home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 2

Утраченные иллюзии

Однажды погожим октябрьским утром трое всадников, по виду не ландскнехты, а простые дворяне неторопливо ехали на Пуату вдоль проселочной дороги, по краям которой расстилались поля. Где-то совсем недалеко от них раздавался звук охотничьего рога, слышалось ржание лошадей и лай собак. Да и у самих всадников у каждого было приторочено к седлу по такому же рогу. Похоже, это были охотники, а если судить по тому, что они явно никуда не торопились, то можно было заключить, что охота закончилась, и они возвращались домой. Кто-то звал их, настойчиво трубя в рог со стороны леса, но они не откликались, зная, что через четверть часа тропинка непременно выведет их на дорогу, по которой двигалась остальная группа всадников. Впрочем, один из них все же протрубил в рог, и те, что звали их, замолчали.

Внезапно впереди за живой изгородью из высокого кустарника, разделяющего одно поле от другого, послышались крики. Поскольку не слышно было звона оружия, то становилось ясно, что избивают беззащитных, безоружных людей.

Всадники переглянулись, и один из них воскликнул, указав рукой направление:

— Вперед, господа! Кажется, здесь кто-то готов нарушить перемирие, подписанное самим королем.

И все трое дали шпоры своим скакунам. И тотчас, за стеной кустарника, они увидели, как несколько человек верхом на лошадях безжалостно избивают крестьян, рубя и коля их шпагами. Крестьяне пытались защищаться косами и сумели свалить одного всадника на землю, вспоров лошади брюхо и зарезав самого седока, но и сами понесли немалый урон: пятеро из них уже лежало на земле, истекая кровью; неподалеку стояли их жены с маленькими детишками и истошно кричали, призывая проклятия на головы убийц.

Теперь крестьян оставалось еще пятеро, их мучителей — семеро.

Трое всадников быстро подъехали к месту избиения, и один из них зычно крикнул, подняв вверх руку:

— Остановитесь именем закона!

Избиение вмиг прекратилось. Все как один недоуменно обернулись.

— Что здесь происходит? — спросил один из троих. — Кто дал вам право избивать этих людей?

— А вы кто такой, сударь, и на каком основании задаете эти вопросы мне, которому принадлежит эта земля? — прозвучало в ответ.

— Меня зовут Франсуа де Лесдигьер, граф де Сен-Пале, а рядом — шевалье де Шомберг и граф де Матиньон.

— А я — управляющий графа де Ла Марш и зовут меня Ален де Ла Комб. А теперь объясните, милостивый государь, кто дал вам право вмешиваться не в свое дело? Разве мы нарушили эдикт короля?

— За что вы убиваете этих беззащитных людей?

— Вот уж кому я не стану давать отчет в своих действиях, так это вам, милейший. Я не стал бы оправдываться даже перед королем, ибо я служу только своему хозяину. А посему отправляйтесь-ка, господа, своей дорогой, ибо правосудие само разберется — кто прав, кто виноват. Впредь не советую вам совать нос во владения графа, не то мы его вам быстренько укоротим.

И за его спиной послышался негромкий смех его спутников, сознающих свое превосходство в численности.

— Тебя, жирный боров, я первого проткну! — вскричал Матиньон, выхватив шпагу. — А потом мы разделаемся и с остальными, ибо, сдается мне, вы все тут заодно.

Они уже двинулись друг на друга, но Лесдигьер неожиданно преградил им путь своей лошадью.

— Одну минуту! Спросим сначала у этих бедных людей, чем они провинились перед этими головорезами. Говори ты, — приказал он одному из крестьян, стоявшему ближе всех, — что произошло здесь между вами?

— Что вы себе позволяете, милостивый государь? — вскипел Ла Комб. — Кто вы такой?

— В данное время я исполняю обязанности справедливого судьи, — спокойно ответил Лесдигьер.

— А мы, представьте себе, не желаем видеть в своих владениях никаких судей и заявляем, что ни один из вас теперь не уйдет отсюда живым, ибо своими действиями вы наносите нам оскорбление.

Лесдигьер любезно улыбнулся:

— Перед смертью, господин управляющий, не откажите в любезности, позвольте нам все же выслушать этих людей и понять, в чем их вина. Я думаю, мы, как осужденные, имеем право на последнее желание перед тем, как расстаться с жизнью.

— Странная просьба, — криво усмехнулся Ла Комб. — Впрочем, сделайте одолжение. Да не забудьте в течение этого времени прочитать предсмертную молитву, мсье.

— Спасибо, что напомнили, — ответил Лесдигьер, — весьма печально было бы покинуть этот мир, не вручив при этом свою душу Господу. — И он махнул рукой крестьянину, чтобы тот начинал свой рассказ.

— Мы косили все вместе наш хлеб, — начал тот, — и нас было десять человек, а там… — он показал рукой на пригорок невдалеке, — там наши жены и дети, которые принесли нам молока и помогают нам серпами. Это наше поле, господин, — и крестьянин обвел рукой тот небольшой участок, на котором они стояли. — А там, по другую сторону тропинки, — и он жестом указал на обширные угодья, простиравшиеся за спинами всадников, — поле нашего господина. Вы видите, оно уже скошено и стебли убраны в снопы. Теперь поле будет отдыхать до весны. Но это только половина. А другую половину надо засеять под зиму. Но еще есть время, и мы успеем сделать это. А вот наше деревенское поле необходимо убрать до сезона дождей, иначе хлеба полягут и сгниют на корню. Солнца ведь больше не будет, и они не поднимутся, а тогда вся деревня останется без муки, а зимой мы все и наши дети останемся без хлеба. Мы управились бы за один день, поэтому планировали закончить работу, а завтра засевать господское поле, но управляющий потребовал, чтобы мы оставили свою работу и немедленно переходили на поле господина. А ведь там надо работать всей деревней никак не меньше недели.

— И на этом дело не кончится, — осмелев, вступил в разговор второй крестьянин. — Потом мы должны молоть зерно на мельнице графа и выпекать хлеб в его печи, а потом еще давить виноград и делать из него вино.

— Когда же вы будете убирать собственный хлеб? — спросил Шомберг.

— По ночам, господин. А потом приедут люди епископа и потребуют свою часть урожая, как будто бы им мало собственного. А если мы сейчас же не бросим работу и не пойдем на поле графа, то управляющий грозится вытоптать наш хлеб копытами своих лошадей или поджечь наше поле. Чего они добиваются? Нашей погибели? Да ведь они сами рубят сук, на котором сидят. Сосуд, из которого пьют, не разбивают. А ведь мы и так пробиваемся одной водой да молоком, что дают наши несколько коров и овец. Каждый год нас преследуют неудачи: то пройдет войско и вытопчет наши посевы, а заодно и разграбит деревню, то случится пожар, засуха, проливные дожди или просто неурожай. Как же нам жить дальше, где же искать правду, если даже церковь не может нам помочь? А эти… — нахмурился крестьянин и со злостью поглядел на своих мучителей. — Они все пьяны!.. Они убили Жана, когда он отказался идти работать на графское поле! Они перебили бы и остальных, да мы взялись за косы…

— Смотри-ка, как ты похудел на своих хлебах! — зло крикнул Ла Комб. — Все вы, ублюдки, не хотите работать и только даром едите господский хлеб!

— Да ты просто скотина! — вскричал Шомберг. — Ведь они сказали тебе, что примутся за твое поле завтра, чего же тебе еще надо?

— Только одного: чтобы вы убирались отсюда и не мешали нам творить правосудие в собственных владениях.

— И это ты называешь правосудием? — вскипел Шомберг и указал рукой на раненых и убитых крестьян. — А ну, слезай с лошади! Клянусь рогом Вельзевула, ты ответишь за свои злодеяния!

— Нет! — воскликнул Лесдигьер, вынимая шпагу из ножен. — Первым он оскорбил меня, и это оскорбление он смоет своей кровью!

Ла Комб усмехнулся:

— Сразу видно повадку еретиков. Сначала сунут нос не в свое дело, а потом сами же расплачиваются за это своими шкурами. Да уж не сын ли со мной говорит того самого Лесдигьера, который воевал еще при Франциске I и Генрихе II и поместье наши доблестные солдаты разнесли в пух и прах, а его самого, кажется, повесили под окнами собственного дома? — и он рассмеялся. — Хорош же сынок у этого солдата, ему впору бы образумиться, а он…

Но он не договорил, потому что внезапный удар хлыста, которым наградил его Лесдигьер, рассек наглецу лицо.

— Проклятые гугеноты! Да ведь вы сами провоцируете нас на драку и этим нарушаете королевский указ о перемирии!

— Я не нарушаю его, — спокойно ответил Лесдигьер и, спрятав плетку, взял шпагу. — Только наказываю наглеца-паписта, посмевшего в моем присутствии дурно отозваться о моем отце и моей религии.

— Ты не уйдешь отсюда живым, щенок! — вскричал взбешенный Ла Комб и взмахнул шпагой.

— Да здравствует проповедь!

— Да здравствует месса!

И все десятеро бросились друг на друга. Лесдигьеру пришлось схватиться сразу с тремя, считая самого управляющего, на долю же Шомберга и Матиньона выпало по паре противников.

Фехтовать верхом на лошади, да еще одному против троих одновременно, было нелегко, и Лесдигьеру, вероятно, пришлось бы туго; это было совсем не то, что драться стоя на земле. Но ему помог один из крестьян, тот, кто заговорил с ним первым. Едва один из солдат повернулся к нему спиной, как он, ловко и сильно взмахнув косой, рассек его надвое, воскликнув при этом:

— Это тебе за Жана!

Теперь стало легче, и Лесдигьеру уже ничего не стоило заколоть одного из нападавших, весьма посредственно владевшего оружием. С Ла Комбом пришлось повозиться, но зато финал превзошел все ожидания: голова управляющего, все еще продолжавшая удивленно таращить глаза, будто цветок одуванчика слетела с плеч своего хозяина и покатилась по полю, потом ткнулась носом в ямку меж двух комьев земли, да так и застыла.

В следующую минуту общими усилиями было покончено и с остальными.

Когда шум драки утих, друзья спешились, вытерли лезвия шпаг об одежду убитых и вложили клинки в ножны.

Крестьяне, молча в страхе, глядели на них, не зная, что сказать, на что решиться. Все они были добрыми католиками, но к этому их принудила церковь, застращав вечными муками ада. Им было все равно, какую религию исповедовать, и если бы священник приказал, они молились бы Святой Деве так же, как и католики на лик Мадонны. Но они никак не могли вообразить, что дворяне вот так просто, из-за невзначай брошенного слова, из-за различий в вероисповедании могут за какую-то минуту-другую перерезать друг другу глотки. А то, что эти трое вступились за них, — в это просто не верилось. Да когда же это было, чтобы дворяне вступались за крестьян, которых они всегда только грабили и убивали? Но видно, и среди дворян есть справедливые и благородные люди.

Крестьяне стояли и выжидательно смотрели на своих спасителей. Что же теперь будет? Ведь о происшедшем здесь сразу же узнают и всех их тотчас перевешают!.. Этим-то что, вскинутся в седла — и поминай, как звали. А они?.. Что будет с ними?

Ответа не знал никто.

— Черт знает, в каком веке вы живете, похоже, вы отстали в своем развитии столетия этак на два, на три, — нарушил молчание Лесдигьер.

— К сожалению, в этих районах еще существует крепостной уклад, — заметил Шомберг.

— Пора бы уж вам, друзья мои, — обратился Лесдигьер к крестьянам, — становиться самостоятельными держателями земли — цензитариями. Поделите графское поле и заберите себе, а ему платите ренту. А нет — так разбегайтесь отсюда в другие провинции, а ваш граф пусть сам засевает свое поле и давит виноград.

Крестьяне понуро молчали, недоуменно глядя из-под косматых бровей на говорившего с ними господина. Для них он был человеком из другого мира, того, о котором они краем уха слышали, но ничего не знали, а потому и не мечтали туда попасть.

Глядя на их разинутые рты, Лесдигьер улыбнулся и кивнул в сторону их поля:

— Теперь убирайте свой хлеб и ни о чем не беспокойтесь, никто вас не тронет, потому что никому не придет в голову, что это ваших рук дело. А завтра вы пойдете на господское поле и будете, как ни в чем не бывало сеять на нем зерно. Не вздумайте никому рассказывать о том, что здесь произошло, иначе всех вас перевешают, а деревню вашу сожгут.

Крестьяне в знак понимания дружно закивали, а потом, указывая на убитых, спросили:

— А с ними, что нам делать, добрый господин?

— Закопайте их на кладбище, ибо убитые были все же христиане. Но не вздумайте брать что-либо себе из их одежды: по ней вас легко найдут. Их оружие утопите в болоте и не забудьте обшарить их карманы. Деньги и драгоценности, которые вы найдете, возьмите себе, они помогут вам скрасить ваши безрадостные дни. Но не зовите священника на отпевание: он сразу же поймет, в чем дело.

Крестьяне заволновались:

— Как же без отпевания? Христиане же…

— У вас наверняка имеется свой сельский пастор, позовите его.

— Да ведь он гугенот!

— Вот и отлично, тем больше причин у него молчать обо всем, когда вы скажете ему, что убитые — католики.

Крестьяне переглянулись и снова согласно закивали головами. Потом один из них спросил:

— А с лошадьми, что нам делать, господин?

Наступило молчание. Теперь переглянулись дворяне.

— Лошадей оставлять нельзя, — сказал Матиньон, — их сразу же обнаружат и поймут, что они — не рабочие клячи, а резвые скакуны.

— Верно, — поддержал его Шомберг. — И продать их бедняги не смогут: их тут же начнут допытываться, откуда эти кони? Конечно, они не будут знать, что сказать и на первом же допросе выболтают наши имена. И вот тогда король потребует у адмирала ответа.

Лесдигьер повернулся к крестьянам:

— Лошадей мы заберем с собой. Вам они без надобности, если вы хотите сохранить собственные жизни, а заодно и наши. А теперь прощайте; оставайтесь с миром и да поможет вам Деметра.

— Да пребудет Бог и вечная благодать с вашими милостями во веки веков, — проговорили крестьяне и низко поклонились.

Когда они вновь подняли головы, на том месте, где стояли всадники, только пыль клубилась, постепенно оседая.

Когда друзья выехали на перекресток, там уже поджидала их группа всадников с борзыми и охотничьими трофеями.

— Уж не заблудились ли вы, господа? — спросил один из них. — Мы ведь трубили, и вы нам ответили. Что задержало вас в пути?

— Ничего особенного, — ответил Лесдигьер, — просто Шомберг свалился с лошади и вывихнул ногу. Пришлось подождать, пока боль немного утихнет, — и он выразительно посмотрел на друга.

Охотники дружно рассмеялись:

— Ай-ай-ай, капитан Шомберг, как же это? Вы, такой искусный наездник, и вдруг — упасть с лошади!

— Представляете, — воскликнул Шомберг и заулыбался, — моей кобыле вздумалось провалиться передним копытом в какую-то яму, совершенно не заметную на тропинке. Ноги у нее подкосились, она упала, а я не удержался в седле и… И кому это, черт возьми, понадобилось выкопать там яму, да еще и присыпать ее ветками, ума не приложу.

— Ничего, бывает, — согласился с ним охотник. — Сельские жители порою выкапывают такие ямы, в которые попадается мелкий зверь, например лиса.

Неожиданно всадник повернул голову и увидел целый табун чужих лошадей, да еще и под седлами.

— Посмотрите, господа, каких прекрасных лошадей привел с собой Матиньон! Прямо берберийские скакуны! Но, клянусь тиарой папы римского, да пребудет он в аду гостем Вельзевула, что лошади мадам Д'Этамп заслуживают большего внимания, нежели эти.

— Почему вы так решили? — спросил один из охотников.

— Потому что им ежедневно читает проповеди пастор герцогини, а эти, сдается мне, кроме мессы ничего и не слыхали. А ну-ка, скажите-ка нам, Матиньон, откуда у вас эти лошади? Ведь уезжали вы на трех, а вернулись на десятерых.

И снова весь отряд дружно рассмеялся этой шутке, в том числе и сам Матиньон.

— Кстати, — добавил всадник, лукаво улыбаясь, — почти все они, по-моему, забрызганы чьей-то кровью.

— Поверите ли, — пожимая плечами, ответил Матиньон, — но проезжая мимо одной из балок, мы увидели там вот этих самых лошадей, мирно пасущихся на лужайке. Ну а вам всем, разумеется, известно о моей страсти к лошадям. Разве же мог я проехать мимо, тем более что никакого хозяина поблизости и в помине не было и совершенно не у кого было спросить, чья это собственность. А поскольку я не люблю долго раздумывать над такого рода задачами., то я взял на себя труд привязать этих лошадей одна к другой, чтобы вывести их из балки и пригнать сюда. Полагаю, этим королевским подарком я окажу герцогине Д'Этамп немалую услугу.

— Безусловно, господин Матиньон, кто будет с этим спорить, тем более что герцогине не надо теперь ломать голову, где достать новые седла для этих скакунов. Но подумали ли вы о том, что вдруг это окажутся лошади папистов, которые в это время все как один повыпрыгивали из седел и отправились на водопой, наказав своим четвероногим друзьям, чтобы того, кто посягнет на их собственность, те тут же отвезли в стан врага, невзирая на перемирие?

— Мы поставим их в стойло с нашими протестантскими жеребцами, — ничуть не смутясь ответил Матиньон, — и, бьюсь об заклад, что на следующее утро они с таким же удовольствием будут слушать проповедь, с каким до этого слушали мессу.

— Браво, Матиньон! — закричали все вокруг. — Это ответ, достойный истинного сына нашей церкви.

— А теперь в путь, господа! — возгласил тот, с кем и велась дружеская беседа все это время. — Госпожа герцогиня наверняка уже нас заждалась.

И отряд всадников, разбившись в колонну по двое, помчался в сторону Пуатье.


…После заключения перемирия Колиньи отвел свои войска в Ла Рошель, за ним и все остальные. Тут теперь находилась штаб-квартира гугенотов, а также вожди и войско, часть которого, состоящая из немецких рейтаров, была распущена. Здесь же были и Лесдигьер с Шомбергом, которые по зову адмирала встали под его знамена.

Удивительное дело, но Жанна Д'Альбре сразу же обратила внимание на Лесдигьера и стала оказывать ему знаки особого внимания, часто вызывая его к себе для задушевных бесед. Иногда она отсылала его курьером в какую-нибудь провинцию, но всегда в сопровождении большого эскорта наиболее преданных ей солдат. Временами она даже советовалась с ним о чем-то, как с человеком, хорошо знавшим французский двор и особенно мадам Екатерину, но никогда она не посылала его к ней, хотя безопасность Лесдигьера, как ее эмиссара, была ему в этом случае гарантирована.

Здесь был у Жанны собственный двор, состоящий из фрейлин и придворных, и между ними уже потихоньку ядовитой змеей поползли слухи о необычайном благоволении королевы к красивому капитану, особенно после того, как она одним прекрасным днем подарила ему графство в одной из своих областей. Лесдигьер ничего не понимал, Шомберг тем более, и неизвестно, что вышло бы из этого дальше, если бы однажды не прибыл курьер от герцогини Д'Этамп, которая в настоящее время жила близ Пуатье. Она узнала о том, что вожди гугенотского войска, а значит, и ее Матиньон, находятся в Ла Рошели, и перебралась сюда, поближе к ним, благо тут находился один из ее родовых замков, к тому времени заброшенный и почти забытый ею. Оттуда она написала письмо королеве Наваррской с просьбой отпустить к ней ее возлюбленного, особой надобности в котором протестанты сейчас, надо полагать, не испытывали. Жанна любезно согласилась, и Матиньон (рана которого, полученная в сражении при Жарнаке, оказалась не смертельной) помчался на крыльях любви к даме своего сердца, с нетерпением ожидавшей его. А месяца два спустя Жанна получила еще одно письмо, в котором герцогиня просила отпустить к ней в замок на некоторое время господ Лесдигьера и Шомберга, поскольку кумир ее сердца Жерар де Матиньон, кажется, начал скучать без своих друзей. Жанна нахмурилась и поначалу решила ответить отказом, но потом, подумав, что нехорошо обижать старую герцогиню. Однако на всякий случай спросила у Лесдигьера его мнение по этому поводу. Ее ждало горькое разочарование. Не подозревая о ее чувствах к нему, он сразу же согласился и немедленно побежал, чтобы известить об этом Шомберга.

На другой день оба друга покинули Ла Рошель и отправились под Пуатье к своему приятелю Матиньону, который, и вправду, начал скучать без них, хотя и находился в обществе все еще прекрасной, несмотря на свой почтенный возраст, герцогини Д'Этамп.

Так бывает нередко. Как бы ни манил к себе сильную половину человечества женский пол, какими бы чарами не старался его обольстить, а потом намертво пришпилить к подолу своего платья, но мужчина всегда стремится к своим братьям по духу, ибо только здесь находит отдохновение для души и возможность в полной мере удовлетворить тягу к своим привычкам, идеалам и интересам. Он не допускает беспрекословного подчинения женщине, а тем более не прощает ей грубого посягательства на свой внутренний мир, которым он живет.

Прошла неделя, и Матиньон отпустил своих друзей, но взял с них обещание, что они непременно вернутся, как только он снова позовет их, и что они немедленно известят его, если адмирал или принцы станут нуждаться в нем.

Надо сказать, что и герцогиня Д'Этамп весьма неохотно отпускала Лесдигьера и Шомберга. Они приятно скрасили ее дни, и она любила просиживать со всеми троими долгие вечера вплоть до самой ночи и слушать бесчисленные рассказы о приключениях придворных при дворе Карла IX и о своих собственных.

До Ла Рошели оставалось уже совсем немного, как вдруг Лесдигьер сказал:

— Послушай, Гаспар, заметил ли ты странность, которая появилась с недавнего времени в поведении наваррской королевы?

— А что такое? — повернулся в седле Шомберг.

— Она смотрит на меня как-то особенно. Будто хочет выделить меня из всех и порою подходит так близко, что я готов сквозь землю провалиться.

— Хм, — хмыкнул Шомберг. — Он готов провалиться… Ну и что же из того, что подходит? Наверное, принц Наваррский наболтал ей кучу небылиц про тебя, вот она и старается рассмотреть тебя получше.

— Нет, Шомберг, тут дело не в этом. Ее глаза… В них читается не интерес и не любопытство, а что-то другое. Такими глазами смотрела на меня Камилла: из них дождем сыпались стрелы Амура.

— Ба! Да уж не влюблен ли ты, мой дорогой друг?.. Или… Уж не поразил ли златокрылый Амур своей стрелой сердце твоей Медеи?

— Об этом я не смею даже и подумать. В это невозможно поверить, и я не хочу верить в это. Ведь она королева, а я простой дворянин.

— Ты теперь граф, дорогой Франсуа, не забывай об этом.

— Вот это-то меня и пугает. Для чего она сделала меня графом?

— Чудак-человек. Это всего лишь ее степень благодарности тебе за твою доблесть, которую ты проявил в борьбе с папистами за истинную веру. Разве ты мало пролил за это своей крови и разве не заслужил этот титул? Право, я бы удивился, если бы она этого не сделала. Кстати, мне кто-то говорил, будто адмирал просил королеву как-то отметить твои заслуги.

— В самом деле?

— Ну да, что ж тут удивительного? А ты вообразил себе бог невесть что.

Они помолчали с полминуты, и Шомберг добавил:

— Хотя если вдуматься хорошенько, то, чем черт не шутит, вдруг она и вправду влюблена в тебя?

— Но ее повышенное внимание ко мне бросается в глаза многим. Шомберг, я замечаю завистливые взгляды и лукавые улыбки, которыми придворные встречают каждое мое появление, а когда я прохожу мимо них, они загадочно перешептываются за моей спиной, поглядывая при этом в сторону покоев королевы. А один раз мне даже недвусмысленно намекнули, что королева в меня влюблена.

Шомберг покрутил ус и изрек:

— Дыма не бывает без огня, дорогой Франсуа. Значит, так оно и есть, — ты не безразличен наваррской королеве. Она видит в тебе не только человека и солдата, но и мужчину, к которому неравнодушна.

— Да ведь она королева! Я не знаю, что мне делать, Гаспар.

Шомберг усмехнулся:

— А ты возьми да спроси ее об этом.

— В своем ли ты уме? Могу ли я решиться на такое? Нет, Шомберг, никогда.

— Ну а если она сама признается тебе, видя и понимая твою нерешительность?

— О, тогда я сойду с ума.

— От горя или от счастья? — рассмеялся Шомберг. — Глупец, разве от этого сходят с ума? В такой омут бросаются, очертя голову, забыв обо всем на свете. Не каждому смертному выпадает любовь королевы.

Лесдигьер вздохнул и покачал головой.

— Что же мне делать, Шомберг? Что мне ответить ей, если наши с тобой догадки окажутся верны и в один прекрасный день она…

— Скажет тебе о своей любви?.. Скажи ей, что ты тоже любишь ее, и притом давно.

— Я не посмею, Шомберг. Скорее язык прилипнет к гортани.

— Ничего, не прилипнет. Все дело в том, как будет себя вести при этом она сама. Мужчины всегда поступают так, как позволяют им женщины, или, вернее, как они того хотят. Но помни, дорогой друг, что нет ничего опасней в мире, чем любовь королев.

— Я ничего не боюсь, Шомберг.

— Напротив, бойся не шпаги, но измены, кинжала и яда. И запомни еще одно: нет ничего прекраснее в мире, чем любовь королев. Ибо в постели она для тебя уже не королева, а всего лишь женщина, которой присущи те же слабости, что и всем смертным, женщина, которая тебя беззаветно любит и за которую тебе самому не жалко собственной жизни. К сожалению, в моей жизни таких еще не было. Тебе повезло в этом больше… Прости, я вспомнил о Камилле… Но, может быть, тебе повезет еще больше, потому что выпадет случай отдать жизнь за свою королеву… возлюбленную королеву!

— Или ей придется отдать ее за меня… — задумчиво произнес Лесдигьер.

Шомберг шумно вздохнул:

— Кто знает, Франсуа, день и час нашей смерти? Пути Господни, как и зигзаги нашей судьбы, неисповедимы.

Вскоре они подъехали к воротам Ла Рошели. Их впустили в город и они тут же услышали новость: королева Наваррская больна! Лесдигьер вздрогнул. Шомберг поглядел на него и нахмурился. Оба тотчас же отправились к адмиралу, чтобы справиться о здоровье Жанны Д'Альбре.

— Благодарение богу, друзья мои, — ответил на их вопрос адмирал, — болезнь отступила, и наша королева пошла на поправку. Сегодня утром она уже сама вставала и ходила по комнате, а около двух часов пополудни даже позвала меня для беседы о делах государства.

— Что же за болезнь? — спросил Лесдигьер.

— Острое воспаление легких. Она сильно кашляла, потом у нее поднялась температура и ее уложили в постель, где она и пролежала с неделю.

Оба друга тяжело вздохнули; они пожирали глазами адмирала, ожидая, не скажет ли он что-нибудь еще. При этом ни один из них не вспомнил о недавнем разговоре и не сопоставил его с внезапной болезнью Жанны. Каждый думал только о том, что в опасности находится жизнь Жанны Д'Альбре, королевы протестантов, их королевы — единственной, любимой ими всеми женщины, которую они не уберегли.

Видя расстроенные лица друзей и понимая их внутреннее состояние, адмирал счел нужным еще раз успокоить их:

— Благодаря стараниям врачей болезнь отступила. Можете быть спокойны и передайте это всем, кого увидите.

Друзья откланялись и хотели уже уходить, как вдруг адмирал сказал:

— Мсье Лесдигьер, королева Наваррская сказала мне, что она хотела бы вас видеть, как только вы вернетесь.

Он что-то еще добавил про герцогиню Д'Этамп, но Лесдигьер уже смутно понимал его. Сердце его вдруг сильно забилось, едва он представил себе их будущий разговор и увидел мысленно бледное лицо Жанны Д'Альбре. Зачем она его зовет? Что сулит ему это свидание? Что скажет он ей, когда войдет? Как встретит она его и что скажет сама?

— Да полно, не забивай себе голову, — сказал Шомберг, когда они вышли от адмирала, и он по выражению лица Лесдигьера без труда прочел его мысли. — Что будет, то и будет, а там — как Бог даст. Иди смело и ни о чем не думай. Она — твоя королева, а ты — ее подданный, и она зовет тебя, чтобы выслушать отчет о твоем путешествии. Если бы тебя позвала к себе Екатерина Медичи, ты тоже шел бы с подобными мыслями и с таким же опрокинутым лицом?

— Но что я ей скажу, Шомберг?

— Тебе и не надо ничего говорить. Ты должен только отвечать на ее вопросы, вот и все. А теперь ступай, я подожду тебя у лестницы.

И, когда Лесдигьер уже повернулся, чтобы идти к покоям королевы, Шомберг внезапно ухватил его за плечо и с улыбкой проговорил:

— Если она будет обижать тебя, зови на помощь.

Войдя в комнату к королеве, Лесдигьер сразу же увидел ее слева от себя, напротив окна с цветными стеклами. Она сидела на диване, обитом зеленым венецианским сукном, и гладила маленькую белую пушистую собачонку, которая сидела у нее на коленях. На ней был изящный розовый халат, выполненный и расшитый лионскими ткачами, а на голове против обыкновения не было ничего, и Лесдигьер впервые увидел, как красиво уложены ее волосы. Напротив нее, в двух шагах, стоял столик, накрытый атласной голубой скатертью, на нем были какие-то флаконы, мази, бокал и графин с водой.

Жанна повернула голову и с улыбкой посмотрела на вошедшего.

— Входите, мсье Лесдигьер, что же вы встали у дверей.

Он подошел поближе и остановился, держась рукой за край стола.

— Садитесь, не стойте. Полно, вы ведь не на официальном приеме, я позвала вас как старого знакомого, чтобы послушать о том, как прошло ваше путешествие. Ведь вы мне расскажете, я надеюсь, как поживает герцогиня Д'Этамп и как чувствует себя господин Матиньон? Ну, и об остальном тоже.

— Ваше величество, я шел к вам с единой мыслью — увидеть вас здоровой и веселой, такой, какой мы привыкли видеть вас всегда, и этим успокоить свою душу.

— А, вам, наверное, наговорили невесть сколько про мое внезапное недомогание, и вы, конечно, уже вообразили себе, что королева Наваррская лежит на смертном одре?

— Все было почти так, и когда адмирал сказал нам, что состояние вашего здоровья вызывало даже опасение за вашу жизнь…

— Ох, уж мне этот адмирал… Вечно он сгущает краски. А вы и поверили ему? Нет, граф, не для того несу я на своих плечах бремя королевы протестантов, чтобы раньше времени отдать свое тело земле, а душу вручить Богу и предать этим самым святое дело, за которое мы воюем. Не дождутся они этого от меня. Я еще сильна духом и здоровьем, и никакой недуг не в состоянии сломить меня, покуда жива святая вера и доколе живы будут люди, для которых она и только она является светочем жизни. Ну вот, я вижу, как разгладился ваш лоб и потеплел взгляд. Вы и в самом деле опасались за мою жизнь, Лесдигьер?

Она с любопытством и блуждающей улыбкой на губах смотрела на него, ожидая ответа. Но услышала не то, что хотела, а потому улыбка медленно, будто нехотя, начала сползать с лица.

— Да, ваше величество, — ответил Лесдигьер, — и вы хорошо знаете об этом, потому что я являюсь одним из тех людей, о которых вы только что говорили и которые всегда готовы по первому вашему зову отдать за вас свою жизнь.

— Не за меня, граф, а за нашу святую веру.

— Нет, ваше величество, за вас, потому что вы даже вообразить себе не можете, как благоговейно любим мы свою королеву. Ведь это ее стараниями был подписан такой долгожданный мир, и благодаря ей мы обрели свободу вероисповедания во всех областях Франции.

— Благодарю вас, Лесдигьер, за теплые слова. Но что я могла сделать одна, без вас, моих верных соратников, которых я всех одинаково люблю?

— Под вашим знаменем и с вашим именем на устах шли мы в бой, ваше величество, и не было для нас ничего прекраснее, чем умереть за нашу веру и за вас.

— Благодарение богу, теперь этого не потребуется, граф, если, конечно, эти фанатики-паписты не дерзнут вновь открыто напасть на нас и развязать войну.

Лесдигьер был серьезен. Ему не совсем нравился тот холодный, официальный тон, которым говорила с ним Жанна. Но он упустил благоприятный момент. Поздно поняв это, он постарался хоть немного исправить положение, дав понять Жанне Д'Альбре о необходимости некоторого смягчения тона беседы. Это граничило с дерзостью, но он решил, что имеет на это право, потому что испытывал к ней с недавнего времени не только верноподданнические чувства, о которых с минуту назад говорил, и этим своим замечанием хотел дать ей понять об этом.

Догадается ли она?..

Несколько секунд он хранил молчание, потом медленно проговорил, не глядя на нее и с трудом подбирая слова:

— Не будет ли с моей стороны нескромностью попросить ваше величество об одной маленькой услуге…

— Вы хотите меня о чем-то попросить? — Она с интересом посмотрела на него, и ее красивые карие глаза заблестели в полутонах солнечных лучей, пробившихся в ее покои сквозь мозаику стекол. — Говорите, граф, я постараюсь в меру своих сил сделать то, о чем вы меня попросите.

— Ваше величество, я просил бы вас… я хотел бы… — Пауза. Потом взгляд на нее. И снова глаза вниз. — Я хотел бы, ваше величество, чтобы вы не называли меня графом… во всяком случае, на неофициальном приеме. Прошу вас простить меня…

Она внезапно звонко и весело рассмеялась, потом с удивлением вскинула брови:

— Почему? А, понимаю, вы еще не успели привыкнуть к вашему новому титулу. Ничего, привыкнете, уверяю вас. Впрочем, если вам так этого хочется, я не буду вас так называть. Но не станете же вы просить всех об этом?

— Нет. Мне достаточно будет того, что моя королева будет называть меня так, как зовут меня мои друзья и хорошие знакомые.

— Как вы сказали? Моя королева?..

Их взгляды встретились. В ее глазах он прочел любопытство, смешанное с изумлением. И Лесдигьер подумал, уж не совершил ли он оплошность, позволив себе ни с того ни с сего такую фамильярность, за которую сейчас получит нагоняй. Он хотел уже было попросить у нее прощения за свои необдуманные слова, как внезапно она проговорила с легкой улыбкой на губах:

— Никто меня еще так не называл, даже мой покойный супруг… И я никому бы не позволила так обращаться ко мне, но вы… вам я прощаю, Лесдигьер, как может простить женщина чересчур большую вольность по отношению к ней своего любовника. Но у нас с вами другие позиции, и я прощаю вас, как королева прощает своего верноподданного, которого она любит как мать. Но прошу вас, не забывайтесь впредь.

Если бы знала она тогда, что пройдут всего лишь сутки, и она возьмет эти свои слова обратно. Сутки… Как это мало в бесконечном потоке человеческой жизни и как это бывает порою много, если в течение этого времени жизнь круто меняется и уходит в другое русло.

Лесдигьер сразу же остыл и взял себя в руки, услышав последние слова Жанны Наваррской; он понял, что беседа их носит чисто официальный, ну, в крайнем случае, дружеский характер, но отнюдь не тот, который он себе вообразил. Он горько улыбнулся своим мыслям и подумал, что Шомберг был прав, когда напутствовал его последним словом.

— Простите, ваше величество, я, кажется, забылся.

— А чему это вы улыбаетесь, Лесдигьер? Уж не воспоминаниям ли о том времени, которое вы провели в обществе ваших друзей у герцогини Д'Этамп? Однако улыбка у вас получилась какая-то вымученная, словно что-то омрачило радость вашего путешествия. Почему вы не расскажете мне об этом? Говорите, я с удовольствием послушаю ваш рассказ. Итак, как поживает наша добрая приятельница герцогиня?

Это была первая игла ревности, кольнувшая Жанну в сердце. В самом деле, не о любовнице ли, оставленной им в замке герцогини, думал он сейчас, когда она увидела на его лице улыбку сожаления?

И Лесдигьер, который уже решил, что на этом их беседа закончилась, и с облегчением подумал, что ему пора уходить, ибо он стал чувствовать себя неловко, незаметно для Жанны тяжело вздохнул и принялся рассказывать о том, как они с Шомбергом провели время в обществе герцогини Д'Этамп.

Когда рассказ был окончен, королева, не уловив в тоне и поведении Лесдигьера ничего, что подтвердило бы ее подозрения, успокоилась и, рассмеявшись, спросила:

— Значит, вы все-таки привели этих лошадей, которых Матиньон вознамерился перевоспитать на протестантский манер? И что же герцогиня? Поблагодарила она своего кавалера?

— Надо полагать, что так, ваше величество, хотя никто не присутствовал при этой сцене.

— Благодарю вас, Лесдигьер, что вы пришли ко мне, — сказала Жанна некоторое время спустя, — ваш визит доставил мне приятное развлечение, и теперь я окончательно поправлюсь, потому что именно такой непринужденной и задушевной беседы мне как раз и не хватало все эти дни. Разве с адмиралом или с кем-либо еще могла я так мило поболтать?

Лесдигьер поднялся, чтобы уходить.

— Кстати, вы не собираетесь никуда уезжать в ближайшие дни?

— Нет, ваше величество. Правда, я намеревался привезти сюда свою дочь Луизу.

— Привезите ее, мне будет очень радостно ее видеть… Бедное дитя… С вашего позволения, Лесдигьер, я постараюсь заменить ей мать…

— Я был бы только счастлив, ваше величество…

— Поставьте меня в известность, если адмирал пошлет вас куда-нибудь или вы сами надумаете уехать.

— Я никуда не уеду без вашего на то соизволения.

— Ну что вы, вы неправильно меня поняли. Вы абсолютно вольны в своих действиях и влечениях.

— И все же я обещаю вам, что сразу же сообщу вам, согласно вашему желанию, как только мне придется покинуть Ла Рошель.

— Хорошо, граф.

— Позвольте мне откланяться, ваше величество.

И Лесдигьер ушел. Но как дорого дал бы он, чтобы увидеть сейчас, как Жанна, оставшись одна, зашлась в сильном кашле, потом согнала с колен собачонку, рывком поднялась с места, прошла через всю комнату и, остановившись у окна, принялась в бессильной ярости ломать пальцы на руках.

В коридоре Лесдигьера ожидал неизменный Шомберг, и, едва его друг спустился с лестницы, как он тут же подбежал к нему:

— Ну, что?

— Ни слова о любви.

— А что я тебе говорил?

— А я-то, глупец, вообразил себе…

— А глаза? Ее глаза, Франсуа? Ведь это зеркало женской души!

— В них не было ничего необычного.

— Ты хорошо в них смотрел?

— Я не сводил с нее взгляда.

— Значит, в прошлый раз тебе показалось.

— Я не мог ошибиться.

На что Шомберг, немного поразмыслив, философски изрек:

— Коли так, то она — охотник, а ты для нее — всего лишь загнанная добыча. И, как умный охотник, она ждет своего часа, который, и она уверена в этом, скоро наступит. Ты сам начинаешь верить, вот что ей нужно. Еще одно свидание — и ты окажешься в капкане. Это произойдет, быть может, даже раньше, чем ты думаешь.

Лесдигьер только вздохнул в ответ.


Глава 1 Что происходило за кулисами королевского дворца | Екатерина Медичи | Глава 3 Визит коннетабля







Loading...