home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Насаждение немцами белорусинства

В Вильне недавно начала выходить новая газета на белорусском наречии под заглавием «Новая Белорусская Виленская Часопис». Эта газета печатается, однако, не кириллицею, как, например, печаталась «Наша Нива» приснопамятного Уласова (Власова), а латинскими буквами. В статьях этой газеты проводилась мысль о том, что белорусская культура составляет только своеобразный оттенок латинско-польской культуры.

Вместе с тем немцы разрешили в Гродно издание первой еврейской газеты под заглавием «Гроднаер Цейтунг». Характерно, что еврейский текст газеты допущен только условно с переводом на литературный немецкий или польский языки. Переводы печатаются параллельно с еврейским текстом.

«Краковский Час», 7 марта 1916 г.

Владивостокский житель Б. Ф. Сержант несколько месяцев тому назад получил печальное известие о том, что его сын Вячеслав, 18 лет, ушедший добровольцем в действующую армию, убит, а 17 февраля сын явился домой в трехмесячный отпуск с орденом св. Георгия за храбрость.

«Петербургский листок», 9 марта 1916 г.

Обучение солдат и офицеров дивизии занимало столько времени, что о походах в театры и рестораны пришлось позабыть. Даже Александру запрягли обучать средний командный состав основам первой помощи и гигиены. Кроме того, в дивизии сформировали свой авиаотряд, правда, всего из пары «Сикорских», за которыми Львов лично мотался на «Руссо-Балт» в Москву, но и это уже было большим подспорьем в плане авиаразведки, так как маскировка пока толком не применялась никем из воюющих сторон.

Подразделения связи, технического и материального обеспечения, формирование штаба и многие другие проблемы безжалостно отъедали время, выделенное на непосредственно боевую подготовку. Но, в конце концов, всё заработало и в основном потому, что прошедшие обучение командиры начинали заниматься с командирами младшего звена, а те стали передавать опыт непосредственно солдатам. И здесь огромную помощь оказала «Инспекторская служба», созданная из ветеранов и тех, кто прошёл обучение непосредственно у Анненкова и Львова. Эти солдаты и старшины точно знали, какой результат нужен, и, участвуя в учениях на уровне взводов и рот, подсказывали командирам подразделений, что именно упущено и что нужно подтянуть.

Вначале офицеры дивизии ещё что-то пытались вякать про строевую подготовку, но когда до них дошла степень интенсивности занятий, даже самые упёртые сочли, что раз в неделю по одному часу вполне достаточно.

Предметом обсуждения также стала сапёрная рота, набранная из самых аккуратных и спокойных парней, потому что работа со взрывчаткой не терпит суеты и небрежности. Сапёры учились минировать, делать взрывные устройства в полевых условиях и быстро создавать оборонительные сооружения.

На дивизию удалось получить почти тысячу пулемётов Кольта и некоторое количество пулемётов других типов, включая вырванные с кровью у авиаторов федоровские ручники.

Но основным оружием дивизии стали автоматы Фёдорова под лёгкий патрон от арисаки, которых было много на складах и которые производились на Петербургском патронном заводе.

Вид автомата немного изменили, перенеся переднюю рукоять вперёд, укоротив ствол и заменив деревянный приклад откидным металлическим. Таким образом, вес оружия удалось снизить до пяти килограммов, что было чуть больше, чем мосинская винтовка.

И сразу же встала проблема ношения резко увеличившегося боезапаса. Пехотинец мог носить без особого напряжения до пятнадцати килограммов снаряжения, так что пришлось пересматривать всё носимое имущество солдата, исключив массу ненужных в бою вещей, которые мог таскать. Но разгрузочные системы пришлось делать, взяв за основу «Пояс-А» Советской армии. Он был сравнительно прост, легко надевался и снимался и не мешал пользоваться поясными подсумками.

В разгрузку входило пять автоматных магазинов, три гранаты, индивидуальный медпакет, фляга, брикет пеммикана[116], десять метров тонкой, но крепкой верёвки и сигнальные ракеты двух цветов. Кроме этого, был ещё рюкзак, в котором находилась непромокаемая плащ-накидка и всякое прочее воинское имущество. Командир взвода обходился без веревки и одного запасного магазина, но зато в его распоряжении имелась четырехкратная подзорная труба и простенький зеркальный перископ.

Солдаты мгновенно оценили новинку, особенно когда из-за ошибки офицеров на стрельбище один солдат выстрелил в другого и пуля застряла в автоматном магазине.


К весне шестнадцатого года Варшава и часть захваченных территорий была возвращена Россией, но дальнейшее наступление тормозилось возведёнными немцами долговременными укреплениями, включая бетонные доты и глубокие, до пяти метров, окопы, не поражаемые обычной артиллерией.

После лёгкого скандала в Генштабе Николай II вызвал Анненкова во дворец и лично приказал прибыть на фронт для прорыва немецкой линии укреплений: «Потому что эти бездельники не знают, как нужно воевать! Покажите им, генерал!» А при встрече один на один – Распутин не в счет, он, заглядывая в глаза Борису, негромко и как-то просяще сказал: – Вы просили послать вас на фронт. Я выполняю вашу просьбу. Приведите обратно как можно больше солдат, Борис Владимирович. Может быть, вам… нам удастся что-то сделать, чтобы переломить эту страшную ситуацию…


Переместить дивизию к линии фронта непросто, учитывая, что вместе с бойцами едут лошади, повозки, автомобили и бронеавтомобили, пушки, мастерские, госпиталь и остальное хозяйство.

Выгрузка в Сувалках шла без малого три дня: двадцать семь составов разгружались под крики, ржание лошадей и топот сапог носящихся туда-сюда подразделений.

Анненков и Львов почти не вмешивались в процесс, давая возможность командирам самим показать, кто на что способен. Часть предполагалась высокой мобильности, и разгрузка-погрузка была важным элементом этой мобильности.

К большому удивлению Бориса и Глеба, всё прошло более или менее штатно. Никого не раздавили упавшей пушкой, никто не влетел под колёса, и всё имущество доехало в относительно целом виде. Личный состав, сытый и обмундированный, весело двигался по дорогам, распевая новую строевую песню:

Пройдут года, но вот из дали

Минувших лет, минувших лет

Мелькнет одно:

Так наши деды воевали

Давным-давно, давным-давно,

Давным-давно!

А коли враг в слепой надежде

Русь покорить, Русь покорить

Придет к нам вновь,

Его погоним, как и прежде

Давным-давно, давным-давно,

Давным-давно![117]

Громыхали пулеметные тачанки, которых на взвод полагалось по две штуки, повозки, которых в каждом взводе имелось пять, мерно взрыкивали авто с установленными счетверенными «максимами» – по одному на каждый батальон. Стрелковый батальон вообще весь двигался на грузовиках – грузовозах по-здешнему. Темп передвижения держался на уровне десяти километров в час, так что за сутки Георгиевская штурмовая прошла около полусотни километров.

Командующий фронтом генерал Алексеев не собирался предоставить Анненкову и его дивизии возможности снова отличиться, но изо всех сил старался сделать так, чтобы Георгиевская штурмовая прекратила свое бренное существование на этом фронте, да и на этом свете. Его, как и многих других, совершенно не устраивало наличие императорского любимчика, «андреевского есаула», который пользуется особыми привилегиями и полномочиями. На северном фасе Западного фронта имелось как раз такое место, где этот башибузук сломает себе шею…


С тех пор, как остановилось русское контрнаступление пятнадцатого года, немцы основательно укрепили фронт Восточной Пруссии. Шесть-семь линий траншей, да еще каких! Глубина их достигала шести метров, а в узлах сопротивления врыты бетонные укрытия на две-четыре амбразуры для пулеметов. Германское командование, не мудрствуя лукаво, приказало просто повторить те сооружения, что встречали англичан и французов во Фландрии и Шампани. Алексеев полагал, что прорыв такого фронта без тяжелой артиллерии в количестве хотя бы сотни стволов невозможен. Вот потому-то Георгиевская штурмовая и оказалась на острие бессмысленной, самоубийственной атаки армии генерала Смирнова. Его, кстати, тоже не мешало бы поставить на место, а то что-то загордился Владимир Васильевич, загордился. Поговаривают, что на его место метит. Вот пусть и остудит головушку…


Ночь даже на фронте редко бывает очень уж шумной. Разве что под утро, где-нибудь часа в четыре… Тоненький, почти умерший месяц робко подсвечивал многорядное проволочное заграждение и изрытую снарядами полосу влажной холодной земли перед ним. Изредка взлетала одинокая осветительная ракета – какой-нибудь особо бдительный немец решал оглядеть свой сектор наблюдения повнимательнее, да только света она почти не добавляла. Иногда с той или другой стороны стучала короткая пулеметная дробь, но вообще все было тихо. И даже самый внимательный часовой не смог бы разглядеть несколько теней, бесшумно двигавшихся вдоль колючки…

Вот одна тень скользнула в малюсенькую ложбинку – так, канавку, след от борозды, едва слышно скрипнула проволока, а затем короткий взмах рукой. Остальные тени задвигались чуть скорее, на мгновение и вовсе пропали из виду, и вдруг обнаружились уже за проволокой – прямо перед стрелковым бруствером первой траншеи. А нижняя линия проволоки так и осталась приподнятой на крепкие ветки-рогульки…

Все так же бесшумно тени перетекли через низкую преграду из мешков с песком и насыпанной земли, растворяясь в глубокой тьме оборонительного сооружения. А минут через десять по траншее послышались негромкие шаги, мелькнул огонек сигареты – смена караула. Немцы шли, не таясь, даже негромко переговаривались. А чего бояться, если ты идешь по своей траншее, много ниже уровня земли, и увидеть тебя может только Божий ангел. Ну, или особо зоркий наблюдатель с какого-нибудь чокнутого дирижабля, которому ночью не сидится спокойно в эллинге.

Примерно так и рассуждал мысленно немецкий лейтенант, а ефрейтор с двумя стрелками также молчаливо соглашались со своим командиром. Но их мысли неожиданно прервались самым грубым образом: темнота на дне траншее вдруг поднялась, уплотнилась и кинулась на них черными злыми сгустками. Никто не успел не то что крикнуть, а даже сообразить, что произошло, как все четверо немцев лежали без сознания. Черные тени быстро «упаковали» свою добычу, просунув в рукава мундиров пленников длинные, прочные жерди, и, пропустив их насквозь, вытащили вторые концы через штанины. Заткнули и завязали немцам рты и потащили языков к себе, на сторону русских войск…

…В блиндаже было светло и уютно. Тихо шкварчала железная печка, весело фыркал стоявший на спиртовке и распространявший вокруг себя дивный аромат кофейник. На застеленном чистой скатертью дощатом столе расположились чашки толстого фаянса, несколько тарелок, открытые банки с консервами и свежий пшеничный хлеб. Командир шестьдесят восьмого пехотного полка полковник фон Шрадер сидел у стола и читал новые донесения и рапорты с передовой. Судя по ним, активность русских в последнее время заметно снизилась. Что это: русские замышляют что-то на их участке или оттянули силы для усиления группировки в другом месте?

Фон Шрадер протянул пачку донесений своему офицеру Генерального штаба:

– Что вы думаете об этом, Юрген? Нам надо ждать больших неприятностей, или наши милые друзья затеяли подкинуть дерьма кому-то из соседей?

Майор Вильске вынул изо рта сигару, отложил потрепанный французский роман, который он случайно раскопал в каких-то руинах, и, взяв документы, погрузился в чтение. Тем временем денщик налил полковнику кофе, и тот воздал должное консервированным сосискам, куриному паштету и черносмородиновому повидлу, запивая этот харч богов свежесваренным мокко.

– Наши разведчики докладывают, что тяжелой артиллерии здесь у русских нет. А прорвать наш фронт без серьезной артподготовки – нереально, – уверенно заявил Вильске, откладывая бумаги и тоже принимаясь за еду. – То, что прибыла какая-то новая дивизия, ничего не значит: прежнюю могли либо отвести на отдых, либо перебросить в ударную группировку куда-то под Лодзь.

– Спасибо, герр майор, вы подтвердили мое мнение, – кивнул головой полковник. – Я полагаю так же. Прошу, – и он придвинул к Вильске бокал рейнвейна.

Генерал Анненков, лично возглавивший одну из групп дальнего поиска, вздохнул и подал знак, отменяющий операцию. Захватывать таких гусей ни в коем случае нельзя: еще неизвестно, кого пришлют этим «геноссен» на замену. Вдруг прибудет кто-то умный?..

Тени откачнулись от блиндажа и растворились в темноте. Через полтора часа в ночи громыхнул взрыв. Подбежавшие солдаты увидели жуткую картину: на месте полкового склада курилась здоровенная воронка. Должно быть, кто-то из русских пальнул наугад из пушки или легкой гаубицы и – вот тебе на! Угодили прямо в склад.

Вместе с патронами и ручными гранатами шестьдесят восьмой пехотный полк не досчитался полкового интенданта – толстого, вечно всем недовольного оберст-лейтенанта Шлегера и его заместителя – гауптмана Мормана. Видно, полковые снабженцы решили провести на складе инвентаризацию, и их вместе со всем содержимым разметало на атомы…


…Допрос пленных, и в первую очередь раздобытых самим генералом интендантов шестьдесят восьмого полка, позволил составить надежную карту переднего края вражеской обороны и получить очень точную информацию о силах и средствах противника.

В штабной землянке ярко светила девятилинейная керосиновая лампа, подвешенная над столом с расстеленной картой. Над ней склонились двое: Анненков в накинутом на плечи черном кителе с генеральскими погонами и Львов в полковничьем мундире, тоже черного цвета, но без ремня, кобуры и портупеи. Лишь из-за голенища сапога торчала рукоять длинного кривого тесака.

Оба нещадно дымили зажатыми в зубах папиросами, прикидывая что-то и так, и эдак. Борис тыкал то в одну, то в другую точку карты остро отточенным карандашом, а Глеб измерял что-то циркулем, периодически меняя раствор, и беззвучно шептал полученные значения…

– Ну, и?.. Что скажешь?..

– Да, мля… – полковник Львов оторвался от рассматривания линии немецкой обороны, покачал головой и повернулся к Анненкову. – Мысли есть, атаман?

– Как не быть-то? – генерал уселся верхом на обшарпанный стул, покачался, словно скакал куда-то верхом, и принялся загибать пальцы. – Идея номер раз: ночью тихо просочиться в первую линию окопов и зачистить её. Потом во вторую. Начав движение основными силами, расходимся ненадолго веером, вырезая тыловые части и артиллеристов. Ну и далее рвануть по тылам, пока не очнулись.

– А вторая? – улыбнулся Львов. Они рассуждали так похоже, что один часто озвучивал мысли другого…

– Вторая – устроить германцам огневой вал, и под его прикрытием влезть к ним за пазуху. Смотри, – он достал из кармана свёрнутую фотографию укреплений и развернул её. – Тут у немчиков совсем тонкая полоска. Тыл у них прикрыт болотом, так что они особо и не переживают.

– Думаешь пройти по болотам?

– А что нам болота. Это же не мазурская топь. Пройдём.

– Идея хороша, но… Нет здесь таких толковых пушкарей, чтобы нормально организовать огневой вал, это я тебе как командир батареи со стажем говорю. А любая ошибка в прицеле – хоть на полтысячной! – сотни погибших от «дружественного огня»[118]

– Хм… Не знал, что это – так сложно… – Борис пожевал мундштук новой папиросы. – Век живи – век учись…

Львов поправил отсутствующие очки и пристально посмотрел на товарища:

– Ну, а третий вариант?

– А почему думаешь, что есть третий? – Анненков стрельнул взглядом из-под козырька фуражки.

– Так знаю тебя уже немало. Наверняка есть и четвёртый, если не пятый.

– Да есть, конечно, – Борис усмехнулся, – но они совсем уж странные…

– Типа?

– Ну, типа просочиться малыми группами, взять в ножи две-три батареи и влупить по немцам с тыла.

– Веселенькая перспективка… Проще, чем огневой вал, но ненамного… – Глеб почесал нос. – Да, первый вариант как-то более реален. Кого пошлём?

– Первый полк, конечно. Они же у нас самые боеготовые, да и пластунов там больше всего. Типа разведка.

– Да, до настоящей разведки им сто вёрст и все лесом, – Глеб кивнул.

– И я о том же, – Анненков взял с тумбочки стакан в серебряном подстаканнике, налил себе чаю из маленького самовара и, сделав пару глотков, отставил стакан в сторону. – Будешь? Шурочка трав каких-то в чай накидала. Ничего, вкусно…

– А мне, значит, не сделала? – шутливо возмутился Львов. – Вот так, да? Выбросили меня на свалку истории?

– Так она же просила тебя зайти…

– Да подумал, что после совещания и зайду.

– Вот и не жалуйся.

Глеб взял свободный стакан, налил в него чаю и, подумав, набулькал в напиток немного рома. Отхлебнул:

– В самом деле, вкусно… Когда пойдём?

– Так, когда будем готовы, и пойдём, – Борис снова подошел к карте. – Вон за тем лесом накопимся потихоньку, вечером выведем полк на рубежи атаки и в ночь двинемся.


Командующий армией генерал от инфантерии Смирнов смотрел на генерала Анненкова со странной смесью недоверия, надежды и даже где-то испуга. Генерал предлагал ему воспользоваться дырой в обороне, которую он, командир Георгиевской дивизии, собирается устроить в немецких порядках, и ударить, прорывая оборону и выходя в тылы третьей армии.

На этих богом проклятых окопах и колючей проволоке командующий уже оставил несколько тысяч человек в бесплодных попытках прорыва, и вот – здравствуйте, я тетка Матрена! – башибузук, «андреевский есаул» без всяких изысков просто и буднично сообщает, что прорвет германский фронт, и рекомендует ему воспользоваться открывающейся возможностью. Рекомендует! Поневоле поверишь слухам, что у новоявленного «атамана» – «зайчик в голове», о чем и шепчется весь Петербург после скандального интервью трехмесячной давности…

– Как только наша дивизия уйдёт в прорыв по тылам, а вы ударите по флангам соседей, фронт если и не рухнет, то изрядно зашатается. После чего, если Алексеев не самоубийца, в наступление переходят армии соседей. А там уж как распорядится военное счастье и уровень дурости наших и германских начальников…

– Можно ли уточнить, когда и как ваша дивизия собирается «уйти в прорыв»? – чуть насмешливо осведомился генерал.

– «Когда» – легко. Через три дня, ровно в один час по полуночи. А «как»… – Борис иронично хмыкнул. – Какая вам разница, ваше высокопревосходительство? Если я объясню вам, как мы это сделаем, то вы, Владимир Васильевич, либо сочтете меня сумасшедшим, либо просто не поймете…

«Да тебе, мил-друг, в желтом доме самое и место, – подумал Смирнов, но вдруг вздрогнул оттого, что совершенно ясно понял: человек, настолько уверенный в своих силах, либо сделает, что обещал, либо умрет. А пресловутой „печати смерти“, известной почти всем старым солдатам, он на лице Анненкова не видел…»

– Все-таки попробуйте объяснить, Борис Владимирович, – попросил он. – Я очень постараюсь понять.

Анненков вздохнул и принялся за объяснения. К его изумлению, минут через пятнадцать-двадцать Смирнов кивнул и произнес:

– Я вам верю, господин генерал. Вы прорвете фронт. Но скажите: может быть, и нам всей армией стоит уйти в рейд по тылам противника? Такого германцы точно не выдержат…

– Не советую, – Анненков мотнул головой. – Мы можем делать до пятидесяти вёрст в день, и это не форсированным маршем, а если так, то и до сотни. Немец просто не успеет ничего собрать, как мы будем уже далеко. А вот на вас навалятся и справа и слева. Сначала отсекут от основных сил, а потом уничтожат. А если ударите по тылам, то отсекать вас будет некому. Не беспокойтесь, Владимир Васильевич: Кенигсберг мы брать не планируем. Это будет ваша победа.

– А могли бы? – взгляд командующего блеснул недоверчивой усмешкой, к которой, однако, примешивалась изрядная доля почти детской веры в сказку.

Смирнов вздрогнул, когда стоявший перед ним человек в черном мундире гусарского кроя просто ответил:

– Взять – возьмём. Да только потом не удержим, – Анненков развёл руками. – Размолотят нас там. Мясом завалят. А вот устроить праздник германцам – это мы запросто. Да так, что им вообще не до вас будет. Так что, Кенигсберг – ваша забота…


Через трое суток, дождавшись безлунной ночи, двенадцать штурмовых групп по двадцать человек в полной тишине подползли к первой линии окопов и начали кровавую работу.

Щелкнули бойками бесшумные наганы, и часовые с наблюдателями, стоявшие через каждые двадцать метров, умерли практически одновременно, не успев даже понять, что уже оказались на том свете. Черные тени перевалили через валы и ворвались в немецкую оборону, точно волки в овечью отару. В ход пошли тесаки и ножи, с покрашенными в серый цвет лезвиями, и началась полная зачистка.

Анненков напряженно вглядывался в темноту – туда, где скрывались немецкие траншеи. Пока все тихо, значит – все идет как надо. Внезапно хлопнул одинокий винтовочный выстрел, и Борис Владимирович до скрипа стиснул зубы. Но тишину ночи больше никто и ничто не нарушало, и он облегченно вздохнул.

В этот момент с разных сторон взлетели серии ракет: две красные, одна зеленая. Штурмовики докладывали: первая линия траншей захвачена…

Не глядя назад, Анненков дал отмашку рукой. Есаул Черняк выскочил из наблюдательного пункта и дал две синие ракеты. По этому сигналу первая штурмовая рота саперов осторожно двинулась к проволоке. Солдаты быстро и четко минировали заграждение, намечая двадцать проходов.

Снова в ночи взлетела ракета. Одна. Зеленая…

– Атаман, у саперов все готово, – из-за спины сказал Черняк.

– Вызови штаб, – бросил Борис, не отрываясь от бинокля. – Львова сюда на ПНП[119] вызови.

Черняк схватил трубку полевого телефона:

– Амбар? Здесь первый! Срочно второго на связь! – тут его лицо приобрело удивленное выражение, и он переспросил: – Меченый? К нам ушел? И давно?

Выслушав ответ, он дал отбой и повернулся к Анненкову:

– Атаман, в штабе говорят, что Меченый часа полтора как к нам ушел.

Генерал опустил бинокль, посмотрел на есаула, а потом выдал такую матерную тираду, что Черняк аж присел.

– Знал ведь, что этого отморозка нельзя одного оставлять! – шипел Анненков, глядя в никуда. – Начальник штаба дивизии, бык педальный, уперся со штурмовиками немцам глотки резать! Дожили, твою дивизию! Ему еще в штыковую самому сходить осталось и полечь геройски за Веру, Царя и Отечество, чтоб ему лом в жопу, раскаленным концом наружу!..

– Почему? – выдохнул Черняк.

– Что – «почему»?!

– Почему раскаленным концом наружу?..

– Что не вытащить ни х!.. – и снова бешеный мат.

Личная конвойная сотня атамана Анненкова, разместившаяся тут же, поблизости от ПНП, тряслась в беззвучном смехе. Казаки цокали языками при особо удачных пассажах и давились смехом, слушая «добрые пожелания» атамана своему задушевному дружку – полковнику Львову-Меченому…


Но Анненков ошибался: со штурмовиками Глеб не пошел. В тот момент, когда он должен был содрогаться в приступах икоты[120], Львов лежал в группе бойцов саперно-штурмовой роты. Саперный и стрелковый батальоны дивизии получили почти удивительное снаряжение – стальные кирасы-нагрудники и сферические шлемы, так что теперь Глеб лежал, закованный в броню, и сам себе напоминал эдакого жука. Хищного, разумеется. Взлетела сигнальная зеленая ракета…

– Вперед! – махнул рукой Львов и первым, пригнувшись, побежал к проволоке.

Заряды снесли заграждения, когда саперы не добежали двадцать – двадцать пять метров. Осколков не было: безоболочечный заряд весом десять-пятнадцать граммов амматола безопасен на дистанции свыше пятнадцати метров. Штурмовики ускорились, перемахнули через бруствер и горохом посыпались в траншею.

Кирасиры нового времени сменили передовые отряды и кинулись по проходам во вторую и третью линии обороны. В отличие от «застрельщиков», саперы и стрелки, носившие в дивизии название «тяжелая штурмовая пехота», были не только лучше экипированы, но и куда солиднее вооружены. Автоматы и ручные пулеметы Федорова, заряды взрывчатки на длинных шестах и тяжелые мины чуть не в пуд весом – против бетонных укреплений, огнеметы с напалмом, гранаты, пистолеты, саперные лопатки – предмет особой гордости Анненкова.

Саперная лопатка не входила в снаряжение обычного русского пехотинца или сапера, но Борис Владимирович случайно узнал, что в Россию из Англии прибыла целая партия «валлийских лопаток» – тех самых, с которых потом и скопировали лопатку для РККА, и поспешил наложить на них свою тяжелую лапу. А потом долго учил своих бойцов драться ЛМС[121], даже метать их в цель. Львов тоже не отставал, так что научились штурмовики быстро. Попробуй не научись, когда эти оба-двое требуют…

Вторую и третью линии чистили, уже не стараясь соблюдать тишину.


…Грохнули ручные гранаты, и пулемет, вытащенный немцами в переход между линиями, захлебнулся и умолк.

– На нож!

Группа штурмовиков бросилась вперед, преодолела заграждение из наскоро набросанных мешков с песком и ворвалась в третью траншею. Здесь, возле искореженного MG-08, валялись разбросанные взрывом тела. Откуда-то из-за угла грохнул винтовочный выстрел, пуля с противным визгом отрикошетила от кирасы. Глеб развернулся и дважды выстрелил туда, откуда она прилетела.

– Пригнись, командир! – И тут же над самым ухом ударила очередь ручного пулемета.

Штурмовики рванулись так, словно надеялись обогнать пули. За углом обнаружился пост, откуда тотчас ударил залп десятка винтовок. Двое бойцов упали, но остальные залили все автоматным огнем. В одну из бойниц сунули шест, на конце которого торчала здоровенная жестяная блямба со взрывчаткой.

– Ложись!

Грохнуло, над распластавшимися людьми пролетели куски дерева и какие-то ошметки. И тут же саперы и стрелки кинулись дальше, не желая дожидаться, пока немцы опомнятся…

– Командир! Тут блиндаж!

Львов быстро огляделся. Серьезное сооружение из бетона и неошкуренных бревен.

– Кутейкин!

– Здесь, командир!

– Огнемет сюда! Парни, бейте отсюда по бойнице. Цельтесь на ладонь повыше…

– Сделаем, командир, – и тут же злое шипение огнемета.

Тугая струя пламени ударила точно в бойницу. Оттуда раздались дикие крики, потянул видимый даже в предрассветных сумерках дым…

Глеб метнулся к блиндажу и одну за другой метнул в дверь две гранаты. Грохнуло, рванулась по траншее упругая воздушная волна…

– Nicht schissen!.. Hilfe!..

Из остатков блиндажа выползли двое с поднятыми руками. Впрочем, один смог поднять лишь левую руку – правая безвольно висела сломанной веткой..

– Не надо нам их, – сплюнул Львов.

И тут же сухо треснули автоматы…

– Пошли, парни, пошли! Живее, ребята! Чапаев!

– Здесь, командир!

– Возьми троих и проверь во-о-он тот отнорок.

Что-то он мне не нравится…


…Грохотали пулеметы и автоматы, шипели огнеметы и ухали гранаты. Взлетали на воздух бетонные укрытия, горела земля и дико орали, как и полагается, когда тебя убивают, немецкие пехотинцы. А над всем этим хаосом и ужасом мерно, волна за волной, шли вперед полки Георгиевской штурмовой дивизии…


Попытка германского командования спарировать русский удар кавалерией нарвалась на атаку казачьего полка, усиленного дивизионным бронеотрядом под командой лично генерала Анненкова. Пулеметы с тачанок искрошили немецких драгун в винегрет, а броневики добили разбегающихся.

К восьми часам утра оборона немцев на участке шестьдесят восьмого и соседнего с ним тридцатого егерского полков перестала существовать. Георгиевская штурмовая дивизия ринулась в направлении Альте-Юген[122], а вторая армия принялась активно расширять и углублять прорыв.

При первой же возможности атаман Анненков от всей души вставил фитиля своему начальнику штаба. Он так орал и ругался, что Сашенька Хаке, услышавшая, как один ее любовник костерит другого, искренне пожалела Львова и тем же вечером принялась его утешать всеми доступными ей способами. В результате на другое утро Глеб получил еще один втык от Бориса – за то, что не успел подготовить задание на марш…

К рассвету полоса в пару километров была полностью очищена от немецких войск, а в прорыв уже втягивались русские дивизии. Георгиевские же штурмовики рванулись дальше, расходясь по тактическим тылам. Двигались споро, на лошадях и повозках, и к восьми утра войска уже завтракали из немецких запасов в местечке Элк.

После мгновенного прорыва немецкой линии обороны и начатого в крайней спешке наступления Западного фронта, которое удачно совпало с ударом Брусилова через Карпаты на Будапешт, положение немцев ухудшилось настолько, что в штабах воцарилась настоящая паника, а австрийские части разлетались, словно брызги.

Немало этому поспособствовал рейд Анненкова по тылам германского Восточного фронта. Штурмовики перерезали рокады и декавили[123], уничтожили узлы связи, телефонные и телеграфные линии, разгромили тактические склады, взорвали с полдесятка мостов, тем самым практически полностью предотвратив все попытки немцев хоть как-то среагировать на прорыв фронта. Положение кронпринца Вильгельма сразу стало отчаянным: он не мог своевременно получать информацию о действиях противника, он не знал положения своих войск, он не был в состоянии отдать своевременный приказ и двинуть на угрожаемый участок силы для противодействия. В конце концов, кронпринц принял единственно верное решение: броском отвел уцелевшие войска назад почти на шестьдесят километров и закрепился в приморской части Восточной Пруссии.

Георгиевская дивизия вышла из тылов и отошла на отдых, находясь в оперативном резерве. Алексеев рвал и метал, но ничего не мог поделать: газеты вновь раструбили о прорыве Анненкова, называли его «опорой трона» и «спасителем Отечества», рассыпались в похвалах его подчиненным, а о командующем фронтом упоминали так, словно он был на побегушках у этого башибузука! Поэтому при первой же возможности Алексеев отправил штурмовиков с фронта долой к месту постоянной дислокации, в Тосно.

На солдат и офицеров дивизии вновь просыпался дождь наград, а перед руководством дивизии вновь встали проблемы перевооружения.

По прежним меркам на одного солдата уходило до двенадцати рублей, но оснащение автоматами Фёдорова и новым снаряжением поднимало эту планку до двадцати пяти рублей. Кроме того, широкое внедрение пулемётов, ручных гранат и огромный расход боеприпасов поднимали общую цену дивизии до пятидесяти трёх рублей на человека.

Очень помогали различные фонды и общества, но денег всё равно не хватало.

– Может, пощипаем криминал? – предложил Львов, загадочно улыбаясь.

– Да пощипать-то можно, – согласился Анненков. – Только вот искать этот криминал… Да и найдёшь – не факт, что у них найдутся серьёзные деньги. Разве что общак взять, так, поди, найди его… – он вздохнул. – Нет, тут надо действовать системно. Ну, то есть грабить тех, у кого точно есть и немало.

– Банки, ссудные кассы, ювелиры? – перечислил Глеб.

– Неплохо, но всё не то. Хоть и эксплуататоры, но всё ж свои. А вот взять у чужих, да так, что те не вякнут… – Анненков улыбнулся.

– Да где ж ты таких найдёшь, – Львов задумчиво почесал нос. – Ладно, сдаюсь. Выкладывай, что придумал.

– Так посольство британское. Дом там не очень большой, охраны как таковой нет, да и денег должно быть немало. Из чего-то же они взятки раздают направо и налево?

– Интересно, – полковник задумался. – А охрану на нож?

– На нож не множь, – генерал рассмеялся. – Знаю я пару секретов.


Владимир Гаврилович Филиппов, дородный солидный мужчина с широкими плечами и упитанным брюшком, которого вернули из отставки и назначили руководителем сыскной полиции Петербурга указом царя, прибыл на место происшествия одновременно с генерал-лейтенантом Дмитрием Николаевичем Татищевым – командующим Отдельным Корпусом жандармов. Они учтиво поздоровались и вместе поднялись по широкой и длинной лестнице, ведущей на второй этаж особняка Салтыковых, где находилось английское посольство.

В посольстве, располагавшемся на Дворцовой набережной и выходившем углом на Марсово поле, уже трудились криминалисты во главе с начальником Уголовного сыска России Аркадием Францевичем Кошко. Полицейские генералы не торопясь обошли место преступления, полюбовались на три вскрытых сейфа и, отойдя в малую приёмную, переглянулись.

– Ну, что скажете, Аркадий Францевич? – Татищев без особой приязни, но и без уничижения, посмотрел на заслуженного российского сыщика. – Чья работа?

– Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, не наш это контингент, – Кошко покачал головой. – Вон, Владимир Гаврилыч не даст соврать. Отпечатков – никаких. Всё протёрто тщательно и аккуратно. Сторожа были усыплены с помощью неизвестного газа и очнулись уже утром и без последствий. Была, правда, служанка, которая не заснула, она вернулась в два часа пополуночи и открыла заднюю калитку своим ключом. Но поднялась на четвёртый этаж в комнаты прислуги, ничего не заметив, что говорит о том, что действовали взломщики тихо, несмотря на сонный газ. У старшего охранника господина Джима Харрисона следы от уколов медицинского шприца на руке. Сам он ничего не помнит, но я уверен, это именно он рассказал злоумышленникам о расположении сейфов. И как бы не Генерального штаба игры.

– Начальник Генерального штаба Михаил Алексеевич Беляев заверил меня, что не имеет никакого касательства к данному делу.

– А я разве говорил о нашем генштабе? – Кошко усмехнулся и подкрутил чёрный длинный ус. – Я имел в виду генштаб германский. Кому как не им выгодно рассорить нас с союзниками и получить большое количество, без сомнения, крайне интересных документов. Обратите внимание, господа, что вынесли всё вплоть до последней бумажки. Залезли даже в столы посла и его заместителя. Сомневаюсь, что люди, пришедшие за деньгами, стали бы тратить время на такую инсценировку.

– Тогда это совсем не конец истории, – Филиппов нахмурился. – Полагаю, британцы найдут, чем ответить.

– А нам-то что делать? – Татищев нервно повёл плечами. – Что мне докладывать государю?

– А посольство – это вообще не наша земля, Дмитрий Николаевич, – Филиппов усмехнулся. – Выделим на это дело пяток людей, да пусть копают… не спеша. Всё одно – трата времени. Сомневаюсь я, что мы сможем найти этих молодчиков. Уж больно всё быстро и аккуратно сделано.


А молодчики, о которых шла речь, неторопливо просматривали документы британского посольства, находя там прелюбопытные вещи относительно финансирования левых эсеров и вообще революционных элементов. Фамилий было много, и Александра быстро писала список, диктуемый обоими взломщиками, не забывая прикладывать к листку с фамилией соответствующий документ.

– Да, будет работа Феликсу Эдмундовичу, – Анненков покачал головой и закурил. – Но вот генерал Алексеев – ему-то что не сиделось на попе ровно? Денег захотел?

– Или власти… – произнёс Львов.

– Или того и другого… – добавила Александра, и все трое невесело рассмеялись.

– Зато хоть с деньгами проблему решили. Это ж надо – десять килограммов только золотыми соверенами! – Львов бросил взгляд на стол, где лежали два мешка с деньгами и чуть в стороне картонная упаковка золотых монет.

– Теперь всю дивизию переобуем и перевооружим, – Анненков отложил очередную папку и с наслаждением закурил. – И, кстати, а чего мы возимся? Отдадим всё как есть после революции тому же Дзержинскому. Пусть занимается.

– А если там кто-то из большевиков? – Саша ехидно улыбнулась.

– А если там кто-то из большевиков, так тому и дорога в один конец! – Львов рубанул ладонью. – Феликса такой мякиной не проведёшь. Он абсолютный идеалист и бессребреник. Так что – да, давайте заканчивать. Упакуем всё до лучших времён, и пусть спецы там роются…


Швейцарское кафе в этот ранний час было полупустым. Супружеская пара попивала кофе и любовалась видом на прекрасные горы.

– Наденька, ты только взгляни, – мужчина с бородкой обратился к своей спутнице и протянул ей газету. – Ты только посмотри, что вытворяет этот Анненков! Он дает интервью и заявляет, что лично он будет следовать своей присяге до конца, но абсолютно уверен, что дни монархии сочтены. И себя, и своих товарищей он рассматривает исключительно как смертников…

Женщина ничего не успела ответить, когда в кафе широкими шагами вошел крепкий человек в твидовом спортивном костюме. Он приподнял кепи и присел за столик супружеской пары:

– Здравствуйте, Владимир Ильич, Надежда Константиновна.

– А, Михаил Васильевич, дорогой вы наш. – Человек с бородкой порывисто обнял нового гостя. – Ну, рассказывайте, рассказывайте. Как добрались, какие новости из России?

– Добрался замечательно, Владимир Ильич. Если у вас есть требование, подписанное «спасителем Отечества» и лично Николаем Вторым, любые билеты и любые пропуска у вас в кармане! А новости – новости самые приятные: партийная касса пополнилась на целый миллион рублей в заграничной валюте…

– Миллион? Батенька мой, так это же замечательно! Но как вам удалось его раздобыть?

– Мне – очень просто, мне его просто принесли в двух саквояжах. А вот, как и откуда их раздобыл полковник Львов – понятия не имею. Кстати, он просил передать, что вам нужно оказаться в России к началу семнадцатого года. Безопасность будет обеспечивать их штурмовая дивизия…


От штаба Верховного главнокомандующего | Отморозки: Другим путем | Примечания