home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 3

Визит коннетабля

В этот же вечер пришло известие о том, что в Ла Рошель направляется маршал Франсуа де Монморанси в сопровождении полусотни всадников. На другой день он должен быть уже здесь. И действительно, после полудня дозорный с башни сообщил, что вдали показался небольшой конный отряд, который неторопливо движется к городу по дороге из Ниора.

Высланные вперед двое трубачей возвестили, что у стен города ожидает коннетабль Монморанси с охраной. Поскольку соответствующие распоряжения на этот счет были уже отданы заранее, стражники открыли ворота, и новый коннетабль въехал в город в сопровождении своих всадников, на древках копий которых красовались знамена и вымпелы с лилиями царствующего дома династии Валуа.

И первым же, кого увидел Монморанси, был Лесдигьер во главе отряда гугенотов. Они подъехали друг к другу и улыбнулись как добрые старые знакомые.

— Так вот вы где теперь, граф, — произнес Монморанси, — а я-то уж думал, что больше не увижу вас или, во всяком случае, это произойдет очень не скоро. И Шомберг с вами? Право, вы оба — как Кастор и Полидевк: вчера католики, сегодня — гугеноты.

— Я рад вас приветствовать и видеть в добром здравии, монсиньор, — наклонив голову ответил Лесдигьер. — Но, признаюсь, чрезвычайно удивлен вашей осведомленностью по поводу моей персоны.

— Да ведь слухами земля полнится, Лесдигьер, — ответил коннетабль. — Но удивляться все же не стоит, ведь не о простом человеке идет речь, а о том, чье имя всего лишь год или два тому назад было на устах у всего Парижа.

— Что же сейчас, оно уже забыто?

— О вас по-прежнему говорят повсюду, так что вам стоит только вернуться в Париж, как толпы фрейлин начнут осаждать ваше жилище, капитан.

— Я не спешу туда, монсиньор, — ответил Лесдигьер. — Слишком мало веры у адмирала в добрые намерения королевы-матери, и пока он сам не решится показаться при дворе, мы, его верные слуги, останемся при нем.

— Значит, вы служите теперь ему?

— Я слуга нашей святой веры, монсиньор, за которую сражается адмирал.

— Браво, Лесдигьер. Видит Бог, как горько я жалею о том, что не вижу вас больше подле себя. Но я не осуждаю вас, ибо знаю, что с вами произошло. На вашем месте я поступил бы так же.

— Благодарю вас; я рад, что вы поняли меня и не сердитесь.

— Смею надеяться, мой храбрый гвардеец, что когда-нибудь все же вы вернетесь ко мне.

— Монсиньор, я всегда был и остаюсь вашим покорным слугой. Мой друг Шомберг готов заверить вас в том же.

Шомберг молча, склонил голову.

На этом их беседа закончилась, и они направились к замку, где уже ожидали коннетабля, привезшего, вероятно, какие-то важные известия, все вожди гугенотской партии.

В зале с двумя высокими окнами и длинным столом с резными ножками находились Жанна Д'Альбре, адмирал Колиньи, принц наваррский Генрих, его брат принц Конде, супруга Людовика Конде Франсуаза де Лонгвилль и Ла Ну. Все стояли и молча, ждали появления коннетабля Франции, о котором только что доложил дежурный офицер.

Монморанси вошел, одетый в синий бархатный костюм, прикрытый голубым плащом, и сразу же снял шляпу, дабы показать, что он здесь всего лишь гость, а не властелин.

— Я рад приветствовать вас, господа, в вашем доме, — произнес он и, подойдя к королеве Наваррской, почтительно поцеловал ей руку. — Я счастлив, ваше величество, что вы уже вполне здоровы. Пока я добирался сюда, мне сообщили, что вы тяжело больны.

— Благодарю вас, герцог, я абсолютно здорова, а слухи о моей болезни были, конечно же, явно преувеличены.

— Как бы там ни было, я рад видеть вас, мадам, а также всех вас, господа, в добром здравии.

Легким кивком головы присутствующие выразили герцогу одобрение и признательность за его слова, а затем стали рассаживаться на стулья, стоящие вокруг стола. Лесдигьер с Шомбергом, которые и сопровождали коннетабля хотели было выйти, чтобы не присутствовать при разговоре, который их непосредственно не касался, как вдруг Жанна Д'Альбре воскликнула:

— Нет, нет, господа, останьтесь здесь. Никаких секретов ни у кого и ни от кого здесь нет, тем более от наших храбрых капитанов. Станьте по эту сторону дверей, это одновременно будет для нас лучшей охраной.

И при этом так выразительно посмотрела на Лесдигьера, что это сразу же всем бросилось в глаза. К тому же чересчур длительным был этот взгляд, и даже Монморанси удивленно посмотрел на королеву. А Лесдигьер, хорошо помня вчерашний разговор и урок, усвоенный им, как ни в чем не бывало отвернул лицо в сторону и бесстрастным взглядом уставился в окно.

Легкое облачко грусти пробежало при этом по лицу Жанны Д'Альбре, но она, женщина волевая, тут же взяла себя в руки и с улыбкой обратила взор на присутствующих. И только Шомберг заметил это облачко и отметил про себя легкую тень вымученности на губах Жанны, когда она повернулась к коннетаблю.

И никто из сидящих за столом, и сам Лесдигьер, не поняли, что сделала она это нарочно, чтобы ни у кого не оставалось больше никаких сомнений и чтобы перестали наконец распускать всевозможные сплетни у нее за спиной.

Один Шомберг догадался об этом. Едва эта мысль пришла ему в голову, он тут же наклонился к уху Лесдигьера, собираясь поделиться с ним своим открытием, как вдруг услышал:

— Господин Шомберг, будьте так любезны, отдайте приказание, чтобы нам принесли вина. Или нет, лучше сами сходите в подвал, на ваш вкус и опыт мы вполне полагаемся.

— Слушаюсь, ваше величество. — И Шомберг исчез за дверями.

Едва Шомберг ушел, Жанна Д'Альбре повернулась к Монморанси:

— Мы рады видеть вас у себя, герцог. Вы, кажется, единственный человек при дворе Карла IX, кто открыто симпатизирует Реформе и, будучи католиком, терпимо относится к вопросам веры.

— Отнюдь не единственный, ваше величество.

— Вот как! Значит, партия политиков не столь уж и малочисленна, как о том говорят? Кто же еще радеет о благе государства, а не только о том, как поцеловать пятки Филиппу II и истребить французских гугенотов?

— Это всем известные Салиньяк, Пишель, Депанс, Монлюк…

— Как, и этот тоже? Волк в овечьей шкуре! Ох, уж мне этот Монлюк! Всю жизнь преследует меня, словно охотник свою добычу. Но Монтгомери разбил его в Лангедоке, и теперь он зализывает раны где-то в Жеводане.

— Он уже вернулся оттуда с остатками войска и теперь мирно почиет на лаврах победителя и рьяного борца за католическую веру.

— Двуличная лживая свинья! Попадись он мне в руки, я приказала бы его четвертовать.

— Его можно понять: он выполняет приказы короля.

— Или, вернее, его мамочки. Что может приказать этот тщедушный припадочный юнец, который держится за юбку своей матери, но при этом не прочь заглянуть и под платье собственной сестры.

— Туда заглядывает не он один. Его сестричка отличается фривольным поведением и не в силах отказать никому, кто посмотрит на нее похотливым взглядом. Совсем недавно лавры победителей на этом поприще стяжали себе ее братец Генрих Анжуйский и его фаворит мсье дю Гаст. Но после того, как обнаружилась ее связь с Гизом…

— Как! Она уже перебралась в постель к Гизу?

— Ну и детки у мадам Екатерины! — со смехом воскликнул Генрих Наваррский. — Какой-то вертеп разврата, а не царствующий дом. Теперь я начинаю верить предсказаниям астрологов о скором вымирании династии Валуа.

— Здесь смеха мало, — нахмурила брови Жанна. — Через эту связь Лотарингский дом продвинется к трону! Дело может дойти даже до того, что они сметут Бурбонов, первых принцев королевской крови! Вот куда стремятся Гизы, и вот о чем надлежит подумать.

— Опасения вашего величества не напрасны, — кивнул коннетабль, — и, к счастью, их разделяет и сама Екатерина Медичи. Она ведь понимает, как это опасно для ее детей. Гизы нужны ей были как оппозиция протестантам, теперь они стали опасны, и король принял свои меры во избежание усиления могущества Лотарингского дома.

И Монморанси загадочно улыбнулся при этих словах.

— Что же предпринял король? — живо спросил адмирал. — Удалил Гиза?

— И да и нет. Оба, дядя и племянник, сами ретировались, причем весьма поспешно, ибо жизни Гиза-младшего угрожала смерть. Узнав о шашнях сестренки, король приказал убить его, а принцессу Марго просто-напросто выпорол, запретив ей впредь заниматься чем-либо подобным.

— Выпорол? — вскинула брови Жанна. — Как же он это сделал?

— Очень просто: ей приказали прийти в зал, где ее уже поджидали сам король и его матушка. Они закрыли за нею двери, сорвали с нее одежду и нещадно исколотили бедняжку, причем лупили, не стесняясь, по самым интимным местам. Бедная принцесса целую неделю после этого не могла присесть, чтобы не охать и не ахать при этом.

Все присутствующие сдержанно посмеялись, услышав такие пикантные подробности.

— А Гиз? Что же предпринял он в ответ на это?

— Он просто-напросто бежал из Лувра и заперся в своем особняке. А когда узнал, что его хотят убить, тотчас объявил о своей свадьбе с Екатериной Клевской, дочерью герцога Неверского.

— Так, так, — протянула Жанна. — Значит, Гиз-младший женится. Когда же свадьба?

— Она состоится со дня на день. Король, кажется, успокоился, а его матушка даже выразила желание почтить своим присутствием молодую чету на их бракосочетании.

— А что же кардинал, его дядя? Насколько мне представляется, он был бы рад такому союзу, а поскольку его племянник попал в опалу, то и он окажется там же?

— Кардинал уехал в Реймс, поближе к своим владениям. Там он чувствует себя в безопасности и будет ожидать, покуда пройдет гнев короля.

— Почему же до сих пор толстушку Марго не выдадут замуж за какого-нибудь суверенного государя? — внезапно спросил Конде. — Ведь, кажется, возможностей для этого предостаточно, взять к примеру Филиппа II. Или Екатерина Медичи не хочет строить счастье своей младшей дочери на прахе старшей?

— Ему не нужна французская принцесса, он удовольствовался старшей дочерью императора Максимилиана, а королю Франции оставил младшую. Надо было видеть при этом злость мадам Екатерины. Возможно, в пику Филиппу она и решила заключить мир с гугенотами. Пусть позлится, не будет своевольничать. Да и то сказать, мало того, что этот фанатик угробил дочь Екатерины Елизавету, он еще и обрек на смерть в тюрьме своего сына дона Карлоса, на которого королева-мать тоже имела виды.

— Я всегда считала его чудовищем, — с негодованием воскликнула королева Наваррская. — Меланхолик! Черный рыцарь печального образа! В своем слепом поклонении вере он готов шагать по трупам друзей и врагов, лишь бы это было угодно другому фанатику — Пию V. А императору я все же напишу: где были, в самом деле, его глаза? Отдать свою дочь в жены этому врагу всего живого на земле!.. Простите, коннетабль, я перебила вас. Какие же еще партии рассматривались для принцессы Валуа?

— Были планы выдать ее замуж за дона Себастьяна Португальского. Однако посланные туда эмиссары нашли, что этот ипохондрик еще более туп и невежественен, чем Филипп II. А поведение его было настолько странным, что объяснить сие можно было лишь помутнением рассудка, так что вариант этот не отпал.

— И бедная принцесса, невзирая на такое обилие женихов, осталась в девках! — не сдержался Генрих Наваррский. — Им надо было выдать ее замуж за родного брата Анжу, вот была бы семейка! Настоящие Валуа! Бедная мадам Екатерина, мне ее искренне жаль. В Лувре, наверное, не осталось ни одной постели, в которой не валялась бы эта шлюха, вполне достойная своей мамочки, переспавшей со всеми итальянцами, которых она привезла с собою из Флоренции.

— Самое интересное, сир, в том, что королева-мать как-то доверительно шепнула мне, что мечтает выдать свою дочь замуж за…

— За кого же? — живо заинтересовался Генрих.

— За вас, сир. Этим она думает навсегда примирить обе враждующие партии, доказав этим самым свою искренность в отношении договора с протестантами, что, по ее мнению, должно обеспечить на веки вечные мир в королевстве. Этот пункт, кстати, оговорен и в мирном договоре.

Генрих от души рассмеялся, потом, взглянув на серьезное лицо матери, сразу осекся и воскликнул:

— А обо мне она при этом подумала? Каково мне будет обнимать свою супругу после липких и грязных пальцев придворных волокит ее матери?

— Соображение безопасности и благосостояния государства должно быть выше личных соображений, сир. Таковы законы как внутренней, так и внешней политики любой страны. На этом, в конце концов, и стоят троны европейских держав. Однако вам рано еще беспокоиться по этому поводу, королева-мать только намекнула, но ничего пока не решила.

— То, что вы сообщили, герцог, весьма любопытно и заслуживает внимания, — внезапно произнесла Жанна. — Мы с сыном подумаем об этом, и к тому времени, как мадам Екатерина соизволит сделать нам предложение, у нас будет готов ответ.

— Ты это серьезно, мама? — спросил Генрих.

— Не знаю, — неуверенно ответила она, — я тоже еще ничего не решила. Но у нас с тобой еще будет время поговорить об этом. Так кто же предложил Карлу в жены младшую дочь Максимилиана? Неужто сам император? Впрочем, я догадываюсь: дело рук Филиппа.

Монморанси с интересом посмотрел на королеву:

— Как вы догадались, ваше величество?

— Я не была бы королевой Наваррской, если бы не поняла этого. Король Испанский не желает терять родственных связей с домом Валуа; таким образом, он хочет воздействовать на Францию и сделать ее раз и навсегда католической державой. Нам необходимо что-либо противопоставить этому, и если мадам Екатерина имеет свои планы в связи с обручением ее дочери, то у нас они будут свои, направленные на поддержание нашей веры в противовес католической. И она внимательно посмотрела на сына:

— Ты понимаешь меня, Генрих? Готов ли ты пожертвовать собой, коли будет согласие королевы-матери и короля на эту свадьбу?

Генрих помолчал, потом повернулся к брату:

— Ну что, Конде, возьмем в жены дочку Генриха II? Заодно породнимся с коннетаблем Монморанси, ведь Диана де Франс тоже дочь короля Генриха.

Конде оглядел всех по очереди, помедлил с ответом и неожиданно произнес:

— Если только это не ловкий ход, чтобы отравить будущего главу протестантов в собственном доме, а заодно и устранить первого претендента на престол.

В зале повисло тягостное молчание. Нельзя было не признать справедливость слов Конде, и каждый по-своему думал теперь над тем, что он сказал.

Молчание нарушила Жанна:

— Вы слишком сгущаете краски, Конде. Вряд ли она решится на это.

— Она может решиться и не на такое, — поддержал Конде адмирал. — Разве не испытали вы на себе коварство Екатерины Медичи? Разве не известна вам ее лживая и вероломная натура? Конде прав: тут есть над чем подумать.

— Хорошо, — нахмурилась Жанна, — остановимся пока на этом. Предложение заманчивое, но в то же время и опасное. Подождем событий. А герцог Монморанси, надеюсь, будет нас информировать о том, что предпринято в отношении предстоящей женитьбы, если, конечно, королеве-матери не вздумалось таким образом пошутить.

— Ваше величество, я буду держать вас в курсе всех событий, касающихся этого дела. Вы будете сразу же извещены мною о малейших изменениях в планах королевы-матери. Слава богу, она мне еще доверяет, недаром сделала коннетаблем. Кроме того, у меня есть другие каналы, например, моя жена Диана, которую любит и почитает ее приемная мать.

Жанна кивнула:

— Я уже говорила и еще раз повторяю, герцог, вы единственный человек при дворе, кого я искренне люблю и кому безоговорочно доверяю. Капитан Лесдигьер много хорошего рассказывал мне о вас… Очень жаль, что ваша супруга не находится при мне, она была бы мне как родная сестра, хоть и приходится племянницей. Но вы не рассказали нам о том, что же происходит в самом Париже? Как народ воспринял это перемирие? Ведь не секрет, что Сен-Жерменский договор расценивают как унизительную капитуляцию вдовствующей королевы Франции перед королевой Наварры.

— Народ ликует и искренне рад. Во всяком случае, создается такое впечатление. По приказу короля с Гревской площади и Монфокона убрали виселицы, чучела сожгли и предали забвению.

— Какие виселицы? Какие чучела? О чем вы, герцог? — спросил Колиньи.

— Ах да, вы же не знаете. Король приказал сделать чучела всех протестантских вождей и повесить их принародно на Сен-Жан-ан-Грев. Первым повесили вас, господин адмирал; ваш дом полностью разграбили, а имущество продали.

— Бессовестные негодяи! — вскипел адмирал и в сердцах хватил рукой по столу. — Так они думали расправиться со мной? Несчастные чернокнижники! Сами твердят о превосходстве своей религии над всеми другими, а между тем слепо верят всяким шарлатанам и колдунам, которые путем изготовления чучел пытаются убедить этих фанатиков, что именно таким образом можно и должно уничтожить своего врага!.. Там что же, Монморанси, были и другие виселицы?

— Да, и на них были повешены чучела других протестантских главарей.

— Жалкие, хилые выродки вместе с их епископами и кардиналами! И они еще смеют поносить нашу церковь и нашу веру, которая призывает не верить во все эти чудодейственные ритуалы, созданные, чтобы выбить человека из колеи, совершенно затуманить ему голову и заставить его поверить в присутствие каких-то кабалистических сверхъестественных сил!

— Увы, но приходится признать справедливость ваших слов, адмирал. Иначе как тупостью и мракобесием церковников это не назовешь.

— Не было ли посла от Елизаветы Английской ко французскому двору? — спросила Жанна Д'Альбре. — Я писала ей; она не прочь взять в мужья одного из сыновей мадам Екатерины.

— Королева-мать живо ухватилась за это предложение и показала послу своего Анжу, а потом отправила с ним его портрет. Но Елизавете он не понравился. Так она и написала Екатерине, хотя подоплека отказа другая: она попросту не пожелала делить трон с принцем Французским, которому, как она полагает, нужна не она сама, а ее королевство. К тому же он был слишком юн для нее. Ничуть не смущаясь этим, королева-мать предложила ей последнего своего сына — Франциска Алансонского, но и тут семейство Валуа постигла неудача. Елизавета слишком хитра и никому не позволит быть хитрее себя.

— Жаль, — медленно проговорила королева Наваррская, — мы должны что-то противопоставить католической партии при дворе, но пока ничего не получается. Я еще раз напишу Елизавете, ее позиция остается для меня загадкой.

— Наверное, ее можно понять не только как правительницу, но и как женщину, ведь ей стукнуло уже тридцать семь, а герцогу Анжуйскому всего лишь девятнадцать.

Елизавета и сама подчас шутила по этому поводу. Узнав о возрасте претендента на ее руку и сердце, она с деланным смехом произнесла, обращаясь к своим придворным:

— Что скажут люди об этом? Как вы думаете?

Те отвечали, что их королева все еще молода и хороша собою, поэтому разница в возрасте едва ли будет бросаться в глаза. Ответить по-иному — значило бы вызвать у повелительницы гнев.

— Чушь! — возразила им на это королева. — Они скажут, что я выхожу замуж за собственного сына!

Жанна с некоторым отчаянием подумала про свои годы: она была на пять лет старше Елизаветы. Но другая мысль тут же отогнала эту — она ведь не собирается замуж!

Монморанси неожиданно повернулся к принцессе Конде:

— Король выражает глубокую скорбь по поводу кончины вашего мужа, мадам, и просит вас явиться ко двору, где вам будет оказан самый радушный прием.

— Да как он смеет! — вскричал юный Генрих Конде и вскочил из-за стола. — Являться ко двору, где живут убийцы моего отца и вашего мужа, сударыня! Видеть перед собой ежедневно гнусную рожу герцога Анжуйского и знать, что не сможешь убить его и этим самым отомстить!

— Добираются потихоньку до каждого из нас, — подал голос из своего угла адмирал. — Начинают с мадам герцогини, следом за которой думают заманить туда же и ее приемного сына, потом позовут меня якобы для того, чтобы решать важные государственные дела, ну а напоследок устроят свадьбу с королем Наваррским. Вот и нет никакой Ла Рошели! Будет только мрачная тюрьма, называемая Лувром, будут заговоры, интриги, яды, шпаги и кинжалы. Останетесь вы, ваше величество, — он посмотрел на королеву Наваррскую, — но и до вас они вскоре доберутся, заманив к себе под каким-нибудь предлогом, уж помяните мое слово.

— И все же я поеду, господа, раз король так хочет, — неожиданно объявила Франсуаза де Лонгвилль. — Поеду, во-первых, для того, чтобы быть в курсе всех событий и сразу же сообщить вам, если итальянка начнет плести против вас сети, а во-вторых… — тут она осеклась, не зная, как продолжить, но быстро нашлась: — во-вторых, я так давно не видела брата, а ведь он теперь принц крови.

Никто не знал, почему запнулась внезапно принцесса Конде. Знал лишь один ее приемный сын Генрих, что в Париже у герцогини де Лонгвилль есть любовник, которого зовут Клод де Клермон-Тайар, приятель Лесдигьера. К нему она и собиралась поехать и поэтому сразу же ухватилась за возможность покинуть Ла Рошель, которую так кстати предоставил ей коннетабль. Но никто из них не знал, что Клермон-Тайар был убит в сражении при Монконтуре. Узнает об этом герцогиня лишь в Париже. Сейчас она сидела за столом, в нетерпении ломая пальцы на руках, договаривалась с Монморанси о том, когда им надлежит выехать.

— С удовольствием отправлюсь вместе с вами, мадам, и обеспечу вам в пути самую надежную охрану, — пообещал коннетабль.

— Благодарю вас, герцог, — ответила Франсуаза и вся засветилась от счастья, вызвав этим недоумение у всех присутствующих, за исключением Конде, который только криво усмехнулся.

— Больше король никого не желает видеть? — с некоторой долей сарказма спросила Жанна Д'Альбре. — Например, моего сына, своего кузена, к которому всегда испытывал самые дружеские чувства?

— Именно это и является целью моего визита к вам, ваше величество, — ответил Монморанси. — Карл IX выражает горячее желание видеть у себя короля Наваррского.

— Ну вот, что я говорил? — развел руками адмирал.

— Значит, он тоже склоняется к этому брачному союзу? — продолжала королева. — Иначе, зачем ему мой сын?

— Не совсем так, ваше величество, хотя, не буду скрывать, что он был бы не против этого союза. И дело тут даже не столько во внешней политике, сколько в семейных неурядицах. Карл не любит своего брата Анжу: лавры победителя при Жарнаке и Монконтуре не дают ему покоя. Зависть к брату гложет его сердце и, желая показать всем, что он более дальновиден и не менее смел и решителен, он надумал выступить в Нидерланды, чтобы разбить там испанцев и прибрать эту богатую страну к своим рукам. Замысел двоякий: одновременно он хочет отомстить Филиппу II за то, что тот гневно выступил против предполагаемого брака герцога Анжуйского и Елизаветы Английской. Брака, который был бы выгоден Франции как средство объединения с Англией в борьбе против возрастающего могущества испанского короля. Вам, сир, король готов предоставить командование армией. Во главе второй поедет он сам. Что касается самого Карла, то в ноябре намечено его бракосочетание с Елизаветой Австрийской. Свадебные празднества состоятся в Мезьере. И король хотел бы, чтобы по этому случаю рядом с ним находился его кузен Генрих Наваррский, а не его братья, которых он, и в этом нет секрета, открыто ненавидит.

— Я не могу так сразу согласиться на это предложение, — ответил юный принц, — не согласовав этого с моей матерью и своей совестью. Предложение слишком заманчивое, чтобы на него можно было так сразу дать ответ.

— Эти слова вы можете передать вашему королю, герцог, — поддержала сына Жанна Д'Альбре, — а если он заупрямится и начнет ругать вас, скажите, что свобода и чистый воздух юга для короля Наваррского неизмеримо дороже, нежели тюрьма и отравленная атмосфера севера. Но не будем впадать в крайности, обещаю вам, что мы подумаем над предложением Карла Французского и в самом скором времени дадим ответ.

— Одним словом, вы не решаетесь?

— А как бы вы поступили, герцог? Отправили бы вы своего единственного сына в пасть этой волчицы, которая только и ждет подходящего момента, чтобы избавиться разом от протестантских вождей? Я целиком и полностью разделяю ваши опасения, адмирал. Не будем торопить события, герцог, слишком еще свежи в нашей памяти смерть Людовика Конде и массовые убийства гугенотов, совершаемые с молчаливого согласия правительства. А теперь, господа, — и Жанна с улыбкой оглядела всех присутствующих, не забыв одарить им и двух капитанов, сидящих на резных стульях возле дверей, — давайте прекратим на сегодня разговоры о политике…

Она внезапно закашлялась и прикрыла рот платком. Лесдигьера словно пружиной подбросило со своего места. Генрих Наваррский схватил мать за руку, пытливо заглядывая ей в лицо. Но она ласково положила свою ладонь на его руку и улыбнулась ему:

— Ничего, ничего… Герцог, вам, наверное, хочется отдохнуть с дороги, да и не ошибусь, если скажу, что вы голодны. Нам всем не мешает отдохнуть, господа, а поэтому все свободны. Утром мы еще обдумаем и обговорим некоторые детали сегодняшней беседы с коннетаблем Монморанси. Господин Шомберг, вам я поручаю нашего гостя. Позаботьтесь о том, чтобы его светлость не испытывал ни в чем недостатка в нашем замке.

Шомберг поклонился.

Жанна поднялась, за ней встали остальные и направились к дверям, услужливо раскрытым с обеих сторон капитанами. Пропустив всех впереди себя, Шомберг с Лесдигьером тоже хотели выйти, но неожиданно Лесдигьер почувствовал, как королева Наваррская, которая одна оставалась в зале, легко удержала его сзади за рукав камзола.

Он обернулся.

— Останьтесь, Лесдигьер, — тихо произнесла Жанна, — мне нужно вам кое-что сказать.

Друзья переглянулись. Шомберг вышел и молча, затворил за собой двери.


Глава 2 Утраченные иллюзии | Екатерина Медичи | Глава 4 Предсказание цыганки







Loading...