home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 6

От моста Менял к мосту Сен-Мишель

Благополучно миновав Гранд-Шатле и обогнув площадь перед башнями, они вышли на мост. Никто их здесь не задержал, напротив, парижане и солдаты из швейцарской гвардии в стальных шлемах и нагрудниках выражали сочувствие трем «католикам», так сильно пострадавшим в многочисленных схватках с гугенотами, как вдруг на самом мосту они увидели Таванна в окружении нескольких офицеров из королевской гвардии. Маршал стоял к ним спиной и отдавал офицерам приказания, а в это время горожане сбрасывали с моста в Сену тела гугенотов, которых приводили из Города и убивали прямо здесь же; других отлавливали на мосту — это были те, что пытались пробраться из Города к Университету. Там гонения на протестантов были не так сильны, там можно было, проявив некоторую долю сообразительности, укрыться пусть даже в каком-нибудь из коллежей, а оттуда можно выбраться из Парижа водным путем.

Какая-то монашенка во власянице внезапно вбежала на мост и, увидев солдат, в нерешительности остановилась. Нельзя было бежать, сие было уделом тех, кто прощался нынче с жизнью за веру. Кажется, она поняла это, но поздно. Один из швейцарцев, в каске и с протазаном, довольно долго глядел на нее, потом ткнул локтем того, что был рядом:

— Смотри, никак монашенка эта не из числа невест Христовых.

Его товарищ обернулся. Взгляд — туда, куда указывал глазами швейцарец.

— С чего ты взял? — спросил он, не разделяя, похоже, убеждений напарника.

— Больно уж резво она вбежала на мост, будто за ней гнались.

Собеседник ничего не ответил, но теперь пристальнее стал смотреть на женщину. Та увидела это и, продолжая шагать, сделала вид, будто не замечает направленных на нее взглядов. И всё бы, вероятно, обошлось, но внезапный порыв ветра приподнял подол власяницы, и под ним мелькнула мирская одежда.

— Гляди-ка, — крикнул первый второму, который к тому времени, утратив интерес к женщине, стал смотреть на тех, кого солдаты вели на мост, подталкивая древками копий, — да на ней цветная юбка! Это же еретичка, хватай ее!

Оба бросились к монашенке, схватили ее, сорвали власяницу. Так и есть! Поняв, что она погибла, женщина попыталась вырваться, но швейцарцы крепко держали за руки. Она была молода, ей не хотелось умирать, но ее не спрашивали, смерть была сильнее воли к жизни.

— Вот она! Еще одна еретичка попалась! — закричали швейцарцы.

К ним подошел один из дворян, стоявших неподалеку, по имени Жан де Дюрфор.

— А ну-ка покажите мне эту красавицу! — раздался его громкий голос и, подойдя ближе, он приподнял голову несчастной женщины за подбородок. — Кажется, я ее узнаю; если мне не изменяет память — это Мадлен Бриссоне, вдова только что почившего господина Д'Иверни, и, поскольку место докладчика в совете весьма кстати освободилось, то его жена уже никому не нужна.

— Сударь, отпустите меня, умоляю вас, — взмолилась мнимая монашенка, — я беременна, я жду ребенка… Я готова внести выкуп за свою жизнь!

— Выкуп? — усмехнулся Дюрфор и вытащил из-за пояса кинжал.

Госпожа Бриссоне истошно закричала, но это не возымело никакого действия на палачей. Таких криков они слышали сегодня много.

— Отрекайтесь от своей веры, мадам! — громко потребовал Дюрфор, уколов женщину в спину острием кинжала.

Она почувствовала этот укол и похолодела. Прямо напротив холодной стали — ее сердце.

— Тогда вы сохраните мне жизнь? — все еще надеясь, пролепетала она.

— Вероятно. Во всяком случае, тогда мы подумаем и о нашем выкупе, и о ребенке, которого вы носите в чреве.

— Отрекаюсь! Пощадите! Я принимаю вашу веру! Отныне я не протестантка!.. Вы верите мне?..

И с мольбой вперила взгляд в холодные глаза. Ее палач внезапно рассмеялся:

— Вам я верю, мадам, а вашему ребенку — нет. Он не отрекся.

И, обняв ее спереди за шею, чтобы не упала, всадил ей в спину кинжал по самую рукоять. Пропоров власяницу, дымящееся кровью лезвие вышло ниже его руки через грудь.

Хладнокровно выдернув кинжал, Дюрфор хотел вытереть его об одеяние мнимой монашенки, но женщина уже упала лицом вниз: рано он убрал руку. Пришлось нагнуться. Ее ладонь оказалась прямо на носке его сапога. Почувствовав, как бьются в конвульсии ее пальцы и увидев, как в сторону того же сапога пополз ручей крови изо рта убитой, Дюрфор отошел, дав знак швейцарцам бросить тело с моста в реку.

Видя все это и рассчитывая пройти незамеченными, друзья наши уже было миновали группу офицеров и отошли на добрый десяток шагов, как вдруг один из тех, кто окружал Таванна, воскликнул:

— Шомберг! Клянусь бородой Иосифа, что это он! Постой, куда же ты? Не хочешь повидать старых товарищей? Нет, клянусь ликом Богородицы, я заставлю тебя обернуться и поздороваться со мной!

И он помчался догонять гугенотов. Как быстро они ни шли, он все же догнал их и вцепился Шомбергу в раненое плечо. Тот скрипнул зубами от боли и повернул голову.

— Ну вот, — вскричал офицер, — видишь, я не ошибся, это действительно ты! Что же не узнаешь давних друзей, а ведь мы вместе служили когда-то коннетаблю Монморанси! Э-э, да вы весь в крови, кто это тебя так отделал? Да ты и бледен, как мертвец… Постой, ведь мне говорили, что ты стал гугенотом…

Он посмотрел на спутников Шомберга, побледнел и испуганно сделал шаг назад.

— Лесдигьер?.. Вы?.. Гугенот?.. И Матиньон!

— Бога ради, — тихо проговорил Шомберг, — прошу тебя, не выдавай нас, хотя бы ради старой дружбы. Если ты подымешь крик, нам придется проститься с жизнью.

— А-а, понимаю, — произнес давний знакомый Клод де Ла Шатр, тот самый, что отдал однажды королю Франциску II свой кошелек. — Тебе и твоим друзьям пришлось нелегко этой ночью. Наверное, вас здорово потрепали в Лувре?

— Если бы в Лувре! На Сент-Оноре нам довелось повстречать Месье с его солдатами. Хорошо еще, что их было немного.

— Ого! Встреча эта, видно, обошлась недешево, удивляюсь, как удалось выбраться живыми. Но я вижу на всех вас повязки и кресты. Это поможет избегнуть смерти в чудовищной свалке, к которой я и сам испытываю отвращение, ибо здесь брат убивает брата, чтобы занять его место, сын отца из-за любовницы, а дочь выдает убийцам мать, потому что хочет завладеть ее богатством и домом. Эта ночь удобна для того, кто давно мечтал свести с родственниками или друзьями личные счеты. Однако, как бы там ни было, а сегодня католики истребляют гугенотов по приказу короля. Но в моей душе еще осталось кое-что от порядочности и офицерской чести, и я не позволю себе выдать вас, господа, невзирая на ваше вероисповедание, до которого мне нет никакого дела.

— Вы благородный человек, Ла Шатр, — произнес Лесдигьер. — Клянусь вам, я не забуду этой встречи.

— Всегда к вашим услугам, мсье. Я не сделаю подлости Шомбергу, с которым мне в военных походах приходилось спать, накрывшись одним плащом. Я не выдам и вас, Лесдигьер, потому что глубоко уважаю, как честнейшего и благороднейшего рыцаря Франции, а также потому, что одно время вы были моим учителем и я знаю ваш клинок, который несет смерть любому, кто посмеет взглянуть на него. Я с чистой душой отпущу и вас, господин Матиньон, потому что в свое время относился с большим уважением к принцу Конде, которому вы служили, и которого так подло убили, а также потому, что вы являетесь другом мсье Шомберга и мсье Лесдигьера.

— Благодарю вас, сударь, а теперь с вашего позволения мы покинем это место, ибо мост горит под нашими ногами.

— Идите, и да хранит вас всех Бог. Хорошо еще, что вас не заметил Таванн…

Они простились с приятелем Шомберга, и отошли уже на несколько шагов, как вдруг нос к носу столкнулись с другим дворянином, который, судя по его нахмуренным бровям и недоброму взгляду, вовсе не был так миролюбиво настроен к беглецам, как Ла Шатр.

— Шомберг! — воскликнул он, загораживая собою дорогу. — Вот где довелось нам встретиться!

Шомберг поднял голову. Перед ним стоял де Вард, они тоже вместе с ним служили когда-то коннетаблю Анну де Монморанси.

— Но я не отпущу тебя так просто, как это сделал Клод де Ла Шатр, — хищно заулыбался де Вард. — Я слишком хорошо помню, как ты всегда оттеснял меня на задний план и не давал мне выслужиться при покойном коннетабле. Одно время и даже предлагал тебе дружбу, но ты отверг ее, и я пообещал, что не забуду этого.

— Я не подаю руку дружбы негодяям вроде тебя, — отмерил Шомберг.

— Ах так! — вскричал де Вард и, отскочив в сторону, выхватил шпагу. — В таком случае ты отдашь мне свое оружие, а сам встанешь на колени, извинишься передо мной и примешь мессу! Именно мессу, я ведь знаю, что ты перешел к реформатам! Ну же! Исполняй! Я не буду долго ждать!

И он приставил острие клинка к груди Шомберга. Но Лесдигьер быстрым движением выбил шпагу из рук.

— Что?! Бунт против короля! — де Вард отскочил в сторону и закричал, указывая на троих друзей: — К оружию! Все сюда! Смерть гугенотам! Бей еретиков!

Таванн порывисто обернулся. Несколько секунд он пристально всматривался в лица протестантов и вдруг воскликнул:

— Лесдигьер! И как это я не заметил! Все ко мне! Гугеноты на мосту! Взять их! Доставить сюда живыми или мертвыми, именем короля!

Его офицеры, сразу же узнав всех троих, бросились выполнять приказ начальника, однако одного взгляда было достаточно, чтобы понять о не слишком-то большом желании связываться с такими сильными шпагами, одна из которых принадлежала самому Лесдигьеру. Что касается горожан, то, наспех произведя несколько выстрелов, они тут же со всех ног, как стая голодных псов, которым наконец-то позволили приступить к еде, кинулись на несчастных протестантов, не подозревая, конечно, о том, что руководило офицерами.

Но еще раньше, чем Таванн раскрыл рот, гугеноты бросились бежать, поэтому теперь от погони их отделяло значительное расстояние. Но кое-кто уже бросился им наперерез со стороны домов, стоящих по обе стороны моста. Однако, ослепленные жаждой убийств, они не соизволили обратить внимание, что за поясом у каждого из беглецов было по паре пистолетов, и те, кто с пищалью или рогатиной подбегал слишком близко, удостаивались пули или хорошего удара шпагой, от которых уже не поднимались. Все же гугенотов преследовали, и они слышали топот ног и неистовые крики. С каждым мгновением погоня приближалась, будто бы черная богиня ночи настигала их [31].

— Может быть, бросить в самую гущу этих фанатиков камень, как это сделал Ясон [32]? — прокричал Шомберг.

Но отвечать было некогда. Мост уже кончался, куда сворачивать дальше, да и стоило ли — никто не знал. Положение было отчаянным: у них не было теперь времени, чтобы зарядить пистолеты. Все же им удалось, превозмогая боль и слабость, миновать улицу Святого Варфоломея и выбежать на мост Сен-Мишель. На их счастье, здесь было совсем мало вооруженных людей.

Так случилось, что наши друзья благополучно миновали мост Сен-Мишель и уже собирались свернуть на одну из боковых улочек Университета, чтобы затеряться там, как вдруг Лесдигьер взял за руки спутников и быстро потащил их в сторону двухэтажного дома с мансардой, стоявшего в самом конце моста или, вернее, в начале его. Недоумевая, друзья подчинились. Они оказались перед дубовой дверью с окошком, от которой начинался ряд торговых лавок.

Лесдигьер с силой забарабанил в дверь. К его радости, окошко сразу же раскрылось и сквозь мелкую сетку на него удивленно воззрились два встревоженных глаза. Видно, тот, кто находился внутри, наблюдал в амбразуру сбоку от двери за тем, что творилось в городе.

— Что вам нужно? — спросил голос.

— Откройте! Меня зовут Лесдигьер! Скажите это вашему хозяину. Он мой друг. Скорее же, во имя милосердия Христова!

Повторять ему не пришлось, так как совсем другой голос за той же дверью тотчас произнес:

— Сию секунду. Я узнаю вас. Входите.

Дверь раскрылась. Трое друзей ввалились в дом и двое тут же попадали на пол, не в силах больше держаться на ногах. Остался стоять один Лесдигьер.

Дверь за ними тотчас закрылась.

— За вами погоня? — только и спросил хозяин.

— Какое счастье, Рене, что вы оказались дома! — ответил Лесдигьер и без сил рухнул на скамью.

В это время погоня поравнялась с домом и остановилась. Секунд пять длилось молчание.

— Куда же они могли подеваться? — в недоумении спросил один.

— Только не на площадь Сен-Мишель, — ответил другой, — мы бы их сразу заметили.

— Но куда же тогда? — снова послышался голос первого. — Если на набережную, то их тоже было бы видно, ведь прошло не больше минуты, как они были здесь.

— Если бы не эти чертовы лавки! — сказал третий. — Из-за них обзор ограничен, и единственное, что можно с уверенностью утверждать, что они не свернули влево, мы бы их увидели.

— Но и вправо им некуда податься, у них не было времени миновать площадь. Ведь не на лошадях же они были, и самом деде!

— Видно, сам дьявол помогает этим гугенотам, коли они исчезли так неожиданно, будто растворились или попадали с моста в Сену, — произнес еще один.

— Был бы слышен всплеск воды.

Они замолчали и в недоумении стали осматриваться кругом. И вдруг один из них, тот, что подал голос первым, спросил, указывая на дом, у которого они стояли:

— Уж не здесь ли они укрылись?

— В самом деле, ведь не в преисподнюю же они провалились! — воскликнул еще кто-то. — Да ведь, кроме этого дома, им и деваться-то некуда.

— Надо выломать двери и узнать.

— Но на них нет креста.

— Значит, этот дом принадлежит католику.

— Кто бы он ни был, католик или нет, а надо пойти и выломать двери, если, конечно, нам их не откроют.

— Кто же откроет двери дома в такое утро!

— В таком случае надо идти на штурм дома! За мной! Смерть гугенотам!

— А если их там нет?

— Тогда мы принесем извинения хозяевам и уйдем.

— С пустыми руками? Да ведь эти дома принадлежат богатым торговцам, чьи лавки стоят на этом мосту!

— Молчать! Что мы — банда грабителей? Наше дело — поймать еретиков, а остальное нас не касается. Впрочем… если хозяева вздумают дать отпор и посмеют ослушаться королевского приказа в отношении укрывательства гугенотов… тогда… тогда нам придется применить силу. Во всяком случае, никто не станет ругать нас за это.

И он собрался уже начать барабанить в дверь, как вдруг к нему подошел предводитель и ухватил за руку.

— Не сметь! — приказал он, и в наступившей тишине спросил: — Знаете ли вы, кому принадлежит этот дом?

Наступило молчание. Каждый пытался вспомнить, но безуспешно.

— Лучше бы нам этого не знать и никогда не показываться здесь, — продолжал главарь.

Один неожиданно хлопнул себя рукой по лбу и робко проговорил, отступая от стен дома на несколько шагов:

— Черт меня подери… Да ведь в этом доме живет…

— Кто же? — спросили все разом.

И в наступившей тишине грозно прозвучало:

— Миланец Рене, личный парфюмер ее величества королевы-матери!

Будто ледяной дождь вдруг низринулся с небес и охладил головы убийц. Все тут же по примеру товарища боязливо отступили от двери на несколько шагов, словно за нею жил трехглавый дракон, пожиравший людей, или сам Вельзевул. Никто не проронил ни слова, все с опаской смотрели на дом, в котором жил человек, о коем ходили слухи, что он и есть настоящее чудовище, которое убивает людей, не прибегая к помощи оружия.

— Ты это точно знаешь? — спросил кто-то.

— А как же! Ведь моя жена приходит сюда покупать духи.

— И я здесь был несколько раз, моя дочь покупала в этой лавке косметику.

— Но почему же нет вывески?

— Кто его знает, может быть, он захотел ее обновить и отдал красильщику.

— Нет уж, — проговорил один, кладя аркебузу на плечо, — но мне так лучше сразиться с самим дьяволом, чем иметь дело с этим господином. Мне моя жизнь еще дорога. Я-то уж знаю, какими методами действует этот чародей, и не хочу, чтобы отравили мою жену, а потом и меня самого.

— Да пусть там сидит хоть сотня гугенотов, а дом будет завален сокровищами персидского шаха — я не подойду к нему ближе, чем сейчас стою, — сказал другой. — С королевой-матерью шутить не годится, это уж я вам точно говорю.

— А по мне так вообще лучше унести ноги с этого места. Как знать, не смотрит ли сейчас сам дьявол в окошко?

— Ей-богу! — вскричал один и бросился бежать, таща за гобой пищаль. — Мне показалось сейчас, будто кто-то открыл окошко и погрозил нам кулаком!

И вся свора убийц торопливо, обгоняя один другого, устремилась прочь, на ходу выкрикивая начальные слова молитв и осеняя себя крестными знамениями.

А там, в доме, в это время Рене и его подмастерье оттаскивали раненых в одну из комнат первого этажа, где их торопливо раздевали и укладывали в постели. Им помогал Лесдигьер, но и он тоже был слаб. Рене, мрачно осмотрев его раны, сказал, указывая на матрац, лежащий на полу:

— Раздевайтесь и ложитесь, не изображайте героя. Ваши раны хоть и не опасны, но тоже требуют немедленного лечения. Я тотчас же займусь всеми вами. Жан, принеси таз с теплой водой, бинты, тряпки. Все остальное я принесу сам.

Он осмотрел Шомберга и покачал головой:

— С этим придется повозиться: лезвие попало в легкое и поцарапало его; могло быть хуже. Вторая рана еще серьезнее, ему разрубили ключицу. Могу себе представить, какой силы были удары, если клинок прорубил даже кольца кольчуги. Но если бы не она, вам пришлось бы проститься со своим другом. Хорошо еще, что целой осталась голова, видно, он умело защищал ее. Бедро опасений не вызывает, задета только мякоть.

— Он будет жить?!

Парфюмер кивнул:

— Не будь я Рене, если не удастся поставить вашего друга на ноги, мсье Лесдигьер, к тому же ведь я обязан ему жизнью, а долги всегда надо оплачивать. Пусть пока пребывает в беспамятстве, это ему только на пользу, не беспокойте его.

Матиньон был в сознании, но все время стонал. Рене подошел, осмотрел его и успокоил, сказав несколько ободряющих слов и смазав края ран каким-то составом.

— Тоже ключица… — он вздохнул, помолчал, покачал головой. — Рубились, значит, на славу. И тоже ранение в грудь! Да как же вы ходили, ведь от такого удара обычно валятся с ног!

— Я старый солдат, — слабым голосом проговорил Матиньон, — и мне случалось получать удары и почище этих. Скажите только одно, мэтр, буду ли я жить? Если нет, то дайте мне перо и бумагу, я напишу прощальное письмо одной даме, она живет близ Ла-Рошели, а больше у меня никого нет, кроме друзей. С ними я прощусь прямо здесь же…

— Ну, ну, — и Рене пожал ему руку повыше локтя, — не надо раньше времени хоронить себя; той даме, что близ Ла-Рошели, это может не понравиться. Ваши раны не опаснее, чем у других, и вполне поддадутся лечению, вопрос только времени. Честное слово, — парфюмер бросил взгляд на Лесдигьера, и снова повернулся к Матиньону, — если бы я не знал имен этих двоих, я назвал бы их Сцевой и Ацилием.

— Благодарю вас, мэтр. Если удастся выкарабкаться, у вас не будет на этом свете раба, преданнее меня.

— А на том? — улыбнулся миланец.

— И на том тоже, — попытался в ответ улыбнуться Матиньон. Рене подошел к Лесдигьеру:

— Вас я подниму на ноги раньше всех. Царапина на щеке — сущий пустяк, хотя потом и останется шрам. Укол в грудь и рубленая рана руки… Действует? Не сильно болит?

И он слегка потряс руку. Лесдигьер поморщился:

— Не сильно. Я обмотал руку плащом.

— Ваше счастье, в противном случае вы бы ее лишились. Слава богу, что хоть левая, как иначе вы бы сражались? Знаю, что бились не один на один и даже не против двоих, для вас это сущий пустяк. Видимо, убийц была целая свора.

Лесдигьер только горько улыбнулся. Потом сказал:

— Еще в грудь…

— Вижу, — наклонился Рене и вдруг воскликнул: — Да ведь это пуля! Ну да, черт меня возьми! Вы что же, даже не заметили, как в вас стреляли? Лесдигьер тяжело вздохнул:

— Стрелков было много… Разве уследишь?

— Да, это верно. К счастью, пуля не задела ни одного мирного органа. Полет ее был слабый: либо стреляли совсем уж издалека, либо пуля наткнулась на что-то, например, на пистолет за поясом или на пряжку.

— Должно быть, так оно и было, Рене.

— Она скользнула по ребрам и застряла между ними. Выходного отверстия не видно. Сейчас мы ее извлечем, но придется потерпеть, ведь я буду резать живую ткань.

Лесдигьер снова улыбнулся и посмотрел прямо в глаза миланцу:

— Я ведь солдат, Рене. Мне довелось повидать и почувствовать в жизни боль страшнее, нежели эта. Не обращайте внимания, делайте свое дело.

Рене с восхищением поглядел на него:

— Приятно, черт возьми, иметь дело с мужественными людьми. И как это вы догадались завернуть ко мне?

— Еще минута — и от нас остались бы одни воспоминания, ведь все они были вооружены аркебузами. А о вас я вспомнил в последний момент, видно, Бог меня надоумил; теперь я еще чаще буду молиться ему.

— Бог здесь ни при чем, от веры одни беды. Молитесь лучше самому себе, ибо человек один, без всякой посторонней помощи — творец своего счастья.

— Вы необычный человек, Рене. В своем мировоззрении вы опередили наше время на столетие или два вперед; возможно, как раз тогда будут говорить вашими словами.

— У меня вы в безопасности, — проговорил Рене. — Никто не имеет права беспрепятственно входить сюда за исключением королевы-матери и тех, кого я лично приглашаю.

— А если она придет? — спросил Лесдигьер.

— Успокойтесь на этот счет: сейчас ей не до меня; к тому же она обычно входит с черного хода и сразу же поднимается ко мне на второй этаж. Но, во-первых, происходит это не так уж часто, только когда у нее возникает желание… сами пони маете какое, а во-вторых, ей никогда не попасть в эту комнату со стороны черного хода, так уж устроен мой дом.

— А что вы ответите мне на вопрос о религии, Рене? Ведь вы католик, разве не противоречит вашим убеждениям помогать гугенотам, а тем более лечить их?

— Я ждал этого вопроса.

— Что же вы ответите?

— То, что католик я не по убеждениям, а скорее в силу неизбежности. Помнится, я говорил вам, что совершенно равнодушен как к политике, так и к религии. Католик или гугенот — мне все равно.

— Как же тогда вы относитесь к событиям сегодняшней ночи?

— Я никогда не подал бы руку человеку, который задумал это смертоубийство. Учинить такое над живыми людьми, пусть даже у них другая вера — выше моего понимания. И давайте закончим на этом.

— Еще один вопрос. Сколько времени нам придется провести в вашем доме? Ведь мы наверняка будем причинять нам неудобства.

— Об этом не может быть и речи, — твердо ответил Рене. — И запомните, я не пожалею ничего, даже собственной жизни для друзей, но я очень жесток и беспощаден по отношению к врагам.

— Хорошо, что мы не входим в их число.

— Я тоже так думаю, — спокойно ответил Рене.


Глава 5 Как женщина порою мстит | Варфоломеевская ночь | Заключение







Loading...