home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 1

Старый знакомый

Итак, чем же закончился для Франции 1572 год? Королевское войско, состоявшее как из папистов, так и из обращенных в римско-апостольскую веру гугенотов стояло под стенами Ла-Рошели. Банды католиков рыскали по стране и где только можно расправлялись с протестантами. Друзья наши находились за стенами замка герцогини Д'Этамп, где, кстати, была и дочь Лесдигьера Луиза вместе со своей воспитательницей. А король Карл IX разъезжал по всей Франции, и в таких крупных городах, как Байонна, Блуа и Бар-ле-Дюк, давал увеселительные представления и устраивал пышные приемы, стараясь тем самым погасить недовольство у местного дворянства, вызванное недавними репрессиями против гугенотов.

Но это еще не все. Меры эти были вызваны острой необходимостью, и если уж не сам король, то его мать прекрасно понимала это. Дело в том, что гугеноты затворились в своих городах Сансере, Ниме, Монтобане, Обене, Прива, Монпелье и других и благодаря действиям синода, пасторы которого возглавили их партию, устроили настоящее собственное государство на юге Франции. Таким образом плоды, которые мечтали пожинать католики после Варфоломеевской ночи, оказались совсем не теми, которыми им представлялись. Вышло все наоборот, гугеноты не пришли к покорности, а выступили против двора, что привело в конечном итоге к пятой гражданской войне три года спустя. Нынешняя же война дала начало второму периоду гражданских войн, который отличался от первого тем, что речь теперь не шла о том, чтобы править от имени короля, взяв его под свою опеку. Свержение неугодной династии — вот какой лозунг избрали для себя восставшие. А поскольку они оставались в меньшинстве и прекрасно понимали это, то дворяне и создали на юге страны свое государство.

Но, вопреки утраченной надежде на выполнение их требований, король, понимавший, насколько серьезным становится положение, пошел на уступки: кроме того, что, признавая преступлением ужасы Варфоломеевской ночи, он позволил повстанцам свободно исповедовать их религию везде, кроме Парижа и близлежащих городов. Решение было обнародовано на съезде в Мило, в конце 1573 года при согласии большинства католиков, опасавшихся, что гугеноты устроят реванш за ночь святого Варфоломея.

Но это будет еще не скоро, сообщению об этом будет отведено место на последних страницах этой части. А пока вернемся к тому, что королевское войско осаждало Ла-Рошель. Узнав об этом, Лесдигьер, Шомберг и Матиньон вознамерились пробраться в крепость и помочь осажденным, но Анна Д'Этамп отговорила их, указав на небезопасность такого путешествия, на невозможность проникновения в осажденный со всех сторон город, на огромный риск, связанный с их отъездом из замка и, наконец, на необходимость присутствия всех троих в ее доме в качестве защитников. Поэтому они решили остаться и держать оборону жилища герцогини. Надо сказать, это вполне удавалось. Дворянам и солдатам помогала вся прислуга, которая со стен старинного замка бросала на головы идущих на приступ католиков камни, лила кипяток и горячую смолу — ну точь-в-точь как это делали века три-четыре тому назад. А так как оружия у герцогини в доме было предостаточно, да к тому же имелись еще и пушки с ядрами, то гугеноты не особенно беспокоились за штурм их крепости, на который католики шли, надо сказать, без особого энтузиазма, ибо ряды их с каждым днем таяли. Все же защитники замка не теряли бдительности и зорко охраняли ворота, которые противник мог поразить ударами ядер (но пока пушек у католиков не видно было), благодаря чему все приступы были благополучно отбиты и доходило даже до того, что осажденные предпринимали удачные вылазки в стан врага.

И вдруг в один прекрасный день все неожиданно закончилось, к позору осаждающих и к радости осажденных: католики торопливо свернули лагерь и, бряцая оружием и посылая проклятия в адрес гугенотов, убрались восвояси. Защитники замка в растерянности глядели им вслед, недоумевая, и подозревая, что это — уловка врага с тем, чтобы выманить их из замка и, окружив на равнине, сходу перебить; или же они ушли за подкреплением, а заодно и за продовольственными припасами, которые у них давно кончились и достать которые во всей округе было негде. Что поделаешь, это — неизбежное следствие всех войн, несущих смерть, голод и разруху, как для воюющих, так и для мирных жителей, проживающих в районах боевых действий.

Все выяснилось спустя несколько дней, когда однажды к замку подъехал одинокий всадник, по виду дворянин, и стал колотить кулаками в ворота. В башенке слева открылось зарешеченное окошко, и кто-то довольно грубым голосом спросил:

— Чего надо?

— Открывай, бездельник, с тобой разговаривает дворянин! — послышался такой же недружелюбный голос снизу.

— Откуда я знаю, быть может, ты переодетый шпион? — отозвался стражник.

— Я не шпион, я протестант и зовут меня Агриппа Д'Обинье. Передай это твоей госпоже и тем, кто ее окружает, полагаю, мое имя должно быть известно гугенотам. Знает же кто-нибудь, черт возьми, в этой стране имя участника сражений при Жарнаке, Понсе, Жазнейе и Рошабейле!

Окошко захлопнулось. С четверть часа ожидал дворянин, стоя у ворот, и хотел уже возобновить удары кулаками и массивную железную дверь, как она неожиданно раскрылась и его пригласили войти.

Во дворе замка у главной башни он увидел трех человек, с улыбками разглядывавших его. Он остановился. Взгляд застыл, будто остекленел. И вдруг он рванулся с места с протянутыми вперед руками:

— Лесдигьер! Клянусь головой Иоанна Крестителя, это вы! Вот так встреча! А рядом с вами Матиньон! Я узнаю вас, мсье!

— Агриппа Д'Обинье! Каким ветром вас сюда занесло? Мы не виделись с вами года три и думали, что вас уже нет в живых.

— Я же говорил, что найду здесь кого-нибудь из своих друзей! — воскликнул Д'Обинье. — Вот третьего, что с вами, я не знаю, но думаю, он нашей веры, иначе, что бы ему делать здесь, в вашем обществе, да еще и в доме герцогини Д’Этамп.

— А, так вы уже знакомы с хозяйкой?

— Признаюсь, нет еще, но наслышан, что она исповедует протестантскую религию и дает приют всем угнетенным и обездоленным.

— Вскоре вы с нею увидитесь, а сейчас познакомьтесь с нашим другом Гаспаром де Шомбергом.

Д'Обинье повернулся к Шомбергу и, улыбнувшись, протянул ему руку:

— Не имел чести знать вас раньше, мсье; нынче же от всей души рад встрече.

— Как же вы пробрались сюда, ведь в окрестностях бродят отряды фанатиков с оружием в руках, готовые разорвать на части любого протестанта, что повстречается им на пути? — спросил Лесдигьер. — Или вы переменили веру?

— Никогда! — гордо ответил Агриппа. — Я родился, вырос и умру в вере моего отца, так я ему обещал и сдержу свое слово.

— А теперь идемте к герцогине, — широким жестом пригласил Матиньон, — она, наверное, нас заждалась и уже подготовила кучу вопросов, которые собирается задать по поводу того, что творится под стенами Ла-Рошели. Кстати, как вы объясните, что католики сняли осаду с ее замка?

— Как! — недоуменно поднял брови Д'Обинье. — Замок герцогини подвергался осаде?

— Да еще какой!

— Черт возьми, я этого не знал. Выходит, я приехал вовремя, иначе неминуемо был бы взят неприятелем в плен.

Д'Обинье был тепло принят хозяйкой, узнавшей, что он в свое время путешествовал по Франции в обществе принца Конде и Генриха Беарнского и, когда они все впятером расселись за столом в будуаре Анны Д'Этамп, принялся рассказывать о том, что произошло с ним во время осады Ла-Рошели.

Из прошлой книги читатель уже знает, как происходила осада и что это было за войско из католиков и обращенных в их веру гугенотов, где один подозрительно косился на другого, где никто никому не доверял, и каждый носил под камзолом кольчугу и имел при себе шпагу, кинжал и пару пистолетов. Можно теперь представить, что это была за осада и какой она имела успех, несмотря на то, что противник десять раз шел на приступ. Но продолжим дальше рассказ словами самого Д'Обинье, тем более что читателю небезынтересно будет узнать о его похождениях со времен третьей гражданской войны; теперь я постараюсь не упускать его из виду, особенно в последней книге, где пересекутся жизненные пути его и графа де Монтгомери.

— Мое вероисповедание нигде не давало мне покоя. Мало того, что после третьей войны я перенес чуму и лихорадку, так еще и был лишен наследства по милости коменданта дворца герцога де Лонгвилля и своих родственников по материнской линии, отвернувшихся от меня. Правда, потом через суд Орлеана мне удалось добиться признания своих прав, да так, что они еще просили у меня прощения. А когда в кармане зазвенели золотые монеты, мне довелось попасть в замок Тальси, где я влюбился в Диану де Сальвиати, дочь графа де Тальси. Кстати, друзья мои, напомню, что эта самая Сальвиати из флорентийского рода и состоит в родстве с семейством Медичи, а ее мать была любовницей Ронсара [34].

— Надо полагать, — изрек Матиньон, — что не это родство явилось причиной вашей пламенной страсти к дочери графа, не говоря уже о том, что она католичка. Вряд ли такая любовь или тем паче женитьба могли вызвать одобрение графа Тальси.

— Так оно и случилось, — кивнул Агриппа. — Но всему свое время, не будем забегать вперед. Перед самой свадьбой нашего короля Генриха меня позвали к адмиралу, которым собирался вручить мне роту солдат и отправить в Монс на помощь гугенотам, которые сражались с испанцами. Возможно, мне пришлось бы быть свидетелем тех зверств, которые учинил король над нашими единоверцами, а может быть даже, я был бы и убит, но тут произошла одна памятная дуэль, в ходе которой мне довелось ранить полицейского сержанта. Тот возымел желание арестовать меня за нарушение приказа короля и адмирала о запрещении дуэлей, да еще и в самом городе. Я послал его ко всем чертям, а он в ответ выхватил шпагу и бросился на меня. Я ранил его в бедро и, думаю, он был рад этому, потому что при следующем выпаде я непременно убил бы его. Хочу сразу же спросить: не был ли кто из вас в Париже в ту страшную ночь? Признаюсь, хотелось бы услышать об этом из уст очевидца.

— Мы расскажем вам об этом, Агриппа, — сказал Лесдигьер, — потому что все трое были не только свидетелями, но и действующими лицами той страшной ночи. Нам чудом удалось остаться в живых.

— Я слышал, — глухо проронил Д'Обинье, — погибло много наших.

— Погибли все вожди. Или почти все. Вместе с ними были безжалостно истреблены и все те, кто приехал на эту кровавую свадьбу: гугеноты, их жены, их дети — всего около трех тысяч человек. Вода в Сене была красной от крови; с парижских мостов бросали в реку мертвецов с перерезанным горлом, с распоротыми животами…

Застыв как гипсовый бюст, Агриппа молча, смотрел на Лесдигьера, не в силах вымолвить ни слова.

— Этот шрам… — проговорил он, указывая рукой на щеку Лесдигьера, которую пересекал багровый рубец. — Вы получили его там?

— Какой-то негодяй метнул в меня нож, и он вспорол мне щеку. Все наши тела в таких шрамах и следах от пуль, мы пущенных из пистолетов и аркебуз.

— Убийцы! — воскликнул Д'Обинье, сжимая кулаки. — Ничтожные, презренные негодяи! И они еще смеют говорить и Боге, который запрещал убийство ближнего!

— Мы вернемся к этому разговору, а сейчас, прошу вас, продолжайте рассказ. От него, по крайней мере, не стынет кровь в жилах.

— Так вот, — продолжал Агриппа Д'Обинье, — после той дуэли я покинул Париж со своими солдатами и через три дня узнал о событиях Варфоломеевской ночи и о смерти адмирала. Нам сообщили дворяне, торопящиеся в Ла-Рошели. Мы поехали было вслед за ними, но потом передумали и разделились. Близ нас находился Сансер, осаждаемый войском католиков, и половина моей роты отправилась туда, с другой половиной я уехал к своей возлюбленной в Тальси.

Однажды я сказал ее отцу, что не имею денег для того, чтобы уехать с отрядом в Ла-Рошель, которая являлась теперь оплотом для всех гонимых. Старый граф, полагая, видимо, что очень обяжет самого себя и свое семейство, если избавится от меня, решил путем шантажа канцлера Л'Опиталя заставить его выплатить мне десять тысяч экю.

— Старый граф задумал шантажировать канцлера Франции? — удивилась герцогиня. — Каким же это, любопытно, образом он собирался это проделать?

— Ах, мадам, да разве он теперь канцлер? Он уже никому не нужен, о нем все забыли. Теперь он мирно доживает свои дни в родовом поместье где-то близ Этампа.

— Так вот почему граф затеял эту интригу. Попробовал бы он это сделать, когда у канцлера была в руках королевская печать и когда единого его слова слушались судейские и полицейские чины. Но продолжайте, прошу вас, что же задумал граф де Тальси? Каким образом он хотел избавиться от вас?

— Повторяю, путем шантажа. Он собрался предъявить канцлеру бумаги, из которых явствует, что тот был одним из организаторов заговора против короля в Амбуазе, едва ли не главным действующим лицом, причем сам великий Конде опирался на него. Отсюда и исходили нити заговора. Документ был подписан канцлером и на нем стояла его печать.

— Вот оно что, — протянула герцогиня, — выходит, канцлер должен был ценой всего-навсего десяти тысяч экю откупиться от Бастилии?

— Да, мадам.

— Но откуда взялся у старого графа этот документ? Быть может, он был поддельным?

— Не думаю. Если бы это установили, графу отрубили бы голову за ложный навет на государственного деятеля Франции, пусть даже и бывшего.

— Значит, он был настоящим?

— Полагаю, что так.

— Любопытно, что же предпринял канцлер? Дал он вам денег?

— Нет, мадам.

— Нет? Значит, он… арестован по обвинению в государственной измене и, быть может, уже казнен?

— Ни то, ни другое, — невозмутимо ответил молодой искатель приключений.

— Но как же так? — растерянно спросила герцогиня. — Я перестаю вас понимать и нахожу этому только одно объяснение: либо вы вовсе и не встречались со старым канцлером, либо он скоропостижно скончался до вашего приезда.

— Канцлер Л`Опиталь по-прежнему жив, мадам, хотя ходят слухи, что состояние его здоровья оставляет желать лучшего. Сказалось, видимо, огромное нервное перенапряжение, ведь он столько сил отдал на то, чтобы примирить обе враждующие партии.

— Не тяните, Д'Обинье, — произнес Лесдигьер, глядя на молодого человека, — что вы сделали с этими бумагами?

— Я бросил их в огонь, — ответил Д'Обинье таким тоном, будто речь шла о крылышке цыпленка, которое он отдал собаке.

— Вы их сожгли? — вскинула брови герцогиня Д'Этамп и покачала головой, выражая удивление.

— Да, мадам, я это сделал и, честное слово, не жалею, потому что в противном случае, во-первых, пришлось бы поступиться совестью и честью, а во-вторых, расстаться со своей возлюбленной, на которой я твердо вознамерился жениться.

— Вы благородный и отчаянный человек, господин Д'Обинье, — захлопала в ладоши старая герцогиня, бросая на него такой взгляд, про который говорят, что, увидев его, хочется броситься в ноги той, что так посмотрела на тебя. — Не каждый решился бы на такое, — прибавила она.

— Для этого требовалось немногое — всего лишь любить мадемуазель де Сальвиати, — с поклоном ответил Д'Обинье.

— Ну, а если бы не было дочери старого графа, на что решились бы вы тогда? — продолжала с любопытством допрашивать Д'Обинье герцогиня.

— Я отвечу вам так, мадам, — не моргнув глазом, произнес Агриппа, у которого как у поэта всегда был готов ответ. — Если бы не было этой злосчастной свадьбы с принцессой Валуа, то не было бы и Парижской Заутрени, и если бы у старого графа не было прекрасной дочери Дианы, то и вашему покорному слуге нечего было бы делать у него в замке.

— Ей-богу, вот прекрасный ответ для того, кто его сказал! — воскликнул Шомберг.

— Он весьма неплох для того, кто попал в затруднительное положение, пытаясь дать искренний ответ, — возразила герцогиня, не сводя с Агриппы слегка насмешливого взгляда, — и, тем не менее, он согласуется с вашим благочестием, мсье, и говорит скорее о высокой нравственности, нежели о греховном падении.

— И то, и другое для меня лестно, мадам, — с поклоном ответил молодой поэт, — ибо ничто из этого не затрагивает моей чести дворянина.

— Вы весьма горды и дерзки, — улыбнулась госпожа Д'Этамп, — эта черта, по-видимому, была унаследована от родителей и ввергла вас в пучину рискованных авантюрных мероприятий, кои помогли отстоять честь и из коих вы вышли победителем вопреки проискам врагов. Разве я не права? Поверьте, за свою долгую жизнь я научилась разбираться в людях.

— Вы правы, мадам, жизненный путь мой и в самом деле не усыпан розовыми лепестками и весьма тернист, но я всегда иду по нему с гордо поднятой головой, осознавая правоту и борьбе за истинную веру и помня наказ отца, учившего меня быть твердым и непоколебимым в вопросах религии.

— Оставайтесь таким же всегда, — резюмировала герцогиня. — Однако вы забыли рассказать нам конец вашей истории. Что же предпринял старый граф де Тальси в ответ на ваши действия?

— Сначала он отругал меня, — ответил Д'Обинье, — указав на неблагоразумие моего поступка, на что я сказал ему, что я сжег эти документы из боязни, что они сожгут меня. Старик размышлял над моими словами всю ночь, а наутро позвал к себе и объявил, что знает о моей любви к его дочери, и готов считать меня своим сыном. Я ответил, что я сжег одно нечестное богатство и взамен приобрел другое, ценнее которого для меня не существует ничего.

Случилось так, что несколько дней спустя я был ранен шпагой одного мерзавца в Босе. Чуть живой, я едва дотащился до замка своей возлюбленной и свалился без чувств к ее ногам. Несколько дней я был при смерти, так как, проделав столь долгий для раненого путь, подхватил какую-то опасную болезнь, которую лекари определили как воспаление крови всего организма. И все же благодаря стараниям врачей, а также заботам мадемуазель де Тальси мне удалось выкарабкаться.

— Что случилось с вами, судя по всему, уже не впервые, — заметила герцогиня.

— Фортуна и на этот раз сохранила мне жизнь. Полагаю, помогла в этом крепость моей веры. Но я навлек гнев родственников моего обидчика на господина де Тальси. Приехавший в замок прокурор потребовал выдать меня; так как старый граф отказал ему, а также зная о том, что и исповедую протестантскую религию, этот Иуда позволил себе выразить сомнение в принадлежности обитателей замка римско-католической вере и отказался выдать им охранное свидетельство, пообещав перед отъездом объявить по всей округе, что замок Тальси есть не что иное, как гнездо еретиков. Представьте себе мое возмущение, когда я услышал об этом из уст самого хозяина замка! На мое счастье, эти мерзавцы не успели еще далеко отъехать.

— И вы что же, бросились за ними в погоню? — воскликнула герцогиня, всегда живо интересующаяся тем, что ей рассказывали, и, сопоставляя эту историю с прошлыми временами рыцарства, в которых она жила.

— Мне не оставалось ничего другого, мадам, ибо затронута была не только моя честь, но также честь и благополучие дома господина де Тальси, которого я уже готов был назвать тестем.

— Вы сказали прежде, что прокурор был один.

— Их было шестеро; остальные ждали его у ворот.

— Черт возьми, и вы один рискнули отправиться в погоню за ними?

— А почему бы и нет? Тем более что это были всего лишь судейские чиновники, а у меня были с собой шпага и пара пистолетов. Так вот, я догнал их и под дулом пистолета заставил прокурора тут же, не сходя с места написать требуемое охранное свидетельство для обитателей замка, а также пригрозил ему расправой в том случае, если он не сознается в заблуждении относительно господина де Тальси. С этим документом я и вернулся в замок. Но, к великому моему сожалению, старый граф отказался выдать за меня замуж дочь, объяснив это различием наших с ней вероисповеданий. Удар свалил меня с ног. Я снова заболел. Когда выздоровел, мне больше нечего было делать в замке, и я отправился на поиски друзей, с которыми вместе решил бы, что мне делать дальше. К тому времени осада с Ла-Рошели была уже снята…

— Как! — воскликнули все трое. — Король прекратил осаду Ла-Рошели?

— Во всяком случае, я никого не встретил на подступах к крепости. Когда я вошел туда, среди моих бывших друзей я не нашел никого, с кем мог бы связать дальнейший жизненный путь, но зато я узнал о замке герцогини Д'Этамп, и тотчас отправился узнать, в чем там дело. Со мной вызвалось поехать две сотни молодцов, но я сказал им, что отправлюсь на разведку один, а при надобности вернусь за ними. Вот так и случилось, что я оказался у ворот вашего замка, где наконец встретил моих старых друзей.

— И вы проехали совершенно беспрепятственно?

— Совершенно.

— И не встретили ни одного вражеского отряда?

— Ни одного.

— Значит, они сняли осаду и вернулись в Париж.

— В Париж?

— Ну да, куда же еще могло отправиться войско, которое послал сюда король?

— Верно, конечно, только те, что осаждали ваш замок, были простым сбродом из головорезов, рыщущих по дорогам Франции в поисках приключений и легкой наживы. Вряд ли король стал бы посылать сюда вооруженный отряд, у него на уме была одна Ла-Рошель, ему хватало забот и с ней одной.

— Вы думаете?

— Так мне сказали жители Ла-Рошели. А если учесть, что в последнее время в стане католиков начался голод и распространились повальные эпидемии, косившие людей почище вражеских пуль, то станет ясно, что герцогу Анжуйскому не было никакого дела до замка герцогини Д'Этамп, о котором он, по-видимому, даже и не знал. Хочу добавить еще одну немаловажную и любопытную деталь. Во время осады крепости клан Монморанси образовал какую-то новую партию, в которую помимо них самих входят наш король Генрих, принц Конде и… кто бы вы думали во главе? Герцог Алансонский. Все они гневно осуждают Парижскую Заутреню и ратуют за терпимость в вопросах веры. Они предложили осажденным сделать ночью вылазку, в результате которой братья Монморанси разделаются с Гизами, а Алансон, которому не дает покоя зависть к Генриху Анжуйскому и который сам хочет занять его место, — со своим братом. Но гугеноты не поверили и возможность второй Варфоломеевской ночи дня католиков, и замысел провалился.

— Значит, именно нездоровая атмосфера всеобщей подозрительности друг к другу, а также неудавшаяся осада вкупе с голодом и болезнями в войске и вынудили герцога Анжуйского снять блокаду и вернуться в Париж?

— Вовсе нет. Он уехал, чтобы сделаться польским королем.

— Польским королем? — воскликнул Лесдигьер. — Этот ублюдок мечтает стать королем Польши?

— Он уже стал им, а польские послы направляются в Париж. Что касается его мечтаний, то обо всем позаботились его мать и, полагаю, его брат Карл тоже. Судя по тому, что я слышал, братья ненавидят друг друга и Анжу мечтает о престоле Франции, вот Карл и решил избавиться от него, пока братец не зарезал его в собственной постели.

— Но откуда вам об этом известно?

— Так, кстати, мне сказали и в Ла-Рошели.

— А откуда об этом знают они?

— Да потому что во время приступов они как ни в чем не бывало переговаривались друг с другом, спрашивая у бывших товарищей-гугенотов, что стояли под стенами, как здоровье нашего короля Генриха и что вообще творится на свете.

— Вот так осада! — воскликнул Шомберг. — На что же надеялся король, посылая такое войско?

— Вы правы, мсье, чуть ли не добрая половина его состояла из новоиспеченных католиков, еще вчера бывших гугенотами. Им ли стрелять в бывших единоверцев? Но они все же усердно палили из пушек и аркебуз, направляя дула то слишком высоко, то слишком низко.

— Нет, ну кто бы мог подумать! — продолжал возмущаться Лесдигьер. — Они избрали своим королем принца-убийцу, у которого руки по локоть в крови! Разве не известно им, что учинил он в ночь на святого Варфоломея? Может быть, они хотят, чтобы он то же самое устроил и в Польше?

— Вот уж поистине небывалый случай, — развел руками Матиньон. — Но все это козни его матушки, готов поклясться пеленами Иисуса, и мы до тех пор будем оставаться в неведении, пока не приедем в Париж.

Все с удивлением воззрились на него, ожидая объяснений.

— Ну да, — продолжал Матиньон, поочередно посмотрен на каждого, — вы не ослышались, я предлагаю поехать и Париж. Я уже соскучился по юному Конде, которому, черт возьми, обязан служить, а вам, — он поглядел на Лесдигьера и Шомберга, — надлежит находиться при особе короля Наваррского, которому, думается мне, как никогда нужна сейчас помощь и поддержка. Ведь они с Конде остались совершенно одни пленниками в чужом дворце, кишащем заговорами и убийствами. И именно в это время, когда весь двор занят предстоящими важными событиями, нам всем надлежит подумать о том, чтобы…

И он замолчал, испытующе глядя на каждого по очереди.

— О чем же? — спросил Шомберг.

— Я, кажется, догадался, — произнес Лесдигьер. — Чтобы спасти нашего короля из плена!

— Да! — воскликнул Матиньон. — А для этого нам надо ехать в Париж. И, черт меня возьми, если я окажусь неправ, когда скажу, что, кроме нас, это не сделает никто.

И он поднялся с места во весь громадный рост. Вслед за ним встал Лесдигьер и взял его за руку:

— Мы отправимся туда немедленно, Матиньон, ибо у меня уже нет мочи находиться здесь в полном бездействии, тем более что я давал слово Жанне Д'Альбре находиться при ее сыне.

С другой стороны Матиньона взял за руку Шомберг:

— Нас заметят, о нас будут говорить, но никто не станет нами заниматься. Полагаю, что преследования гугенотов на этом закончились, тем более в самом Париже, который занят сейчас ожиданием польских послов. Но ей-богу, господа, мы ничего не потеряем и не выиграем, если выедем завтра поутру, а не сейчас.

Все без дальнейших объяснений поняли, на что намекал Шомберг. Среди здешней прислуги у него была любовница, с которой он и мечтал провести последнюю ночь. Такая же любовница, кстати, была и у Лесдигьера. Пройдет некоторое время — и каждая из них родит мальчика. Став взрослыми, они однажды найдут своих отцов. Но это уже совсем другая история.

— Что касается меня, — произнес Д'Обинье, протягивая друзьям руки, — то я предоставляю себя целиком в ваше распоряжение, если, конечно, вы не будете против моего общества. Принц Наваррский был моим другом детства, мы вместе учились в одном коллеже в Париже, и я не вижу причин, почему я должен оставаться здесь, в то время как он находится там. Думаю, он будет рад еще одному другу, которых у него, кажется, осталось немного.

И все четверо устремили взоры на герцогиню Д'Этамп. Увы, что ей оставалось делать, как не согласиться с решением гостей и искренних друзей, к которым она уже успела привыкнуть. Ибо что их, молодых, здоровых и сильных могло теперь удержать здесь, у нее, в то время как в Луврском дворце томился в плену король Генрих Наваррский, которому они поклялись верно служить?

Герцогиня грустно улыбнулась, оглядела всех глазами матери, отправляющей на чужбину сыновей.

— Решение столь скороспелое и неожиданное… — медленно проговорила она и, выждав паузу, продолжала: — Хорошо ли вы подумали, друзья мои? Не будете ли жалеть завтра о минутном порыве, заставившем вас поступить таким образом? Никому неизвестно, что ожидает в Париже.

Первым на ее слова откликнулся Д'Обинье:

— Именно неизвестность, мадам, всегда манит отважного человека, и именно ей мы обязаны нашей, полной приключений, жизнью. Она влечет нас и мы двинемся навстречу, как если бы каждого звала к себе возлюбленная, исстрадавшаяся по ласкам и любви.

— Жизнь нельзя уложить в рамки обыденности, герцогиня, — заговорил Лесдигьер, — иначе рискуешь обратиться в обыкновенного буржуа, думающего только о своем доме и саде и ничего не желающего знать о том, что творится в стране, где он живет. А потому мы едем, и никакие силы уже не смогут нас удержать. Не правда ли, Шомберг?

— Наше пребывание в вашем доме подошло к законному концу, мадам, — отозвался Шомберг. — Мы сделали все, что могли, чтобы защитить вас от банды грабителей, пытавшихся захватить ваш замок, и, в свою очередь, благодарны вам за тот прием, что вы нам оказали. Клянусь травой горы Елеонской, по которой ходил Иисус, более радушного гостеприимства мне еще не доводилось видеть. А теперь мы все смиренно просим вас отпустить нас.

Он подошел к Анне Д'Этамп, упал на одно колено и почтительно поцеловал ей руку.

Лесдигьер усмехнулся и покрутил ус. Шомберг, кажется, мог уговорить рассыпаться прахом гору, на которую Сизиф безуспешно пытался вкатить свой камень [35].

Вымученный взгляд герцогини был устремлен на Матиньона. Улыбнувшись, он припал жарким поцелуем к другой ее руке.

— Прости, любовь моя, — произнес он, поднимая лицо, — но я старый солдат и не могу хоронить себя заживо в стенах этого жилища, пусть даже его хозяйка является для меня самой прекрасной женщиной на свете. Рев походной трубы зовет, кровь начинает закипать в моих жилах, и ничто уже не в силах удержать от жажды деятельности, которой воспылало сердце. Быть может, я не вернусь, и ты найдешь себе другого милого твоему сердцу друга… Вспомни тогда хотя бы раз о бедном и нескладном Жераре де Матиньоне, от всей души любившем тебя.

Старая герцогиня прослезилась и прижала голову Матиньона к себе. С минуту длилось молчание; друзья стояли и молча, переминались с ноги на ногу, устремив взгляды в пол.

Матиньон, наконец, поднялся.

Герцогиня отняла платок и встала с кресла. Оглядела каждого и проговорила:

— Все вы благородны, великодушны и храбры, в вашей груди бьется честное и отважное сердце солдата, не мечтающего о домашнем уюте и покое, но живущего дымом костров, запахом пороха, пылью дорог, жаждой приключений и… объятий прелестных красавиц. Чуть ли не целый год прожили мы в замке, и за это время я искренней материнской любовью полюбила каждого из вас, а нынче, видит Бог, как разрывается мое сердце при мысли, что мы теперь очень долго, а может быть, и никогда больше не увидимся. Но я прекрасно понимаю, что иначе вы все поступить не можете, к этому зовет ваш долг и голос сердца, которым каждый человек обязан повиноваться. Таким же, как вы, был когда-то и мой возлюбленный — король Франциск. Всю жизнь он провел в походах и войнах, был неутомимым в ратных и, чего греха таить, амурных делах и никогда не желал себе ни отдыха, ни покоя. Да и смогла бы я разве полюбить его, будь он иным? Думаю, что нет. А потому, как ни тягостно и скорбно расставание, но я благословляю вас материнской рукой на далекое и небезопасное путешествие. Желаю вновь встретиться, живыми и здоровыми, за этим же самым столом, если, конечно, Господу не угодно будет призвать меня к себе, ибо я уже стара; мой век безвозвратно канул в прошлое. Да будет с вами Бог, дети мои, и да убережет он вас от горестей, опасностей и бед на жизненном пути.

И она снова поднесла платок к глазам.

Пожелание старой герцогини сбудется. Они вновь встретятся все вчетвером, без Д'Обинье, три года спустя, в этом же замке, за этим же самым столом. Это будет год созыва Генеральных штатов в Блуа и образования Католической лиги. Этот год станет последним в жизни герцогини Д'Этамп. Едва она распрощается со своими друзьями, как ее охватит тяжелый недуг и она ляжет на смертный одр с тем, чтобы больше с него не подняться.

Она умрет на руках у врачей в возрасте семидесяти лет и будет похоронена здесь же, на замковом кладбище. У ее свежей могилы с большим букетом цветов будет стоять и лить горькие слезы Луиза, графиня де Сен-Пале, урожденная де Савуази. Ей будет в то время восемь лет.

Но это будет еще не скоро, а пока наши друзья распрощались с хозяйкой замка и ушли каждый в свои покои.

С ней остался лишь Матиньон.

Наутро они простились со старой герцогиней, и она по-матерински их расцеловала. Друзья вскочили на коней, взмахнули шляпами, посылая последние прощальные приветствия дворянам, вышедшим провожать их, поклонились герцогине Д'Этамп и тронулись в путь.


Часть вторая Горькие плоды | Варфоломеевская ночь | Глава 2 Встреча







Loading...