся молчит и слёзы льёт,

От грусти болит душа её.

Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси

Капают слёзы на копье.

Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси

Капают горькие,

Капают, кап-кап,

Капают прямо на копьё.[62]

Приехавший чуть раньше Анненков с улыбкой смотрел на подтянутых и накормленных солдат с начищенными сапогами и новенькими винтовками, а рядом суетились врачи из полевого лазарета, перегружавшие своё небогатое имущество – тороватые немцы забрали у них и лекарства, и хирургические инструменты, и даже перевязочный материал! – из теплушек, выделенных им германским командованием, в классные вагоны, среди которых имелся один, переоборудованный в операционную. Все это богатство планировалось разместить во втором составе.

Едва не сбив его, из состава вылетела хорошенькая девушка в униформе сестры милосердия и, чуть не плача, смотрела на проходивших мимо солдат, крепко сжимая кулачки.

Пожилой мужчина в форме полковника подошёл к ней и, достав из кармана салфетку, протянул девушке:

– Ну, что же вы, голубушка… Всё уже хорошо. Скоро будете дома. Матушка ваша уже, наверное, все глаза проглядела…

– Вы не понимаете, Константин Яковлевич, – девушка всхлипнула. – Эта песня… она…

Анненков резко развернулся и посмотрел в глаза медсестре:

– Что, знакомый текст?

Александра Хаке, сестра милосердия госпиталя четвёртой армии, стояла, не в силах отвести взгляд от красавца-есаула, сжавшись, словно кошка перед броском, а наблюдавший эту странную метаморфозу начальник госпиталя никак не мог понять, почему милейшая Александра, выпускница Московских медицинских курсов, так странно отреагировала на неплохую, но всё же явно строевую песню, распеваемую солдатами, и вот теперь словно готовится вцепиться когтями в лицо этого есаула.

О командире этой «сводной бригады» слухи ходили по всему фронту, причем один – чище другого, но все рассказчики сходились в одном: есаул – редкостный башибузук, кровь льет, словно водицу, и ни себе, ни своим казакам, ни тем более противникам ни спуску, ни пощады не дает.

Хотя и в самой Александре странностей тоже было немало. Внебрачная дочь героя японской войны, художника, литератора и вообще разносторонне развитой личности, и Антонины Хаке из старинного русского рода Коц была, в общем, как все, до того случая, когда на поле боя, вытаскивая раненого поручика, попала под близкий взрыв немецкого шестидюймового снаряда.

Контуженую, но чудом не посечённую осколками, её вытащили солдаты. Они же доставили её в госпиталь, передав на попечение врачам.

Очнулась она только через сутки и первое время была не в себе, едва узнавая подруг и знакомых, но со временем всё наладилось, и даже более того. Словно что-то сдвинулось в ее прекрасной головке, и Александра не только накладывала повязки, но и вполне квалифицированно зашивала мелкие раны, а однажды весьма удачно ассистировала при внутрибрюшной операции, фактически вытащив казака-хорунжего с того света, вовремя перехватив начавший кровоточить сосуд.

Но глаза её… Доктор даже сейчас, что-то говоря девушке, избегал смотреть в её тёмно-зелёные глаза – столько силы и пронзительной ярости в них светилось.

– Простите, не имел чести быть представленным… – есаул коротко поклонился, звонко щёлкнув каблуками, – Анненков Борис Владимирович. Волею военных судеб предводитель этой банды, – и он с насмешкой качнул голову в сторону солдат, проходивших идеально ровным, точно на параде, строем.

– Александра Александровна Хаке, – сестра милосердия машинально присела в книксене, протянув руку для поцелуя.

Тот, коснувшись губами чуть загрубевшей от карболки руки, поднял на Александру пронзительный взгляд.

– А не приходилось ли нам встречаться, Александра Александровна? Возможно, вы знавали Ивана Васильевича, ну того самого, у которого с профессией были нелады?

Александра заметно дёрнулась.

– Того, который сменил профессию? – тихо, на грани слышимости произнесла она и с такой надеждой посмотрела на есаула, что тот уже безо всякой улыбки серьёзно кивнул.

– Того самого. И его невольного визави, известного под именем Шурик.

Доктор непонимающе переводил взгляд с Анненкова на Шурочку и обратно. Он понимал: что-то происходит, но никак не мог понять, что именно? Вот вроде со стороны всё в порядке. Встретились двое и выясняют про общих знакомых. Но между этими двумя явственно потрескивало что-то, словно готовая обвалиться балка или электрические разряды в аппарате профессора Рентгена.

Анненков, внимательно отслеживавший не только реакцию Александры, но и поведение доктора, улыбнулся и успокоительно кивнул:

– Всё в порядке, господин полковник. Мы, хоть и не были знакомы ранее, но вот выяснилось, что довольно близки. Можно сказать, друзья по несчастью и в данной ситуации почти родственники.

Спокойный тон и уверенность есаула как-то передались Александре, и она, слабо улыбнувшись, кивнула доктору, подтверждая слова офицера.

– Господин штабс-капитан, я ненадолго похищу вашу подчиненную. Минут на десять-двадцать, не более, – и с этими словами Анненков подхватил девушку под локоток и повлек куда-то в сторону.

Они отошли буквально на десять метров. Девушка передвигала ноги точно сомнамбула, ощущая лишь, как держит ее этот странный офицер. Вроде и нежно, но не вырвешься.

Александра уже хотела что-то сказать, когда Борис Владимирович раскрытой ладонью остановил её и щелчком пальцев привлёк внимание ординарца:

– Осип. Тишина.

– Есть, вашбродь, – бородатый вахмистр кивнул, и почти мгновенно вокруг них на расстоянии пятнадцати шагов спиной к ним встали казаки, отсекая всех любопытных.

– Ну, сказывай, девица-красавица, из каких таких годов в это время попала?

Но вместо ответа Александра, почувствовав, что тоска и безнадёга, захлёстывавшая её последний месяц, уходят, просто уткнулась в увешанную орденами грудь есаула и горько, навзрыд разревелась.

– Ну, милая, всё, все… – Анненков гладил Александру по спине и тихо, убаюкивающе говорил в пульсирующем ритме, постепенно снижая темп: – Не могу сказать, что всё кончилось, но в обиду мы тебя точно не дадим. Кого хочешь сковырнём, только скажи.

Постепенно из бессвязных реплик и отдельных предложений есаулу удалось собрать полную картину жизненной ситуации очередной игрушки неведомых сил.

Александра, так её звали и в том времени, была дочкой крупного банкира, а в прошлом – такого же крупного бандита. В девяностые годы он успешно подвизался на ниве рейдерства, а потом, к девяносто восьмому, как отрезало. Саша помнила отца уже солидным бизнесменом, и только пара наколок на широких, словно лопата, руках бывшего борца-вольника напоминали о прошлом.

Отец, страстно желавший сына и получивший его, о дочери вспоминал лишь в дни рождений и праздники, пытаясь богатством подарков компенсировать недостаток внимания. А Саша закончила «второй мед» – знаменитую «Пироговку» – и работала на станции скорой помощи, наотрез отказавшись переходить в построенный для таких же, как она, «деток» элитный медицинский центр.

В тот день она ехала на работу, когда увидела, как от лобового удара уходит в кювет «Субару-Форестер». Машина сразу же загорелась, и, распахнув дверцу, Александра едва успела вытащить малыша в детском кресле на заднем сиденье. Метнувшись за его мамой, потерявшей сознание, даже не успела ничего понять, как волна огня накрыла и её, и машину.

– …А потом взрывы, грохот, я вся в лохмотьях каких-то, и мальчишка совсем, двадцати, наверное, не было, весь в ранах. Он, должно быть, меня собой прикрыл от взрыва, а дальше ничего не помню и очнулась уже в госпитале…

– Всё, Саша, всё… Не могу сказать, что всё кончилось, но если хочешь, найдём тебе денег и переправим, куда скажешь. Хоть в Южную Америку, хоть в Австралию.

– А ты… вы?

– «Там» был полковником особо хитрых войск. Я, кстати, здесь не один, – Анненков улыбнулся. – Тут ещё один такой же бедолага мается. Штабс-капитан Львов… – и, уловив заинтересованный взгляд девушки, улыбнулся, – потом я вас познакомлю. Так вот мы, пожалуй, останемся. Это наша земля, Саша. Нам от неё никуда не деться. И даже вперёд ногами уйдём только в эту землю…


Неожиданно большую помощь в деле создания эрзац-бронепоезда оказали ремонтные бригады в депо. Сразу же получилось сформировать первый состав и начать его погрузку. Даже раненые участвовали в укреплении вагонов, набивая скобами шпалы прямо на стены теплушек.

Анненков вошел в депо, оглушенный шумом, грохотом и лязгом. Первое, что бросилось ему в глаза – платформа, на которой возвышался… возвышалась… возвышалось некое удивительное сооружение в виде пятигранной усеченной пирамиды. Борта платформы закрывали металлические листы, которые активно скрепляли и наращивали десятка два рабочих. Они выхватывали клещами из жаровен багровые раскаленные заклепки, матерились и отчаянно колотили кувалдами, но все делали быстро и четко. Внезапно пятигранная пирамида легко повернулась и продемонстрировала изрядную амбразуру, прикрытую щитом, установленным на стволе пушки Максима-Норденфельда. «Так это – бронебашня?! – изумился Борис Владимирович. – Однако…»

Трое рабочих бойко красили еще горячую от клепки бронебашню в защитный цвет с камуфляжными пятнами. Анненков покачал головой и пошел дальше. И тут же наскочил на Львова, стоявшего вместе с человеком в инженерной тужурке и форменной фуражке возле паровоза, который так же защищали листы толстого железа. Еще на подходе он услышал голос товарища:

– … Так ответьте мне, господин Белышев, где вы здесь увидели отверстия диаметром три и три восьмых дюйма? – Львов-Маркин вдруг схватил инженера за шиворот и натурально ткнул носом в чертеж. – Где, мать твою?! Где, недоучка гребаный?! Покажи мне этот размер хоть где-нибудь на этом чертеже, ты, му…ило?!!

Дальше полился такой высокопробный мат, что Анненков аж присвистнул. Его друг действительно подошел к созданию бронепоезда творчески. Весьма творчески…

– Э-э, отпусти дурака! – крикнул он, перекрывая грохот и лязг. – Ты же сейчас ему морду совсем разобьешь!

Львов отпустил инженера и толкнул его в грудь с такой силой, что тот сел на рельсы.

– От б…! Из-за тебя чертеж испачкал… Ну, и чего приперся? – повернулся он к Анненкову. – У меня еще полтора дня осталось, чтобы это бронечудо закончить. Завтра к вечеру оба готовы будут.

– Ты как бронебашню-то сделал? – спросил есаул, поразившись тому, как изменилось лицо друга. Он словно светился, радуясь привычной – пусть не совсем привычной, но очень похожей! – работе, обстановке, шуму, беготне и всему тому, что происходит на любом предприятии во время аврала.

– Легко, – осклабился Львов. – Собрали колодец из шести шпал, сверху воткнули обрезанную колесную пару в двух ступицах и пол поставили. Остальное – дело техники… Куда лезешь! – заорал он вдруг и кинулся к соседнему вагону. – Ты что творишь, апездол! – донеслось уже тише.

Анненков посмотрел на то, как Львов-Маркин распекает какого-то пожилого мастерового в промасленной спецовке, а тот пытается оправдаться, размахивая руками, повернулся и пошел к выходу. Тут и без него есть кому команды командовать и решения решать. Похоже, бронепоезда у них будут…


На офицерском совете определили порядок движения. Конные части должны пойти своим ходом, но без лишнего груза и имущества, так что они вполне могли двигаться со скоростью десять-двенадцать километров в час, пять-шесть часов, а это фактически и была скорость поездов тех времён, по изуродованному войной рельсовому пути, с маломощными и порядком изношенными паровозами.

Зато путь по железной дороге был не только быстрее, но и не изматывал солдат постоянными маршами и позволял в случае чего встретить атаку в боеготовом состоянии.

Всего загрузили три состава при шести паровозах, собрав для этого дела практически всех, кто мог эксплуатировать такой непростой транспорт, как паровоз, и, прицепив для надёжности к каждому по два тендера с углём. С помощью немецких полевых телефонов протянули связь между паровозами внутри составов.

Во главе этого каравана шел бронепоезд, ко всеобщему изумлению, самый настоящий! Две «овечки», зашитые котельным железом, два броневагона с пулеметами, три бронеплощадки с орудиями, штабной вагон, тоже зашитый котельным железом, – Львов заставил рабочих сделать все возможное и невозможное. На борту этого чуда красовалась надпись, выполненная славянской вязью: «За Родину!», и Анненков хмыкнул, представив себе, скольких усилий его товарищу стоило не продолжить этот лозунг…

В штабном вагоне, ранее принадлежавшем Людендорфу, поставили телефонный коммутатор для связи с вагонами и локомотивами, и Львов-Маркин с удовлетворением принял на себя командование главной ударной силой «бригады».

Потратив почти сутки на все приготовления, поезда один за другим покидали станцию, вытягиваясь в линию. Связь между составами решили держать флажным семафором, заранее обговорив десяток простейших сообщений и команд.

В первом и последнем составах располагались пушки – в Ковно рачительный Анненков-Рябинин затрофеил целую немецкую батарею, пулемёты, число которых выросло уже до тридцати штук, не считая тех, что стояли на бронепоезде, и пехотинцы, расчёты орудий и пулеметов, офицеры и весь военный скарб. В среднем эшелоне разместился госпиталь и все раненые, калечные и вообще небоевой состав. К каждому поезду прицепили по открытой платформе, на которых дымили полевые кухни, а в последнем составе готовили еду ещё и для казаков, скакавших налегке.

Казаки должны были по пути выдвигаться вперёд и в стороны, уничтожая телеграфную связь, и станции поезда должны проходить уже после обрыва проводов. Ещё у казачьего арьергарда была важная миссия – взрывать железнодорожные стрелки и разрушать водонапорные башни, пробивая водосборные баки.


Три состава – почти сто вагонов – двигались по дороге, раздолбанной военными перевозками, со скоростью не выше пятнадцати километров в час, а чуть впереди по боковым дорогам скакали казачьи разъезды.

Есаул Анненков шёл вместе с передовой сотней и, завидев вдалеке строения железнодорожной станции, сверился с картой. Это, должно быть, Кошедары – первая станция на долгом пути к Минску.

– Хорунжий! Давай заходи с юга и глянь там на немчиков. Если что серьёзное увидишь, сразу красной ракетой сигналь, ну а атака – зеленая…

– Есть! – молодой хорунжий бросил руку к козырьку фуражки и вместе с десятком всадников скрылся за поворотом дороги.

Зелёная ракета поднялась в небо как раз в тот момент, когда Анненков уже начал терять терпение.

– Пики – к бою! Шашки – вон! В атаку… марш-марш! – И казачья лава начала набирать ход.

Страшен и неудержим удар разогнавшейся конницы. Всадники, сметая жалкие попытки сопротивления, пронеслись по улицам тихого городка и ворвались на станцию. Первым делом они превратили в обломки оба телеграфных аппарата, зарубили четырех немецких телеграфистов и одного местного, некстати подвернувшегося под клинок. По-хорошему, следовало бы уничтожить и остальных связистов, испуганно жавшихся по стенам, но Анненкова уже немного подташнивало от обилия пролитой крови. Поэтому он просто приказал запереть их в подвале.

Казаки подошли к делу «творчески», в стиле Львова-Маркина. Не найдя подходящего подвала, они прикладами и нагайками загнали бедолаг в угольную яму, навалили сверху какие-то доски, которые для верности забросали углем, обломками камня и всяким мусором. Затем, быстро перестреляв десяток солдат из тыловой роты, взорвали телеграфные столбы, разбили изоляторы и на мелкие куски порезали провода.

Охотники Львова, выскочившие из вагонов, приняли посильное участие в общем веселье, повесив на вокзальных дверях немецкого коменданта, а чтобы ему не было скучно, вместе с ним вздернули и начальника станции. Хорунжему, пытавшемуся остановить это безобразие, «львовцы» ответили, что «командир – их благородие штабс-капитан Львов, велел за „колом-брым-сионизм“[63] вешать безо всякой жалости, чтобы всем прочим неповадно было!» Услышав это дивное определение, случившийся поблизости Анненков хохотал так, что чуть из седла не выпал.


Так и пошли, обрывая связь и сбивая немногочисленные заслоны из тыловиков.

Мелочь типа полустанков и разъездов проскакивали, не останавливаясь, а первую остановку для пополнения углём и водой сделали только на следующий день, перед Вильно на станции Лентварис. Анненков и Львов лично обошли все три состава и, убедившись в том, что все готовы, решили продолжить движение.

Значительное сопротивление впервые встретилось только под Вильной, в которую железная дорога входила с юга. Саксонский сто первый гренадерский полк, направлявшийся на фронт, где продолжались упорные бои, грузился по вагонам. Орали фельдфебели, ругались офицеры, толпились солдаты, ржали полковые лошади, не желавшие заходить в тесные вагоны. На одном из перронов густо дымили полевые кухни. На дорогу подданных кайзера полагалось накормить, и по всему вокзалу, перебивая запахи угольного дыма, осевой смазки и креозота, расплывался вкусный аромат гуляша с квашеной капустой, щедро заправленной мясом и салом.

Казаки ворвались в это вавилонское столпотворение точно обезумевшие волки в овчарню, разрывая и рубя всех напропалую. Саксонцы растерялись: уж кого-кого, а казаков здесь ожидали увидеть в самую последнюю очередь. Шашки и пики собирали свою страшную жатву, и лишь когда на земле валялась уже добрая сотня трупов, гренадеры наконец опомнились и начали оказывать сопротивление.

Хлопнуло несколько одиночных выстрелов, ахнул нестройный винтовочный залп, и сквозь казачий рев пробилась визгливая команда: «Bajonett auf!»[64]. На правом фланге от вагонов неожиданно врезал длинной очередью оживший пулемёт. Казаки подались назад, уходя от кинжального огня в реденькую рощицу.

Сняв первую жатву с немецкой беспечности и халатности, казаки имели все шансы умыться кровью, так как из самого Вильно на звуки выстрелов уже наверняка спешили подкрепления, а было их здесь по самым скромным оценкам никак не меньше пары полков.

Анненков только поднял к глазам бинокль, когда из-за поворота выползла змея бронепоезда. Головная платформа сразу засверкала вспышками пулемётных выстрелов, а из середины басовито ударила автоматическая пушка, и на позициях германцев разверзся настоящий ад. С одной бронеплатформы била поставленной «на картечь» шрапнелью трехдюймовка, и по всей привокзальной территории хлестали тугие облака тяжелых круглых пуль. Вторая пушка с максимальной скорострельностью молотила гранатами, разнося в пыль строения, вагоны, локомотивы, семафоры – словом все, до чего могла дотянуться прямой наводкой. К общему веселью добавился без малого десяток пулемётов, и германцам стало совсем нехорошо.

От глазастых казаков в небо взлетели три цветные ракеты: «Внимание! К немцам идет подкрепление!», а еще одна указала направление. Обе пушки тут же перенесли огонь, и над бегущими к станции фигурками в фельдграу распустились пухлые ватные облачка шрапнели. «Коса смерти»[65] принялась собирать свой страшный урожай…

Кто-то пытался поднять белый флаг, нацепив портянку на штык маузера, но на это просто не обратили внимания, вбивая «просвещённых» европейцев в так страстно желаемую ими русскую землю.

Внезапно грохот пушек и пулемётов стих, и казачьи сотни, чуть было не растерзанные германцами, начали обратно стягиваться к станции, где уже давно орудовали сводные диверсионные группы.

– Спасибо, Глеб, – Анненков тяжело сплюнул густую пыль, достал флягу и, прополоскав рот, снова сплюнул, а уж после жадно стал пить, проливая воду на китель. – Ух! – Он утёр рот и широко улыбнулся. – Вовремя ты подоспел…

– А чего в лоб-то попёрлись? – Штабс-капитан, стоявший у подножки вагона, окинул взглядом поле бойни.

– Так у нас один шанс был – шугануть их, и пока фрицы сопли собирают, тут уж вы и подойдёте и в тыл им врежете. А иначе они бы тут и бронепоезду козу устроили. Видишь, главный путь загородили?

– Да, пока их оттаскивали в сторону, много чего могли бы сделать, – Львов кивнул. – Тут их не меньше двух полков… было.

– Вашбродь, разрешите доложить! – Подъехавший сотник коротко отсалютовал командиру. – Погибших двенадцать нижних чинов и два урядника. Раненых тридцать пять, из них тяжело – двое.

– Раненых в госпиталь, убитых в мертвецкий вагон, и посмотри там, может, кого заменить, – Анненков посмотрел на солдат из взвода трофейщиков, шустро таскающих ящики с боеприпасами и ревизующих отбитые пулемёты, и покачал головой: – Глеб, мы с тобой породили монстров. Ты посмотри на этих боевых хомячков, они же сейчас начнут отрывать обшивку с вагонов.

– А вдруг пригодится? – Львов рассмеялся. – Нет уж, видели глазки, что покупали – теперь хоть ешьте, хоть повылазьте.


События дня | Отморозки: Другим путем | События дня