home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 5

«Выпад» Месье

Спустя несколько дней вечером в покоях герцога Алансонского состоялась памятная беседа, о которой упоминает Брантом. Такое времяпрепровождение было присуще царственным особам, скуки ради в обществе своих фаворитов перемывавшим кости дамам не только двора, но и жившим в далекой древности, во времена Светония и Плутарха. Бесед таких, как уже упоминалось, было немало, но ни в одной из них доселе не упоминалось имя человека, о котором надлежит рассказать. Кстати, в том же виде, в каком она была услышана этим вечером. Аббат Брантом преподнес ее в своих «Галантных дамах» полагаю, во вред господину, ибо подобное могло случиться с ним лишь в пору его юности, между тем как сейчас ему было около двадцати пяти лет.

Итак, в кабинете Франциска Алансонского, выпив изрядное количество вина и забыв на время дрязги, собрались пятеро: сам герцог, его брат Анжу, господин дю Гаст, Брантом (в ту пору он еще не был другом человека, о котором вскорости пойдет речь) и некий господин де Ла Моль, сорокалетний фат, щеголь и дамский волокита, совсем недавно появившийся при дворе, тем не менее, разбивший уже не одно хрупкое женское сердце и, как говорили, подбиравшийся даже к самой Маргарите Наваррской. Он был нахалом, задирой и повесой, и его никто не любил, но тем не менее он находился здесь в силу дружбы с герцогом Алансонским, который пригласил сюда и аббата Брантома. Что касается дю Гаста, то это был, как мы помним, человек Генриха Анжуйского. Других любимчиков, иначе называемых «миньонами», Анжу приглашать не стал: те были еще юны и набирались самостоятельно того опыта, которым эта пятерка собиралась поделиться друг с другом.

— Спору нет, Диана де Пуатье славилась красотой даже и старости, — сказал Анжу. — Говорят, она каждое утро купалась в ледяной воде родника, что у реки Шер. И это при том, что она совершенно не пользовалась помадами, румянами и белилами. А фигурой даже в последний год жизни она могла бы дать сто очков вперед многим из наших фрейлин.

— Кому же еще могла достаться такая красота, — спросил дю Гаст, — как не королю Генриху, вашему батюшке, принц?

— Да разве это показатель? Возьмем, к примеру, госпожу Д'Омон. Видели вы когда-нибудь, чтобы женщина, которой далеко за пятьдесят, выглядела так свежо и аппетитно, будто ей всего двадцать? Честное слово, Шатонеф ей в подметки не годится, и был бы я лет на десять постарше, маршальша лежала бы в моей постели.

— Да, но ведь Диане было под семьдесят, а у нее не было даже ни одной морщины.

— Говорю же тебе, она не пользовалась косметикой. Все, кто ею пользуется, быстрее стареют.

— А что вы скажете о маркизе де Ротлен, господа, матери покойного герцога де Лонгвилля? — вмешался в диалог Брантом. — Ее красота вовсе не претерпела изменений со временем, а ее восхитительные глаза и по сей день не оставляют мужчин равнодушными.

— Разве только лицо ее немного покраснело, — изложил свой взгляд Ла Моль. — Я говорю это, зная, как она выглядела лет двадцать тому назад; мы встречались с нею однажды в Орлеане. О, это была богиня, невзирая на возраст, приближавшийся к сорока. А ее глаза? Господин Брантом прав: таких восхитительных нет ни у кого.

— Так-таки ни у кого? А у мадам де Сов или, к примеру, у принцессы Конде? — Алансон решил, что собравшимся интересно его мнение. — Но речь не о глазах. И если мы завели разговор о красоте и прочих женских достоинствах пожилых дам, то уместно будет напомнить об адмиральше Франсуазе де Брион. Самому мне не доводилось видеть, но я слышал рассказы о ее небывалой красоте…

— … которая перешла к ее дочери, Франсуазе де Барбезье, — перебил собеседника дю Гаст. — Поставь их рядом — и не отличишь, кто мать, а кто дочь.

— То же можно сказать и о госпоже де Марей, — добавил Брантом. — Я виделся с нею совсем недавно, видел и ее дочь. Так вот, матушка необыкновенно хороша, несмотря на то, что ей уже под семьдесят; я не удивлюсь, если мне доведется встретить ее такою же и в сто лет. Кстати, я слышал, что красота госпожи Д'Этамп все еще не увяла, хотя, если мне не изменяет память, она родилась, чуть ли не в прошлом столетии.

— Ну, где же ей увядать, — добавил Ла Моль, — когда у нее даже сейчас есть любовник, и притом совсем нестарый.

— Кто же это?

— Господин Матиньон, гугенот. Он рассказывал, что помогал старой герцогине держать оборону ее замка во время осады Ла-Рошели.

— О том, что он ее любовник, он тоже вам рассказал?

— Вовсе нет; об этом знает весь двор.

— Кто он, этот Матиньон? — спросил Алансон. — Я знаю одного, наместника короля в Нормандии.

— Это его брат. Он служит принцу Конде и, говорят, весьма ловок с женщинами.

— Из чего вы это заключаете? — вопросил Брантом.

— Как, разве вы не знаете, что он задрал юбку баронессе Фонтен-Шаландре прямо напротив приемной короля, — воскликнул Ла Моль, — а любимицу королевы-матери Николь де Лимейль разложил прямо на подоконнике в обеденном зале?

— А вам, откуда известно?

— Свидетелем этого был весь двор.

— Но вы-то тоже от него не отстали в любовных похождениях, господин де Ла Моль, — вставил дю Гаст. — Говорят, вы алчный пожиратель дамских сердец.

— Что поделаешь, если они сами вешаются на шею.

— А если не вешаются, а вам хочется их иметь? — задал вопрос Алансон.

— Тогда, мой принц, приходится влюбляться, — отозвался Ла Моль.

— А если и это не помогает?

— Что ж, в таком случае надлежит действовать решительным натиском.

— Вам не мешало бы в свое время дать урок господину Бюсси, — сказал дю Гаст, — которого вы все хорошо знаете. Сейчас он, конечно, в большом почете у дам, но раньше был весьма робок.

— Бюсси? Робок? Уж не путаете ли вы, дю Гаст? — удивился Анжу.

— А вот послушайте, принц, какую историю я расскажу. С вашего позволения, разумеется, мсье Брантом, ведь этот рассказ тот самый, что поведали вы мне в окопах под Ла-Рошелью. Господин Бюсси Д'Амбуаз, едва прибыв в Париж, был представлен аббату Брантому. Тот немедленно познакомил его с двумя дамами, и они отправились гулять по саду. В одной из аллей они разделились и пошли в разные стороны. Господин Брантом не стал терять времени даром, а, попросту уложив свою даму на траву, принялся трудиться в поте лица. Дама вначале возмущалась, кричала «Что вы делаете? Как вы смеете? Отпустите меня!» Но, тем не менее, не слишком-то стремилась вырваться из-под него, а под конец так раззадорилась, что через несколько минут вновь выразила желание заняться любовью, но теперь уже ей захотелось «прокатиться на коне». Когда они после любовных игр нашли вторую пару, то выяснилось, что те все это время топтали аллеи парка и даже не присели, не говоря уже о другом. Господин Бюсси выражал даме искренние, пылкие и верноподданнические чувства, и встретив ее молчаливый взгляд, принялся читать Ронсара и дю Белле. Увидев эту пару, дама Брантома сказала своему кавалеру: «Мне думается, он даже не замечает, какая мягкая трава у них под ногами. Ах, как мне ее жаль, бедняжку…» Так ли я рассказываю, мсье аббат, как было дело?

Брантом кивнул:

— Не совсем те слова, но смысл верен.

— Так вот, дальше. Когда они расстались, то оба дворянина, отойдя от дам на некоторое расстояние, неожиданно услышали негодующий голос одной из них: «Презренный трус! Никчемное существо! Слюнтявый поэт и глупец!» Ну, и что-то еще в том же духе. Бюсси был очень сконфужен, а его веселый приятель сказал ему, что не следует быть таким застенчивым в обществе дамы, да еще когда никто не мешает.

Ну, сейчас-то про Бюсси этого никто не скажет, — добавил Брантом, когда дружный смех несколько поутих, — этот урок явно пошел ему на пользу, и его нынешних любовных побед хватит на всех нас с избытком. И все же, насколько мне помнится, он очень переживает этот произошедший с ним случай, никогда не говорит о нем и не терпит, когда об этом вспоминают другие.

— Другие? — спросил Месье. — Разве это стало известно?

— И тотчас же. Вы ведь знаете наших дам и кавалеров — едва сняты запоры с ворот Лувра, как в них вихрем врываются восторженные похвалы и дифирамбы в адрес какого-нибудь любовника или любовницы, рассказ об очередном интимном приключении одной из дам, а порою и нескольких сразу, или презрительные усмешки в адрес той, что не пожелала уронить честь, и не отдалась тому, кто ей предназначался, или в адрес того, кто был настолько глуп, что не воспользовался возможностью, которая ему предоставлялась.

— И что же Бюсси в ответ на эти сплетни? — полюбопытствовал Франциск Алансонский.

— Бюсси принялся налево и направо отвешивать пощечины и вызывать насмешников на дуэль, — ответил ему Ла Моль. — А так как число его поединков перевалило уже за два десятка и из каждого он выходил победителем, поскольку виртуозно владеет шпагой, рапирой и кинжалом, то никто больше не решается не только заговорить об этом, но даже посмотреть на него искоса. Он принимает каждый взгляд за оскорбление и тотчас вызывает обидчика на дуэль. Вскоре от того остаются одни воспоминания. Его шпаги боятся все, его считают лучшим фехтовальщиком во всем Париже; возможно, это и является причиной того, что у него совсем нет друзей. Он появляется либо один, либо в обществе дам.

— Черт возьми, — воскликнул Алансон, — оказывается, мы совсем отстали от жизни в окопах под Ла-Рошелью, где только и делали, что кормили вшей да следили, чтобы наши католики и бывшие гугеноты не перестреляли друг друга!

— Так вы говорите, Ла Моль, — внезапно перебил брата Месье, все это время о чем-то думавший, — что о Бюсси говорят как о лучшей шпаге Парижа?

— Да, принц.

— И никто не желает вступать с ним в поединок?

— Никто не хочет быть убитым.

— Ну, а что вы скажете о господине Лесдигьере? — внезапно спросил Анжу и, хищно сощурив глаза, — точь-в-точь как его мать, — уставился на Ла Моля.

Тот нахмурил лоб:

— Лесдигьере? Помнится, я где-то слышал о таком.

— Вы и не могли о нем не слышать. Он прибыл в Париж дней… да, дней десять назад и служит Генриху Наваррскому.

— Теперь вспомнил. Действительно, его величество представлял нас друг другу. Но не более того. Я о нем ничего не знаю.

— Знаете ли вы, что было время, когда считали его лучшей шпагой не только Парижа, но и всего королевства? Впрочем, насколько мне известно, эту пальму первенства никто у него еще не отнимал.

— Откуда же мне об этом знать, принц, ведь я недавно при дворе.

— А знаете ли вы, сколько горестей причинил этот человек королеве-матери?

Ла Моль только пожал плечами в ответ и сказал то, о чем сразу же подумал:

— И он еще жив?

— Наконец, известно ли вам, — продолжал будущий польский король, — что этот человек несколько лет назад публично оскорбил меня, поклялся убить, и считается с тех пор моим врагом?

— Враги? У вас, принц? — пролепетал Ла Моль.

— Вот именно, сударь. А потому я как наследный принц престола и будущий король Франции… — он бросил быстрый взгляд на брата, будто змея сделала стремительный бросок. Алансон прикусил губу и сжал кулаки так, что ногти до крови врезались в ладони. — Я не ошибся, сказав, что буду королем Франции, — снова повторил Месье, по-видимому, уже забыв, и чем хотел сказать ранее, — ибо я старший брат и, согласно Салическому закону франков, наследую престол отца, едва мой братец Карл отойдет в мир иной.

И добавил мгновение спустя, после паузы: — А конец его, кажется, уже близок. Я уеду в Польшу и буду там королем, покуда жив мой брат, но как только свершится то, что предначертано судьбой, — и он снова бросил злобный взгляд на младшего брата, — я немедленно вернусь, Французский трон все же лучше, чем польский.

— Слышал бы тебя наш брат, — прошептал Франсуа Алансонский.

Именно в этот вечер у него и возник дерзкий план, во исполнение которого он надеялся, став вождем гугенотов, пойти на штурм Парижа. Одним из самых активных участников этого дерзкого плана по освобождению короля Генриха Наваррского и сплочению вокруг него протестантов всей Франции будет Бонифаций де Ла Моль, тот самый, кто в данный момент должен выполнить некую миссию, которую собирался возложить на него Анжу.

— Так что же ты как наследник престола собираешься сделать? — глухо спросил брата Алансон. — Фраза осталась незаконченной и мы ничего не поняли.

— Я собираюсь принять меры против моего врага, — хитро улыбнулся Анжу, — и вы, мсье Ла Моль, поможете мне в этом.

— Я? Но каким же образом, принц? Если вы полагаете, что я вызову его на дуэль…

— Отнюдь нет, за вас это сделает другой.

— Любопытно, кто же?

— Бюсси Д'Амбуаз.

Раскрыв рты, все с удивлением смотрели на герцога Анжуйского, молча ожидая объяснений.

— Все очень просто, — заговорил Месье. — Вы сейчас выйдете в коридор и увидите там господина Лесдигьера, он наверняка здесь, потому что их король нынче у нашей матери. Вы подойдете ж нему с приветливой улыбкой и расскажете ему историю, которую нам только что поведал дю Гаст. Закончив ее, вы покажете ему Бюсси, который тоже будет там и с которым они еще незнакомы, и заставите его бросить презрительный взгляд на этого господина, а еще лучше — засмеяться. Бюсси сразу же заметит это и начнет выяснять отношения с дерзким нахалом, посмевшим так бесцеремонно вести себя с ним. Кончится разговор вызовом на поединок, а это как раз то, что мне нужно.

Брайтон вздрогнул при этих словах.

— Но, монсиньор, — попытался он образумить герцога, — к чему сводить счеты с этим человеком, ведь вы скоро уезжаете, и теперь уж, вероятно, больше не увидитесь с ним. Что вам его жизнь? К тому же, смею вас уверить, человек он вовсе не злопамятный, а если между вами и было что-то, похожее на оскорбление, то за давностью лет эта обида, нанесенная вам, наверняка стерлась. К тому же он достаточно уже наказан смертью возлюбленной королевы и гибелью вождей его партии.

— Принцы не прощают оскорблений, мсье аббат, — зло ответил Анжу, — какой бы давности они ни были и сколь ничтожной ни казалась бы, на первый взгляд, обида. Посмотрим, так ли хорошо умеет он нынче держать шпагу в руках, как на поединке с Линьяком или пять лет назад при Жарнаке и Монконтуре. Ей-богу, вот прекрасный случай высмеять его перед всем двором, уничтожив при этом его самого либо развенчав миф как о мастере шпаги. Идите, Ла Моль, и если вы сумеете надлежащим образом выполнить мое поручение, я награжу вас перстнем.

— Уже иду, принц, — поклонился Ла Моль и направился к дверям.

— Ну, а мы с вами, господа, — довольно заулыбался Месье, — продолжим беседу, которая кажется занимательней и весьма поучительной. Давайте поговорим об изъянах, коими страдают некоторые дамы, и о прелестях, коими обладают остальные. По этому поводу хочу рассказать вам одну весьма любопытную историю, произошедшую со мной однажды, когда я под видом незнакомца проник в спальню мадемуазель де Руэ.

Один из слушателей неожиданно поднялся. Герцог недовольно посмотрел на него:

— Что-нибудь случилось, господин Брантом?

— Прошу прощения, принц, но мне надо выйти на несколько минут по весьма срочному делу.

— Что еще за дело такое? И это в то время, когда я собираюсь угостить вас такими пикантными подробностями, до которых вы большой охотник!

— Я не задержусь долго, монсиньор, всего несколько минут.

— Ну идите, идите, — махнул рукой Месье, — так и быть, я приберегу детали до вашего возвращения.


Глава 4 Гости из Польши | Варфоломеевская ночь | Глава 6 Венерины поля любви, или нравы придворного общества французского короля второй половины XVI века







Loading...