home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 1. Погост Глендауни

– Ну вот и остров.

Казалось, прошла вечность, с тех пор как они свернули с главной дороги.

Все главные дороги, в какой бы части света ни находились, на одно лицо и создают по меньшей мере иллюзию скорости. Глаз выхватывает холмы, реки, селения, дорожные указатели, заправочные станции, занюханные гостиницы – все раскидано на мили вокруг. Ландшафт отпечатывается исключительно в подсознании, а сосредоточены вы на белой ленте дороги и межевых столбах, щелкающих, как костяшки на счетах. Но будьте бдительны, эти мелкие ориентиры чреваты неприятностями, особенно на Шотландском высокогорье, которое при всей своей пустынности не в силах убаюкать вас опиатом монотонности. То вы, подобно курице на насесте, оказываетесь у края крутого обрыва над озером, то, будто в холодную землю, опускаетесь в лиственный мрак, то ныряете под непредвиденные железнодорожные мосты; можно также напороться на отару овец, а то и школьников, из которой, однако, не менее трудно выпутаться и которую в этой уединенной сельской местности еще труднее объяснить. На каждую милю приходится по церкви, на каждые три – по школе, и нет такого имения, что пропустит вас дальше, не представив взору хотя бы три невзрачных строения, возле каждого из которых аккуратная надпись настоятельно рекомендует учитывать привычку хозяина внезапно покидать пределы своих владений. Все дома по обе стороны неизменно обнесены низкой каменной стеной, отчего кажутся то достигшей поздней зрелости нивой, то овцой на крутом вересковом склоне, то застывшим устьем реки, то пихтовыми рощицами, столь беззащитными перед выбравшимися на пикник вандалами.

Последние десять миль оставили ощущение доброй половины всей дороги.

Наконец стало ясно, что низина заканчивается. Природа Высокогорья не расходует свои силы на буйство сродни нашей английской живой изгороди, та не сочетается с традициями более бережливого народа, и природа словно понимает это. Однако вдоль обочины мелькали колокольчики и скабиозы, в полях, виднелись желтые соцветия якобеи, а в лесу возле поваленных деревьев пестрели фонтанчики наперстянки. Но вот и они поредели; в канавы наползли вереск и восковница, ежевичные заросли сменились дроком и ракитником. Они кустились на холме у метки, выше которой не поднималась вода славной речки, снабжающей округу живительной влагой. Лишь редкие фермы с дерзкими пятачками опрометчиво возделанной земли вторгались в природное бесплодие. Леса становились гуще, их мрак – глубже – ведь лес здесь растят не для удовольствия, не для охоты, а как ходкий товар. Через бесчисленные ручьи были переброшены неожиданные мостики с шаткими перилами; справа у дороги журчали источники. По мере того как путники поднимались наверх, воздух, не знавший застойного летнего зноя, становился все свежее.

Вопрос, зачем в этом забытом уголке цивилизации пресвитерианская церковь, ставил разум южан в тупик. Сколько хватало глаз, виднелось четыре-пять разбросанных ферм; если исходить из среднего, обитатели по меньшей мере двух из них по неясным причинам никак не должны были разделять проповедуемую ею специфическую доктрину. И тем не менее вот она, церковь – запертые для посетителей двери из гладкой сосны, застекленные, с готическим уклоном окна, а позади – аккуратный домик пастора и кладбище, по-видимому, старше самой дороги; иначе зачем бы дорога пролегала от церкви к погосту? Погост Глендауни вдали от дороги (именно так называлась забытая Богом деревенька) имел, пожалуй, самое выгодное природное расположение среди всех христианских мест погребения. Он резко обрывался у вершины крутой скалы, нависшей над рекой Дауни, протекавшей на полторы сотни футов ниже. Дорога по касательной проходила мимо крутой излучины реки, так что у путника не было возможности приготовиться к открывавшемуся виду. На повороте, как раз там, где над рекой нависло могильное пристанище, вода вдруг устремлялась вниз. Перепад высоты невелик, однако пороги эти были известны как обитель красоты, созданной приютившими их обглоданными водой скалами. Стоя над обрывом, любуясь рекой, обнажающей земные расселины, прислушиваясь к неумолчному шуму стремнины, вы чувствовали, что могилы позади прекрасно вписываются в общую картину, а древние слова о мертвых, восхищенных на облаках, уже не казались просто туманным образом.

Примерно через четверть мили река разделялась на два рукава, между которыми разместился лесистый остров, на западе почти примыкающий к скалам. Его вознесшуюся почти на двести футов вершину, как и дальнюю часть, отсюда видно не было; обрыв слева был крут, справа – почти головокружителен; в ширину же остров достигал всего нескольких сотен ярдов. Как он тут появился – вопрос к геологам. Основным руслом реки, несомненно, являлось левое, слегка искривленное; правый рукав был почти прям, как будто русло реки – даже не русло, а пропасть, – отгородил огромный оползень или как будто река, раздраженная обходным маневром, нашла природную лазейку, прорубив канал в подходящей для себя скале. Рисунок на воде свидетельствовал, что слева и справа от мыса тянулись отмели, река здесь бурлила над каменной преградой, поднимая тяжелые рыбацкие лодки. С погоста остров казался необитаемым – не было видно ни одного дома, ни одного моста через дальний рукав реки. Остров расположился в чаше, образованной поднимавшимися по обе стороны отвесными скалами высотой в сто футов, а то и больше, и одним концом касавшейся реки, а другим – вересковой пустоши и холмов.

– Ну вот и остров.

Произнесший эти слова молодой человек, лет тридцати, здоровой комплекции, был красив, хоть и несколько женоподобен. Его силуэт на самой вершине холма казался памятником мастерству английских портных, изумительно точно одевших его для увеселительной поездки в Шотландию. Спутнику, который был куда ближе к среднему возрасту, досталось лицо упорное, черты неподатливые, глаза очень узкие, отлично приспособленные для того, чтобы на все смотреть с подозрением. Костюм отличал его от остальных людей лишь тем, что почти каждая деталь его была чуточку с перебором. Брюки-гольфы чуть мешковаты, куртка слишком явно из домотканого полотна, твид капельку грубоват. Путники остановились на краю плато, возле памятника из чудовищного розового гранита, сообщавшего о недавно усопшем Энгесе Макалистере, скончавшемся в возрасте пятидесяти одного года и глубоко почитаемом всеми, кто его знал. (Шотландцы притязают на то, что их по смерти будут почитать, как англичане тешат себя иллюзиями, что будут любимы.)

– Симпатичный островок, – сказал старший. – А я повидал немало. Но вы говорили, к нему ведет мост. И где он?

– За развилкой, слева. Отсюда не видно. Раньше это была шаткая деревянная уродина, теперь – крепкая бетонная постройка, течением больше не сносит. Дом примерно в четверти пути до вершины, сразу за одной из тех крупных лиственниц, его тоже не видно. Да-а, местечко так и осталось необитаемым.

– Это-то не страшно. А вы, кажется, в восторге от всей этой публичности, газетчиков, которые околачиваются в холле гостиницы и посылают вам воздушные поцелуи на вокзале? Если вам это доставляет удовольствие, валяйте, только не ждите от меня, что я буду якшаться с вашими дружками-журналистами. И чем меньше вы будете приглашать их сюда на выходные, тем больше меня порадуете. За работой предпочитаю заниматься делом, а не тратить время, отвечая на всякие вопросы или докладывая газетам, что я думаю о мировой революции. Особенно когда работа тонкая, без гарантии, что все сработает по плану. Нет, мне вполне подходит большой безлюдный лес. И похоже, все к лучшему, слава богу. А что там за дым справа, видите?

– Где? На этом берегу? Не на острове? А-а, да, вижу… Лудильщики, полагаю. Там нет жилых домов. Чуть подальше Замок Грёз, куда мы, собственно, и направляемся. Его пока не видно.

– А на том берегу, где мост, тоже ничего нет?

– Только домик садовника, у самого моста. Подальше, правда, почти в двух милях, усадьба Стратдауни; ее сдают охотникам, ну, может, и рыбакам. За ней, опять-таки в миле, если не больше, сколько помню, деревня Стратдауни. Господи, где мой старый добрый Лондон? Как здесь уныло! Ни одной хибары, которая не разваливалась бы уже пятнадцать лет назад.

– Рыбакам, говорите? Не люблю ловить рыбу. А как здесь это делается? Сетями, полагаю?

– Боже упаси, нет, конечно. Не в это время года. Тут вы разживетесь лишь парой удочек да каким-нибудь умельцем, который конопатит свою лодку. Нет, я ничего не говорю, может, вам доведется увидеть кого-то и на воде, они тут шныряют, но вообразите английскую реку, какой-нибудь знатный, напыщенный клуб рыболовов, который по субботам после обеда проводит соревнования, запрудив весь берег.

– Значит, все-таки не удастся поработать в саду, чтобы мимо не проплыла компания, например рыбаков, и не проявила к вам доброжелательный интерес. Впрочем, это меня не касается. Скажу напрямик, Летеби, больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы дело сделалось тихо и вы не пристроили нас во все газеты. А то, сдается мне, мы и обернуться не успеем, как здесь уже будут гудеть прогулочные катера.

– Беда в том, Хендерсон, что у вас, в отличие от меня, не безукоризненная совесть. Что же до плавсредств, гляньте вон туда, на цепочку порогов у той оконечности острова, и скажите мне: у кого хватит ума подгрести к ним на какой-нибудь рыбацкой рухляди, не говоря уже о том, чтобы пойти дальше? Нет, есть небольшой участок до острова и еще один, подальше, но в остальном тут слишком бурно, чтобы рыбачить. Придется держать ухо востро, лишь когда у нас будут дела у воды. А потом, нам ведь и надо, чтобы нас видели.

– Это вы так считаете. А я вам вот что доложу: я не собираюсь провести остаток своих дней, выкапывая каштаны на Богом забытом острове вроде этого, если не будет четкого плана. Я немного разбираюсь в видах грунта и скажу вам откровенно: с таким покрытием совсем чуть-чуть – и вы упретесь в скалу. Так что дело не такое безнадежное, как кажется на первый взгляд. И тем не менее мало на свете занятий хуже, чем искать то, чего нет, если вы в точности не знаете, где оно. Нам нужна ваша карта, Летеби, и, если мы намерены осуществить эту затею, нужно потихоньку сделать пару снимков. То есть если мы намерены осуществить ее как следует. Расскажите мне про карту. Где она находится? Какой там свет?

– Откуда я знаю? Повторяю вам, я не был в Замке Грёз тысячу лет, с тех пор он не раз переходил из рук в руки. Не исключено, что проклятую карту продали с остальной ветошью, а значит, чтобы напасть на след, придется обшарить все лавки древностей в Инвернессе. Но даже если нет, где уверенность, что старик Эрдри сохранил все в прежнем виде? Чем дольше я об этом думаю, тем меньше у меня надежды, что удастся хоть краешком глаза на нее взглянуть. Я помню только, что, когда там жил, в старших классах, она вроде висела в вестибюле или где-то неподалеку, потому что ассоциируется у меня с грудой пальто, шляп и всякого такого. Понимаете, когда я пытаюсь вспомнить, всплывает запах прорезиненной ткани. Загвоздка в том, что это, может, какая-нибудь каморка далеко от входа, где вообще нет света. А тогда ваша идея с фотографированием летит ко всем чертям, и я не представляю, как нам попросить карту, не возбудив у старика подозрений.

– Она была в раме?

– Не помню. А вы что, решили приделать ей ноги? Должен признаться, меня не очень увлекает перспектива сесть за кражу. Нет, старина Хендерсон, нам остается только верить в удачу. В этом вся прелесть затеи. Терпеть не могу определенности.

– В вашем случае это прекрасно. Вы получаете содержание, у вас в городе квартира, вам нечего больше делать, кроме как жить себе да миловаться с хористками. А мне приходится зарабатывать на жизнь. И я отказался от рижского предложения не для того, чтобы сопровождать вас в романтическом путешествии по местам вашей юности и воскрешать запах прорезиненной ткани. Нет, сэр, наш план должен по крайней мере окупить мне дорогу, если уж не больше. Я не испытываю нестерпимого желания превращать вашего Эрдри в миллионера, и если от меня хоть что-то зависит, этого не случится. Пусть пороется в своем старье, больше ничего. Я собираюсь хорошенько рассмотреть карту, если она там. Смотрите, не ошибитесь.

– Знаете, вы возлагаете на нее слишком большие надежды, Хендерсон. Это ведь может быть просто-напросто карта, а цифры на ней могут означать совершеннейшую ерунду.

– Ну что ж, коли мы поставили не на ту лошадь, значит, пойдем другим путем. Но в любом случае, если мы хотим в половине пятого оказаться в этом Замке Грёз, пора в путь.

– Любуетесь природными красотами? – раздался позади вежливый голос.

Обернувшись, путники увидели веселого румяного человека с седыми усами, который смотрел на них с интересом. Пасторский воротник в неубедительном сочетании с костюмом выдавал в нем хранителя местной обители.

– Простите, что помешал вам, джентльмены, но обычно в это время я запираю ворота, чтобы на кладбище не забредали дурные люди. Отсюда прекрасный вид на остров, не правда ли?

Летеби в знак приветствия снял шляпу.

– Мне это известно уже много лет, – сказал он. – И я приехал именно для того, чтобы еще разок им полюбоваться. Да-а, превзойти это зрелище не так-то просто.

– Скажу вам больше, – продолжил незваный собеседник, – мы тут как-то утром проснулись знаменитыми – вся эта писанина в газетах… Это ведь тот самый остров, куда, как пишут, едут раскапывать сокровища некие английские джентльмены. – Тут в его глазах промелькнула догадка. – Простите меня, сэр, но мне кажется, я имел счастье видеть ваши фотопортреты. Не имею ли чести беседовать с достопочтенным Верноном Летеби?

– Поздравляю вас, сэр, – ответил молодой человек, – до сих пор я не догадывался, что существует возможность проследить сходство между этими фотографиями и оригиналом. Вам следовало бы стать сыщиком. Однако, поскольку я разоблачен, позвольте представить моего, так сказать, сообщника, мистера Хендерсона.

Мистер Хендерсон засвидетельствовал свое удовольствие от встречи с незнакомцем, которое, правда, входило в противоречие с выражением его лица.

– Странно, что мы столкнулись именно сейчас, – сказал пастор. – Знаете, я думал о вас всего минуту назад, когда переходил через дорогу и заметил вашу машину. Так вы верите в историю с сокровищами принца Чарли[8], мистер Летеби?

Однако досточтимый джентльмен, прекрасно зная, что в беседе важна инициатива, не предоставил паузы для ответа. Он имел нечто вроде образования и, несомненно, писал историю края. Преимущественно пастор был специалистом по 1745 году[9] и не собирался за понюшку табаку отказываться от слушателей, которые, надо полагать, в Глендауни были довольно-таки большой редкостью.

– Видите ли, – продолжил он, – в том, что принц Чарли действительно здесь проходил, не может быть ни тени сомнения. Ни тени сомнения. Но вопрос в том, оставил ли он тут что. Вот в чем вопрос-то. Вы, конечно, можете сказать мне, что, вполне вероятно, ему из Франции посылали деньги и, возможно, драгоценности. Но ведь я этого и не отрицаю. А вы мне скажете, что он очень торопился убраться отсюда подобру-поздорову и у него было совсем немного времени, чтобы как следует упаковать багаж, – это в самом деле так. Но тут мне придется вам возразить. Во-первых, необходимо учитывать, что красные мундиры[10] так ничего и не нашли. А уж они, будь хоть малейшая возможность, не оставили бы сокровища на произвол судьбы, доложу я вам. А еще семейство Стратспил, владевшее Замком Грёз все те годы. Да вы же им родня, мистер Летеби, и я не скажу о них ни одного дурного слова, но… – Тут пастор доверительно взял молодого человека за отворот куртки. – Стратспилы понимали ценность денег ничуть не хуже всех остальных и не оставили бы клад на острове Эрран, если бы его можно было раскопать. Так вот, ради бога, отдыхайте на острове, но я не очень верю, что ваша находка окупит расходы. Хотя, возможно, все к лучшему, ведь вы не навлечете на себя проклятие.

– Проклятие? – переспросил Летеби.

– Боже правый, так вам ничего об этом не известно? Да, в этих краях бытует предание, что здесь в самом деле зарыты сокровища, но того, кто их найдет, постигнет несчастье, и он трижды пожалеет, что связался с ними. Да, мистер Летеби, великие богатства могут стать проклятием для любого из нас, но вижу, вижу, вы нервничаете, вам пора ехать. Не стану задерживать вас своей болтовней.

– Может, вас куда-нибудь подбросить? – предложил Летеби, усаживаясь в машину. – Мы направляемся в Замок Грёз.

– Благодарю вас, я пройдусь. Если чуть опоздаете к чаю, просто скажите сэру Чарлзу, что заговорились с пастором из Глендауни. Он-то знает, что это такое. Всего доброго, сэр, всего доброго вам обоим.

Путешественники отъехали, помахав рукой, но стремительность, с какой Хендерсон набрал скорость, можно было приравнять к смачному ругательству.

Мне бы хотелось официально представить читателю двух главных персонажей, тем более что об одном из них, Верноне Летеби, промолчать просто невозможно. С таким же успехом вы можете попытаться укутать завесой молчания отборочные соревнования по крикету или памятник принцу Альберту. Всем, кто читает дешевые газеты – а большинство их читает, – было знакомо имя Летеби. Если спросить, почему оно, собственно, им известно, людям, возможно, будет непросто указать веские причины. Летеби не был спортсменом, вообще никогда не занимался спортом, не перелетал через Атлантику, не участвовал в Бруклендских скачках. Он не заседал в парламенте, не издал ни одной книги, не писал маслом, пусть даже плохо. Он играл в гольф (у него даже имелся какой-то там гандикап), сносно танцевал и поигрывал в бридж; политические убеждения позволяли причислить его к самым обыкновенным коммунистам, из тех, что модны в Челси. Он ни разу не спас никого из воды, не выиграл на ирландском тотализаторе, не видел привидений, вообще не совершил никаких подвигов, которые на законном основании выделили бы его из собратьев. Множество современников имели экстерьер получше, однако жизнь вели похуже. Едва ли «Таймс» посвятила бы ему и полколонки некролога.

И при всем том он был в новостях. Странное кривое зеркало, дешевая пресса, ради нашего увеселения извращающая мир, обнаружила, что он обладает, или может обладать, публичной ценностью. С сожалением должен признать, это некоторым образом было связано с тем обстоятельством, что он являлся сыном некоего пэра, хотя и младшим. Мы уже давно перестали быть аристократической нацией и угомонились, установив режим всеми признаваемой плутократии. Если отпрыск благородной фамилии изберет одну из тех почтенных профессий, что были открыты для его предков, мы не обратим на него ни малейшего внимания. В палате общин ему сильно повезет, если он пробьется на должность младшего секретаря; в армии он низведен до статуса славного парня, которому, разумеется, и в голову не придет делать тут карьеру; в церкви его игнорируют, поскольку никто уже не помнит, в каком он сане – преподобия или высокопреподобия. Что до досуга, история повторяется: он обязан охотиться, стрелять, посещать скачки – это мы считаем чем-то само собой разумеющимся; однако выделись он где-либо здесь, престижа ему не прибавится. Но коли уж вы угодили в новости, самую заурядную кучу-малу новостей, ваш титул усилит блеск зрелища. «Ограблена графиня» – заголовок посильнее, чем «Украдены бриллианты на 5000 фунтов». Если вам доведется задеть чей-то чепчик, вы угодите в заметку «Пэр попал в аварию». «Сын графа на скамье подсудимых» и «Титулованный лифтер» освежат ощущения у самых пресыщенных читателей; и даже «Приговор баронету» еще не вполне утратил свою привлекательность, хоть и потерял обаяние уникальности. Появиться на свет сыном герцога само по себе еще ничего не значит; куда лучше уродиться четвероногим. Но, будучи сыном герцога, вы тут же попадете в поле зрения публики, если угодите в какую-нибудь неприятность или проявите неслыханную эксцентричность.

Что же такого сделал Вернон Летеби, что публика удостоила его не почтением, нет, однако своего рода добродушным презрением? Он жил среди людей богаче его, больше развлекался сам, нежели развлекал других, общался с людьми умнее его, заимствуя у них эпиграммы и обирая на анекдотах. Его портреты появлялись в иллюстрированных изданиях: он смахивал то на белого медведя в Санкт-Морице, то на ощипанную курицу в Антибах, то танцевал в паре с «бедствующей монархиней», то обедал в пользу «жертв землетрясения»; впрочем, иногда он даже ходил на приемы ради удовольствия. Правда, иллюстрированные издания – еще не в полном смысле публичность, они лишь шаг к ней. Летеби, конечно, танцевал и обедал, но что же такого сделал?

Если разобраться, вина лежит на светских хроникерах. Вернон Летеби, как уже убедился читатель, не принадлежал к той породе людей, которые совершают нечто безумно сенсационное. Тем не менее он всегда был готов совершить что-нибудь слегка сенсационное, пусть речь шла всего-навсего об одолжении приятелю-газетчику, рыскавшему в поисках материала. Он мог держать дома детеныша леопарда, или в сером цилиндре пройти на веслах озеро Серпентайн, или распустить слух о своей помолвке с известной киноактрисой, или пригласить на коктейль пару десятков бродячих актеров – подобные штуки, которые заставят говорить о вас всю Флит-стрит, он умел устраивать в Лондоне лучше всех. Иногда он расширял сферу деятельности, и ему почти удавалось быть забавным. Он мог, к примеру, на спор прискакать в клуб на верблюде, или от имени хозяйки известного салона разослать приглашения на прием первого апреля двумстам самым ужасным членам лондонского общества, или проехать сотню миль по оживленному шоссе в инвалидном кресле, устраивая заторы или пропуская автомобили – по настроению.

По утверждению его друзей, авантюра, в которой он оказался замешан на сей раз, в виде исключения не была его прихотью. Летеби действительно очутился на мели, поскольку упомянутое выше содержание по сути лишь позволяло выплачивать долги по скачкам, а он не мог отказаться от квартиры в Лондоне и похоронить себя в далеком пертширском поместье, которое уступала ему тетка при строжайшем условии, что Вернон не будет туда никого пускать и не будет его никому сдавать. Как выяснил обладавший генеалогическим чутьем на земляков пастор, тетка эта по материнской линии принадлежала к семейству Стратспил; и ныне запертая усадьба была немногим лучше склепа, приютившего останки якобитов, полученные по наследству вместе с домом. Они тоже были неотчуждаемы и, по совести сказать, особой ценности не имели, а потому, вероятно, мало кого удивит тот факт, что мысли Вернона Летеби обратились на более товарные реликвии, кои, как утверждало предание, покоились во глубине земли на острове Эрран. Его нынешний владелец, сэр Чарлз Эрдри, уроженец Глазго, сколотил состояние на пароходном деле; и, если он сохранил договороспособность, то представлялось разумным, что клад принца Чарли достанется наследнику по линии Стратспилов (хотя и согласно лишь Салическому закону[11]). Однако подход Летеби к делу, надо сказать, не отличался таинственностью или коварством. Напротив, он поделился своими планами с воскресными газетами; остров Эрран был у всех на устах; и, если бы не лишние расходы, молодой человек прихватил бы с собой кинооператора, дабы тот запечатлевал развитие событий.

Такая открытость, как мы убедились, была отнюдь не по вкусу его партнеру по предприятию, выходцу из колоний по имени Хендерсон, которого Летеби подобрал на каком-то боксерском матче и с которым возился вот уже больше месяца с преувеличенной фамильярностью декадентствующих аристократов по отношению к нежелательным друзьям. Джо Хендерсон, получивший прозвище Копатель, не делал тайны из некой авантюрности своего жизненного пути. В самую респектабельную свою пору – если судить по готовности, с какой он рассказывал об этом, – Копатель организовывал оптовые продажи виски в Соединенные Штаты Америки, когда данный продукт проходил там по разряду контрабанды. Пребывание Хендерсона в Канаде инфицировало его речь мелодикой и рядом выражений, ответственность за которые нужно возлагать на северных американцев; однако в целом его манера говорить позволяла предположить и более ранние контакты с антиподами; не пускаясь в излишние подробности, он обычно именовал себя уроженцем всей Британской империи. Хендерсон появился в Лондоне в качестве представителя мексиканского нефтяного концерна. Фирма не поощряла расспросов ни о своем местонахождении, ни о своей истории, и Копатель едва ли мог надеяться почти с ходу, как привелось, быть принятым в лучшее общество Челси. В нашей решительной патриотичности мы пригреваем на груди доминионы, не требуя рекомендательных писем. Заметив иные речевые особенности, забываем спросить, а говорит ли человек так, как должен говорить образованный член общества в тех краях, откуда прибыл приезжий. Мы не требуем диплома какого-либо особого учебного заведения или горячего интереса к вкусам и развлечениям наших праздных классов. Если пришелец хвастается, что застрелил лисицу, мы говорим друг другу, что там так принято. Иными словами, мы открываем любопытному образчику варварства все двери, и нам не приходит в голову спросить, а не был ли он замечен в стенах тюрьмы.

Собственно говоря, мистер Хендерсон не имел опыта подобного, хотя жизненного опыта он накопил немало. Однако его воспоминания, особенно когда он пребывал в состоянии определенного подпития, позволяли предположить, что его друзьям повезло меньше. Нет нужды говорить, что явный облик авантюриста придавал Хендерсону дополнительный вес в глазах Вернона Летеби, который страсть как любил играть с огнем. Канадец, которого вполголоса можно представить как «понимаете, слегка жулик», ничем не хуже детеныша леопарда. Газетчики нашли мистера Хендерсона довольно сдержанным в отношении его прошлого, да и вообще несклонным проводить с ними время. Они единодушно прибегли к предписанному в подобных случаях приему и наложили на него тавро «человек-тайна» – совершенно безвредное.

Весьма характерно для Вернона Летеби, что он позволил друзьям из журналистских кругов написать о грядущих поисках сокровищ, еще прежде чем получил возможность убедиться, что они в самом деле состоятся. Визит в Замок Грёз подавался – в числе прочего – как деловая беседа, в ходе которой участники обсудят условия аренды. Было нелегко понять, из чего предполагалось оплачивать первоначальные расходы, если только сэр Чарлз Эрдри не проявил бы исключительной уступчивости, что в денежных делах было ему не свойственно. Обоих компаньонов можно было лишь со скрипом назвать платежеспособными; кроме того, Хендерсона не приводила в восторг мысль о создании своего рода синдиката. «Если вам досталась стоящая вещь, – говаривал он, – было бы расточительством подпустить к ней собственного брата». Кто-то, говорил он, должен застраховать затею, оградив их от неудачи. Любому, кто, как Копатель, привык к обширным пространствам Нового Света, было совершенно ясно, что найти игроков, которые застраховали бы чистой воды авантюру, не составит ни малейшего труда. Вернон Летеби, достаточно равнодушный к деловому аспекту предприятия, в этом сомневался, однако Хендерсону не возражал.


Фальшивые намерения | Все еще мертв. Фальшивые намерения | Глава 2. Замок Грёз







Loading...