home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 3

Королевские дети

Париж. Лувр. Покои короля. Карл нервно ходит, стуча каблуками туфель, по выложенному квадратными плитами полу; руки заложены за спину, голова опущена, хмурый взгляд устремлен под ноги; на нем — коричневый костюм, расшитый золотыми нитями, на груди орден Золотого Руна; на голове — того же цвета, что и костюм, берет с короткими отогнутыми книзу полями и белым пером сбоку; шею охватывает узкий воротничок.

В кресле, стоящем посреди комнаты, — его сестра Маргарита Валуа. Рядом — стол, обитый зеленым сукном, на нем — карта Франции, утыканная булавками, помечающими очаги протестантского движения или места, уже захваченные гугенотами.

Волосы принцессы убраны назад и уложены в прическу, украшенную по окружности нитями жемчуга и драгоценными камнями; шея открыта, ее охватывает ожерелье из сапфиров и изумрудов. Лиф платья имеет глубокий вырез, открывающий край корсета, заложенного нагрудником, и обрамлен сверкающей нитью из драгоценных камней. От самого мыса лифа и до низу платья на фоне широкой полосы розовой ажурной вышивки спускаются две нити из жемчугов с самоцветами. Узкие рукава платья заканчиваются кружевными манжетами, на пухлых пальчиках красуются перстни. Похоже, в таком наряде она только что позировала Клуэ.

Не обращая на нее внимания, Карл продолжал беседу, похожую на монолог. Голос его дрожал. Маргарита с любопытством наблюдала за ним, сложив руки на животе.

— Наша мать что-то часто стала болеть. Боюсь, не случилось бы худшего. Рвота, кровотечения из носа и рта, изнуряющая лихорадка, оставляющая на теле желтые пятна, — не наследственное ли это у нее?

— Боишься, это передалось и тебе? От природы не уйдешь, брат, — легкая усмешка скользнула по губам Маргариты.

— Ага, и ты туда же! — вскричал Карл, остановился посреди комнаты, широко расставив ноги, и уставился на сестру. — Вы все хотите моей смерти, я знаю!

— Фи! Да с чего ты взял? — фыркнула пятнадцатилетняя принцесса, передернув плечиками.

— Потому что вижу! Анжу смотрит на меня, как стервятник с высоты полета на куропатку, да и Алансон косится так, будто бы я уже три года не отдаю ему карточный долг в десять тысяч ливров.

— Полно, брат. Все это бредни, плод твоего воображения, не больше, а на самом деле все тебя любят, и мы все твои «Servus humillimus» [1].

— Нет, Марго, не успокаивай меня! Они все стремятся к престолу, и Анжу — первый, как старший брат. Они только и ждут моего конца и рады бы ему… Видел я их гнусные рожи, когда они стояли у моего изголовья во время болезни. Это были мерзкие хари пьяных сатиров!

— Хм, ну а я-то тут при чем? — снова пожала плечами Маргарита и, захватив пальчиками несколько засахаренных орешков, лежащих в бонбоньерке на столе, отправила их в рот.

Карл бросился к ней и встал рядом:

— Пойми, сестра, я в большой опасности. Что делать мне, если наша мать умрет? Кардиналы Лотарингский и Бурбонский обещают быть верными моими советниками, но, сдается мне, они больше посматривают в сторону Анжу, которого мать сделала генераллисимусом своих войск и который уже теперь имеет большую популярность, нежели я. К тому же они ратуют за поголовное истребление гугенотов по всей стране, и мне приходится прислушиваться к их мнению и постоянно нарушать мир в королевстве. За все приходится расплачиваться мне одному, они же остаются в тени! Боюсь, дело обстоит гораздо хуже, и Гизы сами рвутся к престолу. Вначале они обласкают Анжу, а потом убьют его точно так же, как хотят убить меня. Странно, но он этого, кажется, не понимает, ослепленный блеском трона и ненавистью к своему брату.

— С чего вдруг эти мысли лезут тебе в голову? — удивленно спросила Маргарита и протянула руку за очередной порцией орешков. — Кардиналы и Немур радеют о благе королевства и дают тебе советы, продиктованные королевой, а не желанием самим занять твой трон.

— Все они плохие советчики, — устало выдохнул Карл и вновь принялся мерить шагами расстояние от одной стены до другой. — Вспомни, что пишет по этому поводу принц Конде.

— А что он пишет? — равнодушно спросила принцесса, всецело поглощенная уничтожением содержимого бонбоньерки.

Маргарита была безразлична к религии, ей непонятна и чужда была борьба католиков с протестантами, и она смотрела на вождей той и другой партии только как на мужчин, которых, в зависимости от победы на поле военных действий, можно будет использовать на «Венериных полях». Что касается католиков, то она уже почти никого из них не обошла своим вниманием, начав со своих братьев; теперь ее интересовали гугеноты.

— Он пишет, — продолжал Карл, — что все зло в королевстве исходит от плохих советчиков и протестанты подвергаются гонениям по их милости.

Маргарита вскинула брови:

— А что, разве он не прав? Во всяком случае, Конде не считает виновным в этом короля.

— А адмирал? — продолжал брат, несколько ободренный словами сестры. — Помнишь, как Таванн турнул его из Нуайе? Он заявляет, что это бегство похоже на повторение исхода из Египта богоизбранного народа и упрекает в этом опять же моих министров, и первого — кардинала Лотарингского.

Маргарита кивнула в ответ, сказав:

— Кажется, тебе писал еще и Д'Андело?

— Этот вменяет в вину королеве преследования гугенотов и выражает протест против нарушения договора в Лонжюмо.

— Вот видишь, и он тоже не думает о тебе ничего дурного. Нет, положительно, эти гугеноты славные люди и явно к тебе благоволят. Тебе не мешало бы окончательно замириться с ними и позвать ко двору. Хочется на них поглядеть.

— Ты же знаешь, с матушкой, братьями и нашими кардиналами это невозможно.

Маргарита вздохнула.

— Тем более что королева встала твердо на позицию силы по отношению к протестантам, — продолжал Кард. — Вспомни, как Альба отрубил головы графу Эгмонту и адмиралу Горну в Брюсселе. А наша мать, узнав об этом, заявила испанскому послу Д'Алаве, что это богоугодное решение, и она собирается проделать то же самое во Франции с главарями мятежников.

— И напрасно, — негромко проговорила Маргарита, покончив с орешками и облизывая свои сладкие пальчики, — для начала их не мешало бы использовать по прямому назначению.

— Что? — не расслышал Карл.

— Нет, ничего, это я про себя. Продолжай, признаюсь, я еще не совсем понимаю, куда ты гнешь.

— Вот почему, — снова заговорил Карл, — она так активизировалась и отправила Косее в Пикардию. Вот откуда взялась голова одного из их протестантских военачальников, которую маршал послал в Париж.

— И которую его любовница забальзамировала в память о незабываемых упоительных ночах, — подхватила сестра, приступая к коробке с конфетами. — Когда моему любовнику отрубят голову, я сделаю то же самое, если, конечно, он будет достоин этого.

— Ты ешь много сладкого! — вспылил Карл, как делал всякий раз, когда Маргарита желала себе другого любовника. — Тебя и так уже разнесло, шнуровки корсета скоро лопнут!

— Что поделаешь, — игриво ответила на это юная принцесса, — если мужчинам нравится пухленькое тело, а не две оглобли, привинченные к доске. Впрочем, тебе-то что волноваться. Ты не особо преуспел на Венериных полях любви, а твое место давно уже занято другим.

— Бессовестная шлюха! С тобой нельзя говорить о серьезных вещах, все твои помыслы только о любовниках, которым ты уже потеряла счет! Ты думаешь не головой, а тем, что у тебя между ног. Впрочем, разве не таковы все женщины?

Она насмешливо посмотрела на него и фыркнула:

— И это все, что ты усвоил из уроков своего наставника? Немного же ты набрался от него ума. Запомни, иногда бывает полезно подумать и тем, о чем ты говоришь. И потом, кто же виноват, что они один за другим покидают поле битвы, не в силах выдержать длительного штурма?

— Наша мать, кажется, мало порет тебя ремнем. Я сейчас позову ее, мы задерем твои юбки, и я сам возьму в руки ремень.

— А на большее ты не способен? — рассмеялась принцесса. — Лучше бы ты взял в руки то, что некогда составляло твою мужскую гордость, а теперь, увы, является твоим позором.

— Марго, Марго, — застонал Карл, отворачиваясь от нее, — ты бьешь по больному…

— Ну, довольно, братец, — снисходительно ответила она, — ведь не для того же ты позвал меня, чтобы мы оскорбляли друг друга.

Карл собрался с духом и вновь заговорил, не глядя на сестру. Впрочем, это было его отличительной чертой в любом разговоре.

— Ты не справедлива ко мне, Марго, и, уличая меня в моем бессилии, не понимаешь, что это — следствие лихорадки, которой я недавно переболел в Мадридском замке.

— Может быть и так, — согласилась Маргарита, — но матушка после этого заболела, и это доказывает лишь одно: наш род близится к вымиранию. Недалек тот час, когда он исчезнет совсем или оставит после себя столь хилое потомство, что оно не переживет даже период регентства.

Теперь она говорила серьезно. Карл понял это, остановился у стола и молча, слушал.

— Мы все неизлечимо больны, и ты сам это знаешь. Наш брат Франциск умер в возрасте семнадцати лет. Тяжелая, изнурительная болезнь — которой наградила его мать. Ты страдаешь припадками, кишечными расстройствами, теряешь сознание и по неделям надрывно кашляешь. Уж не хочешь ли ты сказать, что это проявление крепкого здоровья? А наш брат Алансон? Туберкулезник и рахит. Стоит вглядеться в желтый, нездоровый цвет его лица и станет ясно, что жить ему осталось не долго. Что касается нашего брата Генриха, то кое-какие симптомы наследственности у него уже замечаются. Несомненно одно: у него никогда не будет детей. Впрочем, по-видимому, как и у тебя тоже.

— Откуда тебе известно? — быстро спросил Карл, подошел вплотную к сестре и, вопреки обыкновению, пристально посмотрел в глаза.

— Откуда — ты и сам можешь догадаться, — она понизила голос почти до шепота и прибавила: — Ведь он был у меня первым, и это для тебя не секрет.

— Но… но… быть может, ты сама… я хочу сказать — не в состоянии… — также перешел на полутона брат.

— Ничуть не бывало, я проверялась у врачей. Они-то мне и сказали о его бесплодии.

— Но остаешься ты! Ведь ты у нас ничем не больна. Впрочем, — спохватился Карл и опустил голову, — это не спасает положения, твои дети будут уже не Валуа.

— Теперь тебе понятно? — Маргарита оглянулась на полог, за которым была дверь, и быстро прошептала: — Есть еще кое-что. Но я скажу тебе об этом, если ты поклянешься, что никто не узнает о нашем разговоре.

— Я готов, сестра.

Она взяла со стола требник, на обложке которого было вытеснено распятие, и протянула его Карлу.

— Поклянись же, брат.

Карл накрыл ладонью распятие:

— Клянусь, что ни одна живая душа не узнает о том, что я сейчас услышу. И пусть меня постигнет кара небесная, и да попадет моя душа в ад, если я нарушу данную клятву.

— Хорошо, — сказала Маргарита и вернула требник на место. — А теперь слушай. Тебе, конечно, известно, что у нашей мамочки есть свой личный астролог, Козимо Руджиери?

Карл кивнул: он знал об этом.

— Так вот, совсем недавно она поселила его в одной из башен Лувра, чтобы далеко не бегать за его предсказаниями. Она верит им безоглядно — и теперь наведывается туда чуть не ежедневно. Когда я узнала об этом, мне стало любопытно, чем они там занимаются и какие-такие секреты читает Руджиери на небесах через свою подзорную трубу. Я приказала, чтобы в отсутствие астролога проделали отверстие в одной из стен, и, когда оно было готово, стала подглядывать и подслушивать. Однажды я, как обычно, сидела у своего наблюдательного пункта и ждала визита нашей матушки. Была теплая звездная ночь — самая пора для составления гороскопов, колдовства и черной магии, чем так любит заниматься наша мать. Я услышала ее шаги на лестнице, потом скрипнула дверь, она вошла и…

— И?.. — Карл даже задержал дыхание.

— И очутилась в объятиях Руджиери.

Карл выпучил глаза и раскрыл рот; казалось, он задыхается, будто окунь, вытащенный из воды.

— Как! Наша матушка спит и с этим итальянцем тоже?

— Они обожают друг друга. И потом, разве она не женщина, разве не достойная преемница своих флорентийских предков, которые не прочь были отведать запретного плода даже с простолюдинами, притом не стесняясь в выборе места?

— Черт возьми… — пробормотал пораженный Карл.

— Но не это главное, — продолжала Маргарита. — После любовных утех они занялись своими колдовскими опытами, для чего она принесла по локону волос и по флакону крови каждого из сыновей. Они разожгли жаровню. Астролог начал колдовать возле огня, бросая туда попеременно то волосы, то кровь, потом он заглянул в какую-то свою дьявольскую книгу, подвел мать к окну, что-то показал ей на небосводе и сказал, что вместе с ее сыновьями закончится династия Валуа, ибо последний из них не будет иметь потомства.

Карл смертельно побледнел. Выходит, его будущее уже заранее предрешено. Их род вскоре угаснет, как погасла к утру, жаровня старого астролога, как с рассветом исчезают с неба звезды…

Он повернулся к Маргарите и схватил ее за руки:

— Сколько же лет осталось нам царствовать? Об этом он не сказал?

— Сказал. Двадцать лет.

— А я? Сколько лет осталось жить мне, если у меня еще двое братьев?

— Этого я не знаю, но, думаю, об этом хорошо осведомлена наша мать. Недаром она занимается колдовством в своей башне.

— Немедленно же спрошу ее об этом.

— Карл! Ты ведь дал клятву!

— Прости, я совсем забыл. — И он устало опустился в кресло, в котором только что сидела его сестра.

Они помолчали с минуту, и принцесса подумала, что брат, поглощенный невеселыми мыслями, уже забыл, зачем пригласил ее сюда, а, скорее всего, и о ее присутствии. Маргарита хотела было уйти, как вдруг тишину прорезал голос Карла, донесшийся будто из подвала:

— Теперь матушка не откажется от борьбы с ними. Она мстит протестантам за свое унижение, когда они пытались захватить ее в Мо. Она не простит им смерти коннетабля. Благо, у нее есть теперь средства для войны, она говорила, ей поможет Рим. А вся ответственность за кровь, которая прольется по ее вине, ляжет на меня, как и проклятия, которые посылают на мою голову гугеноты.

— Она прислушивается к советам своих маршалов и попов, — поддержала его сестра, — но не дает себе труда уяснить, что является в их руках только марионеткой. Едва силы протестантов возрастают, мать, следуя их советам, тут же ищет с ними замирения. Когда же гугеноты слабы, паписты немедленно нарушают перемирие и начинают их избивать. Честное слово, мне и то стыдно за такое поведение матери. Но чему удивляться, если кардинал неделями не выходит из ее спальни! А уж теперь, когда у них много солдат и денег, они вновь начнут войну, и снова польются реки французской крови…

— …которые я не смогу остановить даже своей властью короля, — мрачно закончил Карл, — ибо подвластен им и ей. А если я воспротивлюсь, они сметут меня со своего пути. Для нашей матери это не будет большой потерей, у нее еще двое сыновей, да и… любви ее к себе я не чувствую, в отличие от братца моего Генриха, которого она каждое утро и милует, и целует, только что не ложится к нему в постель.

— А уж, сколько слез, она пролила, когда отправляла его на войну! — поддакнула Маргарита.

— И ты тоже заметила? — сразу оживился Карл. — Ты проливаешь бальзам на мою душу, сестричка. Ведь именно за этим я и позвал тебя, чтобы поговорить о наших братьях.

Маргарита удивленно посмотрела на него, явно не понимая.

— Теперь, когда она сделала его главнокомандующим своих войск, — продолжал Карл, — стало ясно, что она благоволит ему больше, нежели мне; что и настораживает. Она жаждет видеть на престоле своего любимчика, и ты, Марго, должна мне помочь в борьбе против нашей матери и брата.

— Но ведь и тебя она любит тоже, — возразила сестра, — и если любовь ее к Генриху сильнее, то это вовсе не значит, что мать плетет против тебя интриги, собираясь заменить одного сына другим.

— Но я не умею управлять государством! — взмолился Карл с вымученной улыбкой. — Я не понимаю всех тонкостей политической игры, которую ведет моя мать, а ему, я уверен, она поверяет все свои секреты… Когда он вернется с войны, овеянный славой и почестями, она просто отравит меня и сделает королем его. Тем более что порою я пытаюсь сделать по-своему, а Генрих-то будет покладистым, послушным ее воле, и она знает это. Ах, Марго, я один, совершенно один в борьбе против них, а мне так нужны верные друзья, которые бы поддерживали меня в трудную минуту, узнавали бы замыслы моей матушки и сообщали мне, чтобы я знал, как действовать. Пойми, они собираются утопить Францию в крови ее сыновей, а я этого не хочу. Ты, как женщина, не можешь не сочувствовать мне, ведь твоей природе свойственны миролюбивая сущность и стремление к продолжению рода человеческого, а не к гибели его.

Теперь Маргарита поняла, чего хотел от нее Карл. Она должна стать шпионкой у своей матери и рассказывать ему обо всем, что творится без его ведома в будуаре королевы. Она должна превратиться в маленькую ручную болонку на руках у своей хозяйки, которая в ее присутствии не побоится обсуждать свои планы.

Она спросила брата, правильно ли поняла его.

— Ведь ты у меня умница, Марго, и я так люблю тебя, — шагнул к ней Карл. — Ты единственный человек, которому я мог излить свою душу.

— Хм, — подняла плечи Маргарита, — но ведь и Генрих любит меня. Что, если и он предложит мне то же самое? К примеру, он испугается, как бы ты из зависти не присвоил себе его должность главнокомандующего и сам не отправился бы на войну во главе своих войск, как это частенько любил делать наш дед Франциск.

Она как в воду глядела. Именно такой разговор и состоится у нее с братом Генрихом Анжуйским в следующем году после битвы при Жарнаке, когда все будут прославлять его как полководца, и точно такую же роль отведет Генрих сестричке Марго в отношении своего брата Карла IX.

— Вздор! — скорчив презрительную гримасу, отозвался Карл. — Вся его любовь к тебе сводится к тому, чтобы забраться в твою постель.

— А твоя? — хитро поглядела на него сестра.

Карл глубоко вздохнул как человек, собирающийся взвалить на свои плечи неимоверную тяжесть и взобраться с нею на гору.

— Ты ведь знаешь, Марго, я давно не сплю с тобой и, тем не менее, бешено ревную тебя к твоим любимчикам и своим братьям.

— Это верно, — произнесла Маргарита, загадочно улыбаясь.

— Моя любовь к тебе стала поистине братской, а потому я не как любовник, но как брат прошу тебя помочь мне и разузнать, не готовит ли наша матушка заговор против меня и не помышляют ли об этом мои братья. Так ты согласна помочь мне?

— Я сделаю то, что в моих силах, Карл, ибо действительно не желаю распрей между моими братьями и готова выступить миротворицей, если замечу между вами надрыв. Хотя тебе хорошо известно, каких трудов будет стоить мне любезничать с нашей матерью.

И она ушла.

Маргарита действительно боялась Екатерины. У нее отнимался язык всякий раз, когда нужно было о чем-то ее попросить или отвечать на ее расспросы. Она не выдерживала ее холодного взгляда и принимала как пытку трапезу, когда флорентийка собирала за столом свое семейство. Ее мутило от отвращения, когда мать щупала Марго, восхищаясь пышными формами дочери, или передавала ее в руки портным, которые как тараканы ползали по ее телу своими липкими пальцами, снимая мерки для нового костюма или платья. Она не любила свою мать, не чувствуя в ней подруги, возмущаясь бурными разглагольствованиями Екатерины всякий раз, когда та заставала ее с очередным любовником.

И все же Маргарита согласилась на просьбу Карла, ибо видела в этом своего рода протест и понимала, что вынуждена, будет находить контакт со своей матерью — лебезить, улыбаться, раскланиваться каждый раз при встрече с умильной миной на лице и постараться не возражать ей даже тогда, когда их мнения станут взаимно противоположными.

Но истинной причиной ее согласия была вовсе не просьба Карла. Дело в том, что ее матушка начала вести переговоры с иностранными послами и со своими фаворитами о будущем замужестве Маргариты. Вот для чего ей был необходим тесный контакт с матерью, ибо только в этом случае она имела право воспротивиться кривобокому прыщеватому жениху — принцу какой-нибудь державы — и подсказать матушке, кто ей мил на тех портретах, которые ей покажут, или кого хочет она сама. А без любви, пусть даже показной, без теплых отношений с матерью такое вряд ли возможно. Кстати, прикинувшись ласковым котенком, трущимся у ног Екатерины, можно будет подумать и о просьбе брата Карла.


Глава 2 Лесдигьер | Екатерина Медичи | Глава 4 Два брата







Loading...