home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 3. Кальвин Ланц, директор, Технический Директорат НХЭЛ.


Главный экономист покинет «Бритиш Петролеум»

Кристоф Рюль, главный экономист «BP», покидает компанию, чтобы возглавить исследовательский отдел «Государственной Инвестиционной Администрации» Абу-Даби.

Работа господина Рюла заключалась в обеспечении высшего руководства информацией о тенденциях мировой экономики и энергетического рынка для формирования стратегии компании. Однако, в возрасте 55 лет, Кристоф Рюль является одним из самых узнаваемых лиц в мире экономики и энергетики. Его публичные выступления повысили информированность общественности об экономических исследованиях «Бритиш Петролеум» и значительно расширили аудиторию «Статистических обзоров мировой энергетики».

За последние пять лет набрал силу и «Обзор долгосрочных перспектив энергетического комплекса». Изначально, этот документ предназначался у «BP» только для внутреннего пользования, но с подачи Рюла в 2011 году документ был представлен широкой общественности и помог сформировать мировое мнение о будущих тенденций в энергетике.

Ещё в 2012 году, в «Обзоре долгосрочных перспектив» Рюль предсказал, сланцевый газ и нетрадиционная нефть всего за два десятилетия сделают Северную Америку почти полностью самодостаточной по энергоресурсам. Эти предсказания уже можно считать реальностью, ну а ежегодный «Статистический обзор» давно рассматривается как Библия нефтяников.

За свои девять лет в «Бритиш Петролеум», Кристоф Рюль работал с тремя руководителями компании: лордом Джоном Брауном, Тони Хейвордом и Бобом Дадли. Это было трудное время, когда компания сражалась со своими российскими партнерами по «TNK-BP» и пережила катастрофу «Дипуотер Хорайзон» 2010 года.

В заявлении для прессы, господин Боб Дадли сказал: «Кристоф Рюль наладил широкое взаимодействие с правительствами, промышленностью и научными кругами. Теперь мир лучше понимает своё будущее в области энергетики». По словам Дадли, Рюль создал и возглавил «первоклассную команду мировых экспертов, чьи доклады превратились в ориентиры экономического анализа в нашей отрасли».

Гай Чэйзан для журнала «Нефть и газ»,

Воскресенье, 22 июня 2014 г.


Историю Пинежского не рассказать за пятнадцать минут, и слайды в PowerPoint тебе не помогут. Ежели ты специалист, история затягивает как детектив Агаты Кристи или Жоржа Сименона. Детектив не с одной загадкой, а с сотней! И не на трёхстах страничках, а на десять тысяч листов.


С чего начнём, mon ami?[22] Структурные карты семидесятых годов прошлого века: от руки тушью на ватмане, с подкраской карандашом. Карты восьмидесятых: на тонкой, с дырочками по краям, компьютерной распечатке, вместо линий – печатные символы, и тоже подкрашено вручную. С едва уловимым запахом машинного масла и аммиака, карты девяностых: фломастерами на прецизионном плоттере, прилагаются синьки с копировальных машин. Наконец, карты нашего века, два метра шириной и в полном цвете – с широкоформатного струйного принтера. Не красим карандашами – Бог избавил!


Далее, геологические отчёты. Из семидесятых: на листах светло-синей миллиметровки, чёткой скорописью. Вот геолог оторвал усталые глаза от бинокулярного микроскопа:


Пс св сер ср/к-зер полимикт пш (орт плг) до 40% слд смект!


Не понял ни слова? Я по-русски тоже «со словарём», но язык тут особый. Перевожу: «Песчаник, светло-серый, среднезернистый до крупнозернистого, полимиктовый, полевых шпатов (в основном, ортоклаза и плагиоклаза) – до 40%, следы смектита!» Всё равно непонятно? Брат-геолог поймёт. И восклицательный знак стоит не просто так: обрати внимание на проклятый смектит!


Геологические отчёты восьмидесятых: их уже долбили на пишмашинках и от руки рисовали слева кривую газопроявлений. Тот же суровый язык полевой геологии.


А вот и геологические отчёты XXI века, полностью компьютерные. Геологическая колонка со значками пород отрисована слева, дальше цветные линии буровых параметров и газового каротажа, описание справа. Никаких «слд смект!» Чётко, чёрным по белому: следы смектита, до 2% смектита, 3,5% – смектит. Восклицательные знаки тоже исчезли. Смектит вылез в каждой скважине, о подлеце знают, больше ни к чему выделять восклицаниями.


Каротажные диаграммы. Семидесятых годов, примитивные, самописцем по диаграммной ленточке. А вот русский геофизик из 1985 года протягивает тебе первый в России «настоящий» вертикальный сейсмический профиль, с записью волновой картинки не аналоговым сигналом по кабелю, а с оцифровкой в скважине.


Следом за русским геофизиком, инженер-каротажник «Шлюмберже»[23], образца 1996 года, торжественно кладёт тебе на стол диаграмму с зелёными холмиками, по форме напоминающими горбы верблюда. Оцени, Кальвин: первый в России каротаж методом ядерного магнитного резонанса! Инженер говорит по-французски, смешно проглатывая гортанные «эр», как принято во франко-говорящей Канаде. Он сильно небрит, щурит глаза от сверхкрепкого кофе и пяти дней почти без сна. (Тогда понятия о технике безопасности были другие, и инженеры «Шлюмберже» во время каротажа спали урывками по полчаса, на верстаке в будке или откинувшись в кресле перед компьютером).


А вот каротажники образца 2009 года. Изменилась «Шлюмберже», изменились инженеры. Оба гладко выбриты, почти выспавшиеся и пахнут не п'oтом и сигаретным дымом, а «Олд Спайс». Старший русский, а второй, похоже, голландец. На столе разложена диаграмма с теми же зелёными холмиками. Только прибор – совершенно новый, экспериментальный, спускался в скважину не на кабеле, как в 1996 году, а был прикручен к бурильной колонне и сделал всю запись в процессе бурения. Инженеры горды достижением и обещают напоить всех – немедленно после схода на берег. Им есть чем гордиться. Первая работа в России таким методом. Она же – четвёртая в мире. И она же – первая в мире полностью удачная.


Страницы буровых отчётов. Примитивные «квадрат», «гусак», «трубный ключ» семидесятых потихоньку уступают место «верхнему приводу» и «железному помбуру»[24] девяностых. Вдруг, откуда не возьмись, буровики начинают писать: «06:48 Лапа верхнего манипулятора в положении до упора влево-вниз. Телеметрический сигнал микроконтроллера отсутствует. Циркуляция без вращения колонны. Подана команда на перезапуск микроконтроллера с консоли помощника бурильщика: телеметрии нет. По рекомендации инженера «Варко»[25]: замена гибкого кабеля микроконтроллера. Проведён «короткий тест» манипулятора: без замечаний. 07:02 Бурение продолжено, параметры проходки штатные. Непродуктивное время из-за отказа оборудования «Варко»: 00:14».


Это про буровую вышку или о стыковке русского «Союза» с Международной Космической Станцией? Оказывается, всё-таки про буровую. На Пинежском – всё самое-самое.


Сразу признаюсь: я приврал. Платформа «Пинежское-Альфа» – не самая большая в мире. Норвежская «Тролль-Альфа», например, – 472 метра в высоту, чуть выше «Эмпайр-стейт-билдинг». Но в Норвегии море значительно глубже, нам столько росту и не надо. Ноги платформы – «всего» 120 метров специального железобетона, каждая обмотана на уровне воды противоледовой «юбкой» из броневой стали. Если не замечать восемьдесят пять метров, скрытых под водой, платформа издали похожа на слонёнка. А вот от уровня воды и выше, я тебя не обманываю. Начинается всё самое-самое.


Самая большая в мире надводная надстройка: втрое больше, чем у той же «Тролль-Альфы». Притом: в Норвегии нет землетрясений, а «Пинежское-Альфа» должна выдерживать магнитуду-семь[26] без повреждений, и магнитуду-восемь – без катастрофических последствий.


Самые большие газовые сепараторы. Те, в Северном море, выглядят против наших, как творчество школьного кружка «Умелые Ручки», масштаб 1:10.


Самая навороченная буровая вышка. Ну, про манипуляторы я уже говорил. Можно выдернуть из земли семь километров бурильной колонны, ни разу не коснувшись рукой металла. Даже чернорабочие в отсеках для хранения труб используют промышленных роботов.


В серое приполярное небо, наш слонёнок гордо задрал хобот. На высоту двадцатиэтажного дома! Факельная горелка – для сброса некондиционных углеводородов. А хвостов у слонёнка два. Каждый хвостик – труба длиной в двадцать четыре морские мили. По этим трубам летят на берег миллионы кубометров газа.


Я не удивился, что новый вице-президент не понимает разницы между геологическими и извлекаемыми запасами. Если честно, mon ami, многие в верхних эшелонах менеджмента нефтяных компаний не понимают. Кто-то всю карьеру руководил нефтеперегонными заводами или сетями бензоколонок, кто-то выдумывал рекламу, чтобы покупали бензин у нас, а не у конкурентов, кто-то пришёл из финансов, и лишь деньги считал. У меня-то с запасами проблем нет. Я по образованию и опыту – нефтяной геолог, хотя довольно рано ушёл в руководство, проработав в полях всего семь лет.


Чтобы всё было понятно, я объясню тебе, mon ami, как делает гений Вик – на пальцах. Конечно, до уровня Вика мне как до Марса, но попробуем.


В 1985 году, запасы Пинежского были, по оценке P-50, 9,5 триллиона кубических футов. Во Франции мы бы сказали: 270 миллиардов кубометров, но пусть будут футы, раз наша компания использует имперские единицы. Это – геологические запасы. Что есть под землёй. А технически-извлекаемые запасы – что можно из-под земли достать. Так вот, в 1985 году технически-извлекаемые запасы Пинежского были ноль. Совершенно пустой ноль. Разведать месторождение с плавучих платформ можно, а добывать газ – ещё нельзя. Платформы тогда уже стояли по всей планете: от Каспийского моря до Мексиканского Залива, и от моря Северного – до Таиланда.


Однако, Охотское – не Каспийское. И не Мексиканский Залив. Хуже чем в Северном море. Здесь не только жесточайшие шторм'a, но и плавучие льды. А есть льды и не совсем плавучие. Когда ледяная гора скребёт подошвой по дну моря, где-то на глубине двадцати метров. Мобильная разведочная платформа – снялась и ушла в бухту. Самое худшее: не добурив разведочную скважину. Но добычная платформа – должна стоять и не поддаваться напору льда. А ещё надо придумать, как проложить на берег трубы – те самые многомильные хвостики «слонёнка». Не по морскому дну, как в Северном море, а в глубокой траншее, чтобы первое же ледовое поле-«скребок» не разорвало трубы к чёртовой бабушке.


Но лёд – полдела. Как насчёт землетрясений? В Норвегии можно поставить пятисотметровую «Тролль-Альфа», именно потому, что там не трясёт. А в Охотском море – немножко трясёт ежедневно. Раз или два в год бывает землетрясение магнитуды-шесть. Раз в четыре года – семь. И вероятность удара магнитуды-девять ох как не равна нулю!


Когда я работал на разведочных морских буровых, главным кошмаром было именно землетрясение. Льды опасны, но приближаются медленно. Можно опустить платформу в плавучее положение, вызвать буксиры и уйти в порт до следующего лета. Тихоокеанский тайфун движется куда быстрее льдов, но его засекают с самолётов и спутников. Платформы на пути урагана можно заранее эвакуировать. А вот с землетрясением так не выйдет. Напился сегодня бог Плутон, нажал под землёй волшебную кнопочку. Без всякого предупреждения: удар! У разведочной платформы подламываются ажурные ноги. Выжить в такой ситуации, учитывая, температура воды тут и в июле не превышает пять градусов Цельсия, – просто нереально.


Добычная платформа должна не просто стоять на точке сорок лет и более. При ударе Плутона она должна выдержать. Не должны лопнуть трубы, выбросив в воздух километровые столбы пламени. Не должны разорваться сепараторы, разнеся на мелкие кусочки всё вокруг. Должна чётко сработать автоматика, отсекая трубопроводы и газовые скважины. Да ещё много чего должно сработать правильно, чтоб не сгорела платформа, и не погибли люди.


Технологию добычи нефти в условиях Охотского моря отладили в начале девяностых годов: сейсмостойкие платформы ледового класса с утяжелённым основанием. Тогда нефть добывали с апреля по октябрь. С апреля заполняли ёмкости на платформе, а в июне отступал лёд, и начинали по одному подходить танкеры, забирая добытую нефть. К середине октября, снова платформу сжимали льды, и добычу останавливали. Не возить же нефть вертолётом?


В самом конце XX века отработали технологию прокладки заглублённых трубопроводов под морским дном. Вот только тогда, в 1999, извлекаемые запасы Пинежского скакнули с полного, бесполезного нуля до… Да, а до чего они скакнули? Чего тут думать, mon ami. До геологических запасов, то есть 9,5 триллиона кубических футов, P-50, разве нет?


Нет! С нашей, самой-самой в мире, платформы – можно пробурить всего двадцать четыре скважины. А чтоб добыть 9,5 триллиона футов, до последней молекулы метана, тебе понадобится… Ах! Тысяча двести дырок в земле. Или даже больше. Нету таких платформ пока. Не придумали ещё, и вряд ли придумают.


Но и с двадцатью четырьмя скважинами можно извлечь немало. Если начальные геологические запасы 9,5 триллиона, получится добыть от шести до девяти триллионов кубических футов. Почему не точно: семь с половиной? Техническая неопределённость, mon ami. Например, тот самый подлец-смектит, помнишь? Ежели смектита мало или совсем нет, проницаемость пород, то есть способность пропускать газ, – высокая. И двадцати четырёх скважин не понадобится, а хватит пятнадцати. А вот если смектита окажется много, все двадцать четыре дырки в земле смогут добыть только шесть триллионов.


Когда Аластаир и Вик вышли из комнаты для совещаний, Смайлс навёл на меня свои лазерные пушки. Будто новый вице пытается пробить тебя супер-рентгеном и покопаться в мозгах.


— Кальвин, давайте без всяких слайдов, по-простому. Что вы обо всём этом думаете?


— Чего тут думать? Начальные геологические запасы мы пересчитали и уточнили, включив все новые данные. Русские геологи в 1985 году несильно ошиблись, хотя информации было куда меньше, чем у нас теперь. И «Маратон» нечего винить. Они очень хотели продать месторождение подороже, вот и подкрутили запасы до семнадцати триллионов.


— А двадцать триллионов 2003 года?


— Я полагаю, кому-то в компании хотелось работать не просто на крупном месторождении, а на крупнейшем. Пытались раздуть экономическую целесообразность разработки, чтоб повысить приоритет проекта. Менеджмент любит, когда показывают прибыль в шестьсот процентов, а не двести. К сожалению, десять лет назад, наших геологов не волновало, что мы станем делать с этим враньём.


— Ещё раз, вашу оценку запасов, пожалуйста? Что вышло по новому расчёту?


— Все данные «бьются» с моделью 1985 года. Только, в Советском Союзе категории запасов, то есть правила подсчёта, немного другие, вот и выходило девять с половиной триллионов. А по правилам SEC/SPE[27], P-10 получается девять триллионов, P-90 — шестнадцать. P-50 – одиннадцать триллионов.


Стоп, подумал я. Ежели Смайлс не знает разницы между геологическими запасами и извлекаемыми, он и мои P-10 и P-90 не поймёт, это сленг. Но вице понял меня прекрасно:


— Значит, с вероятностью пятьдесят процентов у нас меньше одиннадцати триллионов газа, и с той же вероятностью – больше?


— Не «есть», а «было», — сказала Сандра. — В 2009 году, то есть до начала промышленной разработки. Раз мы добыли пять с половиной триллионов, значит, остаточные P-50 – менее шести.


— Извлекаемых запасов? — переспросил Смайлс.


— Не извлекаемых, а геологических, — сказал я. Не понимаю, куда он гнёт. Как может быть: про перцентили знает, а коэффициент извлечения – забыл?


— Ладно, пусть геологических, — согласился Смайлс. — С вероятностью десять процентов, в Пинежском осталось три с половиной триллиона кубических футов газа, правильно?


— Так, — кивнула Сандра.


— И чем самый жуткий случай грозит, доктор Клейн?


— Поскольку мы добываем девять десятых триллиона в год, этого газа хватит на четыре года.


Что за глупость она сейчас сказала! Газовое месторождение – не лампочка. Нельзя добывать максимум, в вдруг – стоп. Добыча станет плавно снижаться, ещё лет двадцать.


— Проблема – завод сжиженного природного газа. — Вмешался я. — СПГ – основной потребитель. Там две линии. Каждая линия перерабатывает от 750 до 1310 миллионов кубических футов в сутки. Нельзя послать в турбодетандер меньше 750 миллионов.


— Турбодетандер, — просмаковал красивое слово Смайлс. — Вы по образованию – геолог, не так ли?


— Какое это имеет значение? — сказал я. — У меня в директорате – квалифицированные специалисты. Хотите – устроим презентацию, я приглашу инженеров по установкам сжижения газа…


— Не надо инженеров, объясняйте уж так.


— Хорошо. Если дебит Пинежского упадёт ниже 1550 миллионов футов в день, нужно вырубить одну линию СПГ и остановить пару-тройку скважин, чтобы суммарная дневная добыча не превышала 1360.


— Вы сказали, одна линия потребляет 1310, максимум. Откуда ещё 50 миллионов?


— Местные потребители. Мы доставляем газ в Ново-Холмск и в несколько малых городов вдоль газопровода. А если добыча упадёт ниже 800 миллионов, вообще придётся лавочку закрыть. На «Альфе» ни одна скважина не рассчитана на приток в 50 миллионов.


— Я правильно понял, добыча начнёт плавный спуск до 1550, а затем скачком – с 1550 миллионов до 1360?


— Да.


— С вероятностью десять процентов?


— Да.


— И как скоро это может произойти?


— Процесс снижения добычи может начаться уже в декабре.


— С вероятностью десять процентов?


— Да. — Зачем он переспрашивает? Далась ему эта вероятность!


Смайлс побарабанил пальцами по столу: — И с вероятностью десять процентов мы провалим контрактные поставки в Японию. Не считая продаж излишков СПГ на спотовом рынке[28].


Сандра кивнула:


— Экономические последствия для «Эн-ХЭЛ»[29] получаются катастрофические.


— Ваш план бурения на восточный фланг, мистер Ланц? Можем ускорить планирование и начать бурить в этом году?


— Возникнут дополнительные затраты, — сказал я. — Но с бурением проблем нет. А что делать с подтверждёнными запасами?


— Предлагаю ничего не делать, — сказал новый вице.


— Как ничего? — не понял я.


— Пусть останется как было. Представляете, что станет с капитализацией, если японские инвесторы узнают, газа в Пинежском не двадцать триллионов, а только шестнадцать?


— Однако, есть правила подсчёта запасов Российской Федерации, сэр! — заявил я. — Да и правила Комиссии по Ценным Бумагам США никто не отменял.


— Если вам хочется, мистер Ланц, придумайте, как снижать запасы постепенно. В следующем году направите в Комиссию по Ценным Бумагам отчёт: скажем, не двадцать триллионов, а девятнадцать. За пять лет можно подобраться к правильной цифре, никого не напугав.


Что предлагает новый вице – преступление. Пять лет втирать очки инвесторам, как бывший «Энрон». По-моему, там всю головку администрации надолго заперли в тюрягу. Ладно, информацию мы доставили, горькую пилюлю пациент проглотил. Теперь надо убедить нового босса, негоже врать инвесторам о состоянии компании, а то и посадить могут. Хотя в чём-то Смайлс прав. Подача документов в SEC – в апреле следующего года. Не паниковать надо, а новые скважины скорее бурить, чего я и добивался.


Смайлс поднялся из-за стола, аккуратно выровнял кресло: — Считайте всё, что мы тут обсуждали – строго конфиденциальным. Пожалуйста, предупредите Шорина и Мак-Брайда, чтоб не болтали, хорошо?


Я молча кивнул. Эндрю захлопнул ежедневник: разговор окончен.


— По поводу русской Комиссии по запасам? Что вы будете делать? — спросила Сандра, когда мы оказались в коридоре.


Меня раздражает это «вы». С первого дня в НХЭЛ, доктор Клейн говорит: «ваша платформа, ваше месторождение, ваш завод СПГ». За одну команду играем, не так ли?


— Заявку на уточнение запасов подали ещё в мае, и нас поставили на защиту в четвёртом квартале.


— Если переделать отчёт? Можно просто взять старые числа, 2003 года, отнять добычу, добавить новые данные с вашей «Альфы» в приложении, а ваши запасы – не менять.


— Поздно, Сандра. Отчёт ушёл на экспертизу. Если мы вдруг заменим текст, будет… дико.


— Вы хотите сказать: «непрофессионально»?


— Тоже. Но лучшее слово: «неэтично». Даже не так. «Преступно»! Не смотрели по «BBC» документальный фильм, как в 1995 рухнул универсальный магазин в Корее?


— Да. Что-то навроде «Самсунг».


— «Сампунг». А вот в прошлом году – в Бангладеш, «Рана Плаза». И там, и там – инженеры сделали подсчёты точно так, как велел большой босс.


— Это Азия, Кальвин. В Европе, ваш проект не пройдёт независимую экспертизу, и менять конструкцию здания никто не даст!


— И слава Богу! Не хватало ещё погибших на моей совести.


— Вы преувеличиваете. Запасы нефти и газа – геология, а не инженерное дело. От величины Пинежского – вряд ли кто погибнет.


— Как знать, Сандра, как знать… Но ежели этический аргумент не действует – подумайте о научной репутации. Мы заменим отчёт, а русские эксперты из Института Нефти и Газа нас на смех подымут! Представьте: вы в научной статье делаете некое утверждение. Скажем, у стрекоз в Каменноугольном периоде было два основных крыла, и два рудиментарных, как у современных перепончатокрылых. Долго и упорно обосновываете, на основании отпечатков в горных породах, и так далее. Статью отрецензировали и уже почти напечатали, вдруг вы рассылаете рецензентам новый текст, где на тех же отпечатках доказываете, все четыре крыла – одинаковые.


— Ошибки в науке случаются.


— Если считаете ошибкой, статью надо отзывать, а не переписывать. Делать диаметрально-противоположные выводы на одних и тех же данных – нельзя.


— Плохой пример. В современной так называемой «науке» диаметрально-противоположные вещи доказывают сплошь и рядом. Скажем, «Кока-кола» хочет обосновать, шесть ложечек сахара на стакан детям совершенно не вредят. Берёте у коллеги данные по развитию ожирения у детей, выворачиваете наизнанку – и получаете грант.


— Знаю такое волшебство. Наше мыло убивает 99,9% микробов! В отличие от мыла конкурентов. Вы в коммерческой науке работали?


— Старалась не замараться. Собственно, из-за этого и выбрала палеонтологию насекомых. Не надо поить подопытных человекообразных газировкой и описывать, как развивается сахарный диабет. К сожалению, исследовательских грантов на палеонтологию больше не дают… Разве мы не можем совсем отозвать отчёт и отменить защиту?


— Попробовать можно, да вряд ли нам позволят.


— Давайте оставим ваш отчёт как есть. В конце-концов, кого из иностранных инвесторов волнует русская Комиссия по запасам? А что с запасами SEC?


— До SEC – ещё есть время. Однако, на месте вице я бы не стал выдавать русским и SEC разные числа. Сравнят, и мы окажемся в глубокой заднице. Следуя нашему примеру с насекомыми, мы в один журнал послали, что крыльев два, а в соседнее издание – четыре. Давайте-ка отложим вопрос до конца года. Не возражаете?


— Конечно, нет.


Я с трудом дождался трёх часов утра и позвонил приятелю. Звонок во вчерашний день! В Ново-Холмске – уже суббота, а в Хьюстоне – ещё пятница.


«Как дела на сланцевом фронте?» — задал я стандартный вопрос после взаимных приветствий. Разговор, естественно, шёл по-французски.


«Im Westen nichts Neues, — процитировал приятель Ремарка. На западном фронте без перемен, или скорее: ничего нового. Мой университетский сокурсник, Зигмунд тоже читал роман в оригинале. — Пока нефть за стольник, радуемся жизни. Мы не финансовая пирамида, как полагают некоторые. Но что будет, если нефть вдруг станет по девяносто, – я боюсь про такое думать».


«Да ладно тебе! С чего нефть вдруг станет по девяносто?»


Я бегло изложил Зигмунду про нового вице и неудобную ситуацию, в которой мы оказались в связи со сменой руководства.


«Значится, ваш новый босс хочет оставить циферки как было? Мне бы твои проблемы, — сказал приятель. — В сланцевых компаниях, завышение извлекаемых запасов – сплошь и рядом. Инвесторы должны верить, нефти и газа – завались».


«Так то – извлекаемые! Даже сланцевые компании не позволяют себе фальсифицировать геологические запасы. Ежели кто подкручивает коэффициент извлечения с девяти процентов до двенадцати, с точки зрения SEC – не преступление, а техническая неопределённость. А вот за геологические…»


«И то верно. Хочешь мой совет, Кальвин? Насчёт запасов Пинежского – делай по совести. Мы, в нефтяной индустрии, – уже заврались по самую макушку. Надо же говорить правду… хотя бы изредка».


«Отличный совет! Меня за такую правду могут вышвырнуть из компании».


«Ну и хрен с ними! Что, на Ново-Холмске свет клином сошёлся? На твоём месте, я бы вообще трижды подумал насчёт работать в России. Про Крым – смотришь в новостях?»


Как все на той стороне планеты, Зигмунд озабочен телодвижениями Правительства России куда больше, чем они заслуживают. Отсюда, с Дальнего Востока, ситуация выглядела спокойно. Беженцы с Украины? В Ново-Холмск прибыло шесть семей (лично я их не видел). Национализм? Да, на груди кое-кого из молодёжи можно заметить аляповатые значки-блямбы «КРЫМ НАШ», с анимешной мордашкой. Во время одной из лыжных тренировок Вик Зорин поведал, мордашка – не из японских манга, а принадлежит человеку вполне реальному. Наталья Поклонская, старший советник юстиции и прокурор Крыма! И вообще, революция на Украине и побег Президента Януковича попахивали дешёвой опереттой, как в банановых республиках.


«Ты – в Штатах, слишком веришь «CNN». Раздувают из мухи слона, — сказал я. — Ещё месяц-другой, Украина угомонится, а Путин отдаст Крым назад, вот увидишь».


«Ты уж там поосторожнее, Кальвин. Надеюсь, семья в порядке? Сын не боится – рядом с Фукушимой?»


«Какое рядом?! От Британской Школы до Фукушимы – триста километров. Натурально, Дианна – непрерывно переживает и летает к сыну каждый месяц, благо чартер бесплатный. Но радиация ни при чём».


Что ежели Зигмунд прав? Пока мой Жан-Клод учился в Международной Школе в Ново-Холмске, ситуация была вполне приемлемая. По сравнению с Нигерией и Папуа-Новой Гвинеей, где Дианна и я провели в общей сложности около десятилетия. Конечно, Ново-Холмск – не более чем огромная деревня, но всё-таки – цивилизация. Однако, Международная Школа учит детишек лишь до одиннадцати лет. Далее – интернат на выбор: Европа, Сингапур или Япония. Компания платит.


Францию мы отмели сразу. Почти сутки в один конец, да с неудобной пересадкой в Москве. Сингапур – ничуть не лучше, только пересадка в несколько более комфортабельном Сеуле. На дворе стояло уже лето 2013, опасения после цунами и взрыва атомных реакторов рассеялись, и мы выбрали Токио. Всего шесть часов на дорогу, но интернат есть интернат. Оставим развитие сурового характера и самостоятельности тем, кто в воспитании подростков ничего не понимает. А я бы предпочёл воспитывать парня сам. В домашних условиях.


«Если передумаешь с НХЭЛ, первый звонок – мне, — пророкотал голос в трубке. — Нам позарез нужен грамотный главный геолог».


«У меня предчувствие, скоро я приму твоё предложение», — сказал я.



Глава 2. Эндрю Смайлс, вице-президент «Ново-Холмская Энергия Лимитед». | Хьюстон, 2015: Мисс Неопределённость | Глава 4. А. Мак-Брайд, ведущий инженер-разработчик.