home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Максим Горький

Для нас, русских людей, – сказал в беседе с нашим репортером Максим Горький, находящийся ныне Москве, – наше хаотическое время, время бесшабашного разгула и безумного мотовства – явление вполне нормального, т. е. логического порядка.

Россия – страна мирных, не воинственных и если не совсем некультурных, то малокультурных обывателей, которых не могут не тяготить ужасы войны.

Мы далеко не похожи на спокойно-рассудительных англичан и на сухо-расчетливых немцев, которые хорошо знают, чего они хотят в данное время от войны, – им это ясно, а поэтому у них развивается неутомимая энергия и планомерность действий в деле достижения сильно выраженных в них потребностей. И если они устали физически и материально, то они полны, с их точки зрения, моральных сил. В них не может быть той неудовлетворенности самими собой, какую испытываем мы…

А если это так, в чем едва ли есть основание сомневаться, то и становится ясной причина нашего разгула некоторой части обывательского общества. Люди известного сорта, с неопределившимися нравственными устоями, когда почувствуют себя неудовлетворенными, начинают метаться из стороны в сторону с желанием забыться, отдохнуть.

Печальная действительность наших дней и однотонное содержание газетных столбцов переполняют насыщенный ужасами войны мозг обывателя, отчего последний и бежит опрометью в первую попавшуюся ему на пути дверь: фарса, оперетки, ресторана и других мест развлечений, где блеск, азарт, вино и женщины. Это – явление не новое в нашей жизни. Оно свойственно всем недалеким, тупым людям.

Остановить развивающийся разгул и мотовство под силу только времени.

«Раннее Утро», 17 января 1916 г.

Анненков в изумлении смотрел на высокого, заросшего до глаз бородою человека, вошедшего в его кабинет в штабе дивизии.

– Вы кто, любезный? – спросил он сурово и собрался позвать адъютанта, чтобы вывести вон незваного гостя, но тут странный визитер неожиданно поймал взгляд генерала и буквально впился в него глазами.

Анненков почувствовал, как по телу разливается какая-то слабость. «Гипноз! Ах, ты ж, Мессинг недорезанный! Ну, сейчас я тебе устрою…»

Методикам защиты от гипнотического воздействия полковника Рябинина учили серьезно и качественно. В голове сразу всплыла таблица эффективности взрыва в зависимости от массы и типа заряда, и Борис принялся словно перелистывать страницы, все ускоряя и ускоряя темп. Одновременно он вызвал в памяти картины боев и допросов, только в качестве основных действующих лиц ввел в своего непонятного посетителя…

Слабость ушла резко, точно воду из ведра выплеснули. Незваный гость тяжело вздохнул, вытер лоб рукавом дорогого пиджака…

– Зря вы так, Григорий Ефимович, – усмехнулся Анненков одними губами. – Я ведь мог вам и голову отвернуть…

– Ну, здравствуй, мил-человек, – Распутин без приглашения уселся напротив. – Вели-ка мадеры подать, очень она помогает силушку восстанавливать…

– А может, мне велеть караул позвать? – поинтересовался Борис. – Да взять под арест неизвестного, который без пропуска проник на территорию военной части?

Распутин быстро и остро глянул на собеседника, удивленно пожевал губами:

– А ведь можешь, – покачал он головой. – Силен… А скажи-ка мне, мил-человек, папашку-то почто обидел?

– Кого? – теперь удивился Анненков. – Я вашего батюшку в глаза не видел. Да и вы, кажется, тоже его как-то не очень… – сделал он неопределенный жест рукой.

– Вот умный ты, а дурак, – улыбнулся Распутин, от чего сделался похожим на веселого лешего. – Папашка у нас у всех один – царь-государь. А ты его обидел…

– Так ты в этом смысле, Гриня? – Рябинину надоело тыканье гостя, и он решил играть в эту игру вдвоем. – А чем же это я его обидел?

– А тем, что правду сказал, – спокойно глядя куда-то мимо Анненкова и чуть улыбаясь, сообщил Григорий Ефимович. – Кто ж ее, правду-матушку-то, любит? От нее ж открещиваются, отмахиваются, глаза зажмурить норовят. А ты взял – да как щенка шкодного всех в нее носом-то и ткнул. Зачем?

– Григорий Ефимович… – Анненков помолчал, а потом спросил: – Скажите, вам не доводилось бывать в подвале особняка Юсуповых? Еще не доводилось, верно? А ведь и полутора лет не пройдет, как побываете… М-да… И это будет ваша последняя экскурсия.

Распутин пристально вгляделся ему в лицо, а Борис попытался вызвать в памяти все, что помнил из книги Пикуля и фильма «Агония». Они сидели молча, минуты убегали, но тишина кабинета прерывалась лишь строевой песней, доносящейся снаружи…

Наконец Распутин вздохнул, опустил глаза и наклонил голову. Анненков нажал кнопку электрического звонка и приказал вошедшему адъютанту принести стаканы и бутылку мадеры…

– Ты кто? – спросил Григорий Ефимович, сделав длинный глоток. – Ангел или демон?

– Всего понемножку, – усмехнулся Борис Владимирович. – Смотря с чьей стороны поглядеть…

– Значит, сперва травить будут, потом бить, потом стрелять, а потом еще и утопят?..

Анненков молча кивнул.

– А с папашкой потом что будет?

– Убьют. Расстреляют в подвале в Екатеринбурге. Вместе с женой, детьми, генералом Татищевым и еще несколькими…

– Детей-то за что? – перекрестился Распутин.

– Да, в общем, от озверения, – пожал плечами Анненков. – Знаешь, если своих детишек, от голода померших, разика три закопать, в царских потом безо всякой совести пальнешь…

– И Алешеньку?..

– Цесаревича? Обязательно. Его первым, после Николая…

Григорий Ефимович зябко повел плечами:

– Страшно… А потом-то лучше стало?

Генерал задумчиво покачал головой:

– Лучше-то лучше, да только потом войн было много. Так что и намерзлись, и наголодались…

– Тогда зачем все это? Ты ведь, вижу я, с ними пойдешь? – Распутин с совершенно несвойственным ему каким-то просящим выражением попытался заглянуть в глаза Анненкова.

– Не шали, – погрозил пальцем Рябинин. – Я к этим штукам тоже приучен… – Он помолчал, подумал, вздохнул. – Нет, Григорий, не выйдет ничего. Ну, вот ты старался, как мог, и чем все кончилось? То есть – кончится? Царевы же ближники тебя и того… И меня, если против них пойду, а не идти нельзя: все одно тем же самым и завершится. Только еще и хуже может стать.

– И в мальчонку стрелять станешь? – быстро спросил Распутин. – Не сам, ясно, а вот так: пошлешь тех, кто стрельнет? Своих, которых выучил и выпестовал, точно волчат? И не говори, что у них другие дела найдутся: другие палачи сыщутся, а ты, ровно Пилат, руки умоешь?

Анненков нахмурился и долго молчал.

– Нет, – сказал он наконец. – Можешь не верить, но я все сделаю, чтобы и он, и семья уехали. И денег на дорогу дам, и подскажу, куда лучше бежать. В Англию, например, ни в коем случае нельзя – выдадут, гниды помойные.

Теперь долго молчал Распутин.

– Верю тебе. Ты – служивый и служишь не за страх, не за корысть, а за совесть. И раз сказал – сделаешь. Добро… – он поднялся. – Пойду я. Проводи меня да скажи там, чтобы в другой раз пускали к тебе незамедлительно. Не боись, – усмехнулся он в бороду, – часто тебе докучать не стану. А коли чем смогу – помогу…

Уже в дверях он обернулся:

– Караульных своих не брани да не наказывай. Спят они. Коли сможешь – научи их тому, что сам умеешь. Мне любопытно: получится у тебя али нет?

Анненков вышел следом и прошел вместе до КПП, где сладко спали дежурный и трое часовых. Проходя мимо, Григорий Ефимович легонько тыкал пальцами каждого из них в лоб. Те тут же встряхивались и принимались изумленно озираться, а осознав, что рядом стоит их командир – их атаман, виновато опускали глаза…


Тем временем Георгиевская дивизия постепенно вырастала, устанавливалась и крепла, превращаясь в полноценную боевую единицу. Кое-что, как и всегда бывает, шло через пень-колоду, что-то не получалось и вовсе, но в основном дивизия уже сейчас по силе и слаженности уверенно могла сражаться с целым корпусом. Не без шансов на успех…

Желающих служить в Георгиевской штурмовой оказалось столько, что не только дивизию – корпус можно формировать, да еще и на пополнение останется. И это тоже оказалось проблемой: каждая Георгиевская Дума[101] посылала слишком много кандидатов! Анненков и Львов, собиравшиеся сперва сами лично беседовать с кандидатами, взвыли от такого наплыва и лихорадочно принялись подбирать себе помощников и заместителей.

Генерал Крастынь и есаул Череняк, подъесаул Емельянов и поручик Зорич впряглись в собеседования с кандидатами, но и этого было недостаточно. Георгиевская Дума Западного фронта прислала не просто кандидатов, а еще и с указанием должностей, которые они обязаны занять. Полковник Лоде[102], например, прибыл в дивизию на должность командира первой бригады. Он наорал на ни в чем не повинного Емельянова, пообещал навести здесь настоящий порядок, велел арестовать Чапаева, произведенного к тому времени в зауряд-прапорщики, а когда его самого арестовали и потащили на расправу к Анненкову, долго размахивал постановлением Георгиевской Думы, утвердившей его в этой должности. Разумеется, фон Лоде отправился восвояси, равно как и другие особо шумные и нахальные господа, но легче от этого не стало. Вместо одного фон Лоде на должность командира первой бригады явились сразу четверо: по одному – от Северного и Юго-Западного фронтов, а от Кавказского – аж целых двое! Как видно, у командующего фронтом великого князя Николая Николаевича-младшего худо было не только с военными науками, а даже с умением считать до двух[103]. О чем думал Николай Николаевич, назначая на одну должность сразу двух штаб-офицеров, осталось загадкой, но отбиваться сразу от обоих кандидатов пришлось самому Борису Владимировичу.

Когда все кончилось, в его голове остались только бессмертные строки Симонова: «Как я выжил – будем знать только мы с тобой…», поэтому он без зазрения совести отправил Львова разбираться с остальными двумя и потом очень удивился, когда выяснил на следующий день, что одного из кандидатов Глеб одобрил и взял в дивизию. Правда, не на должность командира бригады, а на куда более скромную – командира полка, но все же…

– И как звать-величать этого молодца? – поинтересовался Анненков, постепенно приходя в себя после общения с посланцами великого князя.

– Полковник Усубов-ага Ибрагим-ага Муса-оглы[104], – бойко доложил Львов.

Папироса медленно падала из рук генерала. Он вытаращил глаза:

– Как?! У зубов – ага?

– Зря ты так, – вступился за своего протеже Глеб. – Толковый мужик, я про него еще в институте слышал. Айзеры рассказывали: он у них за пару месяцев почти настоящую дивизию сформировал и резался так, что аж дурно становилось. Сам знаешь: Кавказ, простые нравы, кровь льют только так…

– А-а-а… ну, значит, наш человек, – подытожил Анненков. – Пришли его ко мне: потолкую с ним по душам…

Каждый день по нескольку часов тратилось на беседы с кандидатами, и это утомляло до невозможности. Неожиданную помощь друзьям оказала Сашенька. Может быть, она и не разбиралась в тонкостях военной науки, но зато, как врач, очень неплохо разбиралась в людях. Однажды Хаке пришла ко Львову – оба уже не помнили, зачем, – и поприсутствовала при разговоре Глеба со штабс-капитаном Кожуховым[105].

Львову кандидат, видимо, не нравился. Он нервничал, явно думая о чем-то другом, невпопад задавал вопросы, не слушал ответы и все время курил, искоса поглядывая на часы. Чувствуя такое отношение, штабс-капитан тоже нервничал и от переживания не нравился полковнику еще больше.

Сашенька скромно присела в уголке и несколько минут терпеливо слушала бессвязный рассказ о деле Овручского полка, о захвате Кожуховым двух немецких орудий и о том, как он лично развалил шашкой пятерых вражеских артиллеристов. Внезапно девушка подошла к офицерам:

– Глеб, мне необходимо с тобой поговорить, – негромко произнесла она и с улыбкой повернулась к Кожухову. – Штабс-капитан, окажите любезность: позвольте нам посекретничать наедине. Право, это не займет более нескольких минут…

Офицер улыбнулся в ответ – несколько натянуто, но, в общем, любезно и вышел из кабинета, бросив на Львова ироничный взгляд, в котором явственно читалось: «Подкаблучник!»

– Сашенька, золотце, что ж тебе такое понадобилось, что ты отвлекаешь меня от дел? – вздохнул Львов и потянулся поцеловать её, но она резко отпрянула.

– Скажи честно, тебе его лицо не нравится? Или он тебя в карты обыграл?

– Что?!

– То! Ты чего парня мучаешь? – Саша внимательно посмотрела ему прямо в глаза. – Ты что, в самом деле не видишь, что это наш парень? Он тебе честно сказал, что приказал раненых немцев добить. Между прочим, поступок вполне в духе твоих большевиков…

– Перестань! Либерастов наслушалась?! И потом: почему это большевики – «мои»?

– Ну, хорошо – наши. И какая разница – большевики, белогвардейцы? Главное, это поступок в вашем с Борькой духе, в духе другого – нашего времени! А это значит, он легко воспримет ваши идеи, ваши принципы и не станет вести себя, как провинциалка перед первым трахом.

Львов закурил новую папиросу и с любопытством посмотрел на девушку:

– И откуда ты все это узнала? По лицу прочитала? Ну, ты прям Ломброзо[106]

– Я тебе дело говорю, а ты обижаешься, – Сашенька обиженно поджала губы, отчего приобрела вид трогательный и немного наивный. – Сам ты ламброза!

Полковник вздохнул и, изо всех сил стараясь сдержать улыбку, рассказал Александре о Ломброзо и его теории.

– В таком случае, на «скорой» все врачи – Ломброзо. Мы, между прочим, не только к сердечникам и язвенникам выезжали, – взгляд девушки слегка затуманился от воспоминаний. Она шумно вздохнула и продолжила после паузы: – Иной раз такое увидишь – Хичкок с Кингом завистливо в сторонке стоят и облизываются. А иной раз решаешь: полицию вызывать или денег на хлеб подкинуть… Так что в людях разбираться научилась, ты уж мне поверь…

– Да я верю, верю, – поспешил ответить Львов, за свою долгую жизнь уяснивший: с женщинами и телевизором спорить бесполезно.

– А если веришь, зови мальчика и ставь его на роту.

Львов хотел было пошутить, что ради прекрасных Сашенькиных глазок он поставит Кожухова и на батальон, а ради её ножек – даже на полк, но, перехватив строгий взгляд подруги, благоразумно воздержался. Однако на всякий случай, все же решил проверить кандидата и, пригласив штабс-капитана, спросил его в лоб:

– Александр Михайлович, последний вопрос: если для спасения жизни вашего солдата нужно будет ударить беременную женщину в живот, что вы сделаете?

От такого вопроса Кожухов сперва задохнулся, скулы его затвердели, но потом он нашел в себе силы уточнить:

– Рукой или ногой?

Львов скосил глаза: Сашенька показала ему язык.

– А есть разница? – спросил он у штабс-капитана.

– Ну… В общем… Господин полковник, а можно я её просто убью?

Львов хмыкнул и, не говоря более ни слова, на бланке дивизии вывел: «Штабс-капитан Кожухов направляется во 2-й батальон 1-го штурмового полка для дальнейшего прохождения службы в должности командира 1-й роты». Размашисто подписался и протянул бумагу офицеру. Затем подал руку для пожатия:

– Александр Михайлович, добро пожаловать! С этой минуты дивизия – ваш дом, нижние чины – ваши дети, а мы все – ваша семья.

Кожухов облегченно вздохнул, взял направление, пробежал его глазами, а затем поднял взгляд на Сашеньку:

– Скажите, мадемуазель, а вы мне теперь кто?

– Я? Я ваш ангел-хранитель! – И она рассмеялась звонко и заразительно…


После этого случая Александру начали активно привлекать к собеседованиям. Вид красивой молодой девушки невольно заставлял кандидата расслабиться, слегка утратить самоконтроль, вести себя более раскованно. Иной раз ей говорили такое, чего никогда не сказали бы никому из офицеров, начиная от генерала Анненкова и кончая зауряд-прапорщиком Чапаевым. Вначале при Сашенькиных переговорах присутствовал кто-либо из командиров, потом стали обходиться двумя-тремя ефрейторами или унтерами, дежурившими у дверей. Бог его знает, как поведет себя отвергнутый кандидат? Может ведь попробовать и руки в ход пустить. И хотя Александра стараниями Бориса, занимавшегося с ней чуть не каждый день, постепенно превращалась в недурного ганфайтера, но береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет…

…Дверь кабинета с грохотом распахнулась:

– Командир, там мамзель Ляксандру убивають! – с порога завопил младший урядник Качкалдаков, да так, что аж стекла зазвенели.

Анненков вскочил и молнией бросился вперед. Вихрем промчался по коридорам и ударом начищенного до глянца сапога распахнул дверь, из-за которой несся утробный рык:

– …Маромойка! Балалайка! Да я таких, как ты!..

Взгляду Бориса открылась странная и страшная картина: Сашенька, бледная, точно полотно, стояла, вжавшись в угол, сжимая в кулачке маленький маузер, подаренный Львовым, а на нее пер по кабинету невысокий бочкообразный унтер, на плечах которого висели фельдфебель Доинзон и вахмистр Мержан. Но неизвестный унтер все же медленно, но настойчиво двигался вперед. Хаке закусила губу, подняла пистолет…

Анненков резко шагнул вперед и ткнул нарушителя спокойствия пальцем в основание шеи. Глаза незнакомого унтера на секунду остекленели, ноги и руки расслабились, словно из них разом выдернули кости, и он грузно плюхнулся на задницу.

– Что здесь происходит? – в голосе Бориса Владимировича лязгнул металл.

Мержан и Доинзон, после того достопамятного случая еще в самом начале совместных боевых действий ставшие дружками не разлей вода, дружным дуэтом отрапортовали, что услышали крики, вбежали в кабинет и увидели, как непонятный унтер тянет лапы к горлу «сестрички нашей». Унтер мгновенно получил по шее, но, к их удивлению и досаде, не растерялся, а отоварил обоих и вот…

– А дальше вы, командир, усе таки видели, – закончил Доинзон.

– Ясно… – Анненков повернулся к Сашеньке. – Что это было?

Но в этот момент, так и сидевший на полу возмутитель спокойствия внезапно завыл дурным голосом и расплакался совершенно по-бабьи.

– Тряпка, а еще унтер, кавалер! – презрительно процедил генерал, глядя на то, как сидящий размазывает по грубому, словно вырубленному спьяну топором лицу слезы, и снова посмотрел на Сашу: – И?

– Ну, я только сказала ей, что она, обладая задатками лидера…

– Погоди-погоди… ЕЙ?!!

– Да, – девушка пожала плечами, словно бы удивляясь, что мужики не видят очевидного. – Это же Бочкарева[107]

– Та-а-ак… – протянул Анненков, а затем коротко приказал: – Оба свободны. Возвращайтесь на пост. А мы с тобой, – обратился он к Сашеньке, – побеседуем с этой… этим… короче, с вот этим вот. Ну же, поднимайтесь, любезная, но предупреждаю: еще одно резкое движение – сердце остановлю. Я не великий знаток боевого цигун, но то, что знаю – знаю крепко. Ткну, куда надо, и одной дурой на свете меньше станет… Не веришь?

– Верю, – низким глухим голосом ответила Бочкарева. – Нагляделася, когда Яшка мой с хунхузами хороводился…

Анненков кивнул и снова вернулся к Саше:

– Так что же ты ей сказала?

– Ну, я сказала, что в дивизии ей не выжить. Она – сама лидер, и либо на тебя полезет, тогда ты ее расстреляешь, либо в спину тебя штыком ткнет. Только Глеб ее тогда на куски тупой пилой по живому распилит…

– И чем вы, мадам полюбовница бандита и леди-хунхуз недовольны? – поинтересовался Анненков. – Какого черта лезть на нашего штатного психолога? Что, если ученого убить, его выводы неправильными станут? Ну, и тупая ж ты баба, доложу я тебе…

– Ваша власть, – покорно прогудела Бочкарева. – Надсмехайтеся, когда сила есть…

– Ты хоть грамотная? – поинтересовался Борис. – Писать, читать?..

– Плохо… – Бочкарева помотала опущенной головой, опустила ее еще ниже и закрыла лицо руками.

В этот момент в кабинет влетел встревоженный Львов. Мгновенно огляделся, тут же сориентировался и успокоенно вздохнул:

– Твою мать! Госпожа Бочкарева собственной персоной… Ну, и чего к нам приперлась? Пиши императору, дурында! Создавай свои «женские батальоны смерти»! Только у нас под ногами не путайся, прошмандовка!..

– Глеб, Глеб, – укорила его Александра, – ну что за слова?..

– Пардон, не прошмандовка, а женщина сложной судьбы!

От последних слов Бочкарева резко поднялась:

– Как сказали, вашскабродь? Какие батальоны?

В нескольких словах Глеб рассказал Марии все, что знал и помнил об ударницах, а под конец добавил:

– Одна только просьбишка будет, Мария свет Леонтьевна: придет к тебе дочка адмирала Скрыдлова[108] – гони ее к нам. Уговор?

– Уговор, – кивнула Бочкарева, а затем поклонилась Сашеньке: – Прости меня, бабу глупую. Я ж решила – надсмешку держишь…

Александра лишь улыбнулась в ответ…


Генерал-майор Владимир Григорьевич Федоров сидел за столом и предавался мрачным размышлениям. Что толку в том, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать»? Что могут эти Невтоны и Платоны, если косность и дурость властей не позволяет увидеть необходимость в технических новшествах? Даже война, даже гибель своих солдат на фронтах не могут ничего изменить во взглядах этих господ! Западный фронт уже понял необходимость легкого автоматического оружия, которым можно насытить войска первой линии и значительно повысить их огневую мощь, уже пошли в ход ружья-пулеметы Шоша и Льюиса, а в России? «Я против вашей винтовки, господин Федоров, потому что для нее недостанет патронов…»[109] И это – «хозяин Земли Русской»?! Рачительный хозяин, нечего сказать!..

В дверь кабинета тенью проскользнул денщик. Федоров поднял голову:

– Что там, Петр?

– Ваше превосходительство, там генерал Анненков с двоими ахвицерами пришли-с. Принять просют…

Анненков? «Герой всея Руси»? Не слишком-то приятный тип: очень уж выпячивает свои заслуги… Хотя, надо признать: заслуги действительно велики.

Безвестный есаул одним ударом перевернул весь ход войны, до того, прямо сказать, для России не слишком удачный… Может быть, это – новый Бонапарт? А почему бы и нет? Тому тоже повезло оказаться в нужное время в нужном месте…

– Проси…

В кабинет вошел генерал-лейтенант с Андреевской звездой и Георгием на груди и, против правил, первым отдал честь[110]:

– Здравия желаю, ваше превосходительство!

Вместе с ним вошли крепкого сложения полковник с Георгием на шее и зауряд-прапорщик[111], державший в руке небольшой саквояж черной кожи. Разумеется, тоже георгиевский кавалер. И также, в нарушение принятых в армии правил, оба приветствовали Федорова первыми…

– Прошу садиться, господа. Чем обязан?

Анненков коротко кивнул и, не чинясь, сел вместе с остальными. Но первым заговорил не он, а полковник:

– Ваше превосходительство, мы, – он обвел рукой остальных, – знаем, что вы сконструировали, изготовили и испытали автомат под особый патрон небольшой мощности калибра шесть с половиной миллиметров…

«Черт возьми, а откуда „они знают“? – вихрем пронеслось в голове. – Испытания проходили, так сказать, кулуарно, кроме представителей ГАУ, никого не было, а протоколы до сих пор не опубликованы…» Впрочем, Федоров сразу же успокоился: Анненков вхож в высшие круги власти, ему благоволит сам Николай, так что мог и узнать. И рассказать своим офицерам.

– Это оружие необходимо на фронте как воздух, – продолжал тем временем полковник. – Мы знаем, что вам отказано в производстве ваших автоматов, но понимаем, что это – откровенный идиотизм и глупость несусветная.

– Мы хотим предложить вам, ваше превосходительство, – к изумлению Федорова[112], веско произнес Анненков, – наладить производство вашего оружия на частных заводах. Вот…

Он кивнул зауряд-прапорщику, тот поставил на стол саквояж и открыл его. Федоров посмотрел: там лежали пачки денег. Но не российских рублей: содержимое чемодана сверкнуло разноцветьем иностранных купюр. Франки, фунты, доллары, гульдены, даже марки и кроны…

– Нам нужно пять-шесть тысяч автоматов, – сообщил Анненков негромким, но очень уверенным голосом. – Только не под разработанный вами боеприпас, а под безрантовый патрон арисака 6,5x50.

Сколько времени вам понадобится на то, чтобы организовать производство, и сколько денег нужно, чтобы оплатить необходимую нам партию?

Владимир Григорьевич оторопело сидел и смотрел на эту кучу денег. То, что «андреевский есаул», как называли Анненкова среди офицеров высокого ранга, – человек, что называется, «с зайчиком в голове», не было тайной. Одно его выступление перед газетчиками чего стоило, а расхожая история о том, как он выбивал деньги на жалованье своей дивизии, стала притчей во языцех, но то, что происходило сейчас… Нет, это решительно ни на что не похоже…

– Прошу прощения, господа, но я, должно быть, не вполне вас понимаю, – осторожно начал Федоров. – Вы хотите дать мне, пардон, взятку?

Он ожидал любой реакции: от возмущения до смущенного согласия, но то, что произошло в следующий момент, повергло его в то состояние, которое англичане называют «shock»: офицеры рассмеялись. Не слишком весело, но дружно.

Полковник повернулся к Анненкову и сказал сквозь смех:

– Пожалуй, твое превосходительство, мне «катеньку» и Василию Ивановичу – целковый.

Анненков молча вынул портмоне, достал из него требуемое и положил на стол. Зауряд-прапорщик, пряча рубль в карман, посетовал:

– Эх, атаман, было б у меня денег поболе – спорил бы вместе с командиром, да и в богатеи б вышел.

– Видите ли, ваше превосходительство, – пояснил, все еще улыбаясь, полковник. – Когда Борис Владимирович предложил сразу дать вам денег на организацию производства, я честно предупредил: вы сочтете это взяткой. Он не поверил, и мы заключили пари. Ставка один к пяти. Я рискнул двадцатью рублями, а у Чапаева только двугривенный и был… Так вот: это – не взятка. Это – честная оплата за ваши мозги, ваши связи и ваш труд. Ну и, разумеется, деньги за работу и на материалы.

Федоров слегка ущипнул себя за руку. Нет, больно, значит, он не спит. Но тогда это всего лишь означает, что перед ним сидят сумасшедшие. Его ружья-пулеметы выпускаются в Сестрорецке[113], но в час по чайной ложке, ведь армии не хватает и обычных винтовок – завод просто не может увеличить выпуск. Правда…

– Если вы не шутите, господа, – медленно проговорил Владимир Григорьевич, – то вынужден вас разочаровать: оружейные заводы и так перегружены военными заказами, и наладить производство автоматов, которые пока даже не испытаны в войсках, невозможно. Да еще и в таких количествах…

– Это мы в курсе, – махнул рукой полковник. – Но мы и не претендуем на казенные заводы. Тула, Сестрорецк, Ижевск, Воткинск – с ними все ясно. А вот, например, Мотовилиха. Там можно развернуть производство? Или начнется извечная песня: станки не те, крутят не туда, режут не так и ни рабочих, ни железа и в помине нет?

– Вы имеете в виду завод Пермского лесопромышленного общества? Это хороший завод, – покачал головой Федоров. – И он мог бы взяться за этот заказ. Но у него тоже большой казенный заказ на дистанционные трубки, артиллерийские стволы и снаряды…

– А вы знаете там кого-нибудь, кто мог бы, за известную мзду, – Анненков потер пальцами, словно считал купюры, – подвинуть казенный заказ в нашу пользу?

– Ну, разумеется, такие там есть, – усмехнулся Федоров, – но дорого выйдет, господа, дорого. Каждая автоматическая винтовка обойдется вам рублей в двести – двести пятьдесят…

Анненков быстро переглянулся с полковником, потом оба синхронно кивнули головами:

– Годится, – сказали они в унисон. – Как скоро они смогут выполнить наш заказ? Пожалуйста, посчитайте время при условии вашей самой объемной помощи, – прибавил полковник.

Федоров задумался. При имеющихся мощностях завода, особенно, если бог милует и ни забастовок, ни аварий, ни – храни, господи! – диверсий не будет, то в конце апреля выдадут тысяч пять, в первой половине мая – остальное…

– Если все будет хорошо – через два – два с половиной месяца…

– Это нас устраивает, – уронил Анненков спокойно. – Когда вы сможете свести нас с нужными людьми на заводе и каков размер вашего вознаграждения?

Оружейник опять погрузился в размышления. Если выехать завтра, то дня через три, много – через четыре, Анненков сможет встретиться с заправилами Мотовилихи. Сколько ему понадобится времени – сказать трудно, но при таком натиске – вряд ли много. Он озвучил свои расчеты, офицеры кивнули, а Анненков снова спросил:

– Ваше вознаграждение? Сколько лично вам, ваше превосходительство?

– Мне?! Изволите шутить, милостивый государь?!

– Почему вы так решили, ваше превосходительство? Всякая работа должна быть оплачена, так что…

– Я состою на службе и получаю жалованье от государства! Мне сего достаточно! – отчеканил Федоров. – Я готов вам помочь, потому что почитаю это дело важным и нужным для Отечества! А за подачки… – он задохнулся от возмущения и потому закончил скомканно: – Мне ничего не нужно!

Полковник посмотрел на Анненкова и произнес непонятную фразу:

– Не один ты весь в белом, превосходительство…

Анненков хмыкнул и представил своих спутников:

– Полковник Львов, Глеб Константинович. Наш технический гений…

– Не столько технический, сколько химический, – улыбнулся полковник, пожимая протянутую руку. Ладонь у него была жесткой, сильной и шершавой от мозолей. – Хотя и в технике кое-что петрим… Мне бы чуть позже переговорить с вами, ваше превосходительство.

Федоров попросил оставить титулование и поинтересовался, о чем тот желает с ним говорить. Выяснилась удивительная вещь: винтовка с ее мощным патроном не так уж и нужна на передовой: редко, когда стрелять требуется дальше, чем на восемьсот – тысячу шагов, а основной бой идет на дистанции до пятисот шагов. Поэтому появилась идея: взять патрон пистолета «маузер С-96» и сделать под него оружие, стреляющее очередями. Эдакий пистолет-пулемет…

– Мы тут набросали… Не откажитесь взглянуть, – и с этими словами он вытащил откуда-то из-под кителя небольшую тетрадь и протянул ее Владимиру Григорьевичу.

Федоров взглянул и удивился еще больше. В тетради, которая представляла собой скорее технический регламент, были чертежи, принципиальные схемы и описания процессов изготовления нового оружия. Он углубился в чтение и уже минут через пять понял: перед ним сидит оружейник такого высокого класса, какого ему еще встречать не доводилось…

– Вы во Франции обучались, Глеб Константинович, или в Германии? – спросил Федоров, отложив тетрадку.

– Почему вы так решили? – удивился тот.

Федоров усмехнулся:

– Вы используете исключительно метрическую систему, – пояснил он, всем своим видом показывая, что разгадал гостя. – Даже мою автоматическую винтовку на две с половиной линии обозначили в миллиметрах. Это, батенька, только у французов да у германских инженеров принято…

– Вы и правы, и нет, – помолчав, ответил Львов с какой-то осторожностью в голосе. – Я – самоучка, но учился по немецким и французским книгам.

Федоров кивнул, но ни на секунду не поверил собеседнику. Если Львов – самоучка, то перед ним сидит такой гений, какому Ломоносов и в подметки не годится. А полковник – скорее боевой офицер, чем инженер или механик. Может быть, эти чертежи и описания попали к Анненкову в качестве трофея? Но поговорив со Львовым, он убедился в том, что тот уверенно ориентируется в кинематических схемах, параллелограммах сил, сопротивлении материалов и прочем. Только очень волнуется, даже потеет, но это – понятное волнение начинающего изобретателя, встретившегося с маститым…

Так и не поняв, что это за странный полковник, Федоров согласился принять участие в работе, пообещал Анненкову всемерную помощь в делах, и они расстались, весьма довольные друг другом. Про себя же Федоров решил, что обязательно дознается: что это за полковник Львов, где он учился и у кого?..


– …Ты чего это такой, словно тебя выстирали и отжали? – спросил Анненков у Львова, который, выйдя от Федорова, первым делом снял фуражку и отер вспотевший лоб.

– Тебя бы так, – вяло огрызнулся тот. – Я по твоей милости сейчас словно опять экзамены сдавал. По теормеху, сопромату, начерталке, матведу и еще деталям машин, кажись. Да еще такому профу, у которого шпоры не проканают[114]

– Но ты ж вроде выплыл? – с интересом спросил Анненков. – Или прокололся?

– Вроде выплыл, – устало ответил Львов. – А все ты, блин: давай ППШ, давай ППШ! Маузерами обойтись не могли?

– Ну, хочешь, в следующий раз я пойду объяснять? – усмехнулся Борис.

– На фиг, на фиг! – замахал руками Глеб. – Это мне тогда сначала тебя всем этим премудростям учить придется, а читать институтский курс за пару дней я как-то не готов…


Николай II шагал по кабинету. Дойдя до угла, он круто, по-военному четко поворачивался, точно выполняя на параде команду «Кругом!», и также мерно шагал обратно. Возле заваленного свежими газетами царского стола в кресле неподвижно, напоминая сидящую египетскую статую фараона, застыл Распутин. Казалось, что он не обращает внимания на метания хозяина Земли Русской, но иногда вспыхивающие из-под кустистых бровей глаза ясно говорили: он все видит.

– Ты ему веришь? – спросил Николай на ходу и, не дожидаясь ответа, пошагал дальше.

– Верю, – только и сказал Распутин.

– А если я их прямо сейчас велю казнить? – снова не останавливаясь, спросил царь. – Может, все удастся остановить?

– Нет, – ударило в ответ. – Сил у тебя, папа, нет таких. Их много, а ты… Татищев, да я, да вот этот есаул…

– А если я прямо сейчас Юсупова, Пуришкевича и Дмитрия арестовать велю? Здесь и сейчас?

– А в чем ты их обвинишь? – Распутин поднял на императора колючий взгляд. – Что ты их в холодной держать станешь за то, чего они еще и не сделали?

– Да! Наша воля!

– Папашка, ты это кому другому скажи, а себя не обманывай. Тебя ж через день-два – как императора Павла Петровича… Или как деда твоего…

Николай остановился, опустил плечи и вдруг расплакался, точно мальчишка, рассадивший коленку. Распутин встал, подошел поближе и начал успокаивать императора, воркуя словно маленькому какие-то глупости.

– Что?! Чем я им не угодил?.. – всхлипывал он. – Разве я?.. За что?!!

– За доброту, папашка, – отвечал ему Григорий Ефимович. – За доброту твою и сердце мягкое… Был бы жестким, как отец, – они б дрожали, лишний раз дохнуть бы боялись…

Вдруг Николай резко перестал рыдать и поднял голову:

– Генерала Анненкова! Срочно! Немедленно! Ко мне! Сюда! – закричал он, надрывая горло. – Немедленно отыскать и доставить во дворец! Сейчас же!..


«Ролс-Ройс» из императорского гаража мчал по зимней заснеженной дороге. Глядя в непривычно ровное и от того более прозрачное окно, Анненков пытался прикинуть: а с какой скоростью они едут. Получалось, откровенно говоря, плохо: данных двигателя этого «Серебряного призрака» он не помнил, а определить по звуку было невозможно. Верстовые столбы если и имелись, то их так качественно занесло снегом, что Борис решительно не мог их углядеть. Да и что там можно увидеть, если пообочь дороги сугробы высотой метра в два?!

«А если бы мы поездом рванули, не быстрее бы получилось? Хотя нет: пока до вокзала от дивизии доберешься, пока поезд подойдет… – размышлял он. – Хотя кровавый Николашка может и экстренный поезд обеспечить…» Тут на память Анненкову пришло название старого фильма-катастрофы «Поезд вне расписания», и он с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. Но зараза камергер заметил несколько быстрых гримас генерала и истолковал их по-своему. Решив, что Бориса Владимировича укачало, он велел конногвардейцу дать фляжку с коньяком, которую тот мгновенно извлек из какой-то незаметной ниши в салоне. «А интересные обычаи у нашего царя-батюшки, – про себя хмыкнул Анненков. – Неужто правда, что государь – законченный алкаш? Я не заметил, но я, вообще-то, и не врач-нарколог. Мы все больше по другой специфике…»

Но вот наконец за окном замелькали дома предместий, потом – города, и автомобиль выскочил на улицу, распугивая завыванием клаксона извозчиков и прохожих. Пронесшись по городу, «Ролс-Ройс» нырнул под арку Генерального штаба и, поднимая пушистый снеговой каскад, резко затормозил. Прежде чем Борис успел дотянуться до дверной ручки, корнет выскочил из машины и распахнул перед ним дверь:

– Прошу, ваше превосходительство…

В приёмной его не задержали ни минуты и сразу же проводили в кабинет, где точно тигр в клетке ходил из угла в угол император всероссийский. Прямо у двери стояло обитое алой с золотом парчой кресло, в котором тихо сидел Распутин. Однако поздоровался с Анненковым именно Григорий Ефимович, а Николай II только зыркнул затравленным взглядом.

– Здравия желаю, ваше императорское величество! – преувеличенно бодро рявкнул Борис Владимирович и, точно на плацу, лихо откозырял. Распутину он лишь коротко кивнул, негромко прибавив: – Здорово, кержак.

– И тебе не хворать, – откликнулся тот, но с кресла не встал и даже не пошевелился.

Император остановился и секунд двадцать пытался сверлить Анненкова взглядом, но потом вздохнул и опустил глаза…

– Григорий мне все рассказал, – произнес он глухо. – Я верю, что это – правда. Я не знаю, откуда это знаете вы, генерал, но хочу спросить: неужели ничего нельзя сделать?

В последних словах явственно звучали слезы и какая-то дикая надежда – надежда сродни той, с какой смертельно больной человек встречает врача, ожидая, что тот принес, наконец, чудесное средство, которое его исцелит…

Ни Анненков, ни Рябинин не умели врать с честными глазами безнадежным больным. Генерал долго молчал, а потом твердо ответил:

– Нет, государь. У вас нет столько сил, чтобы остановить эту лавину.

– А у вас?

Снова долгая пауза…

– И у меня тоже. Даже если вы сейчас назначите меня командующим фронтом, это все равно ничего не изменит. Слишком много офицеров, высших чиновников и даже ваших родственников страстно желают вашего падения.

Николай молчал. Очень долго…

– Вы – очень сильный человек, генерал. Я не верю, что вы ничего не можете сделать, – проговорил он наконец. – Вы не боитесь их, вы знаете их, так почему же – черт возьми! – почему?!

– Ваше величество, – подумав, ответил Анненков, – вы переоцениваете мои силы. Одиночка не может эффективно бороться с СИСТЕМОЙ. Можно отразить десять ударов с разных сторон, но если система нанесет одиннадцать – все кончено. А большая, разветвленная система может ударить и двадцать, и тридцать раз…

– Боже мой, да что вы такое говорите?! Какая система?!!

– Вопрос задан неправильно, – грустно усмехнулся Борис. – Не «какая», а какие. Против вас борется не одна система, а несколько. Вы стоите поперек дороги масонам, а их весьма активно поддерживают государственные машины нескольких держав. В первую очередь – Британской империи…

Император ошарашенно помотал головой:

– Что вы такое говорите, генерал?! Почему Британия?! Какие масоны?!

Распутин неожиданно встал с кресла, подошел к Анненкову и встал рядом:

– Я тебе, папа, давно говорил: разгони ты эту стаю! Всем этим ложам да ложкам в Сибири самое место! В Нерчинске, для примеру. Там камня немеряно, вот пущай и строят свой каменный храм…

Николай с видом безумца, осознавшего вдруг свою болезнь, рухнул в кресло.

– Боже мой! Боже мой! – забормотал он, тряся головой. – Кто сошел с ума? Я или вы оба? Масоны – это всего лишь игра скучающих бездельников… Англичане… Они же наши союзники…

Слушая этот лепет, Распутин вздохнул, пожал плечами, посмотрел на Бориса и неожиданно четко и твердо произнес на латыни:

– Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума.

Рябинин знал значение этой фразы и вспомнил, что однажды ему довелось слышать, как говорили на латыни двое испаноговорящих эскулапов. Полковник поразился тому, что произношение у Григория Ефимовича оказалось точь-в-точь, как и у этих парней из Чили….

– Послушайте, ваше величество. Вы, конечно, можете считать масонство просто игрой, но не объясните ли мне в таком случае, почему для масона слово его собрата по ложе стоит больше, чем приказ его непосредственного начальника?

Николай молчал, закрыв лицо руками. Анненков подумал и предложил:

– Хотите, я расскажу вам, как это было в другом времени?

Император медленно кивнул, и Борис Владимирович начал:

– Вы говорите, что англичане – наши союзники. А в чем, позвольте спросить? Наши интересы в этой войне? Проливы? Но Англия никогда не позволит нам заполучить их в единоличное пользование. В прошлый раз… – тут он запнулся, но тут же выправился: – В другом времени вас свергли через полгода после того, как Россия едва-едва не выиграла войну. Летом шестнадцатого года Брусилов, командуя Юго-Западным фронтом, прорвал австрийский фронт и поставил их армию на грань катастрофы. Если бы в этот момент на Западе немножко усилили бы натиск, немцы не смогли бы подбросить подкрепления и заткнуть дыру в порядках австрияков. Но дух австрийской армии оказался окончательно сломлен. На Кавказе наши армии давили турок и уверенно двигались вперед. Еще немного, еще чуть-чуть, и война будет окончена победой. Русского оружия, прошу заметить…

Николай и Распутин слушали внимательно и напряженно. Анненков вспомнил все, о чем они говорили с Глебом, и продолжал:

– Боевой дух нашей армии после наступления был на высоте, но тут происходит нечто удивительное: за полгода армия превращается в неуправляемое стадо, которое готово на все: брататься с противником, разбегаться при первых выстрелах, убивать офицеров за приказ наступать. Дезертирство с фронта приобретает устрашающие размеры. А ведь такого просто не должно быть, это не реально, это какой-то кошмар, бред, так не бывает!

– А как же тогда? – спросил Распутин. – Не бывает, но бывает, значит…

Он не закончил, и Борис подхватил:

– Верно подметил, Григорий. Это может быть только в одном случае: если развал армии ведется сверху. Казалось бы, кому это нужно? Немцам? Им, конечно, нужно, но у них нет такого количества агентов влияния. А кому тогда? А тому, кто не хочет отдать России ведущую роль в победе. И кто это? Британия. А как этого добиться? А все очень просто: война, которая нам не нужна ни с какой стороны, всем солдатам и большинству офицеров уже встала поперёк горла. Никто не хочет и дальше рисковать своими жизнями только потому, что где-то во Франции и в Англии какие-то дельцы набивают карманы золотом. Офицерам дают карт-бланш, и начинается разложение армии. Это просто: кого-то поманили чинами, кого-то – деньгами, а кому-то братья из ложи порекомендовали сделать то-то и то-то… В конце шестнадцатого – начале семнадцатого в очередной ваш приезд в ставку генералы Брусилов, Алексеев и Рузский потребуют от вас подписать отречение. Семья ваша, которая к тому времени будет в Царском Селе, фактически станет заложником вашего решения, и вы, конечно, отречение подпишете, потому как даже великий князь Николай Николаевич тоже поддержит заговорщиков, а великий князь Кирилл первым нацепит на грудь символ революции – красный бант!

Говорил генерал негромко, но чётко и ясно, так что каждое слово впечатывалось в память царя, словно выжженное калёным железом.

– Потом – долгие скитания: Царское Село, Тобольск, наконец, Екатеринбург. Вас с семьей содержали в доме купца Ипатьева. Там будут держать несколько месяцев, а после, разбудив утром, заставят спуститься в подвал, якобы для того, чтобы спасти от угрозы захвата или ещё по какой-то выдуманной нужде. И в этом подвале пятеро охранников расстреляют и вас, и всю семью, включая малолетних детей. Зашитые в лиф княжны Ольги бриллианты остановят первую пулю, и они посыплются на пол…

Император икнул.

– Вместе с вами погибнут Евгений Боткин, генерал Татищев и несколько человек из прислуги, которая останется с вами до конца. После трупы подводами вывезут в глухое место и закопают без отпевания и могильного креста. Позже расстреляют и вашего брата. И не думайте, что армия вас защитит: вы слишком мягкий и безвольный человек, государь, от вас не ждут ничего хорошего…

– А масоны? – выдавил из себя Николай.

– Ну, государь… – Борис хмыкнул. – Есть на свете страна, в которой половина парламента и почти все правительство – масоны. И вы знаете эту страну. Между прочим, есть еще одно государство, которую масоны просто основали. Это Североамериканские Соединенные Штаты. У них даже на денежных купюрах масонские знаки. И именно эти два государства, которые на самом деле – одно, вам прекрасно известны…

– Они не одно целое, – оживившись, заявил царь. – Мы помогали во время их гражданской войны одним – кстати, тем, кто сейчас у власти, а англичане – другим…

Видимо, он порывался рассказать Анненкову о визите русских эскадр к берегам США, но тут Борис вспомнил, как то же самое объяснял ему Глеб…


– …Ну, вот ты сам посуди: в одном государстве, где масоны правят практически безраздельно, часть этого государства отделяется и становится независимым. И масоны стоят у власти и там, и там. А теперь вспоминай: сколько тех самых английских войск участвовало в войне за независимость США? Тысяч тридцать – тридцать пять. А теперь угадай: сколько всего числилось в армии Британской короны на тот момент? Получится, что господа из Лондона послали на эту войну менее восьми процентов от наличных сил. Причем даже не задействовали те войска, что стояли рядом, в Канаде. И о чем это говорит?..

– Погоди-погоди… Ты хочешь сказать, что это все – большой спектакль?

– Ну да.

Анненков отхлебнул горячего чая, отведал земляничного варенья, закурил и задумчиво спросил:

– Глеб, а как же английская помощь южанам во время войны Севера и Юга? Мы же еще тогда эскадру посылали?..

Львов засмеялся, тоже отпил чая и сунул ложку в варенье:

– Ох, товарищ генерал, что ж ты леса-то за деревьями не видишь? Вот смотри: в США на тот момент у власти масоны, но их правление неустойчиво: южане отчаянно сопротивляются их власти. Джонни-ребы[115] вообще чем-то здорово смахивают на нас: честь и порядочность у нас на первом месте. Южане готовятся к восстанию, но они еще не готовы. На севере понимают, что когда южане подготовятся, – им будет хана. Тайны, секреты, контроль умов, теневое управление – все это хорошо, но в открытом бою никак не помогает. А южане дерутся ого-го как! И что же происходит? – полковник сунул в рот ложку варенья.

– Что? – спросил Борис, уже понимая, что сейчас услышит.

– Англия тайно обещает поддержку и торопит южан. И те выступают. Британия выполняет свое обещание: газеты сочувствуют делу Юга, конфедератам позволяют заказать несколько кораблей, но… Но этого мало, а больше никто ничего не делает. А бестолковая Россия даже выступает на стороне федералов. А вот скажи мне, превосходительство… – Львов закурил, помахал спичкой, чтобы ее погасить, и придвинул к себе пепельницу. – Как ты считаешь: сколько времени продержались бы наши эскадры против британского флота? Удар, удар – и все… Но почему тогда британцы не врезали нам? Почему они не высадили на помощь южанам хотя бы пару бригад? Можешь мне поверить: пять-шесть полков легко переломили бы ход войны, особенно – в начале…

– Так ты хочешь сказать, что вот этот треп про жидо-масонский заговор – правда? – изумился Анненков.

Вместо ответа Львов захохотал так, что расплескал чай. Отсмеявшись, он, не чинясь, хлопнул генерала по плечу:

– В слове «жидо-масоны» основная часть – «жид». А вот теперь скажи-ка мне, крутой спецназ: если ты хочешь скрыть правду, как лучше всего обмануть?

– Сказать половину правды, а вторую – заменить на ложь, – ответил Борис, не раздумывая. – И когда станут проверять, то правду вычислят, а тогда проканает и ложь… Постой, так это?..

– Именно. Свалить на евреев и направить розыски по ложному пути. Я не скажу, что сионизм, каббала, хасидизм – неправда. Все это есть, только все это – детские игры в сравнении с масонами…


…Все это Анненков и изложил царю, присовокупив, что не напрасно с масонами боролись Елизавета Петровна, Павел I и Александр III.

– А как же революция твоя, – спросил вдруг Распутин. – Сам под этих христопродавцев ляжешь, так, что ли?

– Не-е-ет, – насмешливо протянул Борис. – Это вот – хренушки. С революцией у масонов облом случился. Они – тайная организация, но им противостояла такая же тайная структура. Пусть не столь многочисленная и не столь богатая, но куда более жесткая, молодая и зубастая. Воспользовались большевики масонами, приняли их помощь, а потом – под нож безо всякой жалости. Вырезали так, что еще лет шестьдесят после в стране этой заразы не было. Так-то вот, друг мой Гриша…

В этот момент раздался какой-то слабый хрип. Анненков и Распутин мгновенно обернулись: Николай II стоял не в силах сделать вдох и только царапал ногтями ворот мундира, силясь его расстегнуть. Борис мгновенно подскочил, в одно движение сильными пальцами рванул ворот так, что крючки брызнули на пол, и услышал царский вздох.

Император закашлялся и, отвернувшись к столу, набулькал себе полный стакан воды из графина, который жадно выпил, проливая воду на мундир.

– Я не могу вам обещать сохранить трон. Но обещаю, что Ипатьевского, равно как и никакого другого подвала, не будет. Когда всё случится, я и мои солдаты будут стоять между вами и толпой, жаждущей вашей крови. Только сейчас нам нужно провести окончательную спайку. Пошлите нас на фронт, государь. Братство, скрепленное кровью, сильнее любого другого…

– Идите, генерал. Я… мне… нужно подумать… – на подгибающихся ногах Николай вышел из кабинета, а за ним серой тенью проскользнул Григорий Распутин.


НА АВСТРО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ | Отморозки: Другим путем | От штаба Верховного главнокомандующего