home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Отопление окопов

Никольская община сестер милосердия приступила к сбору пожертвований на печи для отопления окопов наступающей зимой. Модель печи была выработана доктором Е. П. Радиным. Изготовленный по модели образец печи был доставлен в действующую армию, и там печь признана удобной и желательной.

Все изготовленные печи будут направляться в действующую армию на имя главных начальников снабжения армии.

Пожертвования на печи принимаются в центральном складе общины: Неглинный пр., д.15, тел. 561-10.

«Трудовая копейка», 12 сентября 1915 г.

Анненков впервые чувствовал себя гостем. Он двинулся в Минск не привычно верхом, а на бронепоезде. «За Родину!» медленно, никуда не спеша шел малым ходом, а в командном вагоне Львов уступил есаулу свое место и теперь стоял у распахнутой бронезаслонки, куря одну папиросу за другой.

– Нервничаешь? – не столько спросил, сколько утвердил Анненков.

– Есть такое дело, – откликнулся товарищ и выбросил окурок. – Тьфу, аж во рту уже горчит…

– А чего нервничаешь? – теперь уже точно спросил есаул.

– Не знаю. Что-то мне не спокойно. Если угодно, чуйка…

– И что она тебе вещает? – заинтересовался Анненков-Рябинин.

Полковник спецназа хорошо знал, что пресловутая «чуйка» – вещь очень важная и не прислушивается к ней разве что законченный болван. Его самого эта чуйка много раз спасала от больших неприятностей. В том самом, бурном прошлом, которое пока еще не наступило. Возможно, теперь и не наступит…

– Сам не пойму… – Львов машинально вытащил из портсигара новую папиросу. – Вот неспокойно мне, и все. Ну, не могу я объяснить…

Анненков напрягся. Львов-Маркин был не из тех людей, которые станут дергаться и волноваться только от предстоящей встречи с царем-батюшкой.

Не слишком-то он его уважает, чтобы так переживать. Значит, что-то идет не так. А что?..

– Пойду-ка я пройдусь, – выдал вдруг Львов. – К любимым пушкам прогуляюсь, с ребятами потреплюсь… – и уже на самом выходе неожиданно добавил: – Скажи, жаль, что Сашка уехала, да?

И, не дожидаясь ответа, вышел, закрыв за собой железную, глухо лязгнувшую дверь…

Анненков остался один и тоже закурил. Что может случиться в штабе фронта? Диверсия? Ой, вряд ли! Диверсантов тут, кроме него, пожалуй, что и во всем свете не сыщется. Налет вражеской кавалерии? Еще менее вероятно – группа генерала Гарнье понесла такие потери, что конницы у немцев почитай что и не осталось. А что тогда? Что?..

На столе штабного вагона зазуммерил телефон. Анненков поднял трубку:

– Командир, с поста на передней платформе передают: Минск видно.

– Понял, – ответил есаул и дал отбой.

Он встал и прошелся по низкому вагону, чуть не задевая потолок головой. Поправил ордена, проверил оружие. Все хорошо. А было бы еще лучше, если бы не чуйка Львова…

Бронепоезд медленно вползал на минский вокзал, за ним теснились два эшелона с солдатами. И вдруг…

Словно громом грянула передняя трехдюймовка, и высоко в небе вспухло ватное облачко шрапнели. Но пушка не умолкала, посылая вверх снаряд за снарядом, а там пытался увернуться от разрывов неуклюжий двухмоторный биплан странных очертаний. Но вот от самолета повалил дым, и он пошел на снижение, все круче и круче забирая к земле. Пушка грохнула в последний раз, и стало видно, как от самолета с германскими крестами на крыльях и фюзеляже полетели ошметки. Грянуло «ура!», а Анненков-Рябинин лишний раз поразился тому, какая все-таки это надежная вещь – чуйка…


…Когда началась орудийная пальба, на вокзале вспыхнула паника. Свита пыталась увести Николая прочь от этого страшного места, но тот замер, словно изваяние, и лишь неотрывно смотрел в небо, где шрапнельные пули пытались нащупать аэроплан. А когда германец задымил и начал падать, император все так же каменно повернулся к генералам:

– Вот, германские аэропланы уже и сюда добираются, – произнес он без всякой интонации. – А вы ничего не предпринимаете, господа. Почему?

Эверт покраснел и принялся оправдываться, что это – одиночный аэроплан и вряд ли мог нанести большой ущерб, но самодержец остановил его движением руки:

– Нам с вами, Алексей Ермолаевич, хватило бы одной маленькой бомбы. С лихвой. А сколько у него их было, мы не знаем…

На этом его перебил грохот, раздавшийся в небе. Аэроплан исчез в облаке взрыва. Николай покачал головой:

– Сбившего – к «Георгию». И весь орудийный расчет – к «Георгию»!

И в этот момент на вокзал медленно вполз зашитый железом бронепоезд. На передней платформе все еще задирала свой хобот вверх трехдюймовка с большим щитом. А возле щита по стойке «Смирно!» стояли офицер и несколько солдат.

– Молодцы! – крикнул им Николай.

– Рады стараться! – рявкнули в унисон солдаты, и в их крике утонуло офицерское «Покорно благодарю!».

Генерал-адъютант Татищев махнул рукой, и оркестр заиграл бравурный гренадерский марш, особенно любимый Николаем II. Стальная махина встала, и от нее к императору направился стройный высокий красавец-казак. Следом за ним, четко и споро, выходили солдаты и вставали в шеренгу. С платформ спускались артиллеристы, откуда-то взялись казаки-сибирцы, увешанные оружием. Эти встали на особицу, словно маленькая свита своего командира.

Анненков подошел к императору и представился, а затем коротко доложил о рейде и его результатах. Николай слушал есаула восхищенно и блаженно улыбался при перечислении взятых с бою населенных пунктов. При упоминании Ковно он повернулся к Эверту:

– Вот, Алексей Ермолаевич, вы Ковно сдали, а Борис Владимирович его снова захватил.

Командующий фронтом ничего не сказал, лишь зло посмотрел на есаула. Понесла же его нелегкая в Ковно! Мимо не мог пройти?..

– А кто у вас аэроплан сбил? – спросил Николай, бесцеремонно прерывая доклад. – Что за молодец? Как это у него ловко вышло!

– Опыт, ваше величество, великое дело, – четко отрапортовал Анненков. И пояснил: – Штабс-капитан Львов уже сбил ранее два вражеских аппарата, а бог, как известно, троицу любит!

– Ко мне! – приказал монарх, а когда Львов подошел, обнял его за плечи. – Молодец! Герой! Артиллерист?

– Никак нет, ваше императорское величество, командовал охотничьей командой семнадцатой дивизии.

– Вдвойне молодец! В рейде, верно, разведкой управлял?

– Никак нет, – ответил вместо Львова Анненков. – Штабс-капитан являлся моим заместителем, правой рукой и начальником штаба.

Николай оглядел Львова с ног до головы и остался доволен увиденным.

– Ну, вот что, герои. Удивили вы меня. Приятно удивили и обрадовали. Ну да я вас сейчас тоже и удивлю, и обрадую…

Повинуясь знаку императора, флигель-адъютант Мордвинов подал ему драгоценную шкатулку. Николай открыл ее…

– Есаул, жалую вас кавалером ордена Андрея Первозванного, – громко провозгласил он. – Служите верно!

И с этими словами он самолично надел на обалдевшего Анненкова-Рябинина голубую ленту с косым крестом. Футляр со звездой он всунул есаулу в руки и еле дождался уставного ответа.

Свита и штаб фронта застыли почище, чем в немой сцене гоголевского «Ревизора». Оркестр без приказа вдруг заиграл гимн «Коль славен»[73]. Эверта чуть не хватил удар: у него этого ордена нет, да и, по чести сказать, не предвидится! Алексеев надулся, как мышь на крупу: какого-то есаулишку – орденом, положенным третьему классу[74]?! Да что же это творится?!

– Вот те, бабушка, и Юрьев день, – прошептал Татищев, который кавалером этого ордена был и поэтому завидовал меньше прочих. – Был есаул, да разом – в генерал-лейтенанты. Фортуна…

На фоне этого награждение Львова орденом «Святого Георгия» третьей степени прошло как-то буднично и не особенно заметно. Солдаты, все еще оравшие ура в честь командира и императора, восприняли появление на шее штабс-капитана креста белой эмали как нечто естественное и понятное. А Николай просто-таки разошелся: на всех прибывших пролился дождь наград. Все нижние чины – участники рейда – получали Георгиевский крест, все офицеры – орден «Святого Георгия» четвертой степени. Кроме того, государь объявил, что все получают следующее звание или чин, а Анненкова и Львова он своей монаршей волей произвел в генерал-лейтенанта и полковника соответственно, причем Львову досталось еще и старшинство по производству[75].

Дабы подсластить пилюлю, полученную штабом фронта и свитой, Николай II тут же наградил Эверта орденом «Владимира» первой степени с мечами, Смирнова – орденом «Святого Георгия» третьей степени, прибавив, однако, что надеется видеть побольше сбитых германских аэропланов. На всех штабных и свитских излился сверкающий водопад чинов и орденов, и, в конце концов, все решили, что есаул – пусть его! Пусть носит орден, который носят только генералы. Побольше бы таких Анненковых – чины бы быстрее шли!..


– …Ну, твое превосходительство, – Львов усмехнулся, – и как тебе наш царь-батюшка?

Оба сидели у лучшего минского портного Юсима[76] в ожидании «построения» новых парадных мундиров, в которых они должны были предстать сегодня вечером перед императором и самодержцем всероссийским на обеде в свою честь. Расчувствовавшийся Смирнов, которого государь, кроме награждения, произвел еще и в полные генералы, помог друзьям-товарищам с выбором мастера, а почувствовавший дружеское расположение к героям Татищев, ни за что ни про что получивший вожделенного «Георгия», оказался столь любезен, что послал свитского офицера предупредить портного, дабы шил как может скоро! И даже еще скорей!

И вот теперь оба сидели в ожидании, покуривая папиросы и попивая горячий чай, в который Анненков добавил немного рома.

На вопрос своего друга Анненков задумался, а потом выдал короткое, но исключительно емкое определение:

– Слабак!

Львов кивнул. В свою очередь Анненков спросил:

– А свора его как тебе?

– Свора – как свора. Чего еще от них ожидать? Эверт – в коленках слабоват, Алексеев – сволочь первостатейная, Татищев… – тут Львов на секунду задумался, – единственный из них, кто верен по-настоящему. Но ни ума, ни иных талантов Бог ему не дал…

– А с чего ты взял, что он – верный?

– А он остался с семьей Николая до самого конца. До дома Ипатьева. Хотя, в общем, понимал, что ничем хорошим эта эпопея не закончится…

Они замолчали, дымя папиросами.

– Я все тебя никак не спрошу, – лениво обронил Анненков. – Ты зенитчиком, что ли, служил? Лихо ты самолеты сшибаешь…

– Нет, – ответил Львов. – Просто эти этажерки только слепой не собьет…

– Надо как-нибудь тоже попробовать…

– Попробуй. Тебе понравится…

И в этот момент взмыленный портной вынес оба мундира. Товарищи примерили и остались очень довольны. Щедро расплатившись с Юсимом и его подмастерьями, они вышли на улицу.

– Пойдем, что ли, Саньку найдем? – спросил Львов.

– Пойдем, – согласился Анненков. – Ей приятно будет.

– Еще бы: целый генерал к ней пришел!

Анненков рассмеялся.


На обед в свою честь герои явились, притащив с собой почти весь персонал полевого госпиталя, пояснив, что, поскольку их отправили раньше, то все они несправедливо забыты. Щедрый Николай тут же наградил врачей орденами, а санитаров – медалями. Даже сестры милосердия удостоились георгиевских медалей, и, кроме того, император сообщил, что в честь беспримерно героического рейда по тылам противника будет отчеканена особая медаль. Он даже набросал примерный эскиз…

Присутствие девушек, и к тому же хорошеньких, приятно разбавило мужское общество на торжественном обеде. Ели много, но пить старались в меру. Расчувствовавшийся Николай после девятой рюмки водки как-то очень по-отечески обнял Анненкова за плечи и спросил:

– А скажи мне, Борис Владимирович, очень тяжело было?

– Нелегко, – признал Анненков. – Но, ваше императорское величество, есть два ментора, с которыми не поспоришь…

– Это какие же? – заинтересовался царь.

– Инстинкт самосохранения и долг перед Родиной. Жить очень хочется, а служить России необходимо. Вот с этими «руководителями» все и обошлось…

Николай помолчал, обдумывая услышанное. В глазах у него блеснули слезы…

– Если бы у меня была тысяча таких офицеров, как ты, – провозгласил он, – сейчас в нашем плену сидел бы не только Гинденбург, но и сам кайзер Вильгельм!

Анненков-Рябинин внимательно посмотрел на монарха. «Клиент дозрел, – понял он. – Самое время. Если сейчас дать еще выпить – забудет все, что наобещает, а сейчас…»

– Ваше императорское величество, государь. Вы можете получить и больше таких, как я, и причем даже лучших.

– Как? – удивился Николай. – Кто же этот волшебник, что даст мне тысячу или больше анненковых?

– Извольте создать особую часть, дивизию, – негромко, словно вколачивая каждое слово в мозг собеседника, сказал Анненков-Рябинин. – Только из георгиевских кавалеров. Вооружите их самым лучшим оружием, дайте особые права и бросьте нас… то есть их на штурм. Вы увидите: такая дивизия будет стоить трех, а то и пяти немецких!

Николай II на мгновения завис, потрясенный открывшейся перспективой: гвардия – это гвардия, а вот дивизия из понюхавших пороху георгиевских кавалеров – это, скажу я вам…

– Господа!

Все замерли. Смолкли голоса, музыка, только едва слышно тихое дыхание: император говорит!

– Мы приняли решение создать особую стрелковую дивизию георгиевских кавалеров! – произнес Николай на удивление четко и ясно. – Командовать этой дивизией мы поручаем генералу Анненкову, начальником штаба назначаем полковника Львова!

Подумал и добавил:

– Все участники рейда по вражеским тылам зачисляются в отдельную Георгиевскую патроната Императорской фамилии дивизию автоматически!


Газеты на следующий день вышли с кричащими заголовками, и вся Россия только и обсуждала, что блистательного Анненкова и его героев, из которых теперь государь создает нарочитую дивизию. Теперь немец-перец-колбаса на собственной шкуре узнает, каково оно – дразнить русского медведя!..


Как и предполагал Львов, основные скачки начались в день сдачи законно награбленного имущества. Предварительно оба провели беседы в подразделениях, объяснив, что нет необходимости тащить с собой всё барахло. Деть его всё равно некуда, а с учётом того, что неизвестно, когда и куда их переведут для формирования, это имущество просто придёт в негодность.

Кроме того, негласно всем участникам рейда были розданы больше ста тысяч рублей из захваченных немецких касс и различных финансовых учреждений, встреченных на пути, что положительно сказалось на желании бойцов сдать ненужное. Само собой, пулемёты, патроны для них, пистолеты и прочее носимое и не только имущество, включая автоматическую пушку Норденфельда и бронеавтомобиль «Кап…ан Гурд…», сдавать никто не собирался. Анненков, подойдя к бронемонстрику, похлопал его по стальному боку и произнес:

– «Гурд» значит – «друг», – чем поверг всех присутствовавших в состояние ступора, пока полковник Львов не посоветовал прочитать слово «гурд» задом наперед…

Прямо на железнодорожных путях начинали вырастать горы шинельного сукна, ремней, немецких винтовок, гранат и вообще всякого военного барахла. Притащили даже пушки, коммутатор и полевые радиостанции, чтобы общая масса выглядела внушительнее.

Всё это тщательно пересчитывалось, заносилось в специальные книги и увозилось на склад, после чего отрядная касса пополнилась неплохой суммой за сданные трофеи, которая тоже была роздана в отряде.

Сами Львов и Анненков, ничуть не смущаясь, затрофеили из германского штаба чуть больше ста тысяч рублей, видимо, предназначавшихся для закупки продуктов у жителей оккупированных территорий, и больше двухсот тысяч марок, которые ещё нужно было превратить в рубли.

Приказом государя-императора сводную бригаду переформировывали в дивизию и направляли под Петербург для пополнения. На момент выхода из окружения в бригаде числилось две с половиной тысячи бойцов и командиров, и требовалось ещё никак не меньше двенадцати тысяч, чтобы довести состав до дивизионного.

Но все эти проблемы мало волновали новоиспечённых кавалеров высших российских орденов.


В полевом генеральном штабе Германии царил натуральный хаос. Фалькенхайн[77] даже не мог вообразить, куда подевалось командование Восточным фронтом и весь штаб десятой армии. И как это объяснять кайзеру? И кто теперь станет руководить наступлением против русских?

Вернуть фон Притвица[78]? Ну, нет! Он уже показал, на что способен, когда в прошлом году русские чуть не заняли Восточную Пруссию. Фон Притвиц слишком нерешителен, а здесь и сейчас нужна твердая рука.

Назначить командующим Макензена[79]? Да, это можно, но только как запасной вариант. Макензен сейчас командует силами армий сразу трех государств: Рейха, Двуединой монархии и Болгарского царства. Он нужен на Сербском фронте…

Принц Рупрехт[80]? Это идеальная кандидатура! Его можно посылать хоть сейчас… хотя именно сейчас его посылать и нельзя. Его шестая армия сдерживает в Шампани две армии противника – английскую и французскую, и только его железная рука может противостоять натиску тридцати дивизий тринадцатью. Нет, принца нельзя отрывать от боев…

Фон Белов? Он командует своей восьмой армией и просто не потянет фронт. Его кузен Отто[81]? Армия «Неман» – вот его предел как командира! Фон Гальвиц? Слишком упрям и слишком придерживается старой школы, пренебрегая полевыми укреплениями. Но кто же, кто?!

Эрих фон Фалькенхайм обхватил голову руками и с ужасом понял, что заменить исчезнувших Гинденбурга, Людендорфа и Эйхгорна просто некем. На западе идут упорные бои, необходимо решать вопрос с Сербией, иначе эта заноза в подбрюшье Австрии и дальше не даст подданным Франца Иосифа нормально воевать. И назначить на должность командующего фронтом некого. Совсем некого.

– Фалькенхайн? – в трубке телефона раздался голос кайзера. – Почему я узнаю о проблемах на востоке самым последним, Фалькенхайн?

Далее последовал краткий, но весьма энергичный экскурс в физиологию генерала и всего генерального штаба, от которого Фалькенхайн покрылся испариной. Он уже понимал, что сейчас свершится непоправимое, но противостоять этому ему не под силу. Человек не может справиться с землетрясением или тайфуном. А Вильгельм II характером очень напоминал и тайфун, и землетрясение, и все прочие стихийные бедствия разом.

– Мною как главнокомандующим принято решение! – рубил кайзер. – Командовать Восточным фронтом направляется кронпринц Вильгельм!

«Боже, сделай так, чтобы это оказалось сном, – тоскливо подумал Фалькенхайн. – В задницу Сербию, в задницу англичан и французов в Шампани, пусть назначат принца Рупрехта, пусть Макензен бросает все и мчится спасать положение в России… и пусть я проснусь!»

Худшего выбора кайзер сделать не мог, разве что поручил бы командовать фронтом своей супруге.

Кронпринц Вильгельм в свои тридцать три года был человеком недалеким, не слишком грамотным, и уж конечно – не полководцем! Хотя и носил звание генерала кавалерии. На Западном фронте кронпринц, командуя пятой армией, снес весь план Шлиффена в задницу, поддавшись собственным амбициям и предприняв наступление, которого вовсе и не требовалось. Сейчас молодой генерал командовал группой армий «Кронпринц», но Фалькенхайн прекрасно знал, что на самом деле там всем заправляет начальник штаба – талантливый и грамотный фон дер Шуленбург[82].

Вспомнив о Шуленбурге, начальник полевого генерального штаба несколько воспрянул духом: Шуленбург может что-то сделать. Правда, на Западе остается дыра, но уж ее-то вполне возможно заткнуть кем-нибудь. Повысить по цепочке и…

– Начальником штаба фронта назначается генерал фон Хееринг[83]! – громогласно сообщил кайзер в телефонную трубку, и Фалькенхайну показалось, что у него остановилось сердце. Эта пара – кронпринц и Хееринг – стоили друг друга.

«Старый дурак и молодой дурак! – беззвучно шевелил губами генерал. – Боже! Разбуди меня!»

– Командовать же десятой армией мы поручаем генералу фон Шуберту[84]! – закончил кайзер и бодро добавил: – Приказы о назначениях уже подписаны и высланы в войска! Вы слышите меня, Фалькенхайн? Вы хорошо меня слышите?

Впервые за все его военную карьеру у генерала Фалькенхайна появилось острое желание застрелиться. Можно стерпеть никчемного командующего фронтом. Во всяком случае, кронпринц – не клинический идиот! Можно пережить и назначение Хееринга, в конце концов, он грамотный и знающий генерал, хотя и не блещет талантами ни стратега, ни тактика. Но пережить назначение на должность командарма десять – главной ударной силы на востоке! – Шуберта, который за всю войну не одержал на полях сражений не то, что победы, а хотя бы ничьей, зато покрыл себя славой неутомимого бойца на поле тайной закулисной войны и усердно интриговал как против своего начальства, так и против своих же собственных подчиненных – это уже перебор!

– Ваше величество… – пискнул Фалькенхайн. – В-ваше в-величество…

– И не благодарите нас, Фалькенхайн. Если вы не делаете свою работу – кто-то должен сделать ее за вас! К вечернему совещанию жду новых исправленных планов наступления на востоке. До вечера!

– До вечера, мой кайзер… – выдохнул Фалькенхайн, но кайзер уже дал отбой…


Прибытие нового командующего фронтом вместе с другими кандидатами на занятие вакантных должностей в штабах фронта и десятой армии резко осложнило обстановку на Восточном фронте. Кронпринц, считая, что русские армии ослаблены предыдущими операциями, измотаны обороной и отходом, решил добить противника одним мощным ударом. Фон Хееринг горячо поддержал своего шефа, и они вместе быстро набросали план грандиозного наступления, имевшего своей целью взятие Минска, Смоленска и выход чуть ли не к самой Москве.

План был хорош. Можно даже сказать – великолепен. После дальнейшей проработки, разработки и уточнения он включал в себя точную временную таблицу – кто, когда и где должен оказаться с тем, чтобы активно помогать своим соседям. Рассчитан и утвержден расход снарядов, патронов, перевязочного материала, кофе, хлеба, картофеля, фуража, сала и мяса, заказано точно вычисленное количество вагонов и локомотивов, в том числе – и для пленных; выделены строительные материалы для создания полевых укреплений в местах возможных контратак противника.

Одним словом – прекрасный план стратегического наступления фронта. К сожалению, как и любой другой план, он не был лишен некоторых недостатков. Мелочи, если подумать. План кронпринца и фон Хееринга основывался на скудных и недостаточных разведданных, требовал такого количества боеприпасов, которого на Восточном фронте не имелось, не учитывал эшелонированной обороны противника и вообще не рассматривал возможного противодействия русских войск, которым отводилась роль каких-то жертвенных баранов.

Но приказ есть приказ, и 31 октября германские армии перешли в наступление, которое уже на следующий день обернулось катастрофой. Оказалось, русские сами готовились перейти в наступление.

Кронпринц Вильгельм рвал и метал, орал на подчиненных, фон Хееринг отдавал приказы, один чуднее другого, а фон Шуберт умудрился потерять за три дня почти двенадцать тысяч убитыми, ранеными и пленными, к тому же над ополовиненным тридцать девятым резервным корпусом нависла реальная угроза окружения.

На фронте началась полная неразбериха. Восьмая армия попыталась помочь десятой, но русские наступали и на ее фронте. Девятая армия, вынужденная приказами штаба передать один из корпусов попавшему в переплет фон Шуберту, попятилась под ударами русских, оголила фланг четвертой австрийской армии, и тем стало совсем худо.

Пользуясь бестолковым управлением германской армии, русские войска прорвали фронт в трёх местах и устремились вперёд. Австрия была обречена, так как подкрепления из Рейха просто физически не успевали, а прибалтийский фронт был вот-вот готов обвалиться. Словно вымещая обиду за все поражения русского оружия, солдаты рвались вперёд, сметая полки и дивизии, и над Германией уже вполне явственно замаячила перспектива поражения в войне.

Накануне нового, 1916, года русские вступали в освобожденную Варшаву. Но на этом русская армия остановилась.

Стремительно заканчивались боеприпасы, не хватало обмундирования, винтовок, пулеметов, самолетов, грузовиков, один словом – всего! Только подлость и глупость имелись, как обычно, в избытке. Генерал Алексеев, мечтая о воинской славе, сумел-таки подсидеть осторожного, но, в общем, толкового Эверта и дорвался до командования Западным фронтом. И тут же запорол прекрасно спланированное и согласованное наступление Северного и Западного фронтов. Русский натиск застопорился, и казалось, что русские выдохлись.


предыдущая глава | Отморозки: Другим путем | НА АВСТРО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ