home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



К кончине С. И. Уточкина

ОДЕССА (от нашего корреспондента). Известие о кончине в Петрограде одесского кумира-спортсмена Уточкина произвело сенсацию. Покойный проявил необычайные способности во всех областях спорта. Ловкий конькобежец, прекрасный автомобилист, пловец, мотоциклист, воздухоплаватель, он десятки раз подвергался опасности. Уточкин много читал и прекрасно владел пером. На почве авиации он сблизился с Куприным, описавшим совместные полеты с Уточкиным.

Во время погрома, рискуя жизнью, спасал евреев. На почве неудачной любви пристрастился к кокаину, гашишу, дважды душевно заболевал, нуждался, но категорически отказывался от поддержки влиятельных и богатых друзей.

«Русские Ведомости», 3 января 1916 г.

Екатеринодарский виноторговец Евангулов выписал из Одессы более 1000 бутылок зубровки, но так как Екатеринодар закрыт для ввоза спиртных напитков, то догадливый купец просил отправить зубровку на соседнюю станцию Пашковку, откуда думал перевезти живительную влагу в Екатеринодар на подводах. Но ящики были конфискованы и вся зубровка выпущена в реку.

«Раннее Утро», 3 января 1916 г.

Субботний день третьего января выдался на удивление солнечным и тёплым, что для Петербурга было в общем нечастым явлением. Горожане толпами гуляли по городу, и все общественные места были заполнены принарядившейся публикой, отражающей все слои общества. Вот с работницей в душегрейке и цветастом платке прошёл молодой парень в новеньком нагольном полушубке, штанах, заправленных в начищенные сапоги, и высоком картузе. Вот из фотографической студии вышла семья – дородный господин в светлом тяжелом пальто с бобровым воротником и такой же шапке и женщина в роскошной котиковой шубке и маленькой зимней шапочке, пряча руки в муфту белого меха. С ними шли дети: двое мальчиков в псевдорусской одежде – суконных зимних кафтанчиках и войлочных бурках, и девочка-подросток в шубке как у матери, из-под которой выглядывал край бело-голубого бархатного платья.

Сквозь толпу скользили громкоголосые разносчики мелкого галантерейного товара, папирос, конфет, зазывалы театров и концертных залов, гремели конские подковы и шипели полозья саней, а недалеко, в Екатерининском сквере, несмотря на морозец, играл военный оркестр, услаждая прогуливающуюся публику звуками вальса…

– …А вот тут, Сашенька, располагалось знаменитое кафе и ресторан «Север», где в советские годы подавали замечательные пирожные и торты, – Анненков посмотрел на вывеску, где значилось: «Андреев, булочно-кондитерская», и в удивлении приподнял брови. – Однако и сейчас он здесь. Не желаете пирожных?

– Пирожные, позавчера – пряники, конфетами каждый день засыпаете… – надула губы девушка. – Так я быстро растолстею и стану жирная и страшная.

– Львов тебя к пролетарской пище приучает? – усмехнулся Борис Владимирович. – Ну, в принципе, правильно, а то скоро всей страной перейдем на пайковую воблу с пшеном, черный хлеб, репчатый лук и чай с сахарином… И хрен тогда кто растолстеет!

– Глеб еще сказал, что чай будет морковный, – сказала Александра без улыбки. – Но успокоил, что нам это не грозит…

– И опять он прав: уж мы-то позаботимся о том, чтобы у нас все было…

– И вам ничего за это не было, – рассмеялась Сашенька, и Анненков поддержал ее веселым хохотом.

– Ну, раз не хочешь пирожных – пойдем, перекусим, – отсмеявшись, сказал генерал. – Вон там – ресторан «Палкинъ». Очень достойное заведение: их черепаховый суп специально из Франции приезжают попробовать… И публика там приличная: Блок заходит, Чехов бывал…

– Пошли, – легко согласилась девушка. – Черепаховый суп я, правда, не люблю, но на Блока посмотреть – это я хочу! И на Чехова – тоже!

– На Чехова – не получится, – хмыкнул Анненков. И в ответ на удивленный взгляд Александры пояснил: – Помер он. В девятьсот четвертом помер. Но богемы всяческой там предостаточно, может, кто интересный и встретится…

Парочка неспешно пересекла Невский проспект и вскоре уже входила в фойе ресторана. А еще через несколько минут, оставив роскошную шубку и генеральскую шинель на алой подкладке в гардеробной, Анненков и Хаке вошли в залу, мгновенно приковав к себе взгляды всех, кто в этот час был гостем «Палкина». И если взгляды женщин останавливались на статном казачьем генерале в парадной форме чёрного цвета с выделяющимся на тёмном фоне мундира орденом Андрея Первозванного и с массивной кобурой на поясе, то мужские взгляды неизменно приковывала его спутница – стройная девушка в легком, воздушном, совершенно не зимнем платье, с украшенной творением Фаберже высокой прической и – что было удивительнее всего! – с георгиевской медалью на высокой груди.

Услужливая память подсказала им, что это – не кто иной, как герой «Ковенского прорыва», обласканный самим государем императором генерал-лейтенант Анненков, а его спутница – должно быть, одна из сестёр милосердия, побывавшая в том знаменитом деле.

Подбежавший метрдотель – простого официанта к такому гостю не подпустят! – рассыпался в любезностях, высыпая на дорогих гостей целый водопад улыбок, поклонов и «ерсов»[92]. Он порекомендовал на закуску тертых рябчиков и салат из маслин, икры и печеных яиц, затем предложил попробовать тунца с дыней, устричную похлебку, седло барашка с рисом по-македонски и русский зимний маседуан[93].

Анненков величественно кивнул, пожелав также го-сотерн[94] для дамы и коньяку для себя.

– Как вы, однако, быстро адаптировались в этом мире, – Александра посмотрела на генерала с нескрываемым удивлением. – А меня все эти «извольте-с, попрошу-с» смущают до невозможности… – Она тихо засмеялась приятным серебряным смехом. – Всё время ощущение, что нахожусь на сцене и скоро опустят занавес, а мы разойдёмся по домам.

– К сожалению, нет, – Борис вздохнул. – На сцене предстоит кровавый спектакль, и сцена эта – у нас дома. Впереди семнадцатый год, революция и все сопутствующие мероприятия. Ещё не передумала насчёт отъезда?

– Нет, наверное… Точно – нет! – Саша очень серьезно посмотрела собеседнику в глаза. – Глеб мне очень много объяснил, а ты – ты больше просто показываешь… – Она вдруг заговорила горячо и несколько бессвязно: —Теперь, когда я точно знаю, что смерти нет, уехать… А вас – единственных людей, которые мне здесь… вы ближе, чем братья, чем родители, чем муж… мужья… И вы в какую-нибудь дыру в Австралии меня не засунете… Вас тут будут убивать, а я – живот на пляже загорать?.. Я… – Она поплотнее, на грани приличия, прижалась к боку Анненкова и с силой руками повернула его лицо к себе. – Я, конечно, не образец добродетели, но сволочью никогда не была! Я жить не смогу, если буду все время думать, что кто-то из вас в это время лежит с пулей в животе или с осколком в голове… И я – с вами, хоть вы тут сталинизм устанавливайте, хоть Северную Корею делайте! Вот!

То, что Александра не была «образцом добродетели», друзья уже выяснили. На другой день после эпохального рассуждения о нравственности медичек, Александра собрала обоих и в ультимативной форме потребовала «перестать меряться письками».

«Как вы не понимаете, что дороги мне оба. И устраивать всякие страсти из-за местных предрассудков я не собираюсь».

Так и повелось, что они встречались с Александрой по очереди.

Сегодня полковник Львов сидел над очередным докладом для Ставки Главковерха, и Анненков с Сашей уехали без него.

– Кстати о театре, – Борис с улыбкой посмотрел на Сашу. – Можем взять билеты на какой-нибудь спектакль. Например, Шаляпина послушать…

– А я бы с удовольствием послушала джаз, – она вздохнула. – Только вот где его в этом Петербурге взять?

– Да, вероятно, пока негде, – Борис кивнул. – Но вот лет через десять – пятнадцать запросто. Тогда, может, после ресторана прокатимся на санях по Неве? Можем аж до самого Шлиссельбурга прокатить…

– Боря, не нужно меня развлекать, – Александра улыбнулась. – Я действительно взрослая девочка, несмотря ни на что. Мне просто хорошо вот так гулять под руку, сидеть в ресторане, заходить в магазин и чувствовать себя безопасно, словно в бункере. Мне этого сильно не хватает. Всё вокруг чужое, несмотря, что вроде как своё, родное, но сто лет – всё-таки срок.

В этот момент официанты принесли заказ. Сашенька с сомнением посмотрела на вилочки, лопаточки, тарелки, в которых лежало что-то совершенно незнакомое, и шепнула Анненкову:

– Слушай, я про такие блюда не то, что не слышала, а даже и не подозревала, что они могут существовать. Как это есть-то?

– Ртом, – так же тихо отозвался генерал и рискнул ткнуть ложечку в какое-то странное месиво. – Слушай, а вкусно, – похвалил он, прожевав, и скомандовал: – Навались!

Глаза Бориса, с теплотой смотревшие на Александру, вдруг вильнули куда-то в сторону и заледенели. Левая рука его, внезапно ставшая жёсткой и такой же подвижной, словно манипулятор промышленного робота, сдвинула Сашу чуть в сторону, а правая скинула клапан с кобуры.

– Господин генерал, ваше превосходительство! – мужчина в темном костюме и щегольском белом галстуке подходил к их столу, радостно улыбаясь и размахивая руками. Он повернулся в зал и закричал: – Господа, здесь находится сам генерал Анненков, победитель тевтонских захватчиков! Шампанского герою!

Оркестр, который до этого тихонько наигрывал что-то лирическое, врезал «Гром победы раздавайся…»[95], и в зал вплыла целая процессия, несущая на огромном серебряном подносе бутылку таких чудовищных размеров, что Анненков свободно мог бы в ней утопиться. Ото всех столов поднимались мужчины и женщины, приветственно вознося бокалы. Не любивший французской кислятины, Борис Владимирович выматерился про себя, но с улыбкой принял бокал.

После того как вино было выпито, господин в строгом костюме слегка поклонился:

– Разрешите отрекомендоваться: Дорошевич Влас[96], – на стол легла визитная карточка на муаровой бумаге. – Газета «Русское слово». Не соблаговолите ли ответить буквально на пару вопросов?

– Знаете, Дорошевич, – раздался мягкий, вежливый голос. – Вы как-то обижались на слово «репортеришка», но сами сейчас ведете себя именно так, что подпадаете под это неприятное, но верное определение.

Анненков огляделся, чувствуя себя попавшим в капкан зверем. К нему подходил благообразный господин, чем-то похожий на Чехова, а следом за ним толпились еще какие-то странные личности. На вид опасности от них не намечалось, но было в них что-то хищное, шакалье.

Благообразный тем временем подошел, поклонился и представился:

– Меньшиков Михаил Осипович[97], газета «Новое Время». Если вы, ваше превосходительство, соберетесь отвечать господину Дорошевичу, то, возможно, сочтете возможным уделить и мне немного вашего времени?

– Я позволю себе так же, как и эти господа, рекомендовать себя сам, – к столику уже протискивался еще один «представитель второй древнейшей профессии». – Измайлов, «Петербургский листок». Скажите, ваше превосходительство, что вы чувствовали, когда брали в плен германских генералов?

– Господа! Господа! Господа!

На твердый женский голос обернулись все, кроме Анненкова. Александра, вышедшая из-за стола, с улыбкой посмотрела на журналистов:

– Предлагаю вам не устраивать здесь стихийного митинга или карнавала в Рио-де-Жанейро, а спокойно и обстоятельно поговорить в удобном для всех месте. Не стоит заставлять нашего генерала повторять одно и то же много раз подряд. Соберитесь вместе, заранее подготовьте ваши вопросы, а мы со своей стороны постараемся, чтобы на встречу прибыли также полковник Львов, руководивший в рейде штабом сводной бригады, и кто-нибудь из нижних чинов и унтер-офицеров, чтобы у вас сложилась наиболее полная объективная картина интересующих вас событий. Надеюсь, что такой вариант вас устроит больше, чем заданные впопыхах два-три вопроса, не так ли?

Газетчики, ошарашенные появлением нового – и прекрасного! – действующего лица, синхронно закивали головами. Дорошевич рискнул осведомиться об имени красавицы и высказал надежду, что госпожа Хаке также будет присутствовать на встрече с журналистами. Затем встал вопрос: когда и где произойдет такая встреча?

– А вот хоть бы и в Дворянском собрании, – предложил Меньшиков. – Зал арендуем вскладчину, а время… Завтра вас устроит, ваше превосходительство?

– Вероятно, да… – кивнул в замешательстве Анненков.

Работники прессы выразили свой восторг, еще раз подняли бокалы в честь героя и русского оружия и разошлись, толкуя между собой о невиданном ранее мероприятии.

Борис заглянул в глаза Александре:

– Саша, ты чего творишь? На хрена мне это всё?

– Ещё благодарить будешь, глупый! – девушка озорно улыбнулась. – Ты же понимаешь, какую силу имеют средства массовой информации? Вот мы и сделаем тебя не только героем, но и всеобщим любимцем. А воспользуемся для этого всеми грязными технологиями, которыми так славен двадцать первый век. Тебе же самому решать любые проблемы потом будет проще.


– …К командиру! – услышал Львов нетерпеливый голос, и в кабинет бомбой влетел поручик Зорич. – Господин полковник, на КПП явились какие-то господа и просят о встрече с вами. Утверждают, что вы им назначили.

– Я? – удивился Львов. – Что-то я такого не помню… А кто такие, как выглядят, что говорят?

– Глеб Константинович, один представился Евсеевым, второй – какой-то Михайлов из Всероссийского земского союза.

– Евсеева я знаю. Ну, велите пропустить, Иван Николаевич. Посмотрим, кого это к нам господин Евсеев притащил?

Зорич, исполнявший сейчас обязанности дежурного офицера в штабе дивизии, ушел, а Львов-Маркин глубоко задумался. «Михайлов, Михайлов… Что-то, где-то, когда-то я такое слышал… Феликс? Нет. У того псевдонимы все больше польские были: Яцек, Юзеф, Доманский… Киров? Тоже нет. Он только Киров да Миронов… Молотов? Нет… Калинин? Нет… Фрунзе? Фрунзе?!!»

В дверь осторожно поскреблись, и на пороге кабинета возник Евсеев, а следом за ним – человек в земгусарском френче и шерстяной фуражке без кокарды.

– Прошу вас, проходите, – Львов встал и сделал приглашающий жест. – Дмитрий Гаврилович и вы… – тут он внимательно пригляделся ко второму гостю, понял, что не ошибся, и уверенно закончил: – И вы, Михаил Васильевич. Честно говоря, не ожидал вас увидеть у себя в гостях.

Фрунзе удивленно шарахнулся назад, но Львов остановил его:

– Не подумайте плохого, Михаил Васильевич. Во время нашего рейда довелось нам как-то наткнуться на разгромленное жандармское отделение. Мои охотники собрали и принесли мне уцелевшие документы. Так вот, представьте себе, что одним из них оказалась ориентировка на вас. Там-то я и увидел ваши фотографии и прочитал известные жандармам псевдонимы: Михайлов, Трифоныч, Арсений. Я вполне удовлетворил ваше любопытство?

Фрунзе покачал головой:

– Любопытство – вполне, вот подозрения не вполне рассеяли…

– Ну, это как раз понятно: вы видите меня впервые, Дмитрий Гаврилович – второй раз в жизни, но надеюсь, что мы видимся не в последний раз? И у вас будет возможность узнать и меня и моих товарищей получше.

Он проводил гостей за стол, приказал подать чаю и уселся на свое место:

– Так что же привело вас ко мне? Простое любопытство, желание побеседовать, или есть какое-то дело?

После небольшой паузы ответил Евсеев:

– В прошлый раз мы с вами коснулись очень интересных вопросов, господин полковник. Ваши взгляды кажутся нам и нашим товарищам в общем правильными, но для полковника, обласканного царем, несколько неожиданными…

– А что же вас удивляет? – приподнял брови Львов. – Обласкан царем, говорите? О да! Обласкан. Говорю безо всякой иронии… – Он закурил. – Вот только вот какая штука получается: за эту ласку я заплатил кровью, а десятки моих подчиненных – жизнями. И в их смертях, и в моих ранах виновен все тот же обласкавший меня царь, который поставил над нами хреновых генералов, не дал нам достаточно современного оружия, не обеспечил нужной подготовки… И что же получается? Что и я, и мой командир, Анненков Борис Владимирович, награды за свои подвиги получили, а почему за них же никого не наказали? – Глеб помолчал, давая гостям время осмыслить услышанное, выпустил клуб ароматного табачного дыма, а потом спросил: – И вас удивляет, что после этого я не махровый монархист? А с какого, простите, кипариса, мне им быть?

– Как вы сказали? «С какого кипариса»? – засмеялся Фрунзе. – Хорошее выражение, никогда его не слышал…

– Дарю, – великодушно улыбнулся полковник.

– У нас к вам вот какое дело, Глеб Константинович, – посерьезнел Фрунзе. – Мы понимаем: война может затянуться очень надолго. И нам необходимо усилить свое влияние в армии. Необходимо вести агитацию в войсках, в первую очередь – во фронтовых частях. Можно ли рассчитывать на вашу помощь? – и прибавил: – Я правильно понял, что генерал Анненков придерживается ваших же взглядов?

– Во всяком случае, очень близких, – кивнул Львов. – Что касается помощи, то хотелось бы понять: что вы хотите конкретно? Если вы рассчитываете на то, что мы займемся агитацией сами, то я вынужден отказаться: мы можем принести куда больше пользы РСДРП (б), оставаясь на наших должностях. Если же вы хотите, чтобы мы прикрыли присланных агитаторов – что ж, я готов. И Борис Владимирович готов. Но есть одно условие: мы должны заранее знать, что конкретно собирается сказать тот или иной агитатор. Некоторые постулаты Маркса или утверждения Ленина вчерашние крестьяне просто не поймут, а я мог бы подсказать, как правильно донести до солдат ту или иную мысль.

– Это разумно, – согласился Фрунзе. – А о какой пользе вы говорили?

– Ну, например, о помощи в организации и проведении вооруженного восстания. Насколько я помню, Владимир Ильич еще в шестом году говорил о возможности и необходимости вооруженного восстания, но он теоретизировал…

– Слушайте, а откуда вы столько знаете? Как вам попали работы Маркса, я еще понять могу, но вы говорили о работах Ленина… Они-то у вас как оказались?

– Удивлю вас, но с работами Ленина я познакомился, еще будучи юнкером. У нас преподавал один очень хороший офицер – участник обороны Порт-Артура, так вот он искренне полагал Ленина – самым выдающимся возможным лидером России за последние двести лет, который затмит даже Петра Великого, – полковник отхлебнул чай и принялся за вяземский пряник. – Вы пейте чай, пряники берите… Если уж я вас жандармам сдавать не собираюсь, то травить вряд ли буду, а?..

Фрунзе чуть улыбнулся, а Евсеев засмеялся.

– Так вот, – продолжил Львов, когда гости воздали должное чаю. – Ленинские работы мне интересны, а то, что интересно – найдешь обязательно. Несколько экземпляров «Искры» я, например, прочел в Сербии…

– Да, вы же воевали на Балканах, – кивнул Фрунзе. – И как?

– Что «как»? – полковник улыбнулся, но улыбка вышла кривая. – Как воевал или какое впечатление от этой войны? Если первое, то хорошо, если второе – очень неприятное.

– Почему?

– Видите ли… Я воевал в отрядах македонских партизан, и мои бойцы мечтали о независимости своего народа. Кстати, многие из них придерживались крайне левых, я бы даже сказал – радикально левых взглядов…

Львов прервался и надолго замолчал. Но когда гости уже решили, что продолжения не будет, заговорил снова:

– Знаете, что САМОЕ СТРАШНОЕ на войне? Нет? Так вот: самое страшное, это когда вчерашние союзники и друзья оказываются сегодняшними врагами. Сербы арестовали меня и держали под стражей дома, а в это время моих парней… Я потом встретил одного из них. Случайно. Он плюнул в мою сторону, решив, что я их предал… – Полковник закурил и в несколько затяжек прикончил папиросу. – Я объяснил ему, что произошло. Он поверил. И рассказал мне, что случилось с ними… – Новая папироса кончилась еще быстрее. – Сербы окружили мой отряд, потребовали сдать оружие. Они не подчинились… Их расстреляли. В упор из пушек… Веко – его звали Веко – уцелел потому, что его оглушило первым же снарядом. Сербы сочли его мертвым… Собственно, именно тогда я и понял окончательно, что дорога моя – к революционерам, – закончил Львов.

Фрунзе снова пристально посмотрел на полковника:

– Странный вывод из военных действий, пусть и жестоких…

– Ничуть. Сербским солдатам и младшим офицерам – до фонаря, будет Македония независимой или нет. Да и македонцев они ценили как хороших бойцов и верных товарищей по оружию. А вот сербская верхушка и король Александр хотели новых земель, новых подданных…

Все трое долго молчали. Наконец Фрунзе все же продолжил свою мысль:

– С агитаторами мы вас поняли, а вот с восстанием… Оружием поможете?

– Артиллерию, броневики и аэропланы дать не сможем: их немного, да и самим нужны. С пулеметами сложно, но на две-три штуки можете рассчитывать смело. Винтовки и пистолеты – легко, но в разумных пределах.

– «Разумные пределы» – это сколько?

– Тысяча винтовок и пара сотен короткоствола. Если будем соблюдать меры предосторожности, то и обучить человек полста сможем. Стрельба, действия в городе, в лесу, в ближнем бою… Мы подготовим инструкторов, а уж потом они обучат свои рабочие дружины или отряды Красной гвардии, или что там у них будет…

Слушая все это, Фрунзе откинулся на спинку стула. На такое большевистская организация Петрограда не могла даже надеяться. Да что «надеяться»: такого не виделось даже в самых смелых мечтах! Ах, Евсеев! Молодец! Такого человека сразу углядел! Молодец! Нужно срочно сообщить Старику[98]: в Петрограде появилась возможность заиметь настоящую боевую силу.

– Хорошо, – медленно произнес он. – Ваши предложения интересны, не скрою. Что от нас хотите вы?

– Листовки для солдат, газеты, брошюры. И мы с атаманом хотим попросить рассмотреть вопрос о нашем вступлении в партию…


Здание Дворянского Собрания на Итальянской к указанному сроку было набито битком. Пришли журналисты десятков городских газет и даже их коллеги из иногородних изданий. Александра, которая чувствовала себя в этой толпе словно рыба в воде, с удовлетворением окинула взглядом зал, украшенный полотнищами георгиевских цветов, разодетую публику и улыбнулась. Всё пока шло по плану. Львов, Анненков и десяток тщательно отобранных солдат и унтер-офицеров ждали в отведённой им комнате, а распорядитель мероприятия, громогласный Аполлинарий Феоктистович, метался вдоль рядов, усаживая наиболее именитых гостей. Всем раздавались программки, где был описан порядок задавания вопросов и прочий регламент.

Стулья для гостей поставили полукругом, а для георгиевских кавалеров установили полукресла на возвышении – там, где обычно сидел оркестр. Кроме того, были ещё ложи для особо важных гостей и императорская ложа, которая, судя по всему, в этот раз будет пустовать.

Ровно в два часа пополудни распорядитель, тщательно проинструктированный Александрой, поднялся на подиум и, прозвенев в серебряный колокольчик, начал пресс-конференцию.

– Господа, приветствую вас всех на этом удивительном собрании, где журналисты петербургских и иных изданий смогут лично задать вопросы героям Ковенского прорыва. Встречаем его превосходительство генерала-лейтенанта Анненкова, его превосходительство генерала-майора Крастыня, его высокоблагородие полковника Львова, его благородие хорунжего Бельского, фельдфебеля Чапаева, приказных Чембурова, Самойлова и ефрейтора Гагарина.

Под аплодисменты зала, через боковую дверь вошли все поименованные и сели согласно воинским чинам. Анненков впереди, справа и слева Крастынь и Львов, и остальные по сторонам.

– Напоминаю, господа, что перед тем как задавать вопрос, желательно представить своё издание. Первым начнёт Фадей Егорыч Бельский из «Русского Слова».

Со своего места встал высокий худощавый мужчина в пенсне и бородке клинышком, весьма похожий на Чехова.

– Господин генерал, и в нашей, и в зарубежной прессе масса весьма различных описаний вашего героического прорыва. Хотелось бы послушать о нём из первых уст.

– Да, в общем, ничего особенного, – Анненков, глядя с возвышения на забитый публикой зал, едва заметно усмехнулся. – Воспользовались неразберихой и плохим состоянием вражеских тылов и совершили рейд сначала до Ковно, а оттуда уже с комфортом на поездах до Минска. В пути уничтожили до четырёх полков германской пехоты и кавалерии и захватили некоторое количество трофеев, кои и были сданы по прибытию.

– Меньшиков, газета «Новое Время». Германская пресса обвиняет вас в нарушении правил войны. Пишут, что вы расстреливали пленных и даже пытали.

– Как говаривал Марк Твен: «Слухи о моей смерти были несколько преувеличены». Прежде чем подробно и полно ответить на ваш вопрос, напомню о приказе командира пятьдесят восьмой Баварской бригады генерала Стенгера: «С сегодняшнего дня пленных больше не брать. Всех пленных, даже в значительном количестве, немедленно расстреливать. Так же поступать с ранеными, всё равно, имеют ли они при себе оружие или нет». Пленные австрийцы и немцы сообщают, что только во время боевых действий у Равы Русской были расстреляны более пяти тысяч наших пленных. Так что не немцам рассказывать нам о правилах войны после подобных случаев и варварских газовых атак на наших фронтах.

– И все же, господин генерал? – поинтересовались одновременно Дорошевич и какой-то неопрятного вида субъект в дорогом костюме английского покроя.

– Я напомню вам и всем здесь присутствующим, что инциденты, в которых нас упрекают, происходили на территории Российской империи. Можете поверить мне на слово: на нашем пути мы не раз встречали следы пыток у освобожденных нами пленных. Так что если даже и происходили какие-то эксцессы, то мы всего лишь платили им той же монетой. Гибель же некоторого количества взятых нами в плен германцев вызвана только тем, что не было возможности отправить их в лагеря военнопленных и что они не дали нам обещания больше не участвовать в войне против России ни при каких условиях. Даю слово офицера: мы отпустили всех, кто давал нам такое обещание, на свободу.

Собравшиеся одобрительно зашумели, а Анненков встал, расправил плечи и громко и отчетливо произнес:

– Мы не звали находников в наш дом, и какой бы грязью они нас не поливали, мы обязательно вышвырнем их вон, да так, чтобы другим неповадно было!

Зал вспыхнул аплодисментами, а Львов незаметно усмехнулся и подумал: «Во дает спецназ! Ни слова не солгал, но выходит так, что немцы – в дерьме, а он – весь в белом…»

– Газета «Петербургский листок». Вопрос его превосходительству генералу Крастыню. Известно, что вы после освобождения из плена приняли роту.

Не было ли умаления вашей чести быть под командованием есаула?

Крастынь усмехнулся.

– Сначала такая мысль была. Но, господа, боевого опыта у меня было немного, и те способы войны, которые практиковали Борис Владимирович и Глеб Константинович, в корне отличаются от всего, что я знал. И сейчас, по прошествии времени, могу сказать, что для меня было честью служить под командованием Бориса Владимировича Анненкова. За один рейд я узнал достаточно, чтобы написать целый курс для Академии Генерального Штаба. О многом по причине военной тайны рассказать не могу, но скажу, что полк германских гусар был уничтожен в течение пять минут и без малейших потерь с нашей стороны.

– «Берлинер Тагеблатт»[99] пишет, что вы применили какое-то исключительно варварское оружие, от которого германские солдаты горели заживо, – произнёс господин в визитке и с блокнотом в руках.

– Более варварское, чем ядовитые газы? – спросил с места Анненков, удивлённо приподняв брови. – Право же, господа, не мы первые начали эту гонку. А теперь всё. Этого джинна просто так в бутылку не загнать.

– Газета «Русское знамя». Вы считаете, что войну нужно заканчивать?

– Любую войну начинают не для того, чтобы она длилась столетия. И эту войну тоже нужно заканчивать. Тем более что совершенно очевидно, что это не наша война. Неясность задач этой войны, её целей расшатывает устои общества, ухудшает и без того тяжелейшее положение нашего народа, ведет к массовым бунтам. Вдумайтесь, господа: в России восемьдесят процентов крестьян. Вся армия за исключением тонкой прослойки офицеров – крестьяне. И вот придёт такой вот крестьянин с фронта домой и увидит, что он платит налог за десятину рубль с полтиной, а помещик – двадцать копеек. И что он сделает? Ветеран, обученный убивать и не боящийся смерти – ни своей, ни чужой?

– Я не хочу оказаться в роли гомеровской Кассандры, – добавил Львов, – но, думаю, что не согласился бы стать таким помещиком. Я – человек завистливый, но тут завидовать будет нечему…

– Так что не в конце войны дело, – продолжил Анненков. – Её, разумеется, нужно заканчивать как можно быстрее. Дело в преобразованиях нашего общества, которые назрели и перезрели уже давно. События девятьсот пятого года были только первым звоночком. Предупреждением Господним для тех, кто надеется, что праздник ограбления народа будет вечным…

– Газета «Свет». Ваше превосходительство, вы, получается, откажетесь воевать, если прикажут?

– Ну, кто вам сказал такую глупость? – Анненков улыбнулся, – Не путайте личное мнение и воинский долг.

– «Московские ведомости». Вопрос его благородию полковнику Львову. Господин полковник, что самое тяжёлое было в вашем прорыве?

– Самое тяжёлое? – Глеб задумался… – Самым тяжёлым, как и для всякого хорошего офицера, было решать, кому жить, а кому умереть. Посылаешь в разведку пару бойцов и не знаешь, вернутся ли они живыми… Хоронить друзей тоже тяжело.

– «Биржевые ведомости», – господин в тёмном костюме и галстуке вытянул руку, привлекая внимание. – Ваше превосходительство, какого рода преобразования вы считаете наиважнейшими?

– Господа, я военный, а не политик или – упаси господи! – социальный философ, как господа Пуришкевич, Гучков, Бердяев или князь Кропоткин. Но полагаю, что землю в собственность наш народ давно уже отработал. Вернуть землю тем, кто её обрабатывает, кто кормит всех нас, кто вынес на себе все основные тяготы этой и всех других войн, – есть непременное и основное условие внутреннего мира. Мир на границах империи и внутри неё – вот что должно быть целью всякого человека, радеющего за государство.

– Опасные вещи вы говорите, господин генерал, – молодая женщина со скуластым лицом поднялась из первого ряда. – Не страшно?

– Я, сударыня, своё уже отбоялся. Отбоялся давно и в других местах, – генерал улыбнулся.

– Газета «Русское Слово»… – Влас Дорошевич не сидел, а стоял в боковом проходе, но в силу этого оказался ближе, чем остальные «акулы пера». – Господин полковник, как вы считаете, чего не хватает в нашей армии?

– Да всего, – Львов усмехнулся. – Оружия, обмундирования, грамотных нижних чинов и тем паче офицеров. Да вот, к слову, количество пулемётов в германской армии втрое больше, чем у нас. А патронов на учёбу выделяется столько, что солдат учится стрелять только в бою. И чаще всего так и не успевает научиться, потому, как некому это делать и некогда. Стреляет куда-то в сторону противника, да и ладно. И у нас, и там, в Европе, воюют кровью. Нынешнюю армию кто-то очень верно назвал «армией дешевого пехотинца». Смысл в том, что побеждает та сторона, которая может обрушить на один участок фронта больше артиллерийских снарядов, а потом вывести в поле больше активных штыков. Но эта идея уверенно терпит фиаско на Западном фронте. Заваливают врага трупами, надеясь, что у противника люди кончатся ранее, чем у него самого.

– И какой же выход вы предлагаете?

– Тут не может быть одного рецепта, – полковник развёл руками. – Держать «на всякий пожарный случай» миллионную профессиональную армию невозможно. Не выдержит ни один бюджет. Но и полностью призывная армия тоже мало чего стоит… – Он помолчал и продолжил: – Возможно, но весьма сложно держать огромные войсковые склады, откуда будет вооружена и одета армия по призыву. Нужна гибкая структура, и, конечно, обучение солдата всему, чему нужно, должно вестись не в окопах, а заранее. Возможно, на допризывных курсах.

– Но ведь учебные команды и роты есть везде…

– А давайте мы сейчас спросим того, кто сам и прошел эту учебную команду. – Львов с улыбкой повернулся к скромно сидевшему ефрейтору с двумя крестиками и медалью на груди: – Ефрейтор Гагарин, расскажите нам, где и когда вы учились стрелять?

– Так, это ж… – растерялся тот. – Командир, вы ж сами… Глеб Константиныч, нешто запамятовали? Вы ж меня цельный месяц так школили – чуть тока дым не шел.

Гагарин всё порывался вскочить, но Львов остановил его:

– Сиди, сиди. Набегался и еще набегаешься. Ты не мне, ты вот им расскажи: сколько ты патронов извёл в учебной команде? И, пожалуйста, говори громче, не в поиске…

– Так эта… ну десятка полтора, да…

– А у меня в роте?

– Так кто ж считал-то! – вскинулся ефрейтор. – Мабуть – с полтыщи, мабуть – поболе. Так вы ж ишшо винтарь мне самолично подбирали, помните? Чтоб по руке, значить, чтоб бил пуля в пулю…

Львов кивнул и продолжил уже в зал:

– Не хотите поинтересоваться: за сколько шагов ефрейтор уверенно свалит противника?

Зал зашумел, заволновался, а Гагарин приосанился и с гордостью ответил:

– Ежели с моей, котору мне командир подбирали – у ей ишшо телескоп, так и за версту. Известное дело. А ежели винтарь обычный, трехлинейный – так за шесть сотен шагов промашки не дам. Тока енто ишшо как свету будет. Ночью-та из трехлинейки помоги господь, хоша бы за двести шагов попасть…

В зале снова зашумели, захлопали, а та самая скуластая девица вдруг выскочила на подиум и поцеловала покрасневшего, опешившего Гагарина.

– И много у вас в дивизии таких-то орлов? – спросил Дорошевич, улыбаясь.

– Так эта, господин хороший, у нас в роте, почитай, кажный третий личного винта имат, а остальные тоже… уж на сто-то саженей никто пули дуром не положит!..

– И откуда же взялось столько патронов? – воскликнул кто-то, быстро перемноживший полтысячи на количество бойцов в роте.

– Так, германец и поделилси, – ефрейтор хитровато улыбнулся. – Мы ж его со всем вежеством, а он нам и ружья, и патроны, и вообще – всё, что надобно…

В зале раздались смешки.

– «Вестник Европы»… – Солидный мужчина с небольшим брюшком и выглядывающей из-под пиджака толстой золотой цепью встал. – Вопрос господину Анненкову: господин генерал, как вы относитесь к тому, что против вас заведено дело в полевой жандармерии германской армии?

– Спокойно, – ответил Борис Владимирович, вызывая смех в зале. – И заранее обещаю: по прибытии в Берлин я, вместе с моей дивизией, обязательно зайдем в их жандармерию…

– А там посмотрим: что за дело, кто завел, зачем завел? – закончил за товарища Львов под общий хохот…


На следующий день в газетах только и обсуждали, что удивительное интервью Анненкова и его сослуживцев. К сказанному генералом относились по-разному: консерваторы – с нескрываемым осуждением, либералы – с некоторым удовольствием, к которому, однако, примешивалась явная опаска, радикалы – с восторгом. Ленин в своем выступлении на интернациональном митинге в Берне восьмого февраля 1916 года сказал:

«У нас в России с самого начала войны рабочие депутаты в Думе вели решительную революционную борьбу против войны и царской монархии. Пять рабочих депутатов: Петровский, Бадаев, Муранов, Шагов и Самойлов распространяли революционные воззвания против войны и энергично вели революционную агитацию. Царизм приказал арестовать этих пятерых депутатов, предал суду и приговорил к пожизненному поселению в Сибири. Уже месяцы вожди рабочего класса России томятся в Сибири, но дело их не разрушено, их работа в том же направлении продолжается сознательными рабочими всей России[100]. И к этому делу присоединяются даже такие верные слуги кровавого царизма, как офицеры и генералы, в частности – небезызвестный Анненков, которые во всеуслышание заявляют: „Цели войны не понятны никому!“ и предупреждают, что продолжение бессмысленных убийств приведет к социалистической революции. Они, конечно, лукавят: эти цели прекрасно понимают капиталисты, обогащающиеся на этой кровавой бойне. Но даже анненковы и львовы видят неизбежность пролетарской революции…»


НА АВСТРО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ | Отморозки: Другим путем | НА АВСТРО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ