home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Екатерина Медичи"

Глава 3

Визит коннетабля

В этот же вечер пришло известие о том, что в Ла Рошель направляется маршал Франсуа де Монморанси в сопровождении полусотни всадников. На другой день он должен быть уже здесь. И действительно, после полудня дозорный с башни сообщил, что вдали показался небольшой конный отряд, который неторопливо движется к городу по дороге из Ниора.

Высланные вперед двое трубачей возвестили, что у стен города ожидает коннетабль Монморанси с охраной. Поскольку соответствующие распоряжения на этот счет были уже отданы заранее, стражники открыли ворота, и новый коннетабль въехал в город в сопровождении своих всадников, на древках копий которых красовались знамена и вымпелы с лилиями царствующего дома династии Валуа.

И первым же, кого увидел Монморанси, был Лесдигьер во главе отряда гугенотов. Они подъехали друг к другу и улыбнулись как добрые старые знакомые.

— Так вот вы где теперь, граф, — произнес Монморанси, — а я-то уж думал, что больше не увижу вас или, во всяком случае, это произойдет очень не скоро. И Шомберг с вами? Право, вы оба — как Кастор и Полидевк: вчера католики, сегодня — гугеноты.

— Я рад вас приветствовать и видеть в добром здравии, монсиньор, — наклонив голову ответил Лесдигьер. — Но, признаюсь, чрезвычайно удивлен вашей осведомленностью по поводу моей персоны.

— Да ведь слухами земля полнится, Лесдигьер, — ответил коннетабль. — Но удивляться все же не стоит, ведь не о простом человеке идет речь, а о том, чье имя всего лишь год или два тому назад было на устах у всего Парижа.

— Что же сейчас, оно уже забыто?

— О вас по-прежнему говорят повсюду, так что вам стоит только вернуться в Париж, как толпы фрейлин начнут осаждать ваше жилище, капитан.

— Я не спешу туда, монсиньор, — ответил Лесдигьер. — Слишком мало веры у адмирала в добрые намерения королевы-матери, и пока он сам не решится показаться при дворе, мы, его верные слуги, останемся при нем.

— Значит, вы служите теперь ему?

— Я слуга нашей святой веры, монсиньор, за которую сражается адмирал.

— Браво, Лесдигьер. Видит Бог, как горько я жалею о том, что не вижу вас больше подле себя. Но я не осуждаю вас, ибо знаю, что с вами произошло. На вашем месте я поступил бы так же.

— Благодарю вас; я рад, что вы поняли меня и не сердитесь.

— Смею надеяться, мой храбрый гвардеец, что когда-нибудь все же вы вернетесь ко мне.

— Монсиньор, я всегда был и остаюсь вашим покорным слугой. Мой друг Шомберг готов заверить вас в том же.

Шомберг молча, склонил голову.

На этом их беседа закончилась, и они направились к замку, где уже ожидали коннетабля, привезшего, вероятно, какие-то важные известия, все вожди гугенотской партии.

В зале с двумя высокими окнами и длинным столом с резными ножками находились Жанна Д'Альбре, адмирал Колиньи, принц наваррский Генрих, его брат принц Конде, супруга Людовика Конде Франсуаза де Лонгвилль и Ла Ну. Все стояли и молча, ждали появления коннетабля Франции, о котором только что доложил дежурный офицер.

Монморанси вошел, одетый в синий бархатный костюм, прикрытый голубым плащом, и сразу же снял шляпу, дабы показать, что он здесь всего лишь гость, а не властелин.

— Я рад приветствовать вас, господа, в вашем доме, — произнес он и, подойдя к королеве Наваррской, почтительно поцеловал ей руку. — Я счастлив, ваше величество, что вы уже вполне здоровы. Пока я добирался сюда, мне сообщили, что вы тяжело больны.

— Благодарю вас, герцог, я абсолютно здорова, а слухи о моей болезни были, конечно же, явно преувеличены.

— Как бы там ни было, я рад видеть вас, мадам, а также всех вас, господа, в добром здравии.

Легким кивком головы присутствующие выразили герцогу одобрение и признательность за его слова, а затем стали рассаживаться на стулья, стоящие вокруг стола. Лесдигьер с Шомбергом, которые и сопровождали коннетабля хотели было выйти, чтобы не присутствовать при разговоре, который их непосредственно не касался, как вдруг Жанна Д'Альбре воскликнула:

— Нет, нет, господа, останьтесь здесь. Никаких секретов ни у кого и ни от кого здесь нет, тем более от наших храбрых капитанов. Станьте по эту сторону дверей, это одновременно будет для нас лучшей охраной.

И при этом так выразительно посмотрела на Лесдигьера, что это сразу же всем бросилось в глаза. К тому же чересчур длительным был этот взгляд, и даже Монморанси удивленно посмотрел на королеву. А Лесдигьер, хорошо помня вчерашний разговор и урок, усвоенный им, как ни в чем не бывало отвернул лицо в сторону и бесстрастным взглядом уставился в окно.

Легкое облачко грусти пробежало при этом по лицу Жанны Д'Альбре, но она, женщина волевая, тут же взяла себя в руки и с улыбкой обратила взор на присутствующих. И только Шомберг заметил это облачко и отметил про себя легкую тень вымученности на губах Жанны, когда она повернулась к коннетаблю.

И никто из сидящих за столом, и сам Лесдигьер, не поняли, что сделала она это нарочно, чтобы ни у кого не оставалось больше никаких сомнений и чтобы перестали наконец распускать всевозможные сплетни у нее за спиной.

Один Шомберг догадался об этом. Едва эта мысль пришла ему в голову, он тут же наклонился к уху Лесдигьера, собираясь поделиться с ним своим открытием, как вдруг услышал:

— Господин Шомберг, будьте так любезны, отдайте приказание, чтобы нам принесли вина. Или нет, лучше сами сходите в подвал, на ваш вкус и опыт мы вполне полагаемся.

— Слушаюсь, ваше величество. — И Шомберг исчез за дверями.

Едва Шомберг ушел, Жанна Д'Альбре повернулась к Монморанси:

— Мы рады видеть вас у себя, герцог. Вы, кажется, единственный человек при дворе Карла IX, кто открыто симпатизирует Реформе и, будучи католиком, терпимо относится к вопросам веры.

— Отнюдь не единственный, ваше величество.

— Вот как! Значит, партия политиков не столь уж и малочисленна, как о том говорят? Кто же еще радеет о благе государства, а не только о том, как поцеловать пятки Филиппу II и истребить французских гугенотов?

— Это всем известные Салиньяк, Пишель, Депанс, Монлюк…

— Как, и этот тоже? Волк в овечьей шкуре! Ох, уж мне этот Монлюк! Всю жизнь преследует меня, словно охотник свою добычу. Но Монтгомери разбил его в Лангедоке, и теперь он зализывает раны где-то в Жеводане.

— Он уже вернулся оттуда с остатками войска и теперь мирно почиет на лаврах победителя и рьяного борца за католическую веру.

— Двуличная лживая свинья! Попадись он мне в руки, я приказала бы его четвертовать.

— Его можно понять: он выполняет приказы короля.

— Или, вернее, его мамочки. Что может приказать этот тщедушный припадочный юнец, который держится за юбку своей матери, но при этом не прочь заглянуть и под платье собственной сестры.

— Туда заглядывает не он один. Его сестричка отличается фривольным поведением и не в силах отказать никому, кто посмотрит на нее похотливым взглядом. Совсем недавно лавры победителей на этом поприще стяжали себе ее братец Генрих Анжуйский и его фаворит мсье дю Гаст. Но после того, как обнаружилась ее связь с Гизом…

— Как! Она уже перебралась в постель к Гизу?

— Ну и детки у мадам Екатерины! — со смехом воскликнул Генрих Наваррский. — Какой-то вертеп разврата, а не царствующий дом. Теперь я начинаю верить предсказаниям астрологов о скором вымирании династии Валуа.

— Здесь смеха мало, — нахмурила брови Жанна. — Через эту связь Лотарингский дом продвинется к трону! Дело может дойти даже до того, что они сметут Бурбонов, первых принцев королевской крови! Вот куда стремятся Гизы, и вот о чем надлежит подумать.

— Опасения вашего величества не напрасны, — кивнул коннетабль, — и, к счастью, их разделяет и сама Екатерина Медичи. Она ведь понимает, как это опасно для ее детей. Гизы нужны ей были как оппозиция протестантам, теперь они стали опасны, и король принял свои меры во избежание усиления могущества Лотарингского дома.

И Монморанси загадочно улыбнулся при этих словах.

— Что же предпринял король? — живо спросил адмирал. — Удалил Гиза?

— И да и нет. Оба, дядя и племянник, сами ретировались, причем весьма поспешно, ибо жизни Гиза-младшего угрожала смерть. Узнав о шашнях сестренки, король приказал убить его, а принцессу Марго просто-напросто выпорол, запретив ей впредь заниматься чем-либо подобным.

— Выпорол? — вскинула брови Жанна. — Как же он это сделал?

— Очень просто: ей приказали прийти в зал, где ее уже поджидали сам король и его матушка. Они закрыли за нею двери, сорвали с нее одежду и нещадно исколотили бедняжку, причем лупили, не стесняясь, по самым интимным местам. Бедная принцесса целую неделю после этого не могла присесть, чтобы не охать и не ахать при этом.

Все присутствующие сдержанно посмеялись, услышав такие пикантные подробности.

— А Гиз? Что же предпринял он в ответ на это?

— Он просто-напросто бежал из Лувра и заперся в своем особняке. А когда узнал, что его хотят убить, тотчас объявил о своей свадьбе с Екатериной Клевской, дочерью герцога Неверского.

— Так, так, — протянула Жанна. — Значит, Гиз-младший женится. Когда же свадьба?

— Она состоится со дня на день. Король, кажется, успокоился, а его матушка даже выразила желание почтить своим присутствием молодую чету на их бракосочетании.

— А что же кардинал, его дядя? Насколько мне представляется, он был бы рад такому союзу, а поскольку его племянник попал в опалу, то и он окажется там же?

— Кардинал уехал в Реймс, поближе к своим владениям. Там он чувствует себя в безопасности и будет ожидать, покуда пройдет гнев короля.

— Почему же до сих пор толстушку Марго не выдадут замуж за какого-нибудь суверенного государя? — внезапно спросил Конде. — Ведь, кажется, возможностей для этого предостаточно, взять к примеру Филиппа II. Или Екатерина Медичи не хочет строить счастье своей младшей дочери на прахе старшей?

— Ему не нужна французская принцесса, он удовольствовался старшей дочерью императора Максимилиана, а королю Франции оставил младшую. Надо было видеть при этом злость мадам Екатерины. Возможно, в пику Филиппу она и решила заключить мир с гугенотами. Пусть позлится, не будет своевольничать. Да и то сказать, мало того, что этот фанатик угробил дочь Екатерины Елизавету, он еще и обрек на смерть в тюрьме своего сына дона Карлоса, на которого королева-мать тоже имела виды.

— Я всегда считала его чудовищем, — с негодованием воскликнула королева Наваррская. — Меланхолик! Черный рыцарь печального образа! В своем слепом поклонении вере он готов шагать по трупам друзей и врагов, лишь бы это было угодно другому фанатику — Пию V. А императору я все же напишу: где были, в самом деле, его глаза? Отдать свою дочь в жены этому врагу всего живого на земле!.. Простите, коннетабль, я перебила вас. Какие же еще партии рассматривались для принцессы Валуа?

— Были планы выдать ее замуж за дона Себастьяна Португальского. Однако посланные туда эмиссары нашли, что этот ипохондрик еще более туп и невежественен, чем Филипп II. А поведение его было настолько странным, что объяснить сие можно было лишь помутнением рассудка, так что вариант этот не отпал.

— И бедная принцесса, невзирая на такое обилие женихов, осталась в девках! — не сдержался Генрих Наваррский. — Им надо было выдать ее замуж за родного брата Анжу, вот была бы семейка! Настоящие Валуа! Бедная мадам Екатерина, мне ее искренне жаль. В Лувре, наверное, не осталось ни одной постели, в которой не валялась бы эта шлюха, вполне достойная своей мамочки, переспавшей со всеми итальянцами, которых она привезла с собою из Флоренции.

— Самое интересное, сир, в том, что королева-мать как-то доверительно шепнула мне, что мечтает выдать свою дочь замуж за…

— За кого же? — живо заинтересовался Генрих.

— За вас, сир. Этим она думает навсегда примирить обе враждующие партии, доказав этим самым свою искренность в отношении договора с протестантами, что, по ее мнению, должно обеспечить на веки вечные мир в королевстве. Этот пункт, кстати, оговорен и в мирном договоре.

Генрих от души рассмеялся, потом, взглянув на серьезное лицо матери, сразу осекся и воскликнул:

— А обо мне она при этом подумала? Каково мне будет обнимать свою супругу после липких и грязных пальцев придворных волокит ее матери?

— Соображение безопасности и благосостояния государства должно быть выше личных соображений, сир. Таковы законы как внутренней, так и внешней политики любой страны. На этом, в конце концов, и стоят троны европейских держав. Однако вам рано еще беспокоиться по этому поводу, королева-мать только намекнула, но ничего пока не решила.

— То, что вы сообщили, герцог, весьма любопытно и заслуживает внимания, — внезапно произнесла Жанна. — Мы с сыном подумаем об этом, и к тому времени, как мадам Екатерина соизволит сделать нам предложение, у нас будет готов ответ.

— Ты это серьезно, мама? — спросил Генрих.

— Не знаю, — неуверенно ответила она, — я тоже еще ничего не решила. Но у нас с тобой еще будет время поговорить об этом. Так кто же предложил Карлу в жены младшую дочь Максимилиана? Неужто сам император? Впрочем, я догадываюсь: дело рук Филиппа.

Монморанси с интересом посмотрел на королеву:

— Как вы догадались, ваше величество?

— Я не была бы королевой Наваррской, если бы не поняла этого. Король Испанский не желает терять родственных связей с домом Валуа; таким образом, он хочет воздействовать на Францию и сделать ее раз и навсегда католической державой. Нам необходимо что-либо противопоставить этому, и если мадам Екатерина имеет свои планы в связи с обручением ее дочери, то у нас они будут свои, направленные на поддержание нашей веры в противовес католической. И она внимательно посмотрела на сына:

— Ты понимаешь меня, Генрих? Готов ли ты пожертвовать собой, коли будет согласие королевы-матери и короля на эту свадьбу?

Генрих помолчал, потом повернулся к брату:

— Ну что, Конде, возьмем в жены дочку Генриха II? Заодно породнимся с коннетаблем Монморанси, ведь Диана де Франс тоже дочь короля Генриха.

Конде оглядел всех по очереди, помедлил с ответом и неожиданно произнес:

— Если только это не ловкий ход, чтобы отравить будущего главу протестантов в собственном доме, а заодно и устранить первого претендента на престол.

В зале повисло тягостное молчание. Нельзя было не признать справедливость слов Конде, и каждый по-своему думал теперь над тем, что он сказал.

Молчание нарушила Жанна:

— Вы слишком сгущаете краски, Конде. Вряд ли она решится на это.

— Она может решиться и не на такое, — поддержал Конде адмирал. — Разве не испытали вы на себе коварство Екатерины Медичи? Разве не известна вам ее лживая и вероломная натура? Конде прав: тут есть над чем подумать.

— Хорошо, — нахмурилась Жанна, — остановимся пока на этом. Предложение заманчивое, но в то же время и опасное. Подождем событий. А герцог Монморанси, надеюсь, будет нас информировать о том, что предпринято в отношении предстоящей женитьбы, если, конечно, королеве-матери не вздумалось таким образом пошутить.

— Ваше величество, я буду держать вас в курсе всех событий, касающихся этого дела. Вы будете сразу же извещены мною о малейших изменениях в планах королевы-матери. Слава богу, она мне еще доверяет, недаром сделала коннетаблем. Кроме того, у меня есть другие каналы, например, моя жена Диана, которую любит и почитает ее приемная мать.

Жанна кивнула:

— Я уже говорила и еще раз повторяю, герцог, вы единственный человек при дворе, кого я искренне люблю и кому безоговорочно доверяю. Капитан Лесдигьер много хорошего рассказывал мне о вас… Очень жаль, что ваша супруга не находится при мне, она была бы мне как родная сестра, хоть и приходится племянницей. Но вы не рассказали нам о том, что же происходит в самом Париже? Как народ воспринял это перемирие? Ведь не секрет, что Сен-Жерменский договор расценивают как унизительную капитуляцию вдовствующей королевы Франции перед королевой Наварры.

— Народ ликует и искренне рад. Во всяком случае, создается такое впечатление. По приказу короля с Гревской площади и Монфокона убрали виселицы, чучела сожгли и предали забвению.

— Какие виселицы? Какие чучела? О чем вы, герцог? — спросил Колиньи.

— Ах да, вы же не знаете. Король приказал сделать чучела всех протестантских вождей и повесить их принародно на Сен-Жан-ан-Грев. Первым повесили вас, господин адмирал; ваш дом полностью разграбили, а имущество продали.

— Бессовестные негодяи! — вскипел адмирал и в сердцах хватил рукой по столу. — Так они думали расправиться со мной? Несчастные чернокнижники! Сами твердят о превосходстве своей религии над всеми другими, а между тем слепо верят всяким шарлатанам и колдунам, которые путем изготовления чучел пытаются убедить этих фанатиков, что именно таким образом можно и должно уничтожить своего врага!.. Там что же, Монморанси, были и другие виселицы?

— Да, и на них были повешены чучела других протестантских главарей.

— Жалкие, хилые выродки вместе с их епископами и кардиналами! И они еще смеют поносить нашу церковь и нашу веру, которая призывает не верить во все эти чудодейственные ритуалы, созданные, чтобы выбить человека из колеи, совершенно затуманить ему голову и заставить его поверить в присутствие каких-то кабалистических сверхъестественных сил!

— Увы, но приходится признать справедливость ваших слов, адмирал. Иначе как тупостью и мракобесием церковников это не назовешь.

— Не было ли посла от Елизаветы Английской ко французскому двору? — спросила Жанна Д'Альбре. — Я писала ей; она не прочь взять в мужья одного из сыновей мадам Екатерины.

— Королева-мать живо ухватилась за это предложение и показала послу своего Анжу, а потом отправила с ним его портрет. Но Елизавете он не понравился. Так она и написала Екатерине, хотя подоплека отказа другая: она попросту не пожелала делить трон с принцем Французским, которому, как она полагает, нужна не она сама, а ее королевство. К тому же он был слишком юн для нее. Ничуть не смущаясь этим, королева-мать предложила ей последнего своего сына — Франциска Алансонского, но и тут семейство Валуа постигла неудача. Елизавета слишком хитра и никому не позволит быть хитрее себя.

— Жаль, — медленно проговорила королева Наваррская, — мы должны что-то противопоставить католической партии при дворе, но пока ничего не получается. Я еще раз напишу Елизавете, ее позиция остается для меня загадкой.

— Наверное, ее можно понять не только как правительницу, но и как женщину, ведь ей стукнуло уже тридцать семь, а герцогу Анжуйскому всего лишь девятнадцать.

Елизавета и сама подчас шутила по этому поводу. Узнав о возрасте претендента на ее руку и сердце, она с деланным смехом произнесла, обращаясь к своим придворным:

— Что скажут люди об этом? Как вы думаете?

Те отвечали, что их королева все еще молода и хороша собою, поэтому разница в возрасте едва ли будет бросаться в глаза. Ответить по-иному — значило бы вызвать у повелительницы гнев.

— Чушь! — возразила им на это королева. — Они скажут, что я выхожу замуж за собственного сына!

Жанна с некоторым отчаянием подумала про свои годы: она была на пять лет старше Елизаветы. Но другая мысль тут же отогнала эту — она ведь не собирается замуж!

Монморанси неожиданно повернулся к принцессе Конде:

— Король выражает глубокую скорбь по поводу кончины вашего мужа, мадам, и просит вас явиться ко двору, где вам будет оказан самый радушный прием.

— Да как он смеет! — вскричал юный Генрих Конде и вскочил из-за стола. — Являться ко двору, где живут убийцы моего отца и вашего мужа, сударыня! Видеть перед собой ежедневно гнусную рожу герцога Анжуйского и знать, что не сможешь убить его и этим самым отомстить!

— Добираются потихоньку до каждого из нас, — подал голос из своего угла адмирал. — Начинают с мадам герцогини, следом за которой думают заманить туда же и ее приемного сына, потом позовут меня якобы для того, чтобы решать важные государственные дела, ну а напоследок устроят свадьбу с королем Наваррским. Вот и нет никакой Ла Рошели! Будет только мрачная тюрьма, называемая Лувром, будут заговоры, интриги, яды, шпаги и кинжалы. Останетесь вы, ваше величество, — он посмотрел на королеву Наваррскую, — но и до вас они вскоре доберутся, заманив к себе под каким-нибудь предлогом, уж помяните мое слово.

— И все же я поеду, господа, раз король так хочет, — неожиданно объявила Франсуаза де Лонгвилль. — Поеду, во-первых, для того, чтобы быть в курсе всех событий и сразу же сообщить вам, если итальянка начнет плести против вас сети, а во-вторых… — тут она осеклась, не зная, как продолжить, но быстро нашлась: — во-вторых, я так давно не видела брата, а ведь он теперь принц крови.

Никто не знал, почему запнулась внезапно принцесса Конде. Знал лишь один ее приемный сын Генрих, что в Париже у герцогини де Лонгвилль есть любовник, которого зовут Клод де Клермон-Тайар, приятель Лесдигьера. К нему она и собиралась поехать и поэтому сразу же ухватилась за возможность покинуть Ла Рошель, которую так кстати предоставил ей коннетабль. Но никто из них не знал, что Клермон-Тайар был убит в сражении при Монконтуре. Узнает об этом герцогиня лишь в Париже. Сейчас она сидела за столом, в нетерпении ломая пальцы на руках, договаривалась с Монморанси о том, когда им надлежит выехать.

— С удовольствием отправлюсь вместе с вами, мадам, и обеспечу вам в пути самую надежную охрану, — пообещал коннетабль.

— Благодарю вас, герцог, — ответила Франсуаза и вся засветилась от счастья, вызвав этим недоумение у всех присутствующих, за исключением Конде, который только криво усмехнулся.

— Больше король никого не желает видеть? — с некоторой долей сарказма спросила Жанна Д'Альбре. — Например, моего сына, своего кузена, к которому всегда испытывал самые дружеские чувства?

— Именно это и является целью моего визита к вам, ваше величество, — ответил Монморанси. — Карл IX выражает горячее желание видеть у себя короля Наваррского.

— Ну вот, что я говорил? — развел руками адмирал.

— Значит, он тоже склоняется к этому брачному союзу? — продолжала королева. — Иначе, зачем ему мой сын?

— Не совсем так, ваше величество, хотя, не буду скрывать, что он был бы не против этого союза. И дело тут даже не столько во внешней политике, сколько в семейных неурядицах. Карл не любит своего брата Анжу: лавры победителя при Жарнаке и Монконтуре не дают ему покоя. Зависть к брату гложет его сердце и, желая показать всем, что он более дальновиден и не менее смел и решителен, он надумал выступить в Нидерланды, чтобы разбить там испанцев и прибрать эту богатую страну к своим рукам. Замысел двоякий: одновременно он хочет отомстить Филиппу II за то, что тот гневно выступил против предполагаемого брака герцога Анжуйского и Елизаветы Английской. Брака, который был бы выгоден Франции как средство объединения с Англией в борьбе против возрастающего могущества испанского короля. Вам, сир, король готов предоставить командование армией. Во главе второй поедет он сам. Что касается самого Карла, то в ноябре намечено его бракосочетание с Елизаветой Австрийской. Свадебные празднества состоятся в Мезьере. И король хотел бы, чтобы по этому случаю рядом с ним находился его кузен Генрих Наваррский, а не его братья, которых он, и в этом нет секрета, открыто ненавидит.

— Я не могу так сразу согласиться на это предложение, — ответил юный принц, — не согласовав этого с моей матерью и своей совестью. Предложение слишком заманчивое, чтобы на него можно было так сразу дать ответ.

— Эти слова вы можете передать вашему королю, герцог, — поддержала сына Жанна Д'Альбре, — а если он заупрямится и начнет ругать вас, скажите, что свобода и чистый воздух юга для короля Наваррского неизмеримо дороже, нежели тюрьма и отравленная атмосфера севера. Но не будем впадать в крайности, обещаю вам, что мы подумаем над предложением Карла Французского и в самом скором времени дадим ответ.

— Одним словом, вы не решаетесь?

— А как бы вы поступили, герцог? Отправили бы вы своего единственного сына в пасть этой волчицы, которая только и ждет подходящего момента, чтобы избавиться разом от протестантских вождей? Я целиком и полностью разделяю ваши опасения, адмирал. Не будем торопить события, герцог, слишком еще свежи в нашей памяти смерть Людовика Конде и массовые убийства гугенотов, совершаемые с молчаливого согласия правительства. А теперь, господа, — и Жанна с улыбкой оглядела всех присутствующих, не забыв одарить им и двух капитанов, сидящих на резных стульях возле дверей, — давайте прекратим на сегодня разговоры о политике…

Она внезапно закашлялась и прикрыла рот платком. Лесдигьера словно пружиной подбросило со своего места. Генрих Наваррский схватил мать за руку, пытливо заглядывая ей в лицо. Но она ласково положила свою ладонь на его руку и улыбнулась ему:

— Ничего, ничего… Герцог, вам, наверное, хочется отдохнуть с дороги, да и не ошибусь, если скажу, что вы голодны. Нам всем не мешает отдохнуть, господа, а поэтому все свободны. Утром мы еще обдумаем и обговорим некоторые детали сегодняшней беседы с коннетаблем Монморанси. Господин Шомберг, вам я поручаю нашего гостя. Позаботьтесь о том, чтобы его светлость не испытывал ни в чем недостатка в нашем замке.

Шомберг поклонился.

Жанна поднялась, за ней встали остальные и направились к дверям, услужливо раскрытым с обеих сторон капитанами. Пропустив всех впереди себя, Шомберг с Лесдигьером тоже хотели выйти, но неожиданно Лесдигьер почувствовал, как королева Наваррская, которая одна оставалась в зале, легко удержала его сзади за рукав камзола.

Он обернулся.

— Останьтесь, Лесдигьер, — тихо произнесла Жанна, — мне нужно вам кое-что сказать.

Друзья переглянулись. Шомберг вышел и молча, затворил за собой двери.



Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Екатерина Медичи"

Екатерина Медичи