home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Изобретение для военных целей итальянского патера Альфани

Итальянский священник, патер Альфани, директор обсерватории в Ксимениано, сделал очень важное изобретение для военных целей.

Им устроен такой аппарат, который позволяет бросать бомбы с аэропланов с любой высоты и при любой скорости.

На вопрос журналиста патер Альфани подтвердил, что им действительно сделано такое изобретение, но от объяснений уклонился.

«Это касается, – сказал он, – военных вопросов, которые священны и должны быть сохранены в тайне».

Флорентинская газета «Национе», 12 сентября 1915 г.

Бригада взяла в Вильно почти тысячу пленных, девать которых анненковцам было просто некуда. Пока они сидели на площади перед зданием вокзала, вернее – перед тем, что от него осталось, под охраной сотни казаков. Те прохаживались вокруг пленников, напуская на себя вид свирепый и воинственный. Выглядело это все более чем странно, ведь и пленники, и пленители носили одинаковую форму. Может быть, именно поэтому немцы как-то очень быстро успокоились и даже попытались завязать беседу со своими охранниками. Несколько человек, видимо, владели русским языком, потому что казаки, знавшие по-немецки только «Halt! H"ande hoch!»[66] и еще несколько подобных команд, снизошли до ответов.

Глядя на эту «идиллию», Анненков тронул Львова за рукав:

– Только нам здесь братания недоставало, – произнес он негромко. – Сходи, разберись…

Львов вопросительно посмотрел на командира, и тот чуть заметно кивнул. Штабс-капитан подозвал Чапаева, и они вместе отправились к своим охотникам. Через несколько минут на площадь выскочил бледный как смерть подпоручик Зорич. Он, должно быть, ужасно переживал и волновался, но тем не менее скомандовал твердым и уверенным голосом:

– Аufstehen!

Пленники вскочили и без дополнительных команд выстроились в колонну по четыре. Повинуясь приказам подпоручика, казаки повели пленников на пути, и минут через пять оттуда загремели пулеметы.


– …Ла-ла-ла! – напевала Александра, примеряя к своей прическе – куда более богатой, чем в прошлом-будущем – принесенную Львовым роскошную шляпку. Он со своими бойцами прогулялся по городу и набрел на шляпный магазин.

С недавнего времени, когда она узнала, что здесь не одна, психологическое состояние девушки значительно улучшилось. Она повеселела и словно расцвела. Доктор Проходцев даже решил, что Александра влюбилась. Вот только никак не мог понять: в Анненкова или в его верного «кардинала» – Львова. В отличие от дикого есаула, об этом по фронту историй не ходило, но и того, что доктор видел, вполне хватало, чтобы понять: эти двое – два сапога пара! Рядом с красавцем-есаулом покрытый шрамами крепыш Львов выглядел эдаким утесом: грозным, холодным и очень надежным. И Проходцев слышал завистливые ахи и охи других сестер, смотревших на штабс-капитана, принесшего Сашеньке такой неожиданный подарок…

– Ла-ла-ла! Все пучком, а у нас все пучком! – неожиданно выдала девушка, пытаясь разглядеть себя в маленьком зеркальце. – Там, где прямо не пролезем, мы пройдем бочком![67]

В этот момент совсем рядом загрохотали пулеметы, раздались дикие крики. Машинально глянув в окно, доктор пришел в дикий ужас: на путях расстреливали пленных немцев. Особенно страшным было то, что командовавший этим кошмаром Львов спокойно покуривал папироску, стоя возле одного из бешено плюющихся свинцом пулеметов с таким видом, словно выполнял обыденную, рутинную работу.

– Что там? – Хаке тоже сунулась к окну.

– Александра, не надо вам это видеть! – Проходцев загородил девушке дорогу.

– Ну, доктор, ну, миленький, – Сашенька состроила уморительно-просящую гримаску. – Ну, что там такое?

– Там… э-э-э… – доктор замялся, и тут Александра проскользнула мимо него и выглянула прежде, чем он успел ей помешать.

– А-а-а… – разочаровано протянула она. – Расстреливают…

И снова вернулась к зеркалу.

– Боже мой! – Проходцев чувствовал себя так, словно его ударили. – Александра Александровна, как вы можете говорить об этом ТАК?!

– Как? – девушка удивленно посмотрела на него. – А как я должна об этом говорить?

– Но… Там же убивают безоружных людей! Ваш Львов…

– Врагов! – отрезала девица. – Врагов, пришедших на нашу землю с оружием в руках!

– Но, позвольте, они же сдались…

– И куда их деть прикажете, Константин Яковлевич? – спросила Александра. – Отпустить, чтобы они снова потом наших убивали? Или как? Да они вон у нас в соро… – тут она запнулась и резко помотала головой. – Нельзя их отпускать. А с собой тащить да еще кормить… Ну вот и…

И, показывая, что разговор окончен, девушка отвернулась. «Действительно, что тут такого? – думала она. – Взрослый же человек, а рассуждает как-то странно…»

Пулеметы тем временем смолкли, и в вагон вошел Львов: спокойный, уверенный, надежный. Поздоровался с Проходцевым, затем оглядел Александру в новой шляпке и картинно закатил глаза:

– Хотя именно про вас, Сашенька, поэт сказал: «Во всех ты, душенька, нарядах хороша»[68], но сейчас вы просто ослепительны!

Та улыбнулась кокетливо, и между ними завязался легкий, ни к чему не обязывающий разговор.

Доктор смотрел на них и никак не мог понять: снится это ему, или на самом деле человек, только что хладнокровно убивший тысячу человек, может спокойно флиртовать с девчонкой, а та, зная об этом, также спокойно принимает его ухаживания…

– Ужасный век, ужасные сердца![69] – прошептал он…


К линии фронта решили не подползать, а прорываться с боем, хоть и в утренних сумерках.

По данным разведки и показаниям пленных, линия фронта проходила между станциями Молодечно и Красная, и сейчас поезда почти крались, делая не больше десяти километров в час, тревожно осматривая пространство вокруг через прицелы.

Замеченную вдалеке воинскую часть проскочили мимо, как и полевой госпиталь в районе Лебедево.

Первой значительной стычкой на этом этапе стало уничтожение драгунского разъезда в составе неполного эскадрона, который в три десятка пулемётов просто смели с дороги.

Батарея полевых пушек, развёрнутая в сторону русских позиций, стоявшая в полукилометре от дороги, почти вся досталась артиллеристам и автоматической пушке, перемешавшим восемь орудий и расчёты в сплошное месиво так, что подскочившим казакам было уже нечего брать.

Они уже возвращались, когда между поездами и батареей вклинилась спешащая куда-то колонна из трёх броневиков. Приземистые кургузые машины сначала развернули стволы в сторону казаков, но по ним в упор ударили пушки с платформ, вздыбив фонтаны земли рядом с автомобилями и повредив один из них. Артиллеристы быстро поправили прицел, и развернувшиеся в сторону поезда пулемёты успели дать лишь короткую очередь, когда снаряд, выпущенный со ста пятидесяти метров, разнёс чудо германской инженерной мысли в клочья. Последний оставшийся броневик попытался развернуться на дороге, когда его одновременно нащупали очереди пулемётов и автоматическая пушка, превратив машину в кучу дымящегося железа.

– Спасибо, Господи… – вовсе не религиозный Анненков оторвался от стереотрубы, размашисто перекрестился и посмотрел на стоявшего рядом казака. – Хорунжий, сигнал на поезда – «красный». И повторите сигнальной ракетой.

Плотный чёрный дым вырвался из трубы паровозов, и бронепоезда начали набирать ход. Теперь таиться уже не было никакой нужды, и требовалось проскочить линию фронта как можно быстрее. Казаки заняли заранее оговорённое место сзади второго состава и тоже прибавили ходу.

Солнце поднялось достаточно, чтобы осветить косыми лучами вторую линию окопов, куда забегали едва одетые солдаты кайзера. Десятки пулемётов прошлись по серым фигуркам, буквально вспенивая территорию фонтанами земли, крови и рикошетами от пулемётных щитов, разнося укрепления и выкашивая немецкую оборону в полукилометровой полосе вдоль железной дороги.

Спешно развёрнутые немцами пулемёты первой линии окопов лишь бессильно чиркнули по блиндированным бокам, серьёзно зацепив только пару роскошных вагонов из бывшего генеральского состава, но людей там не было, так что обошлось разбитыми стёклами да попорченным сервизом прекрасного мейсенского фарфора.

А пушки и пулемёты бронепоезда били вдоль окопов, словно заведённые, и лишь когда в воздух взвилась зелёная ракета, выстрелы стихли. Справа и слева от железной дороги шла полоса изъеденной воронками земли, и вот уже показались окопы, где, обалдев от прорыва бронепоезда под трёхцветным, бело-сине-красным флагом без страха в рост стояли русские солдаты.


Остановились только на станции Радошковичи, где потребовалась дозаправка водой. И сразу же поезда отогнали на боковые пути, освобождая главный ход. Из поездов стали выходить солдаты, а казаки, державшиеся впритирку к составу, затеяли что-то кашеварить. Анненков и Львов тоже вышли из вагона, и, блаженно потянувшись, есаул подмигнул товарищу:

– Ну, вырвались. Что теперь будет, интересно?

– Что будет, что будет… – Львов хохотнул. – Будет море бумаги и отчётов. И трофеи сдать и вообще…

– Хорошо бы нас в одной части оставили, – кивнул Анненков. – А то, боюсь, разбросают.

– Ничего, тут скоро такое начнётся, соберёмся сразу… – Львов стряхнул пепел с папиросы и прислушался. – Никак наш уважаемый док с кем-то воюет?

Анненков тоже прислушался, и через людской гул явственно различил чуть визгливый голос начальника госпиталя.

– Пойдем-ка, глянем… – Анненков выбросил недокуренную сигарету и пошёл широким шагом вдоль состава к зданию станции, а следом сразу же подхватились казаки.

Когда они вошли в центральный павильон, скандал уже перешёл в стадию взаимных угроз. Доктор, стоя перед толстеньким и невысоким мужчиной в пехотном мундире, тряс кулачком и что-то говорил неразборчивое.

Когда Анненков вник в существо вопроса, то одним жестом заставил доктора замолчать и посмотрел на поручика.

– Скажите, господин комендант, нас вы не пропускаете, потому что нет сопроводительных документов. Это мне понятно. Всё же бронепоезд – это серьёзно, и его движение нужно согласовать. Но вот чем провинился полевой госпиталь, я, хоть убейте, понять не могу. Вы понимаете, что там полно раненых, и смерть каждого на этой станции будет на нашей совести?

– А вы, господин есаул, меня совестью не пугайте! – отрезал комендант ледяным тоном. – Я на этой станции и поставлен для того, чтобы не пропускать всяких, не поставленных в график. И мне, уж извините, всё едино: госпиталь, бронепоезд или курьерский. Сказано – не поедет, значит, будет стоять вплоть до особого распоряжения!

В ответ стоявший молча Львов правой рукой выдернул из колодки маузер, упер его в лоб коменданта и демонстративно взвел курок. Одновременно он достал левой рукой часы на длинной цепочке и щелкнул крышкой:

– Если через пять минут состав не отправится к Минску, то через пять минут одну секунду на этой станции будет новый комендант.

– Патруль! – тонко завизжал поручик, не смея, однако, даже на миллиметр двигать головой.

Три солдата и прапорщик, видимо, были совсем рядом, так как вбежали в зал буквально через пару секунд, но остановились, смотря в дула двух пулемётов Мадсена, которые таскали с собой казаки охранного взвода. Дружно клацнули затворы винтовок, и Анненков-Рябинин с удивлением и удовлетворением отметил, что подпоручик Зорич, как всегда бледный, тем не менее, решительно навел на прапорщика свой трофейный парабеллум.

– Связать, держать под охраной, – негромко бросил есаул, не сводя взгляда с побледневшего и съёжившегося поручика, а Львов добавил:

– А время идет, господин поручик, время идет…

…Начальник госпиталя, бежавший к разводившему пары составу, от которого с бешеной скоростью отцепили все вагоны, кроме медицинских, и с такой же скоростью поменяли паровозную команду, размышлял о том, что, возможно, штабс-капитан Львов и есаул Анненков не так уж и не правы, применяя столь жестокие методы на этой войне. Ведь если бы не жёсткая, даже жестокая позиция Львова, многие раненые могли бы просто умереть на этой станции, не дождавшись нормальной операционной…


Этот выезд к командующему Западным фронтом Эверту Николай II считал просто необходимым. Германская конница отброшена к озеру Нарочь, фронт стабилизируется, а самое главное – в Могилев начали поступать странные известия о вспыхивающей то в одной, то в другой неприятельской части панике. Вроде бы беспричинной, но разведка, хотя и не может сказать ничего определенного, утверждает, что это – неспроста. Императору очень хотелось, чтобы разведчики не ошиблись: после долгого отступления дух войск упал, и нужна, очень нужна какая-нибудь успешная операция – пусть хоть и небольшая, но обязательно успешная! И паникующий противник – самая удобная мишень для удара…

Императорский поезд прибыл в Минск с опозданием – поздно вечером. Встреча прошла скомканно: караул, отстоявший под мелким противным дождем несколько часов, производил своими мрачными лицами гнетущее впечатление, оркестр гнал встречный марш в ускоренном темпе, Эверт хмурился, и только извечно холеные красавцы-адъютанты несколько скрашивали происходящее. Император Николай II расстроился настолько, что даже практически отказался от ужина. Так, пожевал рябчика, съел немного телячьего бульона с пашотом и даже от любимых груш на десерт отказался. Спать лег, пребывая в отвратительном настроении, и не стал, как делал обычно, писать любимой жене, рассудив, что в таком состоянии напишет что-нибудь эдакое, от чего Аликс будет переживать и волноваться…

Сон несколько развеял дурное расположение духа, и за завтраком Николай с удовольствием съел свой любимый свежевыпеченный калач, обильно прослоив его чухонским маслом. Горячий чай и пара папирос окончательно успокоили императора. Ему почему-то показалось, что сегодня случится именно та радость, которую предрекал ему старец Григорий. Ведь он точно сказал еще в начале лета, что до конца года его посетит нечаянная, нежданная радость. А вот какая – не сказал…

С ожиданием этой радости он вошел в штаб фронта. Эверт доложил о состоянии дел, о том, что германские войска оставили Поставы и вот-вот будут взяты Дуки. Командующий фронтом показал императору на карте, где именно находятся эти самые Поставы и эти самые Дуки, и сообщил о частях, продолжающих наступление.

Затем начались пространные рассуждения о «снарядном голоде, о слабой подготовке пополнений и нехватке всего, что потребно для наступления». От этого Николай заскучал так сильно, что с огромным трудом подавил зевок. Как же любят его генералы бесконечно жаловаться на трудности. Можно подумать, что они в траншеях сидят, мерзнут и кормят вшей… бр-р-р-р, какая мерзость! А ведь солдатики не жалуются, его солдатики держатся, а когда надо – умирают за Веру, Царя и Отечество. Вот с них бы брать пример этим генералам… А они все время жалуются. Все время, все время, все вре…

– Ваше величество, вам дурно?

Боже, он, оказывается, задремал! Николай встал, прошелся вдоль висящей на стене карты, улыбнулся смешному названию «Михалишки» и даже произнес его вслух, пробуя слово на вкус. Личный адъютант императора генерал Алексеев тут же предложил вести наступление именно на Михалишки, император благосклонно кивнул. Почему бы и нет? Может, именно наступление на эти Богом забытые Михалишки и будет той самой радостью? Или…

– Ваше величество, не прикажете ли подавать второй завтрак?

Он снова благосклонно кивнул. Действительно, есть уже хочется, и надо покушать поплотнее. Еще ведь нужно будет посетить войска…

Второй завтрак по заведенному раз и навсегда порядку был подан ровно в час дня. Николай с удовольствием отведал и осетрины, и зернистой икры, и отварной телятины, воздал должное жареной ветчине, любимым сосискам, залитым пикантным соусом, а также съел небольшую порцию драгомировской[70] каши. Флигель-адъютант Мордвинов льстиво заметил, что каша – прямо из солдатского котла. Этот намек на то, что император питается так же, как и его солдаты, Николаю понравился, и он пожелал сфотографироваться с миской каши в руках. Офицеры бросились искать фотографа, когда вдруг в комнату вбежал начальник связи. Он размахивал каким-то листом, задыхался и выглядел так, словно был близок к помешательству.

– Должно быть, ему сообщили, что он – в тягости, – пошутил генерал-адъютант Татищев[71], намекая на приятно округлую фигуру связиста.

– А это, вероятно, рецепт, – засмеялся Николай, указывая на бумагу.

Все дружно подхватили смех, но тут связист все же опомнился, вытянулся во фрунт и доложил:

– Ваше императорское величество! Только что получена телеграмма от командующего второй армией генерала Смирнова[72]! На его участке из германских тылов прорвались наши войска, численностью до бригады! Вместе с ними вышел какой-то бронепоезд! Командовал этими войсками есаул Анненков! Они больше месяца совершали рейд по тылам противника и нанесли ему ряд поражений!

«Вот и она – радость, – разочарованно подумал Николай. – Хотя, конечно, неплохо, что этот есаул вывел столько войск, да еще и бронепоезд у немцев захватил. Нужно наградить и его, и прочих отличившихся. И, наверное, нужно сделать это лично…»

– Но самое поразительное, ваше величество… – полненький подполковник снова задохнулся, – эти войска доставили множество трофеев и троих пленников!

– Только троих? – удивленно спросил Эверт. – И об этом стоило сообщать отдельно?

«Да уж, три тысячи были бы намного лучше», – усмехнулся император про себя.

– Но зато, каких пленников! – отдышался начальник связи. – Это генералы Гинденбург, Людендорф и Эйхгорн!

Вот тут и штаб, и свита словно бы взорвались гулом, вопросами и восторгами. Татищев наклонился к монаршьему уху и негромко произнес:

– Вот, государь, и причина паники у германцев.

Уничтожены штабы армии и фронта…

«Ай да старец, ай да пророчец! – восхитился Николай. – Не обманул. Радость, да еще какая!»

А вслух приказал:

– Я хочу видеть и героев, и их пленников! – Ему стало вдруг удивительно легко и уверенно, и он продолжил: – Немедленно! Мы немедленно едем к ним! Автомобиль мне!

Штабные и свитские опешили. Вот уж чего России точно не нужно, так императора, попавшего в плен!

– Ваше императорское величество – откашлялся Эверт. – А не лучше ли дождаться их здесь. Смирнову мы сейчас же прикажем организовать их отправку в Минск, и уже к утру они будут здесь…

– Ну что же, к утру – так к утру, – легко согласился Николай. – Тогда прикажите пока подать шампанского!


На станции Радошковичи начиналось настоящее светопреставление. Генерал Смирнов, получивший приказ от Эверта подготовить и направить вышедших из окружения героев в Минск на встречу с государем императором, велел своим подчиненным проверить: готовы ли герои к такому торжественному моменту? Может, у кого-то ремень потерся или гимнастерка как-то криво подшита? А то ведь, не дай боже, у кого-нибудь из особо нерадивых нижних чинов сапоги порыжели?! И в таком виде – к императору?!! К самодержцу?!! Нет, сие решительно недопустимо! Плохое обмундирование заменить, и немедля, а еще – доставить две или три бочки ваксы, смотря по потребности…

Ответ, полученный Смирновым, произвел на Владимира Васильевича действие, сравнимое по эффекту с разрывом восьмидюймовой бомбы: все вышедшие из окружения одеты в германские мундиры! ВСЕ!!! Включая офицеров! Единственное, что отличает окруженцев от немцев, – российские погоны и кокарды.

– Как они дошли до такого?! – едва смог выдавить из себя Смирнов, пытаясь представить себе, ЧТО скажут император и командующий фронтом, когда увидят ЭТО? – Немедленно переобмундировать всех!

Интенданты схватились за головы. Положим, на складах еще кое-как можно отыскать две-три тысячи комплектов обмундирования, но мундиры нужны разные! РАЗНЫЕ!!! Где прикажете сыскать почти тысячу казачьих мундиров, да еще сибирских казаков?! Или без малого сотню гренадерских, если в армии нет ни одного гренадерского полка?!

Задача не решалась своими силами, и, проклиная все и вся, Смирнов попросил помощи у командующего фронтом. К его бесконечному удивлению, генерал Эверт отозвался на просьбу подчиненного и поставил задачу отыскать недостающее на складах фронта. Отысканное следовало немедля отправить на станцию Радошковичи любым возможным способом: хоть поездом, хоть на телегах и фурах, хоть сами несите!

И вот в восьмом часу вечера на Радошкевичи обрушилась лавина всего, что только можно было себе вообразить. Офицерам выдавали новенькие английские френчи из тонкого сукна, новые, пахнущие лаком хромачи, парадные фуражки, сияющие разноцветными околышами. Нижним чинам доставались новенькие гимнастерки, свежие, ненадеванные шинели, разящие дегтем и свежей юфтью сапоги. Казакам привезли форменные кители, пики, на замену уланских немецких, портупейные перевязи и еще много, много чего, что в обычной фронтовой жизни почти и не встретишь…

Вся эта свистопляска продолжалась глубоко за полночь, когда наконец последний солдат одернул новенькую гимнастерку и доложил: «Так что, готов, ваше благородие!» И лишь после этого на станцию Радошкевичи опустился долгожданный покой.

Покой продолжался минут десять-пятнадцать, когда вдруг все снова зашумели, задвигались, а над станцией полетели команды: «По вагонам! Вторая рота, становись! На погрузку, колонной, марш!» Запыхтели, засвистели паровозы, солидно ухнул и лязгнул бронепоезд, стукнули вагоны, и эшелоны двинулись, набирая ход, в сторону Минска…


В ту ночь Николай II спал плохо. От возбуждения он просто никак не мог заставить себя заснуть, то и дело вскакивал и беспрестанно курил. Радость. Нет, не радость, а настоящий восторг – вот, что напророчил ему старец Григорий. Но как, откуда Распутин мог знать о чем-то подобном? Что же это? Действительно, ему открывается будущее?

Мысли скакали, точно лягушки в весенний день. Только что император думал о Распутине, а вот уже сидит у стола, пытаясь решить: чем же ему наградить этого героического есаула? И как держать себя с пленённым Гинденбургом? Покровительственно похлопать его по плечу и напомнить о поражении второй армии Самсонова? Или наоборот: подчеркнуто сухо, корректно показать, что это – естественный финал, который ждет в России любого вражеского генерала? Но как мог старец Григорий узнать об этом?

Вопросы роились, путались и переплетались. Внезапно из всей этой мешанины всплыла история капитана-лейтенанта Белли, взявшего Неаполь со ста двадцатью моряками десанта. Когда император Павел I узнал о взятии Неаполя, он поначалу отказывался поверить в такое чудо, а затем воскликнул:

– Белли думал удивить меня и Европу, так и я его удивлю!

Император пожаловал капитан-лейтенанту орден Анны 1-й степени, по статуту положенный особам не ниже полного адмиральского чина. Это был поступок, это был жест… А вот и решение: надо тоже наградить этого есаула первой степенью Анны. Хотя… это как-то мало: Неаполь – это не похищение командующего вражеским фронтом. Нет, надо что-то большее…

Николай заснул лишь к трем часам ночи, но заснул успокоенный: он придумал, чем и как он наградит героя есаула. Заодно надо и генералам нос утереть, а то распустились, обросли жиром за мирное время. И все, от первого до последнего момента нужно будет зафотографировать, а может быть, даже синематографическую ленту отснять…

Император проснулся в восемь часов утра и сразу же спросил: прибыли ли герои? Узнав, что поезда должны прибыть на вокзал в течение получаса, Николай II не выдержал и, словно мальчишка, заторопил свиту. Без завтрака, лишь выпив стакан сладкого чая, монарх выскочил из временной штаб-квартиры и велел гнать автомобиль на вокзал. Ему не терпелось…


События дня | Отморозки: Другим путем | cледующая глава