home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Заключение

Что же делал король в это утро? Спал ли он крепко и безмятежно и видел радужные сны или мучился угрызениями совести по поводу содеянного? Раскаялся ли в безумном решении или, наоборот, приказал продолжать бесчинства?

Карл, для которого это вначале казалось необходимой мерой по восстановлению порядка в стране, по свидетельству Д’Обинье, едва рассвело, самолично расстреливал с балкона дворца бегущих по набережной в поисках лодок гугенотов. Однако потом, когда он получил донесения о невиданных масштабах резни и зверствах парижан, когда увидел, как вода в Сене покраснела от крови безвинных жертв, словно Бог наслал на Париж одну из казней египетских [33], он не на шутку перепугался и, устрашившись содеянного, приказал прекратить избиение протестантов и разоружить католиков. Но тех было уже не остановить — не помогали ни угрозы, ни наказания. Они опьянели от вида и запаха крови, жажды легкой добычи и не обращали внимания ни на какие приказы, не останавливаясь даже перед угрозой смертной казни. К тому же все стало походить на обычное разграбление города, где городская беднота, бродяги и воры имели прекрасную возможность совершенно беспрепятственно стать богачами за счет разорения какой-либо из ювелирных лавок либо уничтожения семьи зажиточного дворянина или купца. Поди, наведи тут порядок, разве их теперь остановишь? А католиком ли, гугенотом ли был убитый — велика ли разница, просто в суматохе перепутали.

И все же, повинуясь приказам короля, а также обеспокоенные актом свершившегося злодеяния и последствиями оного, эшевены и квартальные старшины к полудню двадцать четвертого наводят порядок в городе, и массовая истерия угасает. Но тут как на грех некий монах во всеуслышание заявил, что на кладбище Невииноубиенных расцвел внезапно куст боярышника, до того весь высохший (чудо, придуманное скорее всего теми же церковниками). Увидев в этом знак, посланный небом, и уверившись, что оно одобряет содеянное и благословляет истинно верующих на возобновление уничтожения врагов Господних, парижане, забыв о воле монарха, вновь взялись за оружие и бросились добивать тех, кто еще остался в живых.

Резня в Париже не утихала в течение целого дня.

Над городом стлался едкий дым пожарищ. Это горели дома гугенотов.

В последующие два дня избиения реформатов продолжались сначала в Париже, а потом и в соседних городах, За тем пламя ненависти к протестантам перекинулось в другие провинции, и вскоре по всей Франции началась массовая резня, продолжавшаяся еще несколько месяцев, невзирая на королевские указы о прекращении зверств. Так было в Саже, где поголовно истребили всех гугенотов, в Ажане, Кагоре, так произошло с Мартенвильской башней на Луаре, которую подожгли вместе с укрывавшимися в ней протестантами. Такая же участь постигла последних и в других городах; спастись удалось немногим.

Пример столицы дал толчок. Стая послушно пошла за вожаком.

В депешах, отправленных наместникам провинций и послам союзных держав, король объяснял причины резни не чем иным, как столкновением двух давно враждующих между собою парижских домов — Шатильонов и Гизов — и обещал сурово покарать виновных, как только их найдут. (Ну чем не Монтекки и Капулетти у Шекспира?). Действительно, сделали вид, что их нашли и арестовали двух совершенно ни в чем не повинных людей — полковника-гугенота де Брикмо, доверенного человека Колиньи, и Арно де Каваня, члена тулузского парламента, тоже гугенота. Их пытали, выведывая тайны заговора против правительства, потом приговорили к смерти и повесили при стечении парижской знати на Гревской площади Парижа. Но перед этим, руководствуясь советом Гиза, король в посланиях, имеющих целью объяснить причину резни, представил дело так, будто имела место государственная измена; отсюда такие жестокие меры к заговорщикам, и самым главным из них — чем, которых казнили. Брикмо, кстати, было семьдесят пять лет. Ему ли устраивать заговоры?

И все же прогрессивно мыслящая Европа всколыхнулась, мы разила гневные ноты протеста и возмущения действиями французского короля, устроившего такое неслыханное побоище. Радовались и потирали руки только Испания и Рим, для которых события в ночь на святого Варфоломея показали истинную мощь и власть католицизма. Они прославляли французского короля и утверждали, что «выполнено было дело благое, весьма полезное и нужное для наказания мятежников и укрепления веры в Христа!». Папа даже назвал Екатерину «матерью королевства французского и защитницей христианства».

Теперь осталось только подвести печальный итог. В Варфоломеевскую ночь в одном только Париже погибло от рук убийц две тысячи человек, еще около тысячи было убито днем и столько же в последующие дни. Достаточно сказать, что больше тысячи мертвецов сгрудилось близ холма Шайо, там, где река делает изгиб. Узнав об этом, туда прислали могильщиков, и они закопали трупы на островке посреди Сены. Спустя три с лишним века на обнаруженных здесь в бесчисленном количестве костях Жан Эйфель построит башню, это чудо Парижа, привлекающее к себе и по сей день внимание и вызывающее восхищение туристов всех стран.

Среди погибших в эту ночь были адмирал Франции Гаспар де Колиньи, подвешенный за ноги на Монфоконе, его зять Шарль де Телиньи, застреленный на крыше собственного дома, граф Франсуа де Ларошфуко, сраженный на пороге своего дома выстрелами сразу из четырех аркебуз, Мельхиор де Монпезак, сенешаль провинции Пуату, Барбье де Франсур, канцлер Генриха Наваррского, заколотый пиками в Лувре, Гулар де Бовуа и Шарль де Лаварден, гувернеры Генриха Наваррского, убитые там же, Франсуа де Комон, убитый родственниками-католиками, Франсуа де Кервенуа, католик, но сочувствующий протестантам, из партии политиков, Ги де Сент-Экзюпери, капитан, маркиз, заколотый шпагами и выброшенный в окно, маркиз де Ренель, убитый своим же родственником Луи Клермоном де Бюсси из-за давнишней ссоры, де Ломени, секретарь Бастилии, зарезанный в собственной постели, Пьер Рамус, барон де Пон и другие, список можно продолжать до бесконечности. Среди тех, кто погиб, защищая своего господина или, быть может, желая разделить печальную участь адмирала, были его пастор Мер лен, слуга-немец Никола Мюсс, слуга Корнатон, управляющий Лабонн и еще несколько гугенотов, которые легли первыми, защищая парадную дверь, и имена которых история не сохранила. Остальным, которые с ним были, удалось спастись, убежав по крыше дома, хотя и не всем.

В живых остались Генрих Наваррский, принц Конде, оруженосец Генриха Д'Арманьяк, его первый камердинер и кузен барон де Миоссен, Лесдигьер, Шомберг, Матиньон, Жан де Лаварден, дю Барта, дю Плесси-Морней, видам Шартрский и Монтгомери. Последний, который в день покушения на адмирала вместе с отрядом покинул Париж, но квартировал неподалеку, на окраине предместья Сен-Жермен, был разбужен на рассвете одним гугенотом, ставшим свидетелем начавшейся резни и чудом переправившимся вплавь через реку. Сразу все поняв, Монтгомери вскочил на лошадь и бросился галопом из предместья по дороге в Исси. Вслед за ним — видам Шартрский. Знай, Екатерина, что Монтгомери под самым ее носом, она заранее приказала бы окружить Сен-Жермен. Ее подвел Таванн. Умная мысль с опозданием пришла в голову бывшему прево Марселю и Ризу, когда было уже поздно. Узнав о бегстве Монтгомери, Гиз бросился за ним в погоню, но не догнал.

Читатель уже знает, как и кем была организована Варфоломеевская ночь, еще раньше он наверняка был знаком с другими материалами на эту тему, быть может даже, первоисточниками; теперь он прочел об этом в моем труде. Что же думают по этому поводу историки — как современники, так и нынешние исследователи той далекой эпохи? Все сходятся в одном: акцией руководили Екатерина Медичи и Гизы. Что же руководило королевой-матерью? Только ли чисто религиозные мотивы, ведь доподлинно известно, что она была равнодушна к религии? Но любила свое семейство! Хотя и не всех одинаково. И, судорожно цепляясь за власть, устраняла любыми путями врагов — всех тех, кто мешал ее сыновьям и сеял смуту в королевстве. Хотя то были новые силы и начиналась другая эра в истории человечества, бороться против которой бессмысленно, ибо рождался другой человек — делец, торгаш, предприниматель — на смену старому рыцарю, облаченному и металлические доспехи.

Екатерина Медичи пыталась покончить навсегда с внутреннем»! гражданской войной в государстве. Следовательно, мотивы ее поведения были чисто политическими, а не религиозными, кик она сама всем старалась показать и как пишут об этом некоторые исследователи. Однако она не смогла предвидеть фактического размаха бойни, но уж коли так случилось, то надо было настроить умы против Гизов, их обвинить в содеянном. Этой мыслью, в общем-то, и руководствовалась она в самом начале, когда дала согласие на устранение протестантских главарей, имея при этом в виду, что, мстя за них, гугеноты уничтожат и Гизов.

Но, как бы там ни было, а вина все же лежала на ней и, лелея материнские планы на будущее, она не могла не отдавать себе в этом отчета.

Испытывала ли она угрызения совести за содеянное? Спустя несколько лет — может быть. Но не сейчас. А в ночь на святого Варфоломея? Испугалась ли она? Было такое. Оба, — она и ее сын Анжу, — гуляя этой ночью по парку Тюильри, вдруг ужаснулись задуманному, будто пелена спала с их глаз, и устрашились того, что затеяли. Словно вернулась вдруг трезвость рассудка, которая покинула их, едва стало известно о неудавшемся покушении на адмирала — тонкий расчет мадам де Немур. И, встрепенувшись, побежали оба к Лувру и послали офицера к Гизу, чтобы тот оставил мысль о покушении на Колиньи… Да было уже поздно. А когда все началось, то она даже была рада тому, что офицер опоздал, ибо живо представила себе, что случилось бы, если бы эти озверевшие, ничем и никем уже не управляемые парижане пошли на ее дворец.

На следующий день после Варфоломеевской ночи она в окружении толпы фрейлин вышла во двор Лувра, и они все вместе со смехом предавались созерцанию мужских половых органов у обнаженных трупов. Потом, решив проверить соответствие оных у дворян и простых горожан, которые грудами лежали на набережной, они отправились туда.

В эти дни она была в упоении от самой себя. Она утешилась — и это было главное: нет больше адмирала, нет мятежных подданных, а значит, ликвидирована опасность внутренней и внешней франко-испанской войны. Но, женщина расчетливая и дальновидная, она все же не сумела предвидеть того, что ее деяние обернется против нее же самой. Мало того, что ее осудили иностранные государи и самые просвещенные умы, она еще и нажила себе лютых и непримиримых врагов в лице гугенотов, с которыми совсем недавно заключила мир и которых так подло обманула, использовав для этой цели родную дочь Маргариту. Последняя утром вбежала к королю и прямо с порога бросила в лицо ему и своей матери:

— Убийцы! Во что вы превратили мою свадьбу! Вы воспользовались мною как приманкой, чтобы заманить в Париж Генриха Наваррского и его гугенотов, а потом всех их безжалостно перебить! Моя свадьба была на крови! Вы знали это и использовали меня как игрушку, как вещь, нужную вам для низменных целей! Бог не простит вам!..

— Замолчи, дура! — крикнул Карл.

— Ты сам дурак! — закричала она ему. — Несчастный психопат! Что ты сделал с Парижем? Выгляни в окно и полюбуйся на дело рук своих! Ты превратил город в кладбище! Ты — король кладбища, убийц и мертвых!

— Не твое дело, убирайся отсюда! — воскликнула Екатерина.

Вся в слезах от негодования, Маргарита выбежала вон.

Что касается Елизаветы, супруги Карла IX, то, по свидетельству Брантома, ей доложили о кровавых событиях только утром, после пробуждения, когда она пожелала узнать причину необычного шума во дворце и за его пределами. И хотя все историки в один голос утверждают, что она была склонна к Реформации и покровительствовала гугенотам, то тут, как уверяет Брантом, она лишь выразила крайнее удивление и поинтересовалась, известно ли ее супругу о том, что творится. А когда ей сообщили, что не только известно, но он самолично принял решение об избиении гугенотов, она лишь спросила, кто пыли те люди, которые подговорили ее мужа на такую акцию, и принялась неистово молиться о прощении ему Господом греха, ибо слыла весьма набожной католичкой.

Не данью ли восхищения красотой, кротостью, небывалой любовью к Карлу, несмотря на его многочисленные измены, чистотой и добропорядочностью Елизаветы навеяны Брантомом эти дифирамбы в ее адрес? И как быть при этом с теми мемуаристами и историографами тех времен, которые утверждают, что, едва началась резня, она ворвалась в кабинет к Карлу в сопровождении фрейлин и потребовала, чтобы он прекратил это немыслимое злодеяние? Правда, пишет Брантом, она не одобрила содеянного Карлом, но, тем не менее, всей душой желала изгнания из страны адмирала и его приспешников, ибо они сеяли смуту в королевстве, которым управлял ее супруг.

Кто здесь прав, кто нет — пусть о том судит читатель, ибо если в таком духе подходить к часто весьма противоречивым изложениям историками событий, то и вовсе опустятся руки.

Что же касается Генриха Гиза, то после Варфоломеевской ночи он приобрел среди народа и солдат такую славу неутомимого и бесстрашного борца за святую веру Христову, что его за глаза стали называть подлинным королем Парижа. Услышав это однажды, он самодовольно улыбнулся и повторил знаменитую фразу, которую восемь веков назад римский папа Захарий сказал Пипину Короткому, франкскому королю, первому из династии Каролингов, отцу Карла Великого, от которого, как считал Гиз, и ведет свое начало Лотарингский род: «Лучше именовать королем того, кто имеет власть, чем того, кто ее не имеет». Эти слова семнадцать лет спустя вспомнит Генрих III и прикажет убить Гиза…

Теперь протестанты совсем отдалились от королевского двора и позапирались в своих городах, которые не так-то легко было взять приступом, даже подойдя к их стенам с целой армией.

Одним из таких городов и была Ла-Рошель. Сюда стеклось большое количество гугенотов, уцелевших после избиения, здесь они заперлись и отсюда стали просить помощи у Елизаветы Английской. И вот тут Екатерина не на шутку перепугалась: это была беда, которой не ждали. Новая внешняя война! И снова внутренняя, четвертая по счету, ибо Варфоломеевская ночь принесла плоды, обратные тем, о которых думалось Екатерине Медичи: гугеноты озлобились и угрожали двору из своей твердыни. Если англичане высадятся в Гиени, они завоюют пол-Франции. Она просто не успеет собрать войска, да и негде будет их взять, она озлобила против себя всю Европу. Где она возьмет тогда вторую Жанну Д'Арк?

И тогда она посоветовала королю искать примирения с гугенотами. Тут же были посланы вестники во все провинции с письмами о том, что король глубоко раскаивается в содеянном, что уже примерно наказал зачинщиков, казнив некоторых, а других, отправив в изгнание, и что он хочет мира в королевстве, а потому просит гугенотов жить с правительством в дружбе и выражает надежду, что Ла-Рошель откроет ворота своему новому губернатору Бирону, которого он, исполненный самых миролюбивых намерений, и отсылает с целью утихомирить буйные головы и обеспечить мир и согласие в королевстве отныне и на века.

Бред? Конечно. Поверили ли ему? Разумеется, нет. Но у него не было другого выхода, потому что ему доложили, что Елизавета Тюдор начинает собирать войска для высадки их на западном побережье Франции.

Екатерина с сыном заперлись в Лувре и со страхом ждали грядущих событий. Бирон отправился под стены Ла-Рошели.

В конце сентября пришло известие из Нидерландов от герцога Альбы. Он писал, что захватил Монс и Валансьен, а протестантов поголовно истребил, уцелели лишь некоторые и в их числе Ла Ну, известный полководец и предводитель. Но потом выяснилось, что Ла Ну он все-таки взял в плен и обходился с ним весьма миролюбиво. Узнав об этом, король попросил отпустить Ла Ну, и когда тот прибыл в Париж, Карл, обласкав его и уверив в извечной дружбе и раскаявшись перед ним и всеми гугенотами в его лице в содеянном, попросил отправиться под стены Ла-Рошели и уговорить жителей открыть порота новому коменданту. Ла Ну отправился с королевским поручением, но не добился ничего. Его не приняли, ему просто не поверили, мало того, обвинили в измене протестантскому делу и в том, что он продался королю.

Призвав на помощь все красноречие и уверив в конце концов жителей города в том, что он по-прежнему остается верен их религии и для наглядности продемонстрировав им свою искалеченную в битве за веру, еще при жизни королевы Жанны Д'Альбре, руку, за что и получил прозвище «Медная рука», Ла Ну был впущен в город и принял на себя командование гарнизоном.

Генрих Наваррский тем временем подвергался дальнейшим унижениям, как со стороны королевы-матери, так и со стороны двора. Мало того, что его заставили в сентябре принять мессу, он вынужден был еще писать постыдные письма: одно — в Рим папе Григорию, где юный король Наваррский просил принять его в веру, в которой он был рожден; второе — в Беарн об отмене протестантской религии и обращении всех жителей в католицизм. С этой миссией, позорящей его мать и адмирала, в Беарн выехал новый наместник господин де Граммон, тоже ставший католиком по принуждению. Третье послание предназначалось жителям Ла-Рошели, в нем Генрих призывал горожан не устраивать смуту в королевстве и подчиниться требованиям короля. Но гугеноты знали изворотливость Генриха Наваррского, его умение притворяться, поэтому они нисколько не усомнились в том, что его отречение от веры было вынужденным, совершенным под давлением, и не испытывали вражды ни к нему, ни к тем, кому пришлось разделить его участь, в том числе Конде.

На его письмо двор не получил ответа, и король, решив устранить опасный очаг заражения, которым считал Ла-Рошель, послал туда войско с намерением осадить город и взять его приступом.

В ноябре многотысячная армия католиков под командованием герцога Анжуйского выступила в поход и осадила крепость. Странное это было войско: и католики, и гугеноты вперемежку, и те, и другие с ненавистью и подозрением глядят друг на друга, и у тех, и у других под плащами кольчуги и кирасы. Генрих Наваррский и Конде тоже здесь, им приказали поднимать других против своих бывших единоверцев, и они, прекрасно играя роль послушных сынов церкви, с громкими криками, предупреждающими осажденных об атаке, вели в наступление солдат. Но ни один выстрел не был направлен в цель, и ни одно ядро не упало за стены города, а осажденные, выглядывая из-за городских стен, порою спрашивали у осаждающих, как там их король, ему, бедняге, теперь, наверное, очень трудно, труднее, чем им, ведь ему приходится вести двойную игру.

Неизвестно, чем закончилась бы эта новая война, неизбежное следствие Варфоломеевской ночи, если бы стараниям и Екатерины Медичи ей не удалось уговорить поляков посадить к ним на трон своего сына, Генриха Анжуйского.

Узнав об этом, брат короля в июне 1573 года немедленно снял осаду, подписал мирный договор с гугенотами и спешно со всем войском отправился обратно в Париж. Теперь он был польским королем и ему было не до Ла-Рошели.

Но это уже тема другой повести.

Что же до наших друзей, то дней десять спустя они покинули Париж и по примеру своих собратьев отправились в Ла-Рошель. Однако, подъехав к ее стенам, обнаружили сильные отряды католиков на подступах к городу. Это было не королевское войско, возможно, то были местные отряды губернаторов соседних провинций; искать с ними стычки было безнадежным делом, и все трое повернули к замку герцогини Д'Этамп, стоявшему близ Пуатье. И вовремя, потому что через несколько дней те же отряды подошли к стенам замка и окружили его, пытаясь выбить оттуда гугенотов числом две сотни человек.

Началась осада, такая же, как и других замков и городов. В ноябре под стены Ла-Рошели прибыло королевское войско с герцогом Анжуйским во главе; отряды католиков, видя такой оборот дела, отправились искать приключений в другом месте, и часть их пришла на подмогу осаждавшим жилище герцогини Д'Этамп. Осажденные заперлись наглухо в стенах и отражали недружные и немногочисленные штурмы, предпринимаемые католиками.

Герцогиня же очень обрадовалась, увидев всех троих живыми и невредимыми, но весьма опечалилась, узнав о том количестве ранений, которые получил каждый из них. Когда же ей довелось услышать невеселый рассказ об ужасах Варфоломеевской ночи в Париже, она плакала навзрыд и призывала проклятия на головы убийц и зачинщиков этого гнусного злодеяния, коими не без оснований считала партию Гизов и Екатерину Медичи, от которой она ничего иного и не ожидала.

А пока она стала для них доброй сиделкой и любящей матерью. У нее они и стали жить, залечивая раны и дыша здоровым и бодрящим воздухом, текущим с гор, который вливал и них новые силы для будущей борьбы с врагами.


Глава 6 От моста Менял к мосту Сен-Мишель | Варфоломеевская ночь | Часть вторая Горькие плоды







Loading...