home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


4.3. Польская разведка и операция «Трест»

Агентурная разработка «Ярославец», более известная по исторической литературе как операция «Трест», достаточно хорошо изучена. Правда, и мифов вокруг нее тоже хватает. Отталкиваясь от якобы недавно рассекреченных и еще не введенных в научный оборот документов, некоторые авторы, называющие себя историками, не просто искажают реальные факты — выдумывают новые. Другое дело, когда представляется некий новый взгляд на известные события, но с опорой на малоизвестные у нас в стране исследования или отдельные материалы. Не могу не отметить в этой связи монографию Л. Флейшмана, увидевшую свет в 2003 г. Он попытался сделать обобщение написанного об операции «Трест» в русской зарубежной печати. Жаль, что не указан общий тираж издания, возможно, малый для нашей страны. Отсюда и достаточно редкое использование наработок этого автора в последующих исследованиях. Конечно, если брать литературу, подобную книге А. Гаспаряна «Операция „Трест“», то можно найти в очень скромном разделе «Библиография» и монографию Флейшмана. Но ссылок на его текст нет, впрочем, как и на другие источники.

Не вдаваясь в сделанные Флейшманом выводы и оставляя пока в стороне его оценки действий чекистов, я хотел бы обратить внимание на использованные литератором воспоминания польских разведчиков и проживавших в Польше эмигрантов из России, имевших то или иное отношение к операции «Трест». В контексте моего исследования это крайне важно, поскольку указанные источники на русском языке до 2000-х гг. не издавались и даже не цитировались, за одним, пожалуй, исключением. Речь идет о воспоминаниях белогвардейца С. Войцеховского, прямо так и названных — «Трест»[629]. Почти 150 страниц автор посвятил тому, как причастные к антибольшевистской работе белоэмигранты в Польше и конкретно он сам воспринимали «подпольную организацию» в Советской России-СССР. Ценной является его информация о включенности центрального аппарата польской разведки в рассматриваемую чекистскую операцию. Замечу, что «польская линия» была специально выделена в обзоре указанной оперативной игры, подготовленном еще в начале 1930-х гг. ее непосредственным руководителем и одним из исполнителей В.А. Стырне — тогда начальником 4-го отделения КРО ОГПУ. До сих пор сожалею, что до своего ухода в запас не решил вопрос об открытом издании данного обзора, уже подготовленного для этого с учетом требований сохранения государственной тайны. Из 4 томов (в каждом до 200 и более страниц машинописного текста) лишь отдельные фрагменты из 40–50 страниц надлежало изъять по режимным соображениям. Надеюсь, что к юбилею — 100-летию образования ВЧК, обзор все-таки будет доступен широкому кругу исследователей и просто читателей, интересующихся историей нашей страны.

А теперь вернемся к заявленной теме. Для начала отмечу, что в период формирования замысла «легендарной» агентурной разработки «Ярославец» польская линия (при поверхностном рассмотрении материалов) не бралась в расчет. Все, вроде бы, сводилось к организации связи с зарубежными монархическими организациями через прибалтийские страны, прежде всего Эстонию. Контакты с эстонской разведкой, учитывая ее близость с английскими спецслужбами в лице МИ-6, предполагалось использовать для дезинформации потенциальных военных противников Советской России. Польша здесь тоже подразумевалась. Вполне вероятно, что именно поэтому военным руководителем легендированной подпольной структуры «Монархическое объединение Центра России» (МОЦР) был избран поляк по национальности бывший царский генерал А.М. Зайончковский. Он был допрошен в рамках расследования дела Петроградской боевой организации и позднее завербован особоуполномоченным ВЧК Я. Аграновым. Неоднократно бывавший в Польше и фактически исполнявший задания 2-го отдела ПГШ в период деятельности Западного областного комитета савинковского НСЗРС (дело «Крот»), Опперпут был определен главным в цепочке связи МОЦР с резидентурами эстонской и польской разведок в Москве. После своего бегства за границу в интервью эмигрантским газетам он специально уделил внимание этому обстоятельству. «В середине февраля 1922 г., - рассказывал Опперпут, — мне было сообщено, что меня используют для контрразведывательных целей, около 25 февраля оформили мое зачисление в секретные сотрудники КРО и первого марта освободили из тюрьмы… Прямо из тюрьмы меня направили на квартиру к Сосновскому… у которого я проживал около трех недель… В последних числах марта мне устроили комнату и службу в Московской таможне, и Кияковский сообщил, что я перехожу в его распоряжение для развития монархической легенды и дезинформации одного иностранного штаба»[630].

Слова Опперпута соответствуют действительности, поскольку практически такая же информация содержится в одном из протоколов допроса Сосновского 1936 г.[631] Таким образом, есть основания утверждать, что первоначально дело МОЦР должно было проводить 16-е спецотделение Особого отдела ВЧК, переформированное через месяц в 6-е отделение КРО ГПУ. И это логично, поскольку основной задачей данного подразделения и являлась борьба с монархистами всех мастей. Фактически для этого оно и было создано. Но затем разработка «Ярославец» переходит в ведение 4-го отделения, которое возглавлял тогда Кияковский. Но, судя по доступным мне материалам, Сосновский все равно, что называется, «держал руку на пульсе». Исследователи мало обращают внимания на то, что так же, как и в других крупных разработках советской контрразведки первой половины 1920-х гг., ведущая роль в деле отведена далеко не однозначным фигурам — разоблаченным двумя годами ранее польским разведчикам (Сосновскому и Кияковскому). И только после попытки самоубийства Кияковского на семейной почве его уберут с должности начальника 4-го отделения КРО ОГПУ и заменят на В. Стырне. Последний и вошел в историю как организатор работы по операции «Трест».

Общая фабула агентурной разработки достаточно хорошо известна историкам, и пересказывать ее нет никакого смысла. Прежде всего адресую читателя к соответствующему разделу книги «Лубянка-2»[632]. Поскольку я принимал участие в подготовке текста, то могу ответственно утверждать, что опубликованное полностью соответствует материалам дела, хранящегося в архиве ФСБ России. Конечно, для юбилейного издания из дела «Трест» были выбраны наиболее яркие моменты. К примеру, захват С. Рейли и поездка известного монархиста В. Шульгина в СССР, а также сковывание активности террористки из «Русского общевоинского союза» (РОВС) М. Захарченко-Шульц. Польская линия нашла свое отражение только в нескольких строках, посвященных проведению дезинформационных мероприятий в отношении некоторых европейских разведок.

В докладной записке начальника КРО ОГПУ А. Артузова о целях легенды «Трест», составленной, правда, после провала разработки, говорилось следующее: 1) сосредоточить внимание всех монархических организаций на мнимой подпольной структуре под названием МОЦР; 2) выяснить систему финансирования эмигрантских организаций разными государствами; 3) быть в курсе текущей подрывной деятельности зарубежных стран в СССР; 4) дезориентировать разведки вероятных противников, включая, конечно же, и Польшу, о состоянии РККА и планах командования; 5) влиять на заграничные монархические группировки в плане сдерживания их от террористических и иных активных действий в нашей стране. К числу успехов КРО Артузов отнес факт заключения МОЦР договора со 2-м отделом польского Генерального штаба, подписанного по поручению руководства начальником разведки полковником Баером. В документе были прописаны конкретные действия поляков по развитию деятельности подпольной организации в интересах Польши. Важность этого подчеркивалась приложением копии данного договора к отчетной записке Артузова[633].

Как известно, связь с заграничными монархическими группами в рамках агентурной разработки «Ярославец» (дело «Трест») первоначально велась через Ревель (ныне Таллин), где проживал Ю. Артамонов. Он был в контакте с «Высшим монархическим советом» в Берлине через своего сослуживца и друга князя К. Ширинского-Шихматова. Последнему и было адресовано письмо о встрече Артамонова со своим бывшим преподавателем в Александровском лицее А. Якушевым, который якобы состоял в многочисленной подпольной монархической группе в Москве. Перехват письма Иностранным отделом ВЧК, вполне естественный арест Якушева после возвращения из заграничной командировки и привели чекистов к мысли о возможности организации оперативной игры с эмигрантскими монархическими структурами в Европе. Здесь следует отметить, что реально никакой подпольной группы не существовало. Якушев выдумал ее в разговоре с Артамоновым, поскольку желал создать о себе впечатление у воспитанника-монархиста как о человеке, тоже не приемлющем большевистскую власть и предпринимающем попытки подрывать ее изнутри. Об этом говорится в обзоре В. Стырне, на который я далее буду неоднократно ссылаться. Материалы агентурной разработки «Ярославец» и отчетные материалы ВЧК за указанный период полностью подтверждают написанное руководителем оперативной игры. Безусловно, среди знакомых Якушева имелось много «бывших людей» — тех, кто занимал важные должности при царском режиме и принадлежал тогда к политической или промышленной элите. Но никто из них не фигурировал в показаниях Якушева и не состоял в МОЦР.

С ведома резидентуры 2-го отдела ПГШ или даже по ее настоянию Артамонов, как указывают многие исследователи, покинул хорошо оплачиваемое место в британском паспортном бюро (агентурной точке МИ-6) в Ревеле и перебрался в Варшаву. Последнее бесспорно. А его служба в английской разведке не подтверждается. В частности, в материалах архивного уголовного дела на штатного сотрудника британского паспортно-контрольного бюро в эстонской столице А. Житкова нет фамилии Артамонова не только среди сотрудников ПКБ, но и вообще среди русских эмигрантов, проживавших в городе в начале 1920-х гг. И это при том, что Житкова чекисты допрашивали очень тщательно и подследственный назвал около полусотни имен разведчиков и агентов британской разведки, а также тех, кто сотрудничал со спецслужбами Эстонии и польской резидентурой в Ревеле[634].

Ясно одно — переезд Артамонова в Варшаву не был случайным. Можно предположить, что польская разведка пыталась вывести МОЦР из-под влияния эстонских спецслужб, которым первоначально и начала поступать разведывательная информация по линии «Треста». Эту информацию привозил пресс-атташе эстонского посольства в Москве, исполнявший и роль «дипломатического курьера», Роман Бирк. Одновременно он был и эстонским разведчиком, являясь прикомандированным к Генеральному штабу сотрудником МИД. Его работа в данном направлении началась в конце 1921 г.

Как писал в своем обзоре В. Стырне, с письмом от арестованной Страшкевич («близкой знакомой» Якушева и родственницы Артамонова) к последнему в Ревель выехал помощник начальника 12-го (польского) спецотделения Особого отдела ВЧК Виктор Кияковский под фамилией Колесников. После прочтения этого факта у меня возник вопрос: а причем здесь польское отделение ОО ВЧК и лично Кияковский? И еще одно: монархистами занималось 16-е спецотделение, а не польское, где и работал Кияковский. Почему выполнение столь важного и рассчитанного на перспективу задания не возложили, к примеру, на помощника начальника того самого 16-го спецотделения С.В. Пузицкого? Он имел высшее юридическое образование, в начале Первой мировой войны окончил военное училище и стал офицером, в 1918 г. вступил в большевистскую партию и с середины 1920 г. уже работал в ВЧК. Ведь с самого начала он был включен в операцию «Трест» и до ее завершения играл в ней одну из наиболее важных ролей. Нельзя не учитывать и то, что в Ревеле активно действовала резидентура 2-го отдела ПГШ и существовала реальная опасность того, что Кияковского просто могут опознать его бывшие коллеги. Поэтому выбор именно Кияковского для поездки за границу можно объяснить только одним — на него сделал ставку Артузов.

В эстонской столице Кияковский встретился с Артамоновым и В. Щелгачевым как представителем генерала Врангеля. Чекист заявил о том, что прислан от подпольной монархической организации с целью установить прочную связь с «Высшим монархическим советом» в Берлине (через Артамонова) и с Врангелем. Готовясь к поездке, Кияковский был проинформирован о контактах указанных выше эмигрантов с эстонской разведкой, поэтому в ВЧК надеялись и на возможное проникновение в агентурную сеть последней. Но сведений о встречах Кияковского с упомянутым выше Бирком или с другими офицерами разведки Генштаба Эстонии в моем распоряжении не имеется.

Бирк прибыл в Москву в конце 1921 г. как пресс-атташе эстонского посольства. Вскоре он попал в поле зрения чекистов, но не как подозреваемый в проведении шпионской работы, а как инициатор и участник разного рода спекулятивных сделок. Его противоправная деятельность была задокументирована. Принимая во внимание близкую родственную связь с эстонским послом Адо Бирком, сотрудники Особого отдела вышли на него и в итоге завербовали под псевдонимом «Груша»[635]. Основную роль в этом сыграл Кияковский, хотя, что называется, «влез в чужую епархию» — зону ответственности другого отделения. Но для разворачивания дела все можно, тем более, что санкции давал лично Артузов. Одна из задач была решена. Проникновение в агентурную сеть эстонской разведки состоялось, и в Генеральный штаб Эстонии пошла «деза» — специально подготовленная Разведупром РККА информация о состоянии нашей армии и по другим вопросам.

Р. Бирк выступал и в качестве связника МОЦР с Артамоновым. Через месяц после приезда Бирка в Москву, но еще до его вербовки чекистами, на конспиративный адрес МОЦР по внутрипочтовому каналу пришла открытка из эстонского посольства с приглашением зайти за поступившим письмом. И тут у меня вновь возникает вопрос: зачем в эстонское посольство отправили Сосновского? Он уже перешел на должность помощника начальника 16-го спецотделения ОО ВЧК, вел разработку «Синдикат-1» и другие важные дела по контрреволюционным элементам. Возможно, агентурную разработку «Ярославец» Артузов хотел возложить тоже на него. Так бы, наверное, и произошло, если бы не пришлось начинать дело «Синдикат-2». Вести такие крупные дела одному человеку, пусть даже это и Сосновский, было не под силу. Как бы там ни было, но Сосновский пошел в эстонское посольство, где встретился с Р. Бирком и получил первую почту от ревельских монархистов. Но в обзоре по делу «Трест» В. Стырне утверждает, что в это время основной упор еще делался не на форсированное развитие монархической линии, а на продвижение «дезы» в иностранные посольства[636]. И, тем не менее, связь с Артамоновым была установлена.

Пока нет документально подтвержденных ответов на вопросы: 1) почему и по согласованию с кем Артамонов покидает Ревель и переезжает в Варшаву? 2) чем лучше линия связи с Берлином и Парижем через Варшаву, чем через Ревель? Артамонов проживал в эстонской столице уже почти 2 года и обзавелся связями среди эмигрантов. Наиболее обоснованным здесь кажется предположение о влиянии польской разведки. Ее резидентура по каналу обмена разведданными с эстонскими спецслужбами относительно СССР начала получать приходившую от МОЦР информацию, и поляки быстро оценили важность источника. Работавший в то время в Ревеле польский разведчик Михневич в своих воспоминаниях указывал, что «Пляцувка (резидентура. — А.З.) получала от эстонцев превосходную разведывательную информацию… у эстонской разведки был особенно ценный проверенный источник информации, который мог получать данные самого высокого уровня»[637]. Однако Михневич, зная, чем закончился «Трест», не преминул указать на якобы имевшиеся сомнения относительно МОЦР у резидента — поручика Виктора Т. Дриммера (псевдоним «Найденов»).

И все же глава «пляцувки» решился на сотрудничество с этой организацией через руководителя эстонской разведки майора Пальма, предварительно запросив на это согласие начальника реферата «Б-1» 2-го отдела ПГШ поручика М. Таликовского. Вероятно, чтобы постепенно «выбить» из игры эстонские спецслужбы, Дриммер как можно понять из посвященной «Тресту» статьи польского историка А. Кшака, вышел непосредственно на связь с прикомандированным к эстонскому Генеральному штабу сотрудником МИД Р. Бирком и за соответствующее материальное вознаграждение стал получать от него исходящие от МОЦР сведения. Стырне в своем обзоре операции «Трест» дает иную версию. Он утверждает, что не Дриммер вышел на Бирка, а Бирк установил контакт с польским резидентом по заданию чекистов и передал ему тот материал, который предназначался для эстонской разведки[638]. Сделано это было с целью скорейшего завязывания игры с разведкой главного потенциального противника. Безусловно, описание событий руководителем агентурной разработки «Ярославец» заслуживает большего доверия, чем их трактовка польским историком, не имевшим возможности перепроверить свои сведения.

Чтобы усилить отрыв от эстонской разведки, Дриммер предложил своему руководству перенести центр связи с МОЦР в Варшаву. При этом резидент изъявил полную готовность и в дальнейшем осуществлять прием членов МОЦР и его агентуры после перехода ими советско-эстонской границы. Такая позиция казалась Дриммеру беспроигрышной. Вскоре он обеспечил выдачу визы Артамонову, и тот выехал в Польшу. По утверждению проживавшего в Варшаве белоэмигранта С. Войцеховского, уже с 1922 г. включенного с согласия польской разведки в заграничную линию связи «Треста», Артамонов «был там признан резидентом тайной русской монархической организации»[639]. А кто мог признать, кроме 2-го отдела польского Генштаба? Вопрос риторический.

Итак, центр коммуникации МОЦР с эмигрантскими монархическими организациями был перенесен из Ревеля в Варшаву. Артамонов, нисколько не колеблясь, пошел на вербовку польской разведкой в лице начальника ее русского направления М. Таликовского и получил псевдоним «Липский». С разрешения куратора он привлек к сотрудничеству со 2-м отделом ПГШ бывшего офицера армии Врангеля русского эмигранта Войцеховского, который теперь стал в переписке именоваться «Петровским»[640]. Обоих на личную связь принял М. Таликовский.

Поскольку этот ответственный сотрудник 2-го отдела ПГШ курировал разведывательную работу «Центра Действия» (ЦД), савинковского «Народного союза защиты родины и свободы» (НСЗРС), теперь «Монархического объединения Центра России» (МОЦР), а позднее и «Республиканско-демократического объединения» (РДО), целиком контролировал все линии связи русских эмигрантских организаций с СССР через польскую границу, стоит о нем сказать отдельно. Михаил Михайлович Таликовский родился в Одессе в 1894 г. и там же получил гимназическое образование. В 1911 г. его призвали в царскую армию, где он и прослужил до января 1918 г., дослужившись до звания штабс-капитана. Потом поступил в сформированный в Одессе польский военный отряд, но в апреле, став членом Польской организации войсковой (ПОВ), перешел на нелегальное положение и исполнял обязанности адъютанта начальника районной группы. С этого времени начинается его разведывательная работа. Его фамилия нередко появлялась в сводках чекистских органов, но задержать Таликовского не удавалось. С началом советско-польской войны он уехал в Варшаву, где и поступил на штатную должность во 2-й отдел ПГШ. При реорганизации отдела в июне 1921 г. был назначен начальником подреферата «Б-1», отвечавшего за советское направление в реферате центральной агентуры 2-го отдела ПГШ[641].

Любопытные детали облика и поведения Таликовского дал в своих воспоминаниях его агент и член Варшавского аппарата связи МОЦР Войцеховский. «Удивительным, по нарушению элементарной конспирации, — писал Войцеховский, — был обед, данный Артамонову и мне начальником русской секции второго отдела генерального штаба, капитаном Михаилом Таликовским. Он пригласил нас в ресторан гостиницы „Бристоль“ — один из лучших в Варшаве. Мы сидели в общем зале втроем — польский офицер в военной форме и двое русских эмигрантов… Удивила его скромность. Далеко не новый мундир был аккуратно заплатан на локте…»[642] Таликовского считали асом разведки на Востоке, поэтому он долго находился на своей должности, пережив реорганизации 1923 и 1926 гг. Но, отмечу это особо, был убран с занимаемого поста после провала, а вернее — разоблачения предателем, организации «М» — «Треста» в 1927 г.

Итак, главный центр связи МОЦР с эмигрантскими монархическими организациями был создан в Варшаве, и действовал он под полным контролем польской разведки. Но руководитель резидентуры «Виттег» (переименованной затем в «Р-7», позднее — в «J-6» и далее — в «Балт») капитан Дриммер не хотел упускать возможность использования МОЦР для усиления разведывательной работы в СССР из Ревеля. Ведь в задачу его «пляцувки» входило освещение Петроградского военного округа и центральных советских учреждений в Москве[643]. В ноябре 1922 г. капитан Дриммер командировал в Москву одного из своих подчиненных, который должен был выполнять обязанности связного с МОЦР. 2-й отдел ПГШ добился в МИД Польши назначения этого офицера (подпоручика В. Михневича) на должность сотрудника консульства в Москве. В целях конспирации польский разведчик прибыл в советскую столицу под фамилией Владислава Михаловского (псевдоним «Влад»). Он лишь успел установить контакт с представителем МОЦР «Касаткиным» (агентом ГПУ Опперпутом), но реально приступить к работе не смог ввиду заболевания. Тогда на временную замену ему начальник подреферата «В-1» Таликовский незамедлительно прислал в Москву еще одного сотрудника резидентуры «Р-7/1» — Эдварда Чижевского[644]. Он стал встречаться с «Касаткиным» 4–5 раз в неделю и получать очередные партии «дезы».

Срочное командирование в советскую столицу специально выделенных офицеров разведки свидетельствует о том, насколько 2-й отдел ПГШ был заинтересован в скорейшем налаживании шпионской работы, используя МОЦР. Чекисты в свою очередь добились решения одной из задач в рамках разработки «Ярославец», а именно концентрации усилий нескольких польских разведчиков на связи с подставленным им агентом «Касаткиным». Кроме того, наружное наблюдение за Михневичем и Чижевским позволило в короткое время выявить некоторых их агентов, ранее не известных КРО ГПУ. Польский историк спецслужб Анджей Кшак утверждает, что для усиления уверенности поляков в том, что они имеют дело с серьезной организацией, руководивший тогда разработкой «Трест» начальник 4-го отделения КРО Кияковский тоже имел контакты с Чижевским, позиционируя себя как руководителя «Касаткина». Возможно, так оно и было, но подтверждения данного факта в других источниках мной пока не обнаружено. Да и зачем было вновь рисковать, учитывая возможность опознания Кияковского как офицера польской армии Стецкевича — бывшего главу агентурной сети в Петрограде. Во 2-м отделе ПГШ было доподлинно известно о его переходе на советскую сторону.

Чтобы сбить активность Чижевского, сотрудники КРО подготовили и через «Касаткина» передали ему материалы, якобы добытые в Разведупре Красной армии. Они касались действовавшей в Москве под руководством польского разведчика резидентуры (или отдельного агента) под псевдонимом «Чайка». Представитель МОЦР уведомил Чижевского о том, что этот источник известен чекистам и с ним работал капитан Котвич-Добжаньский. Он относительно давно действовал в Советской России, прибыв туда еще в апреле 1921 г. в составе Репатрационной комиссии[645]. Посланный в Польшу рапорт по этому вопросу (о провале) вызвал незамедлительную реакцию во 2-м отделе ПГШ — Котвич-Добжаньский и Чижевский были срочно отозваны в Варшаву[646]. Перед отъездом Чижевский еще раз встретился с «Касаткиным», и последний проинформировал польского разведчика, что «Тресту» известно о наличии агентуры ГПУ во 2-м отделе ПГШ, и просил довести эту информацию до своего руководства[647]. Это был рассчитанный чекистами удар. Полякам предстояло много поработать в области внутренней безопасности, что, несомненно, снижало активность разведывательной работы в Советской России, Белоруссии и на Украине.

Чижевского на линии связи с МОЦР, а фактически только с «Касаткиным», заменил выздоровевший Михневич. Теперь он стал получать подготовленные Разведупром РККА дезинформационные материалы. Из-за высокой интенсивности контактов и необходимости усиления их конспирирования Михневич и Дриммер обосновали своему начальству целесообразность создания в Москве новой резидентуры для работы с МОЦР. В конце 1923 г. 2-й отдел ПГШ положительно разрешил этот вопрос и пошел на создание резидентуры в Москве, но, по просьбе Дриммера, подчинил ее напрямую ревельской «пляцувке». Эта резидентура получила наименование «Р-7/1» и занималась только добыванием важной военной информации с помощью организации «М». Так в материалах польской разведки обозначалось легендированное чекистами «Монархическое объединение Центра России»[648]. Резидентура «Р-7/1» функционировала под «крышей» консульского отдела дипломатического представительства Польши в СССР. Вот, что о ней сказано в обзоре трофейных материалов 2-го отдела ПГШ: официально создана в марте 1924 г., главной задачей было поддержание связи с МОЦР и использование возможностей этой организации для получения разведывательной информации. Ликвидация резидентуры последовала в апреле 1927 г. в связи раскрытием роли МОЦР и выявившимся в связи с этим полным провалом работы[649].

Главная явка МОЦР для связи с эстонской и польской разведками была организована КРО ОГПУ в Серебрянном переулке на Арбате в доме № 1, в квартире № 20, где проживал А. Микулин — один из немногих членов легендированной организации, кто считал ее реально существующей[650]. У Микулина, кстати говоря, жил и агент ОГПУ Опперпут-«Касаткин».

С Михневичем («Михаловским») отношения у МОЦР не сложились. Как утверждает польский историк А. Кшак, якобы Михневич через одного из своих агентов добыл информацию о том, что глава МОЦР генерал А.М. Зайончковский никакой конспиративной работы не ведет, как и контактирующие с ним бывшие офицеры. Со своими сомнениями относительно реальности существования МОЦР Михневич выехал в Варшаву, однако поддержки у руководства не нашел. В Москву он вернулся только для передачи «Касаткина» на связь другому разведчику[651]. С этого времени контакт с МОЦР взял в свои руки центральный аппарат польской разведки. С конца июня 1923 г. работа с монархической организацией была поручена направленному в Москву поручику Тадеушу Вернеру (псевдоним «Иванов»). Однако Вернеру ввиду его молодости и малоопытности 2-м отделом ПГШ было запрещено проводить мероприятия, не утвержденные резидентом в Ревеле капитаном Дриммером. По менее важным вопросам он должен был консультироваться с польским военным атташе.

В начале 1923 г. контрразведчиками ОГПУ был легендирован филиал МОЦР в Петрограде, который представлял специально направленный туда секретный сотрудник КРО ГПУ Е.Н. Онегин (Горский-Орлов). К нему на связь по команде из Варшавы вышел польский резидент в северной столице Чехович, действовавший под прикрытием делегации по репатриации. К сожалению, эту часть легенды чекистам довести до конца не удалось — летом 1923 г. пришлось начать реализацию разработки Чеховича в связи с его очень активной шпионской работой и наличием на связи многочисленной агентурной сети, не имевшей отношения к проводимой операции «Трест». Для поддержания легенды из Москвы была дана команда для вида арестовать и Горского-Орлова. Эту информацию через Опперпута довели до Вернера. Польскому разведчику было заявлено, что «неконспиративная» работа Чеховича в Петрограде поставила организацию на грань провала и последствия для «Треста» могли быть самые серьезные. Сделано это было с целью подавить имевшие место попытки диктата со стороны поляков в отношении действий организации по сбору разведывательной информации. Речь шла об ускорении процесса добывания полного варианта мобилизационного плана РККА.

Неожиданно для чекистов успешно налаженная по разработке «Ярославец» дезинформация поляков натолкнулась на объективное препятствие. Дело в том, что в Польше произошли серьезные политические события. 16 декабря 1922 г. был убит первый демократически избранный президент Польской Республики Г. Нарутович. В результате развернувшейся на этом фоне межпартийной борьбы в середине следующего года к власти пришло правительство В. Витоса. На следующий день после приведения его к присяге Пилсудский подал в отставку с поста начальника Генерального штаба, а 2 июля 1923 г. сложил с себя полномочия председателя Узкого военного совета[652]. Поскольку во 2-м отделе ПГШ проходили службу в основном соратники и сторонники Пилсудского, то их начали заменять офицерами иной политической ориентации. Был уволен начальник отдела, ближайший сотрудник Пилсудского и один из наиболее активных руководителей ПОВ подполковник И. Матушевский — тот, кто реально создавал послевоенную польскую разведку. Его сменил ранее не проявлявший себя на поприще спецслужб подполковник М. Байер. В середине октября 1923 г. была проведена первая существенная реорганизация 2-го отдела Генерального штаба Войска Польского[653]. Эта реорганизация, впрочем, как и любая перестройка аппарата, несколько сбила темп работы поляков с МОЦР. Как ни странно, но чекисты были удовлетворены тем, что в итоге произошло. Хотя подреферат «Б-1» был преобразован в реферат «Восток», задачи его практически не изменились, и, что самое главное, капитан Таликовский остался руководить им. Польский историк А. Кшак, правда, без ссылки на источник своих слов, аттестовал Таликовского как человека «с умственной медлительностью»[654]. Сохранил свое положение и его непосредственный начальник — шеф отдела разведки капитан Работницкий.

Еще в конце 1922 г. основной агент ОГПУ по польской линии в «Тресте» Опперпут («Касаткин»), исполняя задание контрразведчиков, обратился к своим контактерам из консульства с предложением организовать в Варшаве конференцию ответственных членов МОЦР и руководства 2-го отдела ПГШ, на которой обсудить назревшие вопросы. Но только после реорганизации Таликовский согласился с этим и подготовил соответствующий доклад начальству.

Через некоторое время один из ключевых агентов в разработке «Ярославец» А.А. Якушев, якобы политический руководитель «Треста», прибыл в Варшаву, и 2-й отдел ПГШ устроил ему встречу с министром иностранных дел Польши крайним националистом Р. Дмовским. Вероятно, эта встреча была организована разведчиками для снятия с себя ответственности за отказ от предложения «Треста» разместить группы врангелевских офицеров на границе с СССР. Эти группы должны были поддерживать работу «окон» на пограничной линии, обеспечивавших переход в Польшу и обратно представителей подпольной монархической организации. Дмовский категорически отказался подписать подготовленное на сей счет соглашение и, как пишет А. Кшак, даже убедил в этом премьер-министра. В. Витоса[655]. Этот факт еще раз подчеркивает заинтересованность поляков только в добывании разведывательной информации с помощью «Треста» и не более того.

Вместе с Якушевым в Варшаву прибыл и «начальник штаба МОЦР» — доверенное лицо КРО ОГПУ Н.М. Потапов. В царской армии он дослужился до звания генерал-лейтенанта, длительное время работал в военной разведке, а до прибытия в Польшу занимал должность помощника главного инспектора Всеобуча, отвечавшего за подготовку резервов для РККА. До поляков ранее было доведено, что именно он занимается привлечением в подпольную организацию новых членов из числа командиров РККА и отвечает за разведывательную работу. Якушев, Потапов и представитель МОЦР в Варшаве Артамонов 26 октября 1923 г. встретились с новым начальником 2-го отдела ПГШ подполковником М. Байером. Согласно отчету секретных сотрудников ОГПУ, на встрече присутствовали также начальник разведывательного отдела майор Работницкий (Роботицкий) и начальник реферата «Восток» М. Таликовский[656]. Начальник 2-го отдела заявил, что прежние руководители разведки не посвятили его в детали связи с МОЦР. Пришлось обсуждать уже проведенные мероприятия, что привело к затягиванию переговоров, и они продолжались несколько дней. Выяснилось, что на посланный в Ревель запрос местный резидент Дриммер уже представил доклад, в котором убеждал в необходимости упрочнения связи с МОЦР. Это играло на руку чекистам, поскольку задача проведения дезинформационных мероприятий в отношении поляков не теряла свою актуальность. Итогом переговоров стали подписание начальником 2-го отдела соглашения с представителями МОЦР и решение возвратить в Москву поручика Вернера, отозванного летом после провала Чеховича в Петрограде и конфликта на этой почве с «Касаткиным».

Благополучный исход переговоров оценивался в КРО ОГПУ очень положительно. Вместе с тем, как писал в обзоре по делу «Трест» В. Стырне, «давать то, что хотели поляки, мы не могли»[657]. А 2-й отдел ПГШ требовал ни много ни мало мобилизационный план РККА. Чтобы отвлечь на некоторое время внимание польской разведки, было решено сообщить ее представителям о проводимой работе по привлечению в подпольную организацию еще нескольких крупных должностных лиц РККА, включая и М. Тухачевского. О последнем поляки спрашивали неоднократно, поскольку в русской литературе и газетах, выпускавшихся эмигрантскими группами, не раз высказывалось мнение о том, что Тухачевский — потенциальный военный диктатор и уже сейчас конфликтует с высшим военно-политическим руководством.

В начале 1990-х гг. историки и особенно публицисты много писали о фальсификации советскими органами госбезопасности дела о военно-фашистском заговоре и якобы участии в нем М. Тухачевского. При этом они опирались прежде всего на опубликованную справку о проверке обвинений, выдвинутых против маршала и других командиров РККА[658]. Для подготовки текста этой справки были использованы архивные материалы КГБ, в том числе документы из агентурной разработки «Ярославец-Трест», а также обзора по делу, составленного В. Стырне. Поэтому, полагаясь на добросовестность составителей справки, приведу ту часть ее, которая имеет непосредственное отношение к рассматриваемой в монографии теме.

«Затем на некоторое время Трест занял зарубежных монархистов якобы происходящими внутри самого Треста недоразумениями на почве привлечения к работе М.Н. Тухачевского. Дело в том, что неоднократно нам из-за рубежа рекомендовали вовлечь в Трест Тухачевского. Особенно монархическая молодежь хотела видеть в нем русского Бонапарта, предполагали, что он только прикидывается коммунистом, а в действительности же монархист. „Поддавшись“ этим настроениям, за границу было написано, что Тухачевского удалось привлечь в Трест. Там это сообщение произвело эффект…»[659] Публикуя этот фрагмент из обзора, авторы справки, несмотря на приведенные ими же слова Стырне о том, что инициатива исходила от зарубежных монархистов, прямо называют именно его непосредственно ответственным за распространение компрометирующих будущего маршала материалов. Здесь, по моему мнению, явно просматривается политический заказ власти и конкретно Н. Хрущева.

Те, кто готовил справку, пытались дезинформационные материалы, включая и документы с реальными подписями высокопоставленных военных, представить как намеренное компрометирование последних в глазах иностранных разведок и эмигрантских центров. Они не захотели разбираться в том, как и на основе каких решений политических и военных инстанций проводилась дезинформационная работа. Им бы следовало знать о том, что материалы, предназначавшиеся для передачи за границу, готовились не в ГПУ-ОГПУ, а в Разведывательном управлении РККА и докладывались наркому по военным делам — до конца 1923 г. Л. Троцкому, а затем М. Фрунзе. Значит, в кампании по дискредитации Тухачевского активно участвовали, а иногда и руководили ею и они? В таком случае стоит добавить к наркомам и начальника Разведупра Я. Берзина.

На абсолютную несостоятельность утверждений авторов справки указывает и то, что они якобы для подтверждения своих выводов о целенаправленной компрометации ряда военачальников ничтоже сумняшеся привели явно не подтверждающий их выводы следующий фрагмент из обзора Стырне: «Наши агентурные донесения по разным источникам в общем носили успокоительный характер, но в целом на этот вопрос был дан ответ польской разведке путем передачи на фотографирование „подлинного“ документа за подлинными подписями Главнокомандующего всеми вооруженными силами тов. С.С. Каменева, члена РВС СССР тов. Уншлихта и замнач. штаба тов. Б.М. Шапошникова… Этот исключительно важный документ, содержащий цифровой материал технического снабжения Красной армии военного времени, и его заключительная военно-политическая часть… имел не только в данный тревожный момент весьма большое значение, но и во всей нашей дальнейшей работе, поскольку эти цифровые данные нашей материальной обеспеченности легли в основу последующих работ польского и французского генеральных штабов и специального совещания представителей французского и польского генеральных штабов осенью 1924 года»[660]. Я специально выделил часть текста, указывающую на осведомленность в проводившихся мероприятиях указанных военных деятелей и осознание ими того, что ведется работа в пользу укрепления безопасности нашей страны. Справедливости ради отметим, что авторам пришлось привести и такой фрагмент обзора: «…так как было признано неудобным „числить“ Тухачевского в составе Треста и было получено распоряжение прекратить игру с его фамилией, — пришлось для заграницы вывести его из состава Треста»[661]. Делалось это постепенно, через «конфликт» в организации, возникший по поводу участия Тухачевского. На практике это дало некоторую передышку в реализации требований польской разведки.

В марте 1924 г. реферат «Восток» 2-го отдела ПГШ разработал некие рекомендации для своих сотрудников и экспозитуры в Вильно об увеличении вдвое разведывательной сети посредством привлечения организации «М» для разведки дислокации войск в СССР. Полностью с этим документом читатель может познакомиться в приложении к данной монографии, а здесь приведу некоторые установки польской разведки. В частности, констатировалось, что уже наработанный опыт сотрудничества с организацией «М» дает повод надеяться на интенсификацию разведывательной деятельности на советской территории. Кроме того, и данное обстоятельство в переписке о МОЦР фиксируется впервые, польская разведка не только помогает русским монархистам вести переписку с заграничными центрами, но и расшифровывает ее, несмотря на взаимную договоренность. И из этой переписки якобы видна заинтересованность МОЦР в контактах со 2-м отделом ПГШ и его филиалом в Ревеле, хотя и нет возможности полностью удовлетворить запросы поляков. Исходя из этого, реферат «Восток» считает возможным систематически давить на подпольную организацию в плане наращивания ее разведывательной деятельности и постоянного мониторинга дислокации войск Красной армии. Такой вопрос считалось правильным поставить перед руководителем Варшавского центра связи МОЦР Артамоновым, а реализацию плана «удвоения разведывательной сети» поручить резиденту в Москве. Он должен требовать от МОЦР приобретения осведомителей в каждом штабе округа и чуть ли не в каждой крупной воинской части. Собранные осведомителями данные должны систематически передаваться московскому резиденту 2-го отдела и отражать любые изменения[662]. Но главное, что хотела иметь польская разведка — это, конечно же, мобилизационный план РККА. В данном вопросе у контрразведчиков возникли, что вполне естественно, большие сложности.

Еще в конце января 1923 г. «Касаткин» по поручению чекистов предложил передать полякам план мобилизации за 25 000 долларов. Именно эта сумма фигурировала в донесении из Москвы от Э. Чижевского. В КРО, вероятно, полагали, что на такую большую сумму польская разведка не согласится. И действительно, резидент запросил 2-й отдел ПГШ и получил в ответ готовность заплатить только 3000 долларов[663]. Уловка контрразведчиков сработала, но, как оказалось, ненадолго. Идея фикс захватила умы польских разведчиков в лице нового начальника 2-го отдела и его подчиненных. Им, вероятно, хотелось доказать, что если при Пилсудском не смогли достигнуть такой важной цели, то ныне вопрос будет так или иначе, но решен. Нажим на МОЦР нарастал, но «трестовики» под всякими предлогами не давали положительного ответа. 31 января 1924 г. Якушев в очередной раз прибыл в Варшаву, где встретился с полковником Байером и капитаном Таликовским и передал им очередную порцию дезинформационных материалов. Однако идеолог МОЦР пожаловался на излишнее давление на «Трест» со стороны резидента в Москве ротмистра А. Недзинского и задержку им оплаты уже полученных материалов[664]. Это была вторая попытка затянуть вопрос о добыче мобилизационного плана.

А в это время по просьбе чекистов в Разведупре РККА решали, как выйти из создавшегося положения. В отчете от 21 января 1925 г. о проведенной работе по подготовке дезинформационных материалов начальник РУ Я. Берзин докладывал начальнику штаба Красной армии, что раздел «Мобилизация» удалось наполнить конкретными сведениями. Так, было решено в изготавливаемые документы заложить ложный график провозоспособности железнодорожной сети СССР в военное время и увеличить ее по сравнению с реальной на 15 %. Эта часть «мобплана» и была передана в некоторые штабы, в том числе и в польский[665].

Ситуация обострилась в 1926 г. после переворота Пилсудского. Вновь, как и в 1923 г., произошла «перетряска» руководящего состава польской разведки. Новый начальник 2-го отдела ПГШ полковник Т. Шетцель постоянно подгонял своих подчиненных. В Москве ожидали нового нажима на МОЦР, и сотрудники Разведупра не подвели. «Мобилизационный план» был готов в сентябре 1926 г. и утвержден в Реввоенсовете СССР. С личного разрешения заместителя председателя ОГПУ Г. Ягоды его передали полякам в два этапа[666]. Начали с мобилизационной инструкции. Она была реальным документом, но уже устаревшим. Далее в ход пошел сам «мобилизационный план». Уверенно можно говорить о том, что польские разведчики, получив первые страницы «мобплана», оценили их очень высоко. Подтверждением тому являлись беспрецедентные меры конспирации при передаче основной части «мобплана» секретным сотрудником КРО ОГПУ «Касаткиным» своему польскому куратору. Не доверив добытый документ даже дипломатической почте, в Варшаву его доставил лично руководитель резидентуры «Р-7/1» 2-го отдела ПГШ в Москве ротмистр А. Недзинский («Броневский»)[667].

Насколько верны слова бежавшего за границу агента КРО ОГПУ «Касаткина»-Опперпута, судить сейчас трудно, но якобы чекисты уже после передачи «мобплана» полякам, сличив его с рядом других материалов, пришли к выводу о том, что польская разведка может через какое-то время установить его подложность. Это означало бы конец агентурной разработки и легенды МОЦР[668]. А если это так, то дальнейшие действия Опперпута до некоторой степени объяснимы. Зная о том, что КРО ОГПУ уже в начале 1927 г. решил постепенно сворачивать дело «Трест», он начал осознавать свою непригодность для дальнейшей работы по линии контрразведки. А быть рядовым гражданином с мизерной зарплатой он уже не хотел. Будучи авантюристом по натуре, Опперпут решился бежать в Финляндию вместе с кутеповской террористкой Захарченко, к которой испытывал некие чувства. Это произошло в апреле 1927 г. Он поведал финским спецслужбам и эмигрантской прессе всю эпопею «Треста». И с этого начался кризис в монархических кругах в Европе. Но, что самое главное для данного исследования, кризис, подобно ударной волне от взрыва бомбы, буквально парализовал польскую разведку.

Чтобы не быть обвиненным в пристрастных, а отсюда и комплиментарных оценках проведенной советской контрразведкой агентурной разработки и преувеличении успехов, достигнутых по ряду направлений в операции «Трест», обращусь к исследованиям польских историков, а также деятелей эмиграции. Вот, к примеру, что утверждает автор монографии об истории польских спецслужб А. Мисюк: «В апреле 1927 г. в Разведывательном отделе 2-го отдела прошло совещание, в котором приняли участие руководители резидентур, действовавших на территории России. Целью встречи было определение последствий провала в работе с организацией „М“ и обсуждение сути начавшейся реорганизации всей восточной разведки… Оказалось, что вся восточная разведка была зависима от организации „М“. Многим резидентурам подставлялись агенты, подготовленные ГПУ… Последствием провала стала ликвидация резидентур („Р-7/1“, „0–5“ и „Искатель“, ограничение деятельности эстонской резидентуры „Балт“ (бывшая „Виттег“ и „Р-7“. — А.З.), а также реорганизация или временное „замораживание“ иных резидентур. В результате произошедших в 1927 г. событий были также поставлены под угрозу прекрасные отношения со спецслужбами прибалтийских государств»[669]. Для чекистов крайне важным было и то, что польская разведка, пусть и временно, но перешла от документальной (на основе использования агентуры) разведки к визуально-информационной, то есть легальной форме работы[670] Подытоживая свои выводы, А. Мисюк указал, что «1927 г. стал переломным моментом — с этого времени началась основательная кадровая и организационная перестройка восточной разведки»[671].

Другой признанный авторитет в области изучения истории военной разведки Польской республики, автор монографии о межвоенном периоде ее деятельности — А. Пеплоньский — пишет: «Летом 1927 г. в работе реферата „Б-1“ Разведывательного отдела 2-го отдела наступил перелом. Компрометация большинства разведывательных резидентур после вскрытия аферы „МОР-Трест“ дала импульс для ревизии всей существовавшей тогда системы разведки. Размеры компрометации склонили тогдашнего руководителя реферата „Б-1“ ротмистра Александра Недзиньского к тому, чтобы сделать следующий вывод: „Разведка наша на Востоке полностью подавлена контрразведкой противника…“»[672]

.

Белоэмигрант С. Войцеховский, ссылаясь на воспоминания бывшего руководителя резидентуры «Р-7» капитана В. Дриммера, указывает, что последнему пришлось уйти в отставку после раскрытия истинной роли «Треста» и больше он к разведывательной работе никогда не привлекался. А ведь его резидентура ранее считалась во 2-м отделе ПГШ самой результативной[673]. Этот же автор указывает, что сразу после бегства Опперпута в Финляндию туда для встречи с ним незамедлительно прибыл глава «Русского общевоинского союза» (РОВС) генерал А. Кутепов. Как известно, именно РОВС был главной мишенью агентурной разработки «Ярославец-Трест», и Кутепову было крайне важно убедиться в реальности утверждений Опперпута о легендировании чекистами МОЦР и в том, что с помощью оперативной игры КРО ОГПУ удалось длительное время сдерживать, а точнее, сковывать, активность РОВС на советской территории.

Практически с этой же целью в Гельсингфорс был командирован и руководитель советского направления польской разведки майор М. Таликовский. Персонально для него это уже был, как минимум, третий удар со стороны нашей контрразведки. Я имею в виду провал подконтрольных полякам организаций «Центр Действия» (операция «Синдикат-1»), савинковского «Народного союза защиты родины и свободы» («Крот» и «Синдикат-2») и вот теперь МОЦР. Войцеховский как агент (псевдоним «Петровский»), находившийся на связи у Таликовского, знал от него и позднее вспоминал, что в Финляндии произошел конфликт между польским разведчиком и Кутеповым[674]. Генерал пытался упрекать представителя 2-го отдела ПГШ в безоглядном доверии «Тресту», что якобы влияло и на доброжелательное отношение к МОЦР со стороны эмигрантов-монархистов. Таликовский отвергал все обвинения. Как бы там ни было, но через непродолжительное время после возвращения в Варшаву Таликовский вынужден был покинуть свой пост, который занимал с 1922 г. По некоторым сведениям, ушел с занимаемой должности и начальник Разведывательного отделения 2-го отдела ПГШ майор Работницкий. Несмотря на то, что глава 2-го отдела подполковник Т. Шетцель являлся одним из ближайших сподвижников Пилсудского, он смог продержаться на должности лишь полтора года и то, наверное, лишь потому, что осуществлял общее руководство сотрудничеством польской разведки с МОЦР всего пять последних месяцев.

После приведения указанных выше фактов вряд ли стоит подводить еще какие-то итоги реализации советской контрразведкой польской линии в рамках операции «Трест». Просто еще раз процитирую слова начальника 4-го отделения КРО ОГПУ в тот период В. Стырне из первого раздела подготовленного им обзора: «Особо важно отметить установление отношений с польской разведкой». К чему в итоге привело это «установление отношений», теперь известно. По польской линии был, несомненно, достигнут полный успех, реализовано большинство из намеченных мероприятий.


4.2. Агентурное дело «Синдикат-2»: польский ракурс | Польский крест советской контрразведки | 5.  Польский вектор в репрессиях 1930-х годов







Loading...